Эрик-Эмманюэль Шмитт
Путь через века. Книга 1. Потерянный рай

Eric-Emmanuel Schmitt

LA TRAVERSÉE DES TEMPS

TOME 1: PARADIS PERDUS

Copyright © Editions Albin Michel – Paris, 2021

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Е. Н. Березина, перевод, 2022

© М. И. Брусовани, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

Пролог

Дрожь.

Сначала дрожь.

Дрожь настойчиво давит, тянется, ширится, вьется, ветвится, множится, и вот уже десять, двадцать, пятьдесят ее щупалец охватывают тело, пробуждают чувства.

Человек открывает глаза.

Темно… Тихо… Зябко… Хочется пить…

Он оглядывается по сторонам. Тьма его напугала бы, если бы он не знал, где находится. Съежившись на сыром известняке, он вдыхает бодрящий воздух, который наполняет грудь, будоражит нутро. Сладость бытия… Как это здорово – возродиться! Куда лучше, чем просто родиться…

Дрожь, сделав свое дело, стихает: человек осознал свою телесность.

Ну, хватит лежать в позе эмбриона; человек осторожно поворачивается на спину и тщательно осваивается со своим телом. Усилием воли поднимает руки над головой и сгибает пальцы, суставы хрустят, руки оглаживают грудь, живот, бегут дальше, находят гривку, ощупывают член: жив, голубчик. Человек разминает стопы, наклоняет их в стороны, вращает ими, поднимает ноги. Все отлично работает. И что, никаких последствий, остаточных болей? Похоже, нет даже шрама. Его двадцатипятилетнее тело целехонько.

– Ноам…

Имя вибрирует в густой тьме. Отлично, голосовые связки тоже в порядке.

Он хмурится. Отзвуки голоса скачут от стенки к стенке, будоражат воздух; одним лишь словом в ходе Истории люди, кланы, народы и нации угрожали, подавляли и вторгались, но как все это далеко от давнишнего милого ему бесхитростного счастья. Ноам. Как грустно звучит это имя. Ноам. Его не прошепчут ни мать, ни отец. Ноам. Одиночество. Полное одиночество. А потому возрождение хуже рождения…

Он сел и стукнулся теменем о низкий каменный свод. Очумело запустил пальцы в шевелюру, помассировал, пришел в себя. На ощупь стал пробираться в соседнюю каверну.

Где же проход? Ладони ощупывают стенку, встречают щели, складки и изломы, но отверстия нет. Как? Неужели тот взрыв обрушил породу и заткнул дыру? Он мечется в поисках лазейки, но все тщетно. Это ловушка? Сердце колотится, ладони потеют, и он судорожно хватает ртом воздух.

Успокойся. Начни с начала и действуй методично.

Он встает на колени, делает зарубку и медленно движется вперед, простукивая стену. Один камень подался, другой, третий – вот и брешь.

Он устремляется в нее.

Теперь вправо.

Вспоминает, что где-то тут, справа, оставил рюкзак. Только бы его взрывом не…

Пальцы натыкаются на влажную, почти живую ткань.

Торопливо вытаскивает оттуда зажигалку. Две-три неудачные попытки – и взметнулся язычок пламени. Ноам жмурится, моргает. Сколько же времени его глаза не видели света?

Освоившись, он принимается разглядывать стены пещеры. Скала – это кожа, сияющая, влажная, с расширенными порами, розовая, чувственная, женская, его влекут эти мягкие складки, вот обозначилась шея, плечо, подмышечная впадина, а вот и лоно, влагалище, клитор, таинственная женская тьма. Ноам вжимается в чрево земли, где тысячелетьями вода сходилась с камнем. Эти очертания созданы влагой, не высечены, а соком земли изваяны.

У него напрягается плоть… забавно… И когда он последний раз занимался любовью?

На дне рюкзака он нащупал свечку, зажег, потом достал белье, штаны, льняную рубашку и сандалии.

Смешно. Вспомнилось, как однажды поутру он выскочил из пещеры голым и перепугал крестьянок.

Он оделся и со свечой в руке двинулся дальше, сворачивая в знакомые проходы. В извилистых коридорах приходилось то протискиваться, то останавливаться, то карабкаться, то подтягиваться с уступа на уступ, то красться узкими галереями – и вот расселина.

Его удивил необычный проблеск. И какие-то шумы.

Что это? В его логово кто-то вторгся? Обычно здесь только вода журчит. Задув свечку, он опасливо подступил к выщербленному пролому в стене.

До него донеслись голоса. Вдалеке еле слышно урчал мотор. Подобравшись к краю, Ноам наклонился и не поверил глазам.

Пещера бурлит жизнью. Ее каменные наросты освещены мощными прожекторами. Прижимаясь к скалам, вьется дорожка с железными перильцами, то врезаясь в толщу камня, то перекидываясь мостиком между уступами, то расширяясь обзорной площадкой. По дорожке тянется цепочка людей. То и дело появляется какой-нибудь тип, потрясая куцым флажком, ведет очередную группу и что-то им втолковывает. На арабском. На немецком. На английском. На французском.

Ноам затаил дыхание. Кто бы мог подумать, что они подберутся так близко! Осторожно! Никто не должен заметить его на этом выступе.

Присев на корточки в темноте, он видит непривычную игру света – светло-зеленый, с бронзовым отливом, оранжеватый – робких пастельных тонов. Над головой сталактиты, тонкие твердые волоски, пронизывающие скалистую кожу, наподобие редкой щетинки на слоновьей шкуре. В глубине очертания смягчаются, скругляются и поблескивают лаково, похожи на окаменевшие облака, отвердевшие тучи. Повсюду сталактиты и сталагмиты целятся друг в дружку, дают осечку, встречаются и разбегаются. Неуемная Природа разгулялась и по капле, из века в век, терпеливо и изобретательно источает буйный декор, то абстрактный, то фигуративный: вот сферы, оползни и гранулы, их скопления геометричны, но нет-нет да и вырвутся на свободу, и вот вам лев, буйвол, разъяренный воин или разгневанное божество. Здесь она водрузила канделябры с оплывающими свечами, там возвела диковинный храм или высекла колоссальные органные трубы, а фоном тянутся кальцитовые портьеры, драпировки и переплетенные шнуры.

Ноам напряженно ищет брешь. Привычная лазейка загромождена строительными работами, и он улизнет отсюда как-то иначе. Да здравствует изобретательность!

Улучив момент, когда вторженцы схлынули, он с рюкзаком за плечами проворно спускается на карниз, пальцы рук и ног ловко перебирают малейшие выступы отвесной стены.

– Что вы делаете?

Резкий окрик на немецком.

Это рыжий верзила в цветастой рубашке окликнул его с площадки. Продолжая спуск, Ноам ответил по-арабски:

– Взятие образцов для лаборатории.

– Что?

Детина не понял, и Ноам повторил по-немецки, но с сильным арабским акцентом:

– Взятие образцов для лаборатории.

– Какой такой лаборатории?

– Ливанское спелеологическое общество.

Ноам брякнул не задумываясь. Молчание. Осталось преодолеть несколько метров…

– Ух, и классный же вы альпинист! – восхитился немец.

– Спасибо, – отозвался Ноам, спрыгивая на бетонную дорожку.

– А где наш язык выучили?

– Год проучился в Гейдельберге.

Ноам прощально махнул и поспешно расстался с собеседником. И куда теперь? Его взбесило, что при первом же за долгие годы контакте с человеком ему пришлось напропалую врать. Добро пожаловать в мир людей! Ну ладно. Парень, который застукал его на спуске по стене, ни за что не заподозрит, что он вылез из потайной каверны.

С неторопливостью коровьего стада приближалась группа туристов. Ноам замедлил шаг, поприветствовал их неопределенной улыбкой и побрел, опустив голову и стараясь не поскользнуться на сырых камнях.

Опершись о перила, он стал вглядываться в глубокую дыру, карстовый колодец, в котором брезжила спокойная лазурь подземного озера, подсвеченная подводными прожекторами. По озеру ползло плоскодонное суденышко на электрической тяге с десятком пассажиров на борту. Вот откуда шел гул мотора. Итак, обе галереи посещаются: нижняя – на лодках, верхняя – пешком. Раньше лишь редкие одиночки в каске отваживались спускаться в нижнюю, а о существовании верхней никто и не подозревал.

Снова наплывает группа туристов. Щебечут на всех языках. Ноам украдкой разглядывает их одежду: эти ротозеи вырядились в шорты и рубашки поло, и все щеголяют татуировками. Кто они? Неужели сплошь моряки? Или пираты? А ведь и женщины туда же!

Ноам покачал головой. С этим он разберется потом.

«Выход».

С волнением он проходит через турникет и попадает в бетонированный туннель. Десять метров. Двадцать. Шестьдесят. Неужели ошибся? Восемьдесят. Девяносто. Наконец забрезжил солнечный свет, Ноам ощутил тепло и вдохнул напоенный ароматами воздух.

Его вынесло на небольшую площадь, кишащую туристами. Солнце слепило, от духоты мутился разум. Чтобы отдышаться, Ноам прислонился к парапету.

Здесь полно торговцев, туземцы продают всякую всячину – кто освежающие напитки, кто мороженое, кто фисташки, кто соленый арахис, кто сувениры: тряпичных кукол, блокноты в нарядном переплете, платки, веера, чашки и ложки. Безучастные к призывам аборигенов, туристы пялятся в маленькие плоские коробочки, которые держат в руке; некоторые прижимают их к уху и громко говорят с невидимым собеседником. Чудеса… А вот кучка галдящих подростков, и никто ни на кого не обращает внимания. Ноаму это на руку…

Он вытащил из рюкзака флягу и отхлебнул из нее.

Положение дел таково: теперь зубчатая железная дорога и подвесная канатная соединяют нижний грот с верхним, его гротом, доселе никому не известным. Ноам с грустью понимал, что прощается со своим любимым логовом навсегда. Нужно будет подыскать новое убежище, на случай если ему придется…

Нет, не думать об этом!

Он вздыхает.

Бежать. Все время бежать. Вечно…

А зачем?

* * *

Ноги работают с перегрузкой и несут его по тропе, поглощая километры. Икроножные мышцы закипают, переполняются кровью, его состояние близко к оргазму. Ему нужна разрядка.

Оставив позади окрестности пещер Джейта, он примостился в безлюдном месте и подкрепился консервированным тунцом, своим любимым перекусом. Оставалось преодолеть восемнадцать километров, отделяющих его от Бейрута. В этой милой долине, усыпанной серыми камнями, поросшей оливами, дубами и лимонными деревьями, ему нужно держаться реки Нахр-аль-Кальб, реки с радужной волной, – она вытекает из пещер и снабжает столицу питьевой водой.

Солнце жарило во всю мочь. Цикады стрекотали так яростно, что казалось, будто ландшафт рассыпается в прах.

Ноам с непривычки обвязал голову носовым платком, защитил глаза ладонью, козырьком приставленной ко лбу, и то и дело останавливался, чтобы сделать глоток воды. По всей округе были разбросаны часовни, монастыри и обители, в которых почитали всевозможных святых. На горизонте бескрайний опаловый отлив окаймлял землю: там было море.

Измученный жарой, Ноам брел, взметая пыль. Опаленный солнцем кустарник не мог предъявить ни цветов, ни плодов. Сухие стебли желтой травы рассыпа́лись под ногами. А оливы, знаменитые оливы, которыми не одну тысячу лет славились эти места, утратили листву; их узловатые корявые корни готовы были вырваться из каменистой почвы и молили о капле воды.

Состояние реки опечалило Ноама: по дну пересохшего ложа робко сочился ручеек, оставляя по сторонам редкие лужицы, которые быстро испарялись.

Пик летней засухи?

Внезапно Ноам увидел пса.

Длиннолапый, поджарый, со свалявшейся шерстью, пес обнюхивал гадючий выползок в зарослях гариги, когда почувствовал на себе взгляд путника. Оглянулся. Глаза человека и собаки встретились.

Ноам медленно присел на корточки. Нескладный и веселый, пес медленно подошел враскачку, широко размахивая хвостом.

– Ну привет, дружище! – прошептал Ноам на забытом наречии, хорошо понятном псу.

В ладонь ему уткнулась теплая влажная морда. Ноам потрепал пса по спине, почесал ему грудь. Пес любовно вздохнул. Они обменялись долгим взглядом, будто после разлуки. Пейзаж исчез. Время остановилось.

– Ты один разгуливаешь?

Сморщив бархатный лоб, пес взглянул на Ноама и закатил глаза, отчего физиономия его сделалась печальной.

– Ты хочешь очаровать меня…

Обрадованный пес безудержно отдался ласкам, позабыв собачий стыд.

– Роки! – раздался хриплый окрик.

Пес с сожалением отпрянул от Ноама.

– Роки!

Пес послушно рванул на хозяйский голос к зарослям можжевельника и исчез.

Ноам так и сидел в оцепенении на корточках. Встреча с собакой оказалась для него важнее встречи с людьми.

Кто его приветил? Кто обрадовался встрече с ним? Искренняя доброжелательность сверкнула только в собачьих глазах.

Он пробурчал: «Ноам, ты кончишь мизантропом».

И побрел дальше. Мизантроп. Это слово его уже не пугает. Осуждает себе подобных лишь тот, кто ждет от них лучшего. Ненавидит людей лишь тот, кто их любит.

А вот и крыши, это уже пригороды Бейрута.

Какое имя себе придумать? Какую национальность? Как ему стать незаметным? Раз он не в курсе последних событий в Ливане, на извечных подмостках всех конфликтов и примирений, он должен собрать нужную информацию до того, как к нему подступят с вопросами. Он знает по опыту, что самая невинная фраза может подвергнуть его смертельной опасности.

После его прошлого посещения город заметно разросся. Железобетонные кубы. Простенькие пятиэтажки. Понятное дело, городские окраины не блещут архитектурными изысками. Между постройками ржавеют бульдозеры, уныло провисают провода, зияют помойные контейнеры и баки, приглашая воронье к пирушке.

Ноам растерянно остановился на перекрестке. Какой шум и гам! Вдобавок к пальбе отбойных молотков и ворчанию генераторов, питающих квартал электричеством, грузовики, автомобили, мотоциклы и мопеды стараются обставить друг дружку по децибелам, а распахнутые окна квартир выплескивают на полную катушку ошметки радио- и телепередач.

Он бесцельно брел к центру города. Прохожие толкались, такси сигналили, привлекая клиентов.

Ноам рассеянно смотрел на женщин и машинально преследовал их, завороженный стройными силуэтами. Когда женщины оборачивались, он опускал глаза и шагал в другую сторону.

Нет, это не должно повториться! Он злился, когда сознавал, что с ним происходит.

В который раз, увидев женщину со спины, он надеялся, что это Она! И всякий раз, когда та оборачивалась, сокрушался, что не Она.

Гоня эти мысли, он пытался присмотреться к городской суете.

Горожане вертели в руках те же маленькие коробочки, какие он заметил возле пещер. Ноам довольно быстро сообразил, что это телефоны, но беспроводные. Невероятный прогресс за несколько десятилетий! Но почему люди вглядываются в телефон, даже когда не говорят по нему? Пристроившись за спиной бейрутки, поглощенной своим занятием, он обнаружил, что на устройстве мелькают цветные картинки. Более того, без карандаша и клавиатуры девушка составляла на экране сообщения, набранные идеальным шрифтом.

Он задумчиво продолжил путь.

Перед зданием школы лицеисты, усевшись по-турецки на асфальте, блокировали уличное движение. На их плакатах красовался слоган: «Нет будущего – нет уроков!» Ноам обошел лысого журналиста с камерой на плече – тот спрашивал у школьников:

– Чего вы добиваетесь вашим движением?

– Это не движение, это забастовка, – отвечал подросток на безупречном английском языке серьезным, уверенным и мужественным голосом, так плохо вязавшимся с его хрупким телосложением. – Мы бойкотируем уроки, чтобы привлечь внимание взрослых, мобилизовать население, призвать политиков к ответственности. Зачем нам учиться, если будущего нет?

С невинной детской небрежностью он посчитал разговор оконченным и присоединился к товарищам; журналист бросился за ним:

– А вы не преувеличиваете? Не делаете из мухи слона?

– Преувеличивают те, кто закрывает глаза и затыкает уши, вкалывает как подорванный, руководит, голосует и потребляет, будто все нормально.

– Вы подражаете молодежи Европы и Америки!

– Именно так. Молодежь всей Земли противостоит старикам всей Земли.

– Конфликт поколений? Молодежь против стариков?

– Осознанность против безответственности.

– Вы объявляете войну?

– Слишком поздно: обе стороны уже проиграли.

Раздалась молитва муэдзина.

Ноам двинулся дальше. Он уловил напряжение, но не понимал ни сторон, ни их целей. Ему надо поскорее разобраться, что тут затевается.

Мне нужны деньги.

Лавируя между пешеходами по запруженным улочкам, он миновал диспансер Сент-Ирене и подошел к кофейне с чарующими ароматами; напротив – покосившаяся лавчонка, придавленная тяжестью потеснившего ее здания.

Уф, на месте!

Над лавочкой с опущенными шторами не было никакой вывески, крошечная дверца вела в полуподвал.

Три ступеньки вниз; Ноам толкнул створку двери, та поначалу заупрямилась, потом вдруг уступила, запуская многоголосый перезвон колокольчиков. Ноам пригнулся, чтобы не стукнуться о притолоку, и оказался на складе, освещенном зеленоватыми неоновыми лампами. Склад был уставлен запертыми витринами, под их стеклом лежал разношерстный товар: были тут и ювелирные изделия, и столовое серебро, и стеклянная посуда, и фарфоровая, и целая коллекция давешних беспроводных телефонов.

– Что господину угодно?

Из недр помещения выкатился жирный щекастый продавец с редкими черными напомаженными волосами, зачесанными на низкий лоб, его глазки-буравчики сверлили посетителя, а на лиловых губах гуляла непостижимая улыбка.

Ноам энергично сбросил рюкзак на стойку, жестом, который на всех широтах читается одинаково: «Эй, не вздумай мне парить мозги, или тебе не поздоровится».

Брови продавца взметнулись.

Не разжимая губ, Ноам вынул из кармана кольцо, покатал в сжатом кулаке, раскрыл ладонь:

– Вот.

Торговец подцепил кольцо своими пальцами-сосисками – выражение лица было призвано означать благовоспитанность – и елейно промурлыкал:

– Колечко досталось вам от вашей матушки, ведь так?

Скептическая гримаска сделала его лицо и вовсе кукольным.

– Нынче такие не в моде. Никто не берет! Эта оправа, отделка, стиль… – Он ухмыльнулся. – Такое мне не загнать никогда! А вот камушек…

– Рубин.

– Да…

– Крупный рубин.

– Не слишком…

– Крупный рубин.

– Конечно, маленьким его не назовешь…

– Не надейтесь меня отыметь. Я консультировался с вашими коллегами.

Мордастый вперился в Ноама и пробурчал:

– Знаете, как называют мое заведение? Пещера Сорока́. И знаете почему? Али-Баба и сорок разбойников.

И нацелил в Ноама толстенький указательный пальчик:

– Вас сорок, я один. Вы все заменимы, я – нет.

– Считаете меня разбойником?

– А вы меня – скупщиком краденого?

Они вприщур оглядели друг друга. Развитие сюжета было известно Ноаму наизусть. Он продолжил:

– Я показал кольцо…

– Вашей матушки…

– Моей матушки… другим ценителям. В Дамаске. В Никосии. В Валетте. В Стамбуле.

Продавец обеспокоенно хрюкнул:

– Вы не спешите?

– Не спешу заключить плохую сделку. Сколько вы предлагаете?

Толстяк машинально посучил пальцами, перебирая невидимые банкноты.

– В американских долларах?

– Разумеется! – подтвердил Ноам, не имея на этот счет никаких соображений.

Продавец закатил глаза, его зрачки пометались туда-сюда, подобно костяшкам счетов, и объявил:

– Двадцать тысяч долларов.

– Вы ювелир или торговец побрякушками?

– Мое слово: двадцать тысяч.

– Сорок тысяч!

– Двадцать пять тысяч.

Ноам молча забрал кольцо, обтер его и двинулся к выходу. Он переступил порог, колокольчики звякнули, торговец взвизгнул:

– Тридцать пять тысяч!

Ноам на прощание обернулся. Хозяин бросился к дверям и вставил ногу в дверной проем:

– Согласен, сорок тысяч!

Они ударили по рукам, и Ноам проглотил внезапный выхлоп пачулей. Пыхтя, лебезя и суетясь, хозяин пригласил гостя выпить чашечку кофе или чая. Ноам, видя оживление перекупщика и не зная истинной цены кольца, усомнился, что сделка для него удачна.

– Не назовете ли мне кого-то, кто делает паспорта?

Торговец и усом не повел, спокойно протянув ему клочок бумаги с адресом. Бейрут по-прежнему оставался перепутьем жуликов и мошенников всех мастей.

Ноам вышел наружу. Грохот улицы оглушил его, пестрота вывесок сводила с ума. Он понял, что ему надо передохнуть.

Внезапно из припарковавшегося лимузина показались точеные ножки в золотистых сандалиях.

Он вздрогнул. Он ждал появления обладательницы ножек – конечно же это Она!

Ноам в изнеможении прислонился к стене.

Ножки коснулись земли, показались прелестные бедра, гибкий стан, мелькнуло лицо… из лимузина взметнулся сногсшибательный чувственный рыжий факел в сопровождении поклонника с напомаженными волосами.

Не Она.

Ноам не скоро пришел в себя. Его коробило то, что он обознался, а захлестнуло его не только желание, но и страх. И что он чувствует сейчас, облегчение или разочарование?

Она, вечно Она…

Он покинул мир лишь затем, чтобы бежать от Нее… А может, теперь вернулся в него, чтобы обрести Ее вновь?

* * *

Он подыскал жилье. В этой приземистой рыбачьей хижине, угнездившейся возле прибрежных скал, вдова Губрил приняла его, не спрашивая ни паспорта, ни удостоверения личности. Ей не терпелось перекрыть крышу своей халупы, и легальность жильцов ее беспокоила не слишком.

– Вот код подключения к интернету, – промурлыкала она.

Ноам озадаченно взял картонку с каким-то шифром, не отважившись задать вопрос. Он прошел по коридору, расцвеченному восковой живописью, и бросил рюкзак в чистой беленой комнатке, где стояли кровать, прикроватная тумба, письменный столик, табурет и телевизор. За стеклянной дверью – узкий балкончик, на который втиснут шезлонг. С видом на море. Меблировка скромнее некуда, зато вид царский.

Ноам нащупал в кармане записку с адресом и отправился по нему, чтобы поскорее разжиться фальшивыми документами. Весь этот день, пока он мотался в поисках жилья, отельные служащие и управляющие апартаментами, заслышав про потерянные бумаги, кривили рот, а глаза их выносили неумолимый приговор: «вы проходимец» или же «вы не существуете». И долларовая бумажка, которую Ноам по многовековой традиции пытался им всучить, ничего не решала, напротив. Тенденция общества контролировать документы при всяком перемещении усугубилась с прошлого раза; система становится важнее индивидуума.

По указанному адресу Ноам подошел к домику с багровой дверцей. Позвонил, ответа не последовало. Снова позвонил. Постучал. Позвал.

Из окна высунулась раздраженная матрона с тугим пучком волос на голове:

– Закрыто. Муж в Библосе, вернется завтра.

Ноам поблагодарил и ушел. Тем хуже. И тем лучше. У него есть отсрочка, чтобы определиться с национальностью, которая позволит ему наилучшим образом пересечь это время. Он владеет двумя десятками языков и может позволить себе выбрать личину по вкусу. Заглянув в книжный магазин, он накупил штук сорок разных газет. На базаре разжился мылом, зубной пастой, галетами, гроздью фиников и бутылкой арака.

Вернувшись в пансион вдовы в квартале Мар-Михаэль, он поднес к губам стакан анисовки, дабы отпраздновать возвращение в этот мир, потом улегся на кровати, вооружившись кипой газет и пробегая заголовки. Молодежные волнения. Всюду! По всей планете школьники и лицеисты бойкотируют занятия, студенты покидают университетские кампусы; шатаясь по улицам, они требуют принятия срочных мер против глобального потепления.

«Глобальное потепление»? Ноам не понимает, о чем идет речь.

Пролистав еще несколько статей, он уловил суть: температура на земном шаре повышается. Зона пустынь расширяется. Регионы с умеренным климатом дробятся, все чаще подвергаются ураганам и атакам летней жары. Ежедневно исчезают очередные виды растений и животных, небывалые прежде метеорологические колебания становятся обычным делом. Непредсказуемость подымает голову и правит миром. Все живое гибнет то от засухи, то от наводнений. Ноама встревожили фотографии: альпийские ледники, по которым он когда-то ходил, растаяли; белые медведи, на которых охотился, эти грозные гиганты, тощают и переселяются на окраины городов.

Ночь принесла Ноаму череду новых зловещих откровений. На Земле теперь живут восемь миллиардов человек! Восемь миллиардов потребляют электричество, качают бензин и газ, путешествуют в автомобилях, поездах и самолетах. Восемь миллиардов бросают пластиковые пакеты, которые поганят пейзаж и захламляют океаны. Восемь миллиардов увеличивают городское пространство, сокращая ареалы растений. Восемь миллиардов требуют пищи, а Земля истощена и обескровлена. Восемь миллиардов требуют мяса, а пастбищ для выпаса животных не хватает. Восемь миллиардов делают ставку на промышленность, которая загрязняет небо, засоряет легкие, отравляет реки и озера, уничтожает флору и фауну. Восемь миллиардов загаживают космическое пространство. Восемь миллиардов думают лишь о выгоде и удовольствиях. Восемь миллиардов не желают ничего менять, хотя все вокруг меняется. Культ наживы и потребления, бешеная борьба за новые рынки, фритредерство привели к тяжким последствиям.

Ноам потер виски. Пока он прохлаждался в небытии, беспечное человечество очутилось на грани гибели.

Весь в поту, Ноам перечитал статьи в газетах «Ориан-ле-Жур», «Таймс», «Шпигель» и «Монд» о движении школьников и студентов. После одиночных тревожных сигналов, поданных учеными, на которые солидное общество не отреагировало, молодежь разоблачает ядовитый дар, врученный прежними поколениями: этот образ жизни подавляет жизнь, природа утратила свою природу, будущее не имеет будущего. Прежней молодежи было свойственно гневаться; нынешняя печалится и бросает учебу. Похоже, состояние планеты вопиет о банкротстве политики. При любом режиме властями движет погоня за выгодой. Сорвать куш любой ценой!

В отчаянии Ноам скидывает газеты на пол. Он знает за собой этот ребяческий жест – будто можно защититься от дурных новостей, оттолкнув источник информации, – но действительность угнетает его.

Зачем?

Зачем он «проснулся»? Чтобы столкнуться со всем этим? К чему было возвращаться в такой мир? Да, он познал много жестокостей во время своего существования, но этот ужас изощренно ужасен…

Он включил телевизор. Увидев номер канала «31», он растерялся. Тридцать один канал? Немыслимо. Может, это название национального ливанского телеканала, скажем, связанное со знаменательной датой… Орудуя пультом управления, он изумленно пролистал восемьдесят каналов; в прошлый его визит в этот мир их было два-три, не больше.

Репортажи вопят о наводнениях, тайфунах, климатических беженцах, миграции животных, дрейфе пакового льда и подмыве побережий океанами из-за повышения уровня воды.

Он выключил телевизор и вздохнул.

Сегодня он не заснет. Так и пролежит на неразобранной постели. Всю ночь будет вертеться, ожидая унылого рассвета: утро не уврачует его ран, не утишит тревогу, не пошлет ему озарения, лишь возвестит, что пора выйти из лежачего положения. Ночь обещает быть кошмарной.

И тут Ноам подскочил как ошпаренный: его поразила внезапная идея.

Он не уверен. Боится ошибиться.

А может…

Идея неотвязная, от нее не отмахнешься.

Да. Именно так. Я должен это сделать…

* * *

Теперь Ноаму все было не в радость. Ни сон, ни бодрствование. Ни одиночество, ни люди. Ни сосредоточенность, ни задумчивость.

Всю неделю он прожил под властью так поразившей его идеи. Несмотря на ее очевидность, он ей сопротивлялся; несмотря на ее мощь, он ее отвергал; несмотря на ее привлекательность, он от нее отворачивался. Вся его жизнь строилась вопреки этой идее. Если он уступит, это будет капитуляция.

Каждое утро он усаживался в бистро многолюдного и модного квартала Мар-Михаэль и заказывал лакомства: пирожки с кедровыми орешками, фисташками, корицей, миндалем, грецким орехом, кокосом, все с сахарной глазурью, и, вдыхая ароматы меда, розы и апельсина, он изучал международную прессу.

Изготовитель фальшивых документов так и не вернулся из Библоса. Его супруга всякий раз кипятилась, повторяя это Ноаму, и по ее свирепому лицу было видно, что она подозревает мужа в неверности. Ноаму приходилось ждать. Тем временем он размышлял о своем будущем прикрытии. На вопрос «Кто ты?» он с незапамятных времен отвечал ложью.

Кафешки – это душа города. Он задохнулся бы без их пространства для фантазии. Здесь, сидя под вентилятором, среди курильщиков наргиле и старых картежников, Ноам прислушивался к обрывкам разговоров. Постепенно он приметил нескольких персонажей: бездельника, который только и делал, что коротал время, вселенского спорщика, который по любому поводу разражался бранью, псевдоинтеллектуала, страстью которого был пересказ модных теорий, и истинного интеллектуала с живым и беспокойным умом. Шквал ежедневных новостей: истощение ресурсов, техногенные катастрофы, глобальное потепление.

– Вы можете нас не слушать, – соглашался интеллектуал за стойкой, – но вы не можете отрицать научные данные. Они говорят о том, что природа взорвется.

Ноам, вновь открывший удовольствие безделья и гурманства, упрекнул себя в гедонизме.

Мир вот-вот прекратит свое существование. Я один из его последних созерцателей.

Его мысль утыкается в пропасть.

Мир вот-вот прекратит свое существование.

Каждая секунда становится неуютной. Его будто током бьет: скоро, совсем скоро.

Больше никогда…

Настоящее подернулось дымкой ностальгии.

И тут вернулась мысль, поразившая его в ту ночь. В ней нет решения, она ему предлагает действовать. Но если пойти этим путем, ему предстоит битва с пустотой.

Бейрут все еще бурлит жизнью. Пусть барометр и сулит жару, пусть знойное лето гонит состоятельных ливанцев из города прочь, Бейрут по-прежнему многолюден, он шумит и переливается всеми красками, а террасы баров и ресторанов переполнены. Молодежь демонстрирует свое разочарование днем и веселится по ночам. Их пессимизм не мешает им наслаждаться жизнью – напротив, подталкивает их к этому: они тусуются, бухают, ржут, заводятся, выпендриваются, мечутся с одной вечеринки на другую, носятся в машинах с откидным верхом, оглашая улицу своей любимой музыкой. Как и их родители когда-то… Как их давние предки давным-давно… Но умение вкушать радость бытия – особенность этого города. Он всегда лелеял эфемерное. Из века в век, из поколения в поколение бейрутцы живут как на вулкане. Этот город искушал судьбу и прежде, а сегодня так ведет себя вся Земля.

Смешавшись с толпой, Ноам с нежностью думал о сегодняшнем дне, битком набитом угасшими цивилизациями, об этом «здесь», полном нездешнего. В этом ежедневном многоголосье он ощущал тысячи прошлых жизней: крестьян, которые веками возделывали эту землю, текущую молоком и медом, финикийских торговцев, поставщиков сырья и торговцев ремесленными шедеврами, греков эпохи Александра Македонского, египтян династии Птолемеев, римлян, арабов-мусульман, христиан времен Крестовых походов, друзов, турок Оттоманской империи, итальянцев Венецианской и Генуэзской республик, французов, англичан, палестинцев, сирийцев… На этой узкой полоске земли, между морской пеной и снегом гор, на этом прилавке, куда прибывает съестное из Азии, Европы, Африки и с Ближнего Востока, на этом перекрестке сотен дорог сходятся континенты. Шатаясь по улицам, Ноам наслаждался сознанием того, что здесь нет единого языка, единой политики и единой религии. Нет ничего застывшего. Город остается живым, подвижным. Возле тележки торговца фруктами, которую тянет надменный старик, Ноаму приходит в голову, что и его товар принадлежит разным конфессиям: католический виноград, православная олива, маронитские яблоки, суннитский апельсин, шиитский табак, друзские фиги.

Он восхищался этой землей, которой было суждено веками ходить по краю бездны.

Этим вечером его волновали женщины. Все подряд. Толстушка с шелковистыми плечами и роскошной грудью, худышка с тонкими чертами лица, меланхоличная крошка, стремительная великанша, девочка-подросток с прозрачной кожей, зрелая красотка с ярким макияжем, брюнетка, блондинка, рыжеволосая, седая, сиволапая, опереточная, энергичная, апатичная, бормочущая, хохочущая, кричащая, молчащая… Каждая из них казалась ему пленительной тайной, в каждой была манящая загадка. Бейрут кружил ему голову каруселью блистательных чаровниц. Иногда Ноам перехватывал их взгляд. Он им нравится. Он это знает. Его точеное тело, чистые черты лица, чувственный рот, черные глаза и длинные ресницы притягивают женщин. Но он не делал никаких попыток сблизиться с ними, хотя порой и ловил их приглашающий взор.

Из-за нее?

Ну нет. На свете есть не только Она! И всегда была не только Она! Он должен Ее забыть.

Если он отказывается от отношений, то лишь потому, что не хочет размениваться. Здесь, в Бейруте, его тянуло к множеству женщин, не к одной. Как подросток, он вожделел вообще, а не к кому-то конкретно.

«Как долго я буду хранить верность?» – спрашивал он себя каждый вечер, борясь с искушением.

В полночь его кровь все еще бешено неслась по жилам и стучала в виски; он вернулся в пансион, но и там снова бросился просматривать газеты в глупой надежде увидеть в них Ее фотографию.

А потом стал готовиться, приручать свою идею. А может, это идея его приручала. Во вторник он купил тетрадь, в среду – три шариковые ручки, в четверг – словарь. После душа он садился к письменному столу на табурет в позе человека, подчиненного идее: возможно, этот минутный ритуал приведет к ее исполнению.

В пятницу он устроился на скале, подверженной атакам соленого ветра и прибоя. Внизу плескался аквамарин, и в согласии с ним колыхались долгие морские травы. Он погрузился в задумчивость. Как Природа может исчезнуть? Она по-прежнему сильнее людей, этих микроскопических ничтожных муравьев, которые, даже взбесившись и сорвавшись с цепи, не в силах изменить космос.

Он поднял голову, уловив перемену в освещении.

На севере небо потемнело; серые облака на глазах чернели, заволакивали горизонт и надвигались, обращая день в ночь. За спиной взвыл сигнал тревоги. Вдали нарастал гул самолетов.

Что происходит?

Он вскочил на ноги.

Из окрестных домов вы́сыпали бейрутцы, сгрудились толпой на берегу. Ноам спустился к ним и прислушался к разговорам.

– Видите дым?

– Ух ты, как быстро наползает.

– Жуть!

– Пожарники говорили, что очаг возгорания неделю назад удалось блокировать, но вот же, опять полезло.

– Пожарники! Сколько их там, этих пожарников?

– Засуха, вот все и горит!

– И ветер раздувает!

– Да еще разносит искры. И дороги асфальтовые не тормознут огонь, и каменные дома. Захватывает территорию.

– Шесть пожарных самолетов всего, мало!

– Власти три квартала эвакуировали.

– Вот черт, к нам лезет.

– Здесь, на городской застройке, остановится.

– А ведь уже дышать нечем!

Все начали кашлять. Ноам прижал к носу платок, чтобы не вдыхать летящий пепел.

А люди вокруг реагировали каждый по-своему. Кто прикасался к голубому камушку, берегущему от напасти, кто сжимал на счастье козью ножку, кто перебирал четки, кто крутил в руках заветный медальон, кто трогал хамсу, руку Фатимы.

Подкатила полицейская машина, полицейский выкрикнул в рупор распоряжения:

– Разойдитесь по домам. Закройте окна и двери. Наденьте тканевую маску. Следите, чтобы дети и старики двигались как можно меньше. Повторяю: разойдитесь по домам, закройте окна и двери…

Толпа нервно расходилась.

Ноам, кашляя и чихая, отправился к дому. В коридоре он прошел мимо кухни, где вдова Губрил лила расплавленный свинец в кастрюлю с кипящей водой. Варево потрескивало, журчало и дымилось, она произносила заклинание, отводящее беду и привлекающее удачу. Ноам проскользнул на цыпочках к себе. Чтобы защититься от отчаяния, Бейрут призывал потусторонние силы.

Небо и море за балконным стеклом погасли; был полдень, но всю округу охватили сумерки.

И тогда его идея овладела им бесповоротно.

Ноам сел к письменному столу и приступил к делу.

Часть первая
Озеро

1

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы: она предает огласке судьбу, которую я держу в тайне. Со многими предосторожностями я поведал мою историю людям; я избегал их и лгал им; я бежал от них, странствовал, скитался, осваивал новые языки; я скрывался, замыкался, менял имена, гримировался, переодевался и наносил себе увечья; я старался остаться в тени, подолгу жил в пустыне, иногда я плакал. Все средства были хороши. Люди должны были забыть меня, потерять мой след. Чего я боялся? Моя долговечность неизбежно заинтересовала бы их, ведь люди всегда ищут бессмертия, на небе, под землей, на земле, в религии, в науке или в потомках; но мое – непостижимое – озлобило бы их. Подобные мне осознали бы, что они мне не подобны. Сначала удивились бы, потом разозлились бы на то, что я – это я, потом на себя, что они – это они. Мое чистосердечие – я в этом не сомневался – возбудило бы в них досаду, ревность, горечь и необузданные порывы – в общем, всякого рода неприятности. Я боялся последствий. Боялся за них, не за себя.

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать ни этой фразы, ни следующей, потому что я увидел свет во времена, не знавшие письменности. Люди слушали. Запоминали. Развивали память. Когда появилась письменность, мне было уже четыре века. Позже я расскажу, какие это имело последствия. А сегодня я владею двадцатью языками, одни из них живы, другие мертвы, и попытку уловить жизнь на листке бумаги я нахожу чрезвычайно отважным поступком.

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы, обращенной к людям, этим животным, которых не оставляет страх небытия. Немецкая пословица гласит: «Едва ребенок родился, он уже готов для смерти». Я уточню: не успеет сознание пробудиться, как оно с ужасом постигает свою гибель. С самого начала оно не смиряется со своим неотъемлемым свойством – смертностью. Вывод? Обиженный на природу, безутешный по своей сути, человек обречен на несчастья.

А я, так долго живущий на свете, – был ли я счастлив? Позвольте мне рассказать свою историю; в ней и будет ответ на вопрос.

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы.

И все же сегодня вечером я ее вывел.

Почему я решился нарушить молчание?

Из страха.

Впервые за десятки веков мне страшно…

* * *

Мне рассказали, что шел дождь. Нежный, ласковый, теплый. И после него засветилась радуга.

В нашей хижине на берегу озера у Мамы отошли воды. Я, как рыбка, мигом из нее выплеснулся, и меня тотчас поймала моя бабушка. Хоть я и первым торил дорогу, роды прошли быстро.

– Я для этого создана, – любила повторять гордая Мама, обводя рукой десяток моих сестриц.

Похоже, она, с ее отменными круглыми бедрами, и впрямь пришла в этот мир для деторождения, ну а я оказался хорошо оснащенным младенцем. Крепкий, гибкий и легконогий, я был одержим жаждой жизни, которая не ослабла с годами.

В какой день я родился? В дождливый. Какого месяца? Месяца обмазки, который следует за месяцем сева. А год был какой? Сто тридцать четвертый после Илодейской битвы. Во времена моего детства об Илодейской битве уже не вспоминали, но вели от нее отсчет.

Итак, я явился на свет в сто тридцать четвертом году много тысяч лет назад. Миновало слишком много царствований, слишком много укладов сменили друг друга, слишком много сгинуло цивилизаций, чтобы тянуть мою генеалогическую нить, привязывая ее к общепринятому календарю. Я родился во времена, когда люди не столь тщательно измеряли время, как сегодня, не было ни дня рождения с привычной суетой вокруг него, ни дня крещения, ни карточек гражданского состояния – только общие воспоминания. Эти пробелы не мешали нам приходить в мир и в нем жить. Однажды поутру человек рождался, и на скорую руку затевался праздник. А однажды вечером человек умирал, и праздник был другим.

Ничто не отличало меня от обычных людей, у меня были обычные мать и отец; поначалу я был обычным ребенком, потом обычным взрослым парнем, который мог испугаться, пораниться, и рана кровоточила. И до тех пор, пока не произошло того случая на островке… Но не будем торопиться.

Когда начинается жизнь человека? При рождении, на выходе из материнской утробы?

Нет, ведь в ней он провел долгие месяцы.

Или при зачатии, когда семя отца соединилось с материнской яйцеклеткой? Нет, ведь и сперма, и яйцеклетка жили в телах родителей задолго до своей встречи.

Ну так при рождении отца и матери?

Снова нет, поскольку у отца и матери были их родители, а у тех – их родители, а у тех… Наследственность тянется вспять до бесконечности. Можно ли определить мгновение, когда гены отправились в путь? Или надо добраться до первого мужчины и первой женщины? Но мы их не найдем. В нас миллионы частиц, которые существовали прежде. Нет начала жизни, и до всякого бытия было предшествование ему.

Но я-то знаю наверняка, когда моя жизнь началась. Это произошло, когда я встретил Нуру. Лучезарную Нуру. Прекрасную Нуру. Ужасную Нуру. Я был рожден сначала матерью, а потом – женщиной, которая… Нет, я слишком спешу. Простите великодушно мою неловкость, в писательском деле я новичок. И потом… мне так трудно удержаться и не рассказать о ней.

В те времена детство было коротким. Мы не обучались ни чтению, ни письму, и не было долгой череды школьных лет. Обучались мы другому: чтить Богов и Духов, охотиться на зверей, которые годятся в пищу, отличать ядовитых тварей, беречься от хищников, приручать животных, пасти коз, доить муфлонов, собирать ягоды, сажать растения, ухаживать за ними, поливать, заготавливать, защищать свое хозяйство от диких птиц и лесных зверей. Нас учили заботиться о теле, о волосах, наносить татуировку. А еще – готовить еду, ткать, шить, мастерить орудия труда и воевать.

Детство кончалось рано. С первым пушком на лице мальчик становился мужчиной; с первыми месячными девушка становилась женщиной. Эти превращения сопровождались торжественными церемониями – то были строгие ритуалы, подчас и жестокие, но мы, мальчишки, не боялись их, а ждали с нетерпением. С наступлением половой зрелости составлялись пары, определявшиеся родителями обеих семей.

Когда мне исполнилось тринадцать, меня сочетали с Миной. В тринадцать мой член проник в вагину. В тринадцать мое семя излилось в женское лоно.

Но это меня не слишком впечатлило.

Конечно, я не отлынивал, но куда больше мне нравилось играть с собаками, прыгать с козами, сгонять в стадо муфлонов, глазеть на быстрые струи ручья, а еще драться с мальчишками. Совокупляться мне противно не было, но занятие это меня не увлекало. Мое безразличие ничуть не беспокоило ни меня, ни моих близких. Мы обладали женщиной не для того, чтобы изведать наслаждение, а лишь по той причине, что по достижении половой зрелости каждому самцу положено было иметь самку. Такие тонкости, как наслаждения или разочарования, нас не занимали.

Сейчас я объясняю свой холод к Мине некоторыми подробностями интимного свойства: мне не нравился запах спермы – пролежавшая неделю мертвая рыба, – да и вид ее меня смущал; и с чего бы это белое становилось прозрачным, а потом – желтым, и почему эта клейкая каша так быстро высыхала? А Мину, интимный запах которой отвращал меня гораздо меньше, я ни в чем не упрекал.

По простодушию, покорности, привычке и лени я не сознавал, что испытываю принуждение. Обычаи племени склоняли к соитию с женщиной без всякого внутреннего позыва. И если пушок над верхней губой у меня появился, то влечения к женщине не было и в помине. Правда, спрятавшись за кустами с моими товарищами, мы шпионили за нашими ровесницами, плескавшимися в ручье, разглядывая их грудки и попки, но ведь шпионить и страстно желать – это разные вещи. Произносить похотливые слова со сверстниками недостаточно для того, чтобы превратить их в яркие образы, фантазии и наваждение. Вожделение было мне незнакомо. Если бы вокруг меня не было других женщин, я жадно набросился бы на Мину; если бы мой пыл явил мне ее в моих объятиях, наша возня меня увлекла бы. И потому уклад нашей общины утолял жажду, еще мною не испытанную. Получив в тринадцать лет жену, я с ней спал; это было не наслаждением, а нормой.

И все же я ощутил телесный восторг, испытал оргазм незадолго до этого… Но я расскажу об этом в свое время. Не буду сейчас уклоняться в сторону, не то безнадежно заплутаю.

Итак, Ноам жил в своей деревне и спал со своей женой.

Я не сознавал себя кем-то значимым.

Я не сознавал себя кем-то.

Я не сознавал себя.

Шли дни, бежали годы. Мы жили общинной жизнью. Не было моей истории, была история наша, я жил среди своих, жил как они. Думаю, я не ждал ничего особенного от своего существования – пожалуй, лишь того, чтобы оно длилось.

Мина произвела на свет сына, потом дочь, потом близнецов. То есть у меня появились сын, потом дочь, потом близнецы.

Никто из них не прожил и года. Моя мать, столь гордая своими одиннадцатью детьми, рожала восемнадцать раз. Продолжение рода было тяжким, неблагодарным трудом, чреватым неудачами. Мои соплеменники принимали на руки орущий комочек плоти, заботились о нем, кормили и поили, но при этом следили, чтобы привязанность к этой жизни, которая того и гляди прервется, не становилась слишком прочной. А если уж непременно хотели полюбить ребенка, то ждали лет до семи, когда дитя одолеет младенческие болезни. Сегодня семилетний возраст называют «сознательным возрастом»; а в давние времена то был возраст, когда люди сознательно отваживались полюбить ребенка.

Разве мы обязаны холить и лелеять своих детей? Их немало рассеялось вокруг меня; чтобы завоевать уважение сообщества, довольно было, чтобы их растили, кормили и заботились о них до отрочества. А зачем любить? Разве это облегчит родительский труд?

Мина обожала своих детей и оттого была несчастна. Каждая детская смерть исторгала у нее бурные слезы, потом она впадала в прострацию и подолгу не подпускала меня к себе. Я же в отношении младенцев ограничивался лишь тем, что машинально совершал необходимые действия.

Перечитав эти строки, я вижу, что описываю свою тогдашнюю жизнь с полным равнодушием.

Вот абсолютно верное слово: «равнодушие». Я был равнодушным. Я понятия не имел, что Ноам может отличаться от других, иметь собственные мысли, особые пристрастия, устремления и несогласия. Я не был другим, я был одним из многих.

Мне нужна была встреча с Нурой, чтобы все изменилось… Нет! Я опять поспешил. Возвращаюсь к своему рассказу.

Наша деревенская жизнь была тяжкой и беспокойной. Мы не голодали, но жили в вечной тревоге. Благодаря милосердным Богам и Духам наши реки и Озеро полнились рыбой, поля были плодородны, а скот упитан, и голода мы не боялись; докучали нам Охотники, которые устраивали набеги на деревню то поодиночке, то сплоченными отрядами. Не было покоя, и не было на него надежды; мы жили в вечной тревоге. Мы были всегда настороже, мы защищались, дрались, иначе деревню разграбили бы и всех нас перебили.

Многие умирали, не дожив до зрелости. Гибли от удара медвежьей лапы, кабаньего клыка или волчьих зубов; от увечий, ран, лихорадки, несварения желудка; гибли из-за перелома костей, из-за отека ног, из-за нагноившейся раны, из-за коросты на коже или вздутия лимфатических узлов; гибли от усталости, от изнурения, от инфекций и от вражьего удара. Никто не умирал от старости. Тогдашнее время не занималось дистилляцией смерти – у него на это попросту не было времени…

Оседлый Озерный народ жил в мире и согласии; сплачивали нас ежедневные заботы, но не только они: нас объединяла и вера в Незримое. Мы сообща владели Озером и боготворили его Духов; пользовались рекой и поклонялись ее Душе, черпали из источников и почитали их Нимф. Природа была изобильна, и соперничать за ее дары нам не приходилось. Между деревнями шел обмен предметами и женщинами. Почему предметами? Потому что наш каменотес мастерил прекрасные топоры, его брат – острые наконечники для стрел, в другой деревне ювелир изготовлял изысканные ожерелья, там ткач выделывал пестротканое полотно, а тут кожевник отменно дубил кожи. Почему женщинами? Может, они казались сноровистей жителям соседней деревни или более крепконогими жителям дальней? Смысл этого прочного обычая, отголоска смутной необходимости, был нам неведом.

Что знали мы об остальном мире? Никто из нас не отваживался отлучиться на три дня ходьбы от берега Озера, иначе он и не вернулся бы. Порой какой-нибудь разговорчивый странник, сидя вечером у очага, рассказывал нам о других озерах, и даже о тех, чья вода для питья непригодна, об озерах норовистых, бурных и смертельно опасных. Нас тешили эти небылицы, но мы не верили рассказчику, и нам представлялось, что мы живем в центре мироздания, а другие народы нам и в подметки не годятся[1].

Люди всегда были склонны к расизму, и мой тысячелетний опыт это подтверждает. Я не знаю ничего более стихийного – чтобы не сказать «естественного», – чем презрение одной группы людей к другой.

Мы, Оседлые Озерные люди, всегда считали себя высшей расой по сравнению с этими нечестивцами Охотниками. Они не говорили на нашем языке, и обменивались между собой звериными воплями, и вроде бы понимали друг друга – так ведь и собакам внятен лай своих сородичей. Они плохо питались, не мылись, и от них воняло нечистым телом, их патлы кишели блохами. К тому же спали они под открытым небом или в пещерах, как волки, в лучшем случае в сооруженном на скорую руку шалаше, крытом шкурами, а строить прочных домов не умели. Убивать, набивать брюхо и спать, да еще совокупляться – вот к чему сводились их дела. Звери! Все их умение – загнать и умертвить добычу, отрясти яблоню. Разграбив и обескровив какую-то местность, они покидали ее, а возвращались годы спустя, когда ее растительный и животный миры восстановятся, чтобы снова разорять ее и опустошать. Нет чтобы учиться возделывать землю, ухаживать за растениями, содержать скотину, дающую молоко, мясо и шерсть, – они обрекали себя на вечные скитания. Они только разрушали, ничего не созидая. Мы, Озерные жители, запасали зерно и копченую рыбу, что позволяло нам пережить трудные месяцы года, а они жили сегодняшним днем – самые хитрые таскали с собой мешок орехов, но самые сильные убивали самых хитрых, чтобы полакомиться их запасами.

– Они убивают своих детей, это уж точно, – шептала Мама, теребя янтарный амулет, оберегавший от Демонов.

«Детоубийцы» – так мы называли варваров. Мы знать не знали, правда это или вымысел; но когда мы видели их женщин с младенцами, крепко прилаженными у них за спиной, и самих Охотников, готовых на все, лишь бы прокормить этих заморышей, нам было трудно поверить, что они убивают свое потомство.

– Они их лопают, – догадалась Абида, моя младшая сестрица.

– Страсти какие! – ужаснулась Библа, самая младшая. – Люди друг друга не едят.

– Охотники не люди!

Мы так часто спорили об этом, что однажды вечером Панноам, мой отец, предложил нам такое объяснение:

– Охотники рожают меньше детей, потому что с большой гурьбой малышни трудно передвигаться. Каждый из родителей несет по одному ребенку. Они не заводят нового, пока предыдущий не встанет твердо на ноги. В отличие от нас, они не образуют больших семей[2].

Отец мой умудрялся оставаться справедливым, даже говоря об Охотниках, этом ходячем ужасе для нас, жителей Озера.

Когда мой тридцатилетний дед Каддур, помаявшись животом, окончил свои земные дни, деревенским вождем стал мой отец.

– О чем речь, Панноам лучший из нас, – в один голос говорили люди.

Панноам обладал лидерскими качествами, и видно это было с первого взгляда. Он был статным – длинноногим, широкоплечим, мускулистым, – и я унаследовал его телосложение, а черты его лица говорили о ясности и уравновешенности. Его крепкая шея, мощные челюсти и виски, изборожденные лиловыми венами, изобличали характер, склонный к решительным поступкам; высокий лоб свидетельствовал об уме, взор был мягким, полные губы – чувственными. Стоило ему появиться, становилось ясно, что это настоящий вождь.

– Видеть и предвидеть, Ноам, – любил повторять он. – Ты должен видеть и предвидеть. Не довольствуйся тем, что есть, заботься о том, что будет.

Его внимание простиралось на годы вперед, он был зачинателем многих будущих перемен.

Он велел нам покинуть прибрежные деревянные свайные дома, которые мы возводили зимой во время низкой воды.

– Зачем? Мы же всегда так поступали! – протестовали жители[3].

– Вода поднимается.

– Так это сезонный подъем воды, обычное дело.

В течение года уровень воды колебался в пределах двух человеческих ростов. Осенью вода поднималась по сваям, доходила до порога наших жилищ, иногда и подтапливала их. Озерные люди объясняли высокий подъем гневом Озерных Духов и старались задобрить их, принося им жертвы и щедрые дары. Когда уровень снижался, они полагали, что Божества умилостивились и вняли их молитвам.

По словам Панноама, средний уровень от года к году повышался, хотя многие не соглашались. Один дом мог простоять лет десять – дубовый чуть дольше, чем из хвойников: семья отстраивала очередной дом, немного отступая от озера, поскольку старое место оказывалось подболоченным, – это и доказывало, что воды неуклонно подъедали землю.

– Это не злой рок, Ноам, это перемены.

– А какая разница?

– Под гнетом рока сгибаются, а к переменам приспосабливаются.

– Но ведь мы молимся Озерному Духу и Душам речным.

– Сомневаюсь, что поведение Озерного Духа и речных Душ зависит от желаний Озерного народа. Если Божества решили потолстеть, они толстеют без оглядки на наши поступки. Нам остается лишь одно, Ноам, – слушать их, ведь они сильнее нас.

Ему удалось убедить не только меня, он склонил соплеменников к постройке защитной дамбы. И вся деревня переместилась выше. Отец распорядился строить дамбу в два этажа: основание каменное, а верхняя часть саманная, с деревянной арматурой. Эта стена была надежным щитом от ветров и непогоды.

Всегда держа меня при себе, чтобы научить уму-разуму, Панноам организовывал людей для борьбы с внешней опасностью. У нас и прежде было разделение обязанностей: жители занимались кто гончарным делом, кто ткачеством, один вил веревки, другой тесал камень, третий работал по дереву – так отец убедил людей усилить разделение труда.

– Некоторые будут заниматься только безопасностью деревни. Освободим их от хозяйственных работ, пусть защищают нас и от одиночных грабителей, и от охотничьих банд.

Жители возмутились:

– Варвары атакуют нас не так уж часто! По-твоему, Панноам, мы, земледельцы и скотоводы, будем содержать бездельников, которые работают от случая к случаю?

Отец мой возразил, что эти «бездельники» станут ежедневно оттачивать владение оружием, совершенствовать топоры, ножи и копья. Община с благодарностью оплатит их труд.

– Вы не хуже меня знаете, что не все родятся земледельцами и скотоводами. Вам известно и то, что хороший козопас или хлебороб может оказаться никудышным воином. К тому же юность велит человеку шевелиться, бегать, драться, а зрелость склоняет к размышлениям. Распределение ролей позволит каждому найти свое дело.

Как ни странно, люди прислушались к словам Панноама. Из десятка отчаянных мускулистых парней, настоящих сорвиголов, был сформирован отряд, который защищал нас, наши поля, стада и амбары от грабителей и непрошеных гостей. Тем самым мой отец изобрел полицию и армию.

Жители деревни ликовали, расхваливали на все лады наш новый миропорядок, о нем прослышали соседи. Вожди соседних приозерных деревень наведывались к нам, присматривались к нововведениям, подолгу беседовали с Панноамом и постепенно стали воспроизводить наши нововведения у себя.

Все восхищались моим отцом. Я его любил.

Я любил его больше всех на свете. Любил так, что ни разу не усомнился в его правоте. Любил так, что старался даже в мелочах походить на него. Любил самозабвенно. Скажи он мне: «Умри!» – и я бы тотчас умер.

Мне ни разу не пришло в голову, что он может ошибаться. Я не осуждал его и за то, что он навязал мне союз с Миной, не упрекал за вынужденное сожительство с женщиной, к которой я был равнодушен, я покорно принимал уготованную мне судьбу – наследовать ему – и сомневался лишь в одном: стану ли я достойным его преемником.

У Мамы были каштановые волнистые волосы, прекрасные зубы, великолепное здоровое и беззаботное тело. Она разговаривала с односельчанами весело и добродушно, однако была в ее манере и властная непререкаемость. Тщательная ухоженность – украшения, крашеные ногти, легкие румяна, сложные прически и розовые духи́ – не лишала ее естественной прелести, но возносила над другими женщинами. Она умела себя подать. Боготворила ли она мужа? Ей нравилось быть его супругой, она любила его любить – его, великолепного, главного. Жить в отсветах его славы.

Ноам, сын Панноама, смиренно готовился стать следующим Панноамом. Ничто не разделяло отца и сына, разве что несколько лет – пятнадцать, – и мое будущее вырисовывалось схожим: ясным, прямым, благородным.

А потом появилась Нура.

А потом начались бури.

Впрочем, Нура и сама была бурей.

И сын восстал против отца.

* * *

– Не смотри на меня так, не то я забеременею.

Это было первое, что я услышал от Нуры. Мы не были знакомы, я был среди своих, а она оказалась на чужой территории; и, несмотря на шаткость своего положения, она сказала мне бархатным голосом:

– Не смотри на меня так, не то я забеременею.

Я застыл с открытым ртом, сомневаясь, что уловил смысл ее слов.

Нура с любопытством разглядывала меня своими немыслимыми зелеными глазами. Она была миниатюрной, но мне казалось, что она надо мной высится. А причиной тому были насмешливо изогнутые брови, будто нарисованные, чистые черты лица, точеный силуэт, высокомерная утонченность рук и ног, но главное – эта странная оживленная неподвижность: покой был видимостью, я ощущал в ней кипение сил, они толкали ее к действию, но она умела их усмирять, в иные мгновения эти силы выходили на поверхность, и тогда ее кожа подрагивала; они сообщали плотность и неотвратимость ее присутствию.

– Не смотри на меня так, не то я забеременею.

Мое тело тотчас отметило ее красоту: у меня перехватило дыхание, я залился румянцем и не мог шевельнуться. Я был потрясен. Я ничего не понимал. Плоть моя пробудилась, а сознание отключилось. Это был кадр первый из долгой серии под названием «эффект Нуры»: тело живет, разум спит.

Когда до меня дошел смысл ее фразы, я испугался и был готов умереть со стыда, если кто-то еще ее расслышал. Но, быстро оглядевшись, я успокоился. В этот ярмарочный день всякий занимался своим делом: один предлагал чернику, собранную по склонам холмов, другой торговал охрой, третий разложил глиняные блюда и горшки, тот сбывал мотки пеньки и крапивную пряжу, этот разворачивал полотно, кто-то расхваливал кожаные накидки, а кто-то расставил на рогоже сандалии и башмачки, не говоря уже о крестьянах, которые, насвистывая, тянулись в поля. Как я наивен! Нура – тогда мне это было еще неведомо – пускала стрелы без промаха: если бы ей хотелось быть услышанной зеваками или торговцами, она метнула бы голос вдаль; но она смодулировала его, установив наше сообщничество и близость.

Чтобы стряхнуть оцепенение, я пробормотал:

– Меня… меня… зовут Ноам.

– А я тебя ни о чем не спрашивала.

Она отвернулась от меня и увлеклась беседой наших отцов, сидевших под Липой справедливости, где Панноам обычно выслушивал жалобы людей. Пользуясь передышкой, я восхищенно разглядывал нежный легкомысленный носик Нуры, который рассказывал совсем другую историю, чем ее выступающие гневные скулы или гладкий девичий лоб. Покачивая головой, она следила за беседой старших, и это покачивание выражало то согласие, то возражение.

Я для нее уже не существовал, и очень скоро это стало для меня невыносимым.

Я коснулся ее кулачка, чтобы привлечь внимание. Она с ужасом вздрогнула, отскочила на шаг и строго на меня посмотрела – с таким выражением лица бранят нашкодившего ребенка. В ее глазах гневно вспыхнули золотистые змейки.

Не обращая внимания на ее возмущение, я настаивал:

– Ты не сказала, как тебя зовут.

– Скажу, если захочу, чтоб ты меня позвал.

Она резко отвернулась, и это означало: «Довольно. Отстань».

Никто еще со мной так не обращался! Да за кого она себя принимает, эта незнакомка?

Я топнул ногой. Она сощурилась. Я возмутился:

– Тебе известно, что я сын вождя?

– Всякий чей-нибудь да сын… – откликнулась она, пожимая плечами.

И демонстративно повернулась ко мне спиной.

Я был страшно возмущен. Прислушаться к беседе Панноама с незнакомцем я был не в состоянии, и мне захотелось отхлестать гордячку по щекам, швырнуть на землю, оттаскать за волосы и колошматить до тех пор, пока она не взмолится о пощаде. Тогда уж я не буду ей безразличен!

Почуяла ли она мой нарастающий гнев? Ее затылок и лопатки вздрогнули, будто она уловила мое состояние.

Наши отцы обнялись, и Панноам махнул рукой в сторону домов; толкнув невидимую дверь, он будто приглашал незнакомца в гости.

Девушка стремительно развернулась ко мне лицом, подошла близко, совсем близко, я ощутил ее дыхание, и прошептала грудным голосом, опустив ресницы и почти робко:

– Здравствуй, Ноам. Меня зовут Нура. Я рада с тобой познакомиться.

Я блаженствовал. Она пахла как сердцевина прекрасного цветка, ее аромат был сладким и пьянящим, с перчинкой и капелькой смолы. Мне показалось, что я вдохнул тайну.

– Привет!

Она вспорхнула, весело и проворно подскочила к своему отцу, схватила его за руку, как маленькая девчушка, и они стали спускаться туда, где дорога сужалась и бежала к берегу, огибая ивы и заросли тростника.

В тот день над белесым Озером повисла терпкая жара. Небо беспощадно голубело.

Кто она такая, эта Нура? В один короткий миг она дохнула на меня теплом и холодом, ей было пятнадцать лет, тринадцать, потом восемь. В один короткий миг я испытал удивление, любопытство, восхищение, досаду, ненависть и надежду.

Я подошел к отцу:

– Кто он?

– Тибор-целитель, лечит людей и животных, – отвечал отец.

Я не стал уточнять свой вопрос, целью которого была Нура. Я почуял опасность лихорадочного возбуждения, в которое она меня повергла.

– Зачем Тибор приходил?

– Предлагал нам услуги. Он жил в деревне на берегу Озера, в нескольких днях отсюда в сторону восходящего солнца. Деревня погибла под грязевыми потоками.

– Грязевыми потоками?

– После ливней часть холма сползла. Деревню смыло. Всю целиком.

Я встал на то место, где недавно стоял Тибор. Все вокруг было исполнено покоя и гармонии, мягко сдобрено запахами цветущей липы и располагало к созерцанию. А мне хотелось броситься на землю и расплакаться.

– У этого Тибора только одна дочь?

– Да.

На лбу отца пролегли морщины. Я подумал, что он разделяет мое беспокойство.

– Странно!

– Странно, Ноам?

– Так мало детей? И нет жены? Так живут Охотники. А не Озерный народ. Видимо, отец и дочь принадлежат к Охотникам. Варвары! Неужели ты им доверяешь?

Я внезапно осознал причину своего горя: эта девушка вызвала во мне такую бурю разных чувств просто потому, что она принадлежит к чужой расе! Конечно, под этой чистой, изящной, причесанной, ухоженной и ароматной личиной прячется Охотница! Пусть она и умеет изъясняться человеческим языком, но она Охотница! Вот почему она показалась мне чужестранкой: я почуял в ней дикарку.

Отец добродушно посмотрел на меня:

– Тибор странствует с дочерью. Во время того оползня все жители деревни погибли. Его жена и сыновья погибли тоже. Благодарение Духам, он с дочерью собирал тогда лекарственные травы в другой части долины. Это их и спасло.

Он положил руку мне на плечо.

– Их печаль беспредельна.

Я тотчас исполнился сочувствием к Нуре и объяснил себе ее дерзкое поведение желанием скрыть за ним свою тоску.

Отец с улыбкой взглянул на меня:

– Твоя подозрительность похвальна, Ноам. Всегда будь настороже. Пекись о людях, когда твой народ беспечен, будь недоверчив, когда твои люди доверчивы, будь озабочен, когда они беззаботны. Но сейчас ты ошибся. Тибор и его дочь не представляют для нас опасности. Более того, они принесут нам пользу, если поселятся у нас. Они нам пригодятся. У нас нет целителя.

Я ощутил всей кожей умиротворение и покой. В голове мелькнула картинка: Нура прижалась ко мне, свернувшись клубочком.

– Да, отец. А куда они ушли?

– К родным, где они остановились. День пути от нас. Они вернутся.

– Они поселятся у нас?

– Я это предложил Тибору.

– Почему Тибор решил жить у нас?

Меня терзали противоречивые мысли. Только что я боялся вторжения незнакомцев в нашу жизнь. Теперь мне было страшно, что они передумают. И от каждой из этих возможностей меня лихорадило.

– Он слышал о нашей деревне. Слышал хорошее.

Панноам из скромности лишь полусловом обмолвился, что доброй славой наша деревня обязана его нововведениям, перенятым нашими соседями. Я успокоился. Он добавил:

– К тому же его весьма заинтересовала ярмарка. Тибор встретил здесь многих своих пациентов и приобрел травы, собранные в дальних краях.

Мой отец учредил ярмарки несколько лет тому назад, нарушив привычный неторопливый уклад. Для процветания деревни он предложил ремесленникам и крестьянам собираться раз в неделю и обмениваться своим добром. Ярмарки привлекли и жителей окрестных деревень, приходили и из дальних. Теперь уже все Озерные жители знали о нашей деревне, в которой насчитывалось три десятка домов.

– Тибор заметил, что здесь нас никогда не смоет оползнем.

Я оглядел окрестность, дабы убедиться в справедливости отцовских слов. Наша деревня, отстроенная на естественном плато с отступом на полусотню шагов от озера и с подъемом на десять локтей над уровнем высокой воды, питьевую воду получала из двух ручьев – того, что в стороне восходящего солнца, и другого, что в стороне заходящего. Эти ручьи издавна протекали по слабохолмистым равнинам. Ничто не застило наш горизонт, когда мы пробуждались ясным утром; не видели мы крутых гор со снежными шапками, какие высились на другом конце Озера – узком, уходящем в теснину – над погибшей деревней, где прежде жили Тибор и Нура.

– Поручаю тебе позаботиться о Тиборе и его дочери.

– Можешь на меня рассчитывать, отец.

Я ликовал, что мне доверено дело, которое позволит видеться с Нурой.

– Пойдем займемся собаками.

Я сопровождал Панноама на луговину, где мы дрессировали собак. Мне нравилось вместе с отцом их приручать: это было еще одним его нововведением, самым любимым.

В те времена в окрестных лесах обитали волки и дикие собаки, и их стаи нередко причиняли жителям беспокойство. Отец мой приметил, что наши всегдашние враги, Охотники, ловко использовали собак, умудряясь с ними уживаться.

– Ясное дело, – говорила Мама, – ворон ворону глаз не выклюет.

– Звери из одной своры! – вторила ей Абида.

– Во всяком случае, блохи у них общие.

Отец не любил долгих разговоров; наблюдая за хищниками, он научил меня отличать собак от волков: более кряжистые, покороче волков, вполовину легче их, собаки не имели седого окраса, их масть варьировалась от белой до рыжей; они нередко проявляли дружелюбие и приближались к людям с опаской – но и с интересом; их рацион был схож с нашим, они не брезговали и растительной пищей, тогда как волки всегда оставались плотоядными.

Панноам рассказал мне, как собаки могут быть помощниками в охоте: одни хорошо держат след благодаря острому нюху, другие атакуют животное, третьи приносят уже подбитого зверя. Мы часто ходили с нашей сворой охотиться на зайцев, ланей и кабанов.

Отец исследовал и их сторожевые способности. Поскольку собаки подавали голос, стоило человеку или животному приблизиться к их территории, Панноам включил их в состав нашего боевого отряда: по ночам воин с собакой охранял подступы к деревне.

– Если воин ненароком задремлет, собака продолжит его работу часового.

Ему не давала покоя идея приобщить собак к охране наших стад.

– Только представь себе, Ноам, сколько рабочих рук мы высвободим! Если у нас получится, уже не нужны будут пастухи!

Сегодня мы проводили эксперимент: загнать муфлонов на пастбище и выпустить к ним собак.

– Но если собаки их пожрут, отец?

– Я накормил их на рассвете.

Муфлоны разбрелись по лугу и мирно паслись. Панноам выпустил собак.

Они с лаем бросились к муфлонам. Я похолодел. Я боялся, что собаки их покусают. Но очень скоро я увидел, что они заняты совсем другим: они сгоняли животных в стадо! Они поджимали их в замкнутое пространство, бегая с лаем вокруг. Будто послушались моего отца… А он так и прыгал от радости:

– Чудесно, Ноам! Они будут отличными пастухами.

Он предложил мне прикинуться хищником и пробежать за кустами по краю пастбища.

Что я и проделал, набросив на плечи вонючую лисью шкуру.

Едва почуяв чужака, собаки стали прыгать вокруг муфлонов, защищая их. Они не давали мне приблизиться, лая, рыча и показывая клыки. Одна из них готова была на меня кинуться, я еле успел сбросить шкуру, чтобы пес меня узнал.

– Зарро, тихо!

Панноам успокоил пса, а потом возбужденно подскочил ко мне, обнял меня, поднял и победно понес на вытянутых руках, хотя я уже сравнялся с ним ростом.

Мама нагрянула в разгар нашего веселья. Ее давно раздражало, что Панноам без конца возится с собаками, тратит на них время и пищу, возмущало, что он разговаривает с ними и дает им имена. И всякий раз ворчала:

– Неужели ты думаешь, что они тебя понимают? Они понимают твой тон, и ничего больше.

Отец оставлял ее ворчание без ответа, и ей было обидно. Но сегодня она радовалась его успеху и била в ладоши, и на ее полных руках побрякивали браслеты из ракушек. Отцовское упрямство было ненапрасным, собаки оказались полезны. Она улыбнулась:

– Ты выдумал блохастого пастуха.

Но когда Панноам отвешивал собакам комплименты, трепал их по холке и говорил каждой: «Хорошая собака!» – ей было не удержаться от колкости:

– Мой бедный Панноам… Если бы тебя люди видели…

Отец подмигнул мне с улыбкой, означавшей: «Смотри, она меня так любит, что на дух не переносит, когда я ласкаю пса».

А мама тоже переглянулась со мной, и в ее глазах читалось: «Твой отец обожает, когда я над ним подтруниваю».

Вечером я вернулся к себе домой. Мина, сидя на циновке по-турецки, дробила зерно. Входя, я заметил, что она смахнула слезу, и понял, что она все еще тоскует по нашим умершим близнецам.

Я взглянул на нее новыми глазами. Она была похожа не на женщину – скорее на крупную располневшую девочку. На ее круглом веснушчатом лице застыло печальное удивление; пухлые бледные губы были полуоткрыты, в глазах, чуть навыкате, теплилась болезненная покорность.

Я почувствовал к ней жалость. Мягкую, нежную и ласковую.

Присев на корточки, я обнял жену. Она отозвалась на ласку, обмякла в моих руках, и я понял, как давно ожидала она моей нежности. В самый разгар летней жары мы защищали друг друга, свернувшись клубком, съежившись, будто на дворе стояла лютая стужа и лишь наше тепло могло уберечь нас от смерти.

Обнимая Мину, я думал о Нуре. Как они непохожи! Незнакомка раздражила меня, Мина растрогала. Незнакомка сделала меня неуклюжим, Мина – сильным. Незнакомка прекрасно обходилась без меня, Мина во мне нуждалась.

Я впервые почувствовал себя мужем этой юной женщины. До сих пор я предоставлял себя нашему браку; сегодня я ему отдавался. Мина оплакивала своих мертвых детей, но когда-нибудь, глядя на наших живых детишек, она засмеется. Только я один смогу развеять эту мертвящую меланхолию.

Я целовал ее шею мелкими частыми поцелуями, потом подвел ее руку к своему детородному члену, чтобы она поняла, что я хочу ее взять.

Она склонила голову. Увлекла меня вглубь дома, закрыла дверь и встала на четвереньки. Мы медленно, тихо и тщательно совокуплялись в полутьме, без всякого пыла, как выздоравливающие после тяжелой болезни… Как ни странно, мне это понравилось.

* * *

Я поджидал Нуру на входе в деревню.

– Что?

Она удивленно посмотрела на меня.

Думая, что она шутит, я застыл перед ней с глупой улыбкой. Она без всякого выражения вытаращила глаза:

– Кто ты?

– Нура, мы встретились два дня тому назад.

– Что?

Неужели она забыла тот миг, когда мы познакомились под Липой справедливости? Я растерялся:

– Ну как же!.. Ты же помнишь… я тот, кто… ну, тот, кому…

Нет, я не собирался повторять фразу, которую она мне бросила: «Не смотри на меня так, не то я забеременею», – мучительное воспоминание.

– Тот, кому?.. – повторила она, подбадривая меня, как говорят с дурачками.

Я перевел дыхание и выпалил:

– Я Ноам, сын Панноама, вождя нашей деревни.

Ее лицо просияло.

– Ноам! Какая приятная встреча!

Мигом переменившись ко мне, она казалась очарованной и, запросто просунув ладонь мне под локоть, оперлась на мою руку. Мы пошли в деревню.

– Как удачно, что мы поселимся у вас! В других деревнях просто ужас! Голодуха, все какие-то жалкие уроды и калеки. Мне не пришлось уговаривать папу; он обычно такой нерешительный, а тут был совершенно со мной согласен. Мы избежали худшего!

Она мило болтала за двоих, ее речь пенилась, искрилась и переливалась, как песенка соловья.

Я молчал, настолько ее первые слова выбили меня из колеи. Неужели она помнит не меня, а только сына вождя? Никогда прежде мое положение не казалось мне столь завидным, ведь теперь оно позволило мне завладеть вниманием Нуры, завоевать ее уважение, пройтись с ней под руку. Наш контакт волновал меня до дрожи, особенно когда ее пальчики едва касались моей руки.

Я соглашался с каждым ее словом. Я снова совершенно одурел, но на сей раз был счастливым дураком. Мало того, идя по собственной деревне, я чувствовал себя польщенным, потому что прогуливался с ней под руку. Богиня извлекла меня из болота и возвела рядом с собой на пьедестал. Нура умела делать такие перестановки.

– Какая у тебя нежная кожа!.. – воскликнула она.

Остановившись, она залюбовалась моими лиловеющими под кожей сильными венами, змеившимися на запястье. Она проследила пальчиком одну из них. Я вздрогнул. Нура вводила меня в ступор; до сих пор ни одна женщина не вела себя так со мной: я превратился в ломоть желанной плоти.

Видя мое замешательство, она выждала несколько мгновений, затем как ни в чем не бывало продолжила путь. Когда мы шли мимо горшечника, я уже не прислушивался к ее щебету, а пытался успокоить себя, делая глубокие вдохи и выдохи.

Я привел ее к новому дому, который подготовил для них мой отец. Ее восхищала каждая деталь: добротная каменная кладка фундамента, потолок, сплетенный из ивовых прутьев, служившие чердаком полати, хитроумная саманная обмазка, которая выглядела очень эффектно, хотя это была всего лишь смесь глины, соломы, конского волоса и шерсти.

Когда подошел Тибор с котомками, в сопровождении мула, едва не валившегося с ног под грузом поклажи, Нура по-хозяйски воскликнула:

– Ой, папочка, давай я тебе помогу!

Жестом, не допускающим возражений, она велела мне перехватить у ее отца две котомки, а сама взяла у него из рук дорожную флягу.

– Вот так-то лучше…

В темном широком плаще с множеством карманов Тибор казался коренастым, а на самом деле был худощав и поджар. Чернобородый и черноволосый, с проседью; высокий лоб венчал изможденное лицо с тонким костлявым носом, а под серыми внимательными глазами проступали круги. Его большие руки с длинными пальцами и аккуратными ногтями приковывали внимание и тоже казались умными.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Я не знал о существовании соленой воды. Мы жили вдали от морей и океанов, не имели о них понятия, а потому у нас было свое представление о различиях воды. Мы зналиживую водуисточников, спящую водуОзера и воду, упавшуюс неба. Они были воплощением не связанных между собою Божеств: Озеро-защитник, Нимфы-благотворительницы и небесные Духи. Мы не видели между ними связи. Ведь их воды отличались на вкус. Различные и по качеству, и по обилию, эти воды имели разное применение: живая водабыла для питья, спящая водадавала нам пищу, а упавшая водабыла то благом, то карой небесной, смотря по тому, как Боги, строгие отцы наши, оценивали наши дела. Нам и в голову не приходило, что это родственные воды: озерная вода испарялась и формировала облака, которые изливались на земную поверхность, питали горизонты грунтовых вод, из которых били источники, питавшие ручьи и реки, а те несли свои воды в Озеро. Эта неразрывная связь от нас ускользала. Мы различали их по внешнему виду и по применимости в нашем хозяйстве. Сегодня это движение жидкостей, доказанное учеными, еще больше кружит мне голову. Кто это выдумал? Какая высшая сила обходит преграды и созидает эту гармонию? Если случай, то он гениален! – Здесь и далее примеч. автора, кроме отмеченных особо.

Вернуться

2

Матери подолгу кормили грудью, что снижало риск новой беременности.

Вернуться

3

Дома, расположенные на берегах озер, несомненно, были первыми очагами оседлой жизни, поскольку Озеро почти бесперебойно обеспечивало пищей: у жителей не было стимула двигаться с насиженного места.

Вернуться