Хайне Гельберг
По нам не плачут

1. (09.2013)

Однажды жизнь отмечала один из своих многочисленных дней рождения. Она собрала вокруг себя хоровод, и я держал двоих за руки. Мы пели по традиции «каравай, каравай, кого хочешь – выбирай». Жизнь игриво улыбнулась, после чего, прищурившись, сказала: «Я люблю вас всех, только Саню меньше всех», и ткнула в меня пальцем. Вот так я и оказался в подземке.

Липкий прохладный ветер, гул от вагонов и чёрные окна – это практически всё, чем я жил изо дня в день. В бесконечной тряске я набирал воздуха в грудь и выкрикивал в толпу:

– Уважаемые дамы и господа! Вашему вниманию представлена карта города! Всего за сто рублей вы сможете приобрести все популярные туристические маршруты, включая направления общественного транспорта и карту метро! И самое главное…

Я ходил вдоль сидений, держа в руках карты и протягивая их заинтересовавшимся туристам. Они смотрели на мои руки и видели вспухшие вены и вросшую под ногти грязь. Они смотрели на меня с обыкновенным любопытством и, наверное, видели во мне то же самое, что всегда видел я, когда отражался в черных стёклах. Они видели невысокого, темноволосого и смуглого человека в старой и местами рваной одежде, в свои шестнадцать явно выглядевшего года на двадцать два. Они постоянно смотрели на меня, кто с жалостью, кто с опасением или презрением, поэтому я старался не задерживаться со своими речами. И, когда поезд останавливался, я без колебаний выходил на платформу, чтобы пересесть в другой вагон или перейти на другую ветку. Есть станции, на которых я выходил специально, чтобы встретиться со своими «поставщиками». Итак, я сделал шаг на платформу, и голос за моей спиной предупредил: «Осторожно, двери закрываются».

Эту фразу я слышал, наверное, чаще всех остальных, вместе взятых. Она проскальзывала в мои уши сотни раз за день и стала настолько привычной, что мой мозг перестал улавливать в ней какой-либо смысл. Я вдохнул подземный воздух и пошёл к центру станции. Уже издалека я услышал возмущённое:

– Санька, Санька! Костян опять отобрал у меня мешок!

– Он всё равно тебе не нужен, так что не гони на меня…

Мне навстречу бежал маленький человечек по имени Ваня. Восьмилетний и светловолосый, в таких же обносках, как у меня, только в глазах еще осталось что-то детское и невинное. Когда он оказался рядом со мной, я потрепал его по голове.

– Что, опять братская ссора? – ухмыльнулся я.

– Заткнись, – огрызнулся второй, неторопливо шедший за Ванькой, и почесал ухо.

Он был на год меня старше, на голову выше и шире в плечах. Светлыми волосами и веснушками на щеках он отличался от меня гораздо сильнее, чем грязной одеждой и какой-то болезненностью в глазах. Из-под его посеревшей футболки торчали туго обтянутые жилистой кожей рёбра, а большая рука небрежно сжимала старый серый наспинный рюкзак, похожий на один из тех, в котором обычно носят спортивную форму.

– Что в мешке? – поинтересовался я.

– Сегодня почти ничего интересного, да и вообще почти ничего. Пять пачек пластырей, три карты и что-то ещё по мелочи…

Он протянул мне мешок, который был заметно легче обычного, и я понял – дело дрянь.

– Опять карты? Костян, эти-то никто не берёт, смысл тащить ещё?

Я отдал ему сумку и с шумом втянул воздух. Костян, не отличавшийся особой сдержанностью, без лишних колебаний мог ответить мне что-то резкое или просто меня послать. Но вместо этого он спокойно спросил, так ничего мне и не ответив:

– У тебя тоже сегодня не очень?

– Ага. По нулям.

Костян тоскливо вздохнул, словно принимая заведомо известное поражение. Ванька несколько раз подёргал его за штанину:

– Ну отдай мне мешок, ты всё равно уже всё рассказал Сане! Тебе что, жалко, что ли?

– Да забирай его, мелочь. – Парень кинул мешок брату. – И чего ты к нему так прицепился?

– Ничего, – буркнул Ванька в ответ, прижимая почти пустую сумку к груди.

– Ну-ну, – согласился Костян.

Пару недель назад он в шутку сказал брату, что если этот мешок доверху забить полезными найденными вещами, то сбудется любое желание. И с того момента Ванька действительно подбирал любую вещь, представлявшую для него какую-либо ценность, а Костян незаметно выкладывал из мешка всё, что можно было бы продать или сдать – на крайний случай. Поэтому Ванька всё ещё верил в чудо, в отличие от нас. Никто из нас не спрашивал, что же такого он загадал, но почему-то я догадывался, чего он хотел больше всего.

– Долго ещё ты будешь его обманывать? – спросил я несколько отстранённо.

– Да брось, – небрежно ответил Костян. – Что будет то?

– Ничего, – я помотал головой и про себя прибавил:

Особенно если ты детдомовец.

Костян отдал мне карты, после чего мы распрощались, и я поехал дальше, пытаясь продать хотя бы ещё штук пять. Мне оставалось проездить около трёх часов, и можно было возвращаться. Хотя отчего-то у меня было стойкое предчувствие, что удачи мне в тот вечер будет не видать. Я ходил по вагонам, предлагая людям свой товар, а все мои мысли были о Ваньке и его привязанности ко всему, что хоть как-то могло скрасить нашу жизнь.

2.

Упомянув детдом, я не хотел вызывать жалость к себе или что-то подобное. Я, как и Костян с Ванькой, оказался в подобном месте не по иронии судьбы, не по трагичной случайности, а примерно так же, как большинство ребят: по закономерному стечению обстоятельств. Были, конечно, и исключения, но чаще всего нас просто приводили сюда и оставляли, не обещая забрать. И самое смешное, что каждый до какого-то момента верил, что за ним обязательно придут, что его вытащат и вернут домой. Со мной этого не случилось, хотя и я свято ждал спасения до моих лет десяти. А потом мне дали твёрдо понять, что если никто из твоей семьи за тобой не вернулся, значит, они все умерли. И эта мысль была гораздо приятнее той, в которой я просто оказался никому не нужен.

А после того, как я смирился с этой мыслью, осталось сделать самое главное – притвориться, будто меня это не касается. В этом не было ничего особенного, ведь так рано или поздно делал каждый, с кем я был знаком. Это помогало всем нам отстраняться от неприятностей и жить примерно так, как все остальные. И как бы жестоко или странно это ни прозвучало, но я рад, что и Костян, и Ванька оказались рядом со мной. Но прошло уже больше года с тех пор, как нас видели в приюте в последний раз, а мы всё ещё держимся. Потому что всегда есть люди, которые нам помогают. Люди, которые покупают у меня то, что стащит Костян или найдёт Ванька. И именно благодаря всем этим людям мы всё ещё живы.

3. (09.2013)

Весёлой нашу историю не назовёшь, но всё же мы нашли свою нишу и даже смогли неплохо в ней обосноваться. И пускай тот день прошёл не так удачно, как мне бы того хотелось, но я знал точно, что пройдёт несколько часов, и он обязательно закончится. Мне оставалось обойти несколько вагонов, и, может быть, – думал я, – мне повезёт.

Костян с братом к вечеру уже закончили свою основную работу, и теперь им осталось раздобыть что-нибудь на ужин. Я знаю, потому что так происходило почти каждый день. Всё, что от них требовалось – это ловкость рук и умение быстро бегать. А от меня – терпение и выносливость, чтобы по десять часов в день толкаться среди людей в вагонах. Мне оставалось около двух часов до возвращения, когда резкий порыв липкого воздуха взъерошил мои волосы, а искусственный белый свет в очередной раз ослепил глаза. Состав проехал мимо меня и, лязгая, остановился. Я переступил жёлтую черту и оказался в вагоне.

– Добрый вечер, уважаемые дамы и господа!

Да уж какой там добрый…

– Позвольте представить вашему вниманию новейшие карты города!

Ага, самые-самые новые, Ванька с Костяном стащили их только этим утром…

– Всего сто рублей, и все ландшафты ваши, во всех их мельчайших подробностях! Приобретайте, не стесняйтесь!

Я говорил громко и чётко, чтобы меня услышал каждый в вагоне. Я всегда старался заходить в среднюю дверь, чтобы мне не пришлось повторять дважды. Кто-нибудь из людей обязательно высовывался, чтобы лучше рассмотреть моё лицо. По сути, товар зачастую интересовал их не так сильно, как всякие люди, не похожие внешне на остальных. И не важно, были ли это инвалиды, старухи с иконами или такие оборванцы вроде меня. Им не были нужны мои карты, но они всё равно протягивали мне деньги. Мятые сотни, мелочь из карманов, мне всё равно. Я отдавал им «новые» карты, и на следующей остановке снова выходил из вагона. Всё просто, главное – вызвать в людях побольше жалости и не пересекаться с настоящими продавцами.

За весь день я продал всего четыре карты, но на пиво нам с Костяном уже должно было хватить. И на хлеб могло остаться, может, даже на пару пирожков из ларька. Не так много, как хотелось бы, но в любом случае, была пора возвращаться. Я доехал до конечной станции и вышел на свежий воздух. Полчаса пешком, если срезать через пустырь, и я дома. Хотя «дома» ‒ слишком сильно сказано. Мы называли своё убежище конурой. Это укромная будка под теплотрассой, множество вроде неё можно заметить, если идёшь гулять по трубам. Такие маленькие кирпичные домики, обитые стекловатой и залитые чёрной смолой, с горячими трубами. В эти домики никто никогда не решит сунуться, будучи в здравом уме, хотя иногда можно услышать голоса, доносящиеся из них. Иногда можно увидеть сделанные из прутьев решётки или накинутую сверху плёнку, защищающую от ветра. Чаще всего такие домики находят дети, когда убегают гулять слишком далеко от дома, а потом, увидев нас, бегут прочь.

Иногда мне казалось, что люди боятся не столько нас самих, сколько той жизни, которой мы живём. Иногда мне казалось, что они боятся представить, что кто-то всё ещё может жить без проточной воды и электричества. Но это были лишь мои догадки. В любом случае, до тех пор, пока я возвращался в конуру практически каждый вечер, я мог называть её своим домом.

Пока я пробирался по пустырю, думая обо всех этих людях, кто-то хлопнул меня по плечу и с силой развернул к себе. Я находился всего в двух кварталах от конуры, в месте, где нет ни одного фонаря в радиусе нескольких десятков метров. Я не смог разглядеть того типа в темноте, но я отчётливо слышал его голос, прохрипевший мне прямо в лицо:

– Это моё место.

Его зловонное дыхание смешалось с запахом дыма и серы с соседнего химического завода, а здоровая рука вцепилась в меня мёртвой хваткой. Я не знал, откуда он вообще взялся, ведь я практически каждый вечер возвращался именно этой дорогой, и мне крайне редко кто-то встречался на пути. Возможно, этот парень забрёл сюда по пьяни, но он явно хотел от меня чего-то большего, чем просто предупредить о разметке территории. Я ничего ему не ответил.

– Ты слышишь, пацан? – рыкнул он отрывисто. – Или ты слишком борзый тут?

Я зачем-то огляделся, хотя в такой сентябрьской темноте всё равно никого бы не смог увидеть. Я отвернулся от него и схватил руку, сжимавшую моё плечо, пытаясь отвести её в сторону.

– Я просто иду мимо, – я старался вести себя как можно спокойнее. Возможно, будь рядом со мной Костян, я бы не был столь вежливым и малословным, но я был один, времени было около половины двенадцатого ночи, а этот парень был раза в полтора шире меня.

Но, к моему счастью, он всё-таки поддался и немного ослабил хватку. Я осторожно вывернул плечо из цепких пальцев и потёр его.

– Что в мешке? – спросил меня парень, осматривая мой старый рюкзак, съехавший на руку. На мгновение мне даже показалось, что он как будто принюхивался к нему.

– Карты местности. Ничего особенного.

«Осторожно, двери закрываются», – пронеслось у меня в голове. Не то, чтобы у меня начинали колени трястись от страха, но мне явно хотелось скорее вернуться в конуру, и он каким-то образом это почувствовал. Он резко вырвал рюкзак из моей руки и начал в нем ковыряться. Он помял мои карты, значит, продать их я уже никому не смогу.

– Надо делиться, – снова прорычал он, нащупав часть моей заначки – купюру в сто или пятьдесят рублей.

Может, я должен был и дальше молча стоять и ждать, пока он обчистит меня целиком, но моё терпение лопнуло. Я выхватил у него свой рюкзак и был готов к побегу, но парень опередил меня. Его рука, сжатая в огромный кулак, прижгла мою левую скулу, и я, с трудом устояв на ногах, инстинктивно схватился за неё, чтобы унять боль. Следующий удар пришёлся в живот. Я согнулся пополам, задыхаясь от его нападок, и тогда он пнул меня в левый бок, повалив на холодную землю. Он наклонился ко мне, стащив с меня рюкзак и куртку, поковырялся в карманах, вытаскивая из них оставшийся заработок, и швырнул кожанку мне обратно, угодив железной собачкой от молнии прямо мне в бровь. Он ещё раз пнул меня в живот, задев рёбра, наклонился и схватил меня за волосы.

– Ещё увижу – убью, – он прохрипел мне в ухо, брызгая слюной на мою больную скулу, и отпустил мою голову, приложив лбом к мокрому песку.

Я с трудом подавил в себе желание хорошенько пнуть его напоследок, или хотя бы обматерить. Но если бы я это сделал, в конуре меня той ночью явно бы не увидели. В итоге я поднялся с земли спустя несколько минут после того, как он ушёл, и, пошатываясь, продолжил идти домой, время от времени потирая саднящую скулу. Всё тело ныло и болело так сильно, что я не мог передвигаться с нормальной скоростью, но спустя где-то полчаса я всё-таки одёрнул родную полиэтиленовую плёнку на входе и оказался в конуре.

Там меня уже ждали Костян с Ванькой. Они сидели на старом покрывале под тусклой лампой, прислонившись к кирпичной стене, и смотрели в одну точку абсолютно туманным взглядом. В руке у старшего был смятый пакет, грязный и выцветший.

– С возвращением, – просипел Костян, даже не повернув голову в мою сторону.

– Мне осталось? – я спросил, держась за больной бок.

Он помотал своей белобрысой головой из стороны в сторону, ни о чём меня не спросив, но всё равно протянул мне пакет со слипшимися краями. Я взял его, стараясь аккуратно открыть, и сделал несколько неглубоких вдохов.

– И правда, ничего, – ответил я и швырнул пакет на землю.

Я завалился рядом с ними, случайно задев рёбра, и, застонав, облокотился на ту же стену, медленно сползая на покрывало.

– Где еда? – спросил я, щурясь.

– Там, – махнул рукой Костян на какие-то остатки куриных костей на одноразовой тарелке, частично присыпанных песком и на несколько кусков зачерствевшего хлеба. Я хмыкнул, взяв сухарь из пакета и запихал его в рот, надеясь не сломать о него зубы. Костян, наконец, посмотрел на меня и спросил:

– А где деньги?

– Завтра будут.

Он бегло осмотрел моё разбитое лицо и больше не стал ничего спрашивать. Я выругался про себя. Таких поганых дней уже давно не было, около месяца точно. Обычно я спокойно возвращался вечером, спокойно ел, если было что, и спокойно ложился спать. А теперь ни поесть, ни поспать. У меня от пульсирующей боли, казалось, мутнело в глазах, а Костян даже клея мне не оставил, чёрт!

– О, Вискас! – пропищал Ванька, когда зашуршала плёнка, и в конуру заполз кто-то ещё.

Вискасом он последние несколько дней стал называть Катьку, которая поселилась здесь всего через пару месяцев после нас. Однажды летним вечером Костян подобрал её в метро, и с тех пор она периодически приходила в конуру на ночь. Ей скоро должно было исполниться пятнадцать, хотя она выглядела немного старше. Наверное, такая внешняя прибавка к возрасту – результат того, что она уже знала, как правильно собой распоряжаться, чтобы заработать на «жизнь». Чаще всего Катька возвращалась в хорошем настроении, но, видимо, тем вечером и у неё дела шли не очень: она едва подошла к нам на дрожащих ногах, прижимая полной шрамов рукой распухший фиолетовый нос.

– Что с тобой? – поинтересовался я из вежливости. Ведь если ей тоже сегодня перепало, значит, мы могли бы друг друга пожалеть или утешить каким-нибудь образом.

– Клиент всегда прав, – прогнусавила она с попыткой улыбнуться.

Её обычно большие серые глаза превратились в щёлки, обрамлённые тёмно-лиловыми пятнами; скулы, и так выделявшиеся на бледновато-розовом лице, торчали ещё сильнее. А недлинные тёмные волосы, казалось, слиплись от засохшей на них крови. И, судя по всему, ей досталось гораздо больше, чем мне. Я подозвал её, и она послушно уселась рядом со мной. Она слегка приобняла меня, поглаживая по рёбрам.

– Тебе ведь тоже сегодня не повезло, да? – тихо спросила Катька, рассматривая моё лицо и ощупывая грудную клетку.

– Не так, как тебе.

Я отвёл её хрупкую руку от своего лица и крепко сжал холодные пальцы в своей руке.

– Это хорошо, – просто ответила Катька.

На какой-то миг мне захотелось прильнуть к ней плотнее, словно она могла избавить меня от любой боли, но она мигом пресекла все мои попытки фразой:

– Ванька ещё не спит.

Я отлип от неё и снова прислонился к стенке, но руку её отпускать не стал. Она, кажется, не возражала против этого, и я был рад. Всё же это лучше, чем ничего. А Ванька смотрел на нас и хмурился. Может, дулся, шут его знает. Он пытался немного расшевелить Костяна, но тот, кажется, полностью принадлежал своему миру, не существующему для остальных.

– Он опять надышался? – спросила у меня Катька, и я коротко кивнул. – Ясно.

Катька встала с земли, случайно оголив тонкие коленки. Она тут же одёрнула помятую юбку рыжего платья и подползла к Ваньке, не сводившего взгляда с её покалеченного лица.

– Чего не спишь так поздно? – ласково спросила она, усаживаясь напротив ребёнка.

– Я не сонный, – зевнул Ванька в ответ. – Больно?

Он потрогал её нос, и Катька поморщилась.

– Немного. Но ничего, скоро пройдёт, главное, что нос не сломан.

Ванька убрал руку от её лица и сочувственно поморщился, как будто больно было ему самому, и Катька немного приободрилась, глядя на такую его реакцию.

– Хочешь, я тебя уложу? – спросила она у Ваньки.

Он в ответ кивнул, слегка отводя глаза, и встал, чтобы поменяться с ней местами. Катька прилегла к стене, вытянув ноги, и Ванька тут же забрался на них, уткнувшись мягкой щекой в костлявую грудь, и моментально засопев. Вскоре задремала и сама Катька. Даже во сне она обнимала Ваньку, и им было тепло вдвоём. Спустя какое-то время отключился и Костян, громко захрапев рядом с трубами.

А я остался сидеть, стараясь отвлечься от боли в рёбрах. Я смотрел на изнанку крыши, с которой осыпалась штукатурка, и думал, почему же Ванька так сильно привязался к Катьке.

– Потому что она – живое воплощение той теплоты и нежности, которой нам всем не хватает, – прозвучало в моей голове. – Вот почему.

4. (09.2013)

Ночь для меня длилась недолго, но я был рад тому, что она закончилась. Хотя и утром легче не стало. Рёбра болели всё так же, а из-за опухшей скулы мне было тяжело шевелить губами и языком. Я поднялся самым первым, заметив какое-то подобие солнечного света, протискивающегося в конуру через входную плёнку. Мне нужно было найти какой-нибудь воды, чтобы смыть с лица кровь, засохшую с вечера. Я оглянулся по сторонам и увидел, как Катька с Ванькой обнимали друг друга, напомнив мне двух свернувшихся в клубок котят. Мне казалось, я понял, за что ребёнок называл её Вискасом: в такие моменты она и правда была похожа на кошку, побитую и слегка облезлую, но всё же заботливую и тёплую. Я перевёл взгляд на Костяна, зарывшегося во все одеяла и старые тряпки, какие он только смог присвоить себе во сне. Он храпел так же громко, как и прошлым вечером, и я был уверен, что в таком состоянии никакие земные силы не способны его разбудить. Я переполз через него без особой осторожности, чтобы пробиться к дальней трубе, за которой было какое-то подобие кладовки, но запнулся ещё обо что-то. Видимо, за ночь вернулись ещё два человека, бомжеватых на вид, и на одного из них я только что наступил. Я почти ничего о них не знал, кроме того, что они жили в конуре ещё до нас, и что они спали ещё крепче, чем Костян.

Я переступил и через это тело без особой осторожности и стал рыться на «складе». Складом мы называли две древних картонных коробки в самодельной кладовке. В них лежало всякое барахло, кем-то когда-то найденное, в том числе и то, что могло нам пригодиться: почти тупые ножницы, куски зеркал, а также куча всяких тряпок и каких-то инструментов. Катькина коробка была отдельно от нашей; она была чище, больше, да и выглядела аккуратней. К тому же, у неё были какие-то минимальные запасы косметики, нужной ей в первую очередь для маскировки следов, оставленных некоторыми «клиентами». Меня всегда удивляло, как при подобном образе жизни она умудрялась держать в чистоте себя и свою одежду. У неё всегда было мыло, зубная щётка с пастой и расчёска. Так что в отличие от нас с Костяном по ней вообще нельзя было сказать, что она периодически ночевала в подобном месте.

Но хватит о ней. Я поковырялся в коробках и нашёл зеркало. Я стащил у Катьки мыло с каким-то платком, похожим на кусок вафельного полотенца, и пополз к бочке с водой, снова неуклюже переступая через спящих людей. Бочка стояла на улице слева от выхода из конуры, мы заносили её внутрь только на время заморозков, да и то не всегда. Её притащили сюда ещё до нашего появления и использовали в качестве отстойника для воды, которой можно было вымыться и даже напиться. Но тем утром она была практически пустой и пахла чем-то тухлым. Другой воды не было, поэтому я зачерпнул из бочки ковшом, привязанным к ржавой ручке, и быстро умылся. Я посмотрел в зеркало и оттёр платком оставшиеся на лице пятна. На мне всё ещё виднелись следы вчерашнего провала, и это меня весьма нервировало.

Я зашёл обратно в конуру, достаточно громко одёрнув плёнку, и легонько пнул Костяна, чтобы тот пришёл в себя. Он резко сел, едва не задев головой трубу, и стал оглядываться по сторонам воспалёнными красными глазами.

– Пошли за водой, – сказал я.

Костян мотнул головой, словно соглашаясь, и начал подниматься, слегка пошатываясь. Я помог ему встать на ноги, и он всё-таки приложился головой о низкий потолок. Он выругался и, скрючившись, вышел вслед за мной на прохладный воздух. Мы поковырялись в груде хлама, окружавшего конуру, и вытащили три припрятанных ведра, сложенных друг в друга. Их около года назад с какого-то склада принесла Катька, и только благодаря божьей помощи и большому количеству замазки в них всё ещё можно было перетаскивать воду.

Взяв вёдра, мы отправились по дороге, ведущей дальше от города. Утро было холодное, сентябрьское. Как раз то самое утро, когда деревья еще зелёные, но на траве под лучами солнца тает едва заметный иней. Мы прошли пару сотен метров, сбивая ботинками капли росы, и спустились по склону к небольшой реке.

– Надо менять воду, – заметил Костян, подойдя к уступу, рядом с которым начиналась глубина. – От неё уже болотом несёт.

Костян всё ещё не отошёл до конца от вчерашнего, но даже в таком своём состоянии он был способен мыслить здраво. Пить из реки, рядом с которой стоит химический завод, дело весьма рискованное, но другого источника воды поблизости у нас просто не было. Я полностью понимал, что ни к чему хорошему это не приведёт, и поэтому ответил Костяну немного нервно, что мы можем сходить на поиски позже.

Костян хмыкнул и окунул ведро в реку, до краёв наполняя ёмкость коричнево-желтоватой скверно пахнущей жидкостью. Потом он наполнил второе ведро и отодвинулся, чтобы я тоже смог подойти к уступу и набрать воды.

– Отстоится, и будет нормально, – сказал я, зачерпывая воду.

– Наверное, – пожал плечами Костян. – Но нам всё равно предстоит ещё несколько заходов.

Так и было. Мы вернулись к конуре, вылили в бочку воду и пошли снова к ручью. Мы всегда чередовались с Костяном, когда ходили на водопой, так что на этот раз настала моя очередь тащить два ведра. А к тому моменту, когда нашими усилиями бочка наполнилась практически до краёв, мои рёбра смертельно ныли. Поэтому, как только я заполз в конуру, я плюхнулся на своё место, думая немного поспать. Но тут ко мне подполз Костян, сел рядом со мной и с предельно серьёзным видом заявил:

– Ваньке нужна новая куртка, эта ему уже совсем маленькая. Да и кроссы бы не помешали…

Я не знал, с чего в его голову так резко заползли такие мысли, но его серьёзность мне не очень-то нравилась. В тот день я вообще весьма неохотно с кем-либо разговаривал, так что к подобным обсуждениям я тем более не был готов. Мне хотелось отмахнуться от него какой-нибудь шуткой, чтобы отвлечь от этих мыслей, но мои брови нахмурились сами собой.

– Нам тоже не помешало бы что-нибудь, тебе не кажется? – ответил я, осматривая рукав своей потёртой и местами облупленной кожанки. – И что ты предлагаешь?

Костян уткнулся глазами в пол, словно валявшиеся на нём песчинки казались ему самыми интересными вещами на свете. Не то, чтобы ему было за что-то стыдно. Нет, он делал так всегда, когда речь заходила о вопросах, касающихся брата. То есть формально Костян не спрашивал, не советовался, а просто ставил перед фактом, что всё будет сделано так, как ему вздумается. Его не заботили всякие мелочи вроде денег или способе их заработка, для него как бы само собой разумелось, что часть нашей общей выручки поделится уже на троих. Мне не было ничего жалко для Ваньки, но, когда Костян принимал форму «я ничего не хочу слышать», это меня напрягало. Я снова спросил его, что он хочет в данном случае от меня.

– Можно спросить у Катьки, на чём можно сэкономить, и где найти подешевле. Она же спец в подобных вопросах.

Странно было слышать эти слова от человека, который тратил бóльшую часть выручки на клей и выпивку, но я решил с ним не спорить. В конце концов, он снова был прав, уже второй раз за день. Мне иногда приходила в голову мысль о том, что если мы продолжим в том же темпе, то через несколько лет мы вообще не будем отличаться от наших бомжеватых соседей. Но сказать «давай начнём работать и перестанем бухать» гораздо проще, чем сделать. И, к счастью, мы оба это прекрасно понимали. Тем не менее, отвечать Костяну я ничего не стал.

Мы несколько минут просидели в тишине, нарушаемой только храпом, доносившимся из глубины конуры. Мне захотелось размяться, и я начал подниматься, хватаясь за рёбра, но потерял равновесие и плюхнулся обратно, застонав. Я случайно задел Ваньку коленом, и он зашевелился. Вместе с ним открыла глаза Катька и лениво потянулась.

– Извини, – негромко сказал я. – Можешь спать дальше.

– Как рёбра? – спросила она у меня, не обратив внимания на моё извинение.

– Нормально, – соврал я. – Как нос?

– Почти не болит, если не трогать, – так же честно ответила она, гнусавя.

Мы улыбнулись друг другу скованно и болезненно, после чего она опять легла обнимать ребёнка. Я вдруг подумал, глядя на них обоих, хотел ли я оказаться на месте Ваньки. Я даже не знал, хотел бы я, чтобы меня обнимала именно Катька, или же чтобы меня просто обнимали, но я представил себе, как им было тепло, и мне захотелось вообще не вылезать из конуры. Решив не загружать себя подобными мыслями, я просто от них отвернулся. Костян, кажется, настолько ушёл в себя, что вообще не заметил, как Катька проснулась. Он всё так же сидел у стены рядом со мной и смотрел в одну точку. Я немного его потряс, и он, кажется, вернулся в реальность. Он приподнялся на корточки и, немного порывшись в тряпках, на которых спал его брат, достал свою старую сумку.

– Сегодня ещё за едой, – Костян кинул мне мешок, за который ещё вчера цеплялся Ванька, и про который забыл в тот же момент, когда пришла Катька. Я смял его в руке и резко поднялся, стараясь не думать о боли в рёбрах, но ударился головой о трубу. Костян заржал и вышел.

За толстой плёнкой нас всё ещё ждало холодное утро и отсутствие здравых идей. Поход за едой каждый раз проходил по одной и той же схеме: я стоял с мешком у порога магазина, в то время как Костян, находясь внутри него, с невероятной ловкостью тащил всё то, что влезало ему под одежду. Он всегда зарывался в места, где не было камер наблюдения, и поэтому с абсолютно невозмутимым видом подходил к кассе, пробивал сигареты, и выходил наружу. Он закуривал одну, заходил за угол ближайшего дома, где его уже не могла заметить охрана, и ждал, когда я неспешно подойду к нему, чтобы переложить еду в мешок. Он тушил сигарету и шёл в следующий магазин, оставляя меня следить за обстановкой. Как правило, спустя несколько часов у нас набиралось еды дней на пять и около трёх пачек сигарет.

Костяна вполне устраивал такой расклад: сигареты в любом случае стащить стало практически невозможно после того, как их везде убрали с прилавков, а мораль воровства еды его не волновала в принципе. Он всегда считал, что на фоне краж, которые устраивают сами работники магазинов, наше «мелкое вмешательство» едва ли будет заметно. Единственный вопрос, к которому он подходил с особой тщательностью, касался его умения остаться незамеченным. Чаще всего у него получалось спокойно выйти из магазина с консервами под курткой, но иногда и с Костяном случались неудачи. И в таких случаях ему приходилось включать в себе умение быстро бегать, чтобы не оказаться побитым и голодным, а мне лишь оставалось курить за какой-нибудь подворотней и ждать, когда он либо оторвётся от охранников, либо поднимется с земли.

Но, к счастью, весь запас неудачи мы исчерпали за предыдущий день, и на этот раз всё прошло более-менее гладко. Костян даже умудрился добыть две шоколадки: для Катьки и Ваньки, как я понял. На обратном пути случилась ещё одна очень приятная вещь: я заметил потёртую сотню под чьим-то балконом. Я поднял её с влажной земли и, немного повертев в руках, решил, что её как раз-таки можно отложить на одежду ребёнку. Мне пришла в голову мысль, что и мне иногда везёт не хуже, чем Костяну, так что я с улыбкой протянул ему бумажку, искренне надеясь, что она не уйдёт на водку.

К тому моменту, как мы вернулись в конуру, Катька кое-как прибралась и стала читать ещё не до конца проснувшемуся Ваньке какую-то тоненькую книжку с картинками, зачем-то (может быть, на растопку) притащенную нашими бородатыми соседями, которых на момент нашего возвращения уже не было видно. Завидев нас, Катька расправила юбку и, оторвавшись от чтения, сказала Костяну, привалившемуся к стене:

– Его в школу надо…

– Это зачем? – весьма безразлично спросил Костян, потянувшись и взяв гамбургер из пакета, откуда я уже успел достать шоколадки.

– Ему уже восемь, а он не то, что по слогам читать не умеет, а даже буквы не все знает. Об остальном я вообще молчу…

– Ну вот ты и научи, – резко ответил Костян, – а у меня нет на это времени.

И с булкой в руках он снова вышел из конуры, не обратив внимания на то, как надулся Ванька.

– Обиделся? – спросила Катька у меня, мотнув головой в сторону шуршащей входной плёнки.

– Не знаю, – честно сказал я, садясь справа от неё. – Держите, это вам.

Я протянул Катьке обе шоколадки, и одну она тут же отдала Ваньке, который раскрыл её, моментально забыв о колких словах брата.

– Сегодня праздник, – улыбнулась Катька, разламывая свою шоколадку на дольки, не вскрывая упаковки. – В кои- то веки все трезвые и живые. Спасибо.

– Спасибо Костяну скажешь, это он утащил.

– Вискас, научи меня читать! – вдруг выкрикнул Ванька так, что у меня немного зазвенело в ушах. – Научи, и тогда я тоже буду читать тебе книжки!

– Хорошо, – согласилось она, и уголки её губ немного приподнялись. – Но только если ты пообещаешь стараться.

Она погладила его по голове, и спустя несколько минут после того, как он дожевал половину шоколадки (съесть больше не дала Катька, сказав, что надо оставить на потом), он снова закрыл глаза и впал в лёгкую дрёму.

– Почему он зовёт меня Вискасом? – Катька шепнула мне на ухо, и я ощутил тепло её дыхания на своей левой мочке.

– Не знаю, может рекламу где увидел, – просто ответил я, так и не сказав ей, что в такие моменты, как сейчас, она бывает очень похожа на кошку.

5. (10.2013)

С того дня прошло почти два месяца, и на наш здоровый город опустился колючий снег. Ночами стало холоднее, поэтому, несмотря на горячие трубы, засыпать нам приходилось с растопленным мангалом. У этого мангала, как и почти у всех вещей в конуре, была своя отдельная история: его раздобыл Костян нашим первым летом вне приюта. Причём «раздобыл» – не совсем верное слово: в один из жарких дней он заметил каких-то мужиков на природе, недалеко от реки, где мы набирали воду. Они успели напиться и заснуть, абсолютно позабыв и про мангал, и про несколько пластиковых банок с мясом, так и оставшихся нетронутыми. Костян, конечно же, не мог этим не воспользоваться. Спустя несколько часов мы от души благодарили создателей спиртных напитков за роскошный ужин и огонь, возле которого мы просидели до глубокой ночи, заливаясь смехом и давясь крупными кусками впервые попробованного шашлыка.

Но то лето со своими жаркими днями осталось далеко позади. Теперь мангал служил в основном для подогрева конуры, когда тепла от труб катастрофически не хватало. Поэтому в начале октября к поискам воды прибавлялись поиски каких-нибудь деревяшек для растопки, а так как «топливо» нужно было подкидывать всю ночь, приходилось спать по очереди. Чаще всего этим занимались мы с Костяном, но в те редкие ночи, когда нас смертельно одолевала усталость, Катька тоже следила за огнём. Иногда она даже нам что-нибудь готовила, ставя старую кастрюлю на раскалённую решетку. Мне казалось, что Катьке на самом деле нравилось заботиться о нас.

К слову, она и правда стала потихоньку учить Ваньку. То ли благодаря её усилиям, то ли благодаря какому-то природному таланту, он стал намного лучше читать, и даже неплохо писать для ребёнка восьми лет. Он очень быстро научился считать на пальцах и стал помогать нам пересчитывать мелочь, а по вечерам сам начал читать Катьке детские книжки, которые она находила где-то на распродажах. И в один из таких вечеров, перелистывая страницы сказки о какой-то ведьме, Ванька спросил у неё:

– А ты когда-нибудь видела ведьму?

– Нет, – улыбнулась она. – Их никто не видел, они вымерли давно.

– Когда – давно?

– Не знаю, – пожала плечами Катька. – Задолго до нас, наверное.

– А что было до нас?

Ванька никак не унимался со своими вопросами, и Катька начала немного смущаться. Её знаний, может, и хватало, чтобы научить Ваньку основам начальной школы, но его любопытство иногда ставило её в тупик. Да и не её одну, если честно. Я тоже зачастую не знал, как отвечать на детские вопросы, а Костян вообще старался делать вид, будто он не при чём. Катьку выводила из себя его безучастность, но каждый раз, когда она говорила Костяну, что Ваньку надо отправить в школу, заканчивалось это потоком громких речей со стороны старшего брата. То же самое случилось и после книжки про ведьму.

– И куда он пойдёт без денег и документов?! – заорал Костян. – Ты что, думаешь, что мне совсем плевать на своего брата?! Думаешь, я без тебя не знаю, что я порчу ему жизнь в этой грёбаной канаве?!

Да, Костян стал нервным с тех пор, как решил бросить пить. Мы уже несколько раз попадались под его горячую руку, и в итоге всё заканчивалось одинаково: кто-то бежал успокаивать Ваньку, а кто-то обязательно уходил из конуры. В этот раз ушла Катька. Она молча привела себя в относительный порядок у своего карманного зеркала и тихо задёрнула за собой входную плёнку. И, судя по тому, как ярко она разрисовала себе лицо, отправилась она прямиком на «заработки».

Это может показаться странным, но Катька была весьма популярна среди мужиков среднего возраста, больных до четырнадцатилетних девочек. Она крайне редко рассказывала о своих клиентах, но иногда нам с Костяном случалось видеть её растрёпанной и побитой. И тогда она просила налить ей немного нашей палёной водки, и рассказывала о женатых и приличных сволочах, таскающих своим детишкам сладости и издевающихся над уличными проститутками. Но, к счастью, такое случалось достаточно редко. В основном она приходила смертельно уставшая, но живая и с деньгами. Иногда ей попадались действительно неплохие люди, и она очень быстро начинала называть их друзьями.

Если честно, меня удивляло, как она всё ещё не сломалась. Прошло больше года с того момента, как Катька поселилась в конуре, а она до сих пор не пристрастилась ни к выпивке, ни к куреву, ни к клею. И я не знал, как именно она оказалась вместе с нами, но что-то мне подсказывало, что она должна была находиться в абсолютно другом месте. Хотя это уже её дело. Главное, что она ушла и не возвращалась неделю. Всё это время Ванька ходил грустный и унылый, Костян злой, а я просто метался от одного к другому, пытаясь привести их в чувство. Все эти дни мы питались лапшой из пакетов, на которую мне пришлось потратить практически всю свою мизерную заначку, потому что вытащить Костяна из конуры можно было только на перекур, да и то пока не кончились сигареты. Желания воровать еду у него не было вообще, вода в бочке пополнилась лишь один раз моими силами, да и то где-то на половину, а дрова для мангала подходили к концу. В общем, помощи от него ждать было бесполезно. Через два дня после того, как ушла Катька, Костяну исполнилось семнадцать, и он отчего-то заметно погрустнел, хоть и принял наши поздравления. На четвёртый день он целиком погрузился в себя, не обращая внимания ни на кого, включая своего брата. А на вечер пятого, когда я точно так же сидел, прислонившись к стене, Ванька потянул меня за рукав и тихонько спросил:

– Почему Вискас не возвращается? Она нас больше не любит?

– Конечно же, любит, – ответил я, чувствуя, как начинают бегать мурашки по моей спине. – Но у неё есть дела, вот она и задерживается…

– А… – протянул Ванька, усаживаясь слева от меня. – А то я подумал, что она испугалась и поэтому убежала…

– Здесь нечего бояться, – я потрепал его по волосам в надежде, что он немного успокоится, но в ответ он лишь резко мотнул головой и шепнул мне так, чтобы его смог услышать только я:

– Она боится Костяна. Мама тоже боялась, когда папа кричал на неё, поэтому и уходила…

Я увидел, как детские глаза начали наполняться слезами, и секунду спустя Ванька всхлипнул:

– А потом она ушла и не вернулась…

Я не знал, что мне сказать или как мне его успокоить. Эту проблему мигом решил Костян, наконец поднявшись с места и отвесив Ваньке щедрую оплеуху. Тот в свою очередь резко замолчал, и, казалось, даже слёзы высохли моментально. Ванька посмотрел на брата то ли с укоризной, то ли с какой-то обидой.

– Ну что ты разнылся, как девчонка? – Костян сел перед Ванькой на корточки, случайно наступив на мою ногу. – Вернётся твоя Катька, так что не реви. Или я расскажу ей, какой ты на самом деле нытик.

– Я не нытик, – с вызовом пропищал Ванька и быстро вытер щёки.

После недолгой разъяснительной беседы Костян всё-таки решил покинуть ненадолго конуру и подышать свежим воздухом. Ванька недовольно пыхтел и потирал левое ухо, как будто сожалея, что вообще поднял эту тему. Я попробовал немного смягчить обстановку, убедив Ваньку в том, что Катька на самом деле скоро вернётся.

И я оказался прав. Она заползла в конуру промозглым вечером спустя два дня с каким-то пакетом в руках, бледная и исхудавшая. Её серые глаза стали казаться ещё больше и темнее, а пальцы тоньше. Её бил лёгкий озноб, и, казалось, ещё чуть-чуть, и она упадёт без сил. Но Катька поставила пакет на землю, подползла к Ваньке, застывшему на месте от радости и неожиданности, и сказала тихо и нежно:

– Всё хорошо, да?

Вместо ответа он просто бросился к Катьке и, едва не сбив её с ног, уткнулся ей в живот, и заревел.

– Плакса, – бросил ему Костян, отвернувшись от брата.

Я улыбнулся, подумав с облегчением, что наконец-то всё встанет на свои места. Я подобрался поближе к Катьке и взял пакет, который оказался практически неподъёмным. Оттащив его к противоположной стене поближе к затухающему мангалу, я спросил:

– Я посмотрю, что там?

– Конечно, – зевнула Катька. – Вы разложите всё аккуратно, а я немного посплю.

Она отпустила Ваньку, который тут же прибежал ко мне, и улеглась на покрывало, не снимая куртки и поджав под себя колени. Казалось, прошло всего несколько минут, прежде чем она начала тихонько посапывать. Чуть позже к ней осторожно и несколько скованно подполз Костян, и, дотронувшись до её холодных волос, сказал:

– Ты извини, что психанул на тебя тогда…

– Да ладно, – сонно пробормотала Катька. – Всё хорошо… Уже всё хорошо…

Она дотянулась до его руки, и, кажется, мгновенно заснула. Я отвернулся от них, и мы с Ванькой начали осматривать содержимое пакета. Мы вытащили из него несколько потрёпанных школьных учебников по истории, географии и математике. Мы нашли несколько тетрадок типа прописей, карандаш, линейку и ластик. А на самом дне пакета лежала очень аккуратно сложенная тёплая синяя куртка. Мне или Костяну эта куртка была бы явно мала, а, значит, Катька купила её для Ваньки.

Мальчик тут же залез в неё, и она оказалась ему почти как раз: в плечах широковата, да рукава пришлось подогнуть. А то, что куртка свисала Ваньке практически до колен, так это даже к лучшему, хоть зимой не застудится. В любом случае Ванька просто светился от счастья, бегая вокруг меня и рассматривая свою обновку. Я смотрел на него с едва уловимым ёканьем в груди и думал о том, через что пришлось пройти Катьке, чтобы достать всё это, и для чего она это делала. Я думал, наверное, она и правда нас очень любит, может, даже считает нас семьёй. И пока я собирал мысли в своей голове, Ванька лёг рядом с Катькой, не снимая своей новой куртки, и моментально уснул.

6. (12.2013)

Морозы крепчали, и близился Новый год, заражая практически всех своим праздничным настроением и магазинными распродажами. Людей в метро с каждым днём становилось всё больше, и мы гораздо проще растворялись в толпе. Мы становились настолько незаметными, что иногда даже казалось, будто мы составляли с ней одно целое. Когда людей слишком много, волей-неволей начинаешь замечать, что они все одинаковые, и в такие моменты даже у нас есть шанс почувствовать себя немного похожими на них.

Но посмотрите на нас! Вот они мы – полноправные члены общества! Оборванные, грязные и голодные. Именно такие, рядом с которыми любой сможет в полной мере ощущать своё превосходство. Осуждать нас, пялиться на нас, ограждаться от нас. Подать Ваньке мелочи в переходе, выронить кошелёк, протянуть мне стольник за ненужную вещь…

Мы именно такие, какими нас хотят видеть.

7. (12.2013)

До смены календарного года оставалась всего неделя. Я возвращался в конуру поздно вечером, неся с собой почти пять тысяч рублей. Однозначно, это был весьма удачный день. Я продал всё, что было в сумке, и к тому же, нашёл чей-то бумажник. Денег в нём было чуть меньше трёх тысяч наличными, хотя он казался увесистым из-за накопленных в нём пластиковых карт. Я выбрал из кошелька все бумажные купюры, и через пару станций отдал его женщине-оператору, которая посмотрела на меня с большим недоверием:

– Спёр небось? – она нахмурила брови, и лицо её немного исказилось от гримасы презрения.

– Нет, – я честно ответил ей и посмотрел прямо в глаза. – Мне его выбросить? Могу хоть сейчас под рельсы кинуть.

– Давай сюда, – она протянула мне руку, отодвинув тонкое стекло своей будки. – И с чего вдруг такая щедрость…

– Праздники портить не хочется.

Я отдал ей бумажник, и пошёл к следующему поезду. Я понятия не имел, что сделает эта женщина с кошельком, и, если честно, я не хотел об этом думать. Костян, возможно, никогда бы так не поступил, но мне, почему-то, вдруг стало так легко дышать, что последующие несколько часов в вагонах пролетели для меня практически незаметно.

Впервые за долгое время я был так счастлив. И у меня было как минимум два повода для счастья: деньги и осознание того, что я могу купить Катьке с Ванькой не только шоколадку, а даже пирожное или самый настоящий торт. Даже более того, мы сами могли бы устроить себе праздник на эти деньги. И я практически уже бежал в конуру, чтобы сообщить всем эту радостную новость, но, когда я вернулся, вся радость вылетела из меня как пробка из шампанского, которого я никогда не пил. Я увидел Костяна, сидящего у левой стены с разбитым носом, трясущуюся от едва сдерживаемых слёз Катьку и одного из наших бомжеватых друзей, спавшего практически у входа в конуру и сжимавшего в руке практически пустую бутылку дешёвой водки.

– Что случилось? – резко спросил я, бросая на землю сумку с деньгами и подбегая к Катьке. Я обнял её, и она разрыдалась в голос. Я повернулся к Костяну за ответом, и он, шмыгнув носом, из которого сочилась кровь, выдавил из себя:

– За водой сходили.

– С кем? – тупо спросил я.

– С нашими соседями, – махнул он в сторону бомжа. Я только сейчас обратил внимание на то, что второго нашего друга не было видно, хотя они, как правило, уходили и возвращались вместе.

– А где второй? – я старался говорить как можно тише и спокойнее, хотя внутри меня начало разрастаться какое-то неприятное чувство.

– Нету. Уже.

В ответ на его слова Катька разрыдалась ещё сильнее, а я зачем-то выбежал на улицу, как будто мне стало очень сложно дышать. Я не понял ничего из разговора с Костяном, спрашивать что-то у Катьки я не рискнул, а за пределами конуры было слишком темно, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Я постоял несколько минут на морозном воздухе, чтобы хоть немного прийти в себя, привести мысли в порядок и отдышаться. Когда я откинул плёнку, мне на какой-то миг всё показалось игрушечным: и конура, и кровь на лице Костяна, и даже бутылка, почти выпавшая из руки бомжа. Но это чувство прошло, как только я сел на холодную землю. Я молчал, и Костян тоже разделял эту мёртвую тишину, нарушаемую только Катькиным всхлипыванием, да негромким храпом.

– А где Ванька? – спросил я через несколько минут, когда Катька немного успокоилась.

– Спит, – ответил Костян, махнув рукой на левый угол.

Я повернул голову и увидел груду старых тряпок и покрывал, в которые с головой зарылся Ванька. Не удивительно, что я не сразу его заметил.

– А он как?

– Да ничего, – снова ответил Костян, и отстранённо прибавил: – Спит.

Костян помолчал ещё несколько минут, после чего медленно подполз к спящему бомжу, взял полупустую бутылку из его грязной руки и направился к куче, в которой лежал его брат. Он достал из одеял старый грязный стакан и налил в него водки.

– Ты что, Ваньке тоже наливал?

– Наливал, – спокойно ответил Костян. – Чтоб спалось крепче. На вот, я и тебе налил.

Он протянул мне стакан, и я, всё ещё ничего не понимая, взял пойло из его рук.

– Ну, вздрогнем, – произнёс Костян и глотнул из бутылки.

– Вздрогнем, – прошептал я в ответ и опустошил свой стакан.

Тогда мне казалось, что я смогу заснуть ещё очень нескоро, но мои глаза закрылись сами собой, и я погрузился в долгий, практически безмятежный сон. А утром, когда начало светать, я вышел на холодную улицу покурить и, пока бродил вокруг конуры, заметил небольшие тёмно-красные пятна, вмёрзшие в ледяную землю. Они, кажется, вели куда-то в лес, ближе к нашему водопою. Я пошёл по этим следам и минут через десять наткнулся на человеческое тело, окоченевшее и покрывшееся за ночь тонким слоем снега. Один из наших бомжеватых друзей лежал, поджав колени, на луже собственной замёрзшей крови. Я не могу сказать, что именно я почувствовал в тот момент. Это нельзя было назвать страхом или отвращением, но я отчётливо ощутил какую-то пустоту, словно из меня выпустили весь воздух. Я докурил сигарету и повернул обратно в сторону конуры, несмотря на то, что бордовые пятна вели ещё глубже в лес. Осознание увиденного нагнало меня уже практически у входной плёнки, и тогда я понял, что нас и правда стало на одного меньше.

Когда я вернулся, все ещё спали. Я подошёл к Костяну и начал его будить. Неохотно, с бранью и ворчанием, он проснулся, и я вывел его на холод, чтобы он поскорее пришёл в себя. За то утро я успел продрогнуть насквозь, но события прошлой ночи интересовали меня куда больше возвращения в конуру. И после того, как я дал Костяну сигарету, он, наконец, начал более-менее чётко формулировать свои мысли.

– Мы за водой пошли, – он прохрипел, с трудом шевеля опухшими губами. – Ну с этими двумя ребятами. А там, на нашем месте, какие-то придурки бухали впятером. Видимо, им стало скучно, а мы как раз им под руку попались…

Костян остановился, чтобы передохнуть. Ему, казалось, было очень сложно разговаривать, а когда он затягивался, то его скулы начинали выступать ещё сильнее, реагируя на боль. Я немного подождал, и снова его спросил:

– Так они местные?

– Не, они на каком-то внедорожнике приехали. Как будто эти богатые ублюдки другого места не могли найти, чтобы нажраться, – Костян со злостью сплюнул на землю, и от боли громко выругался. – Хорошо хоть зубы целы…

– Так а дальше что?

Меня начинало трясти от холода и нетерпения, и я, словно клещами, вытаскивал из Костяна эту историю. Но он, в свою очередь, как будто специально говорил всё медленнее.

– А дальше они решили поиграть с нами в догонялки, и почему-то начали с меня. Я одного ведром огрел, и они словно с цепи сорвались. Набросились всей толпой… Я думал, попинают, да отстанут, но нет. Наши попытались им помешать, но в их возрасте силы уже не те.

Костян снова задумчиво затянулся, но ощутив на себе мой пристальный взгляд, сделал ещё один вдох и потушил сигарету.

– Ну, а когда им надоело, один из них принёс откуда-то охотничий нож и решил напоследок проверить, как глубоко он войдёт в одного из нас…– Костян с шумом втянул воздух, сглотнул, и, прохрипев, прибавил:

– А остальное ты сам видел.

Костян опустил взгляд на замёрзшие капли крови и попросил у меня ещё одну сигарету. На самом деле я всегда был уверен в том, что ему хватило бы дури справиться с этой ситуацией, но он, словно прочитав мои мысли, ухмыльнулся через силу.

– Повезло вообще, что они свалили так быстро, иначе…

Он взял у меня ещё одну сигарету и снова затянулся.

– Я был уверен в том, что смогу их уложить, но это оказалось гораздо сложнее, чем я думал.

Пока он рассказывал мне всё это, мы обошли вокруг конуры раз десять. Мои пальцы онемели, куртка, казалось, успела примёрзнуть прямо к телу, а Костян даже ни разу на меня не взглянул. И, когда мой взгляд в очередной раз упал на нашу входную плёнку, меня посетила ужасная мысль, от которой все волосы на моём теле встали дыбом.

– А если бы они нарвались на Катьку с Ванькой?! – я прикрикнул на Костяна, и он, всё ещё пялясь в землю, остановился.

– А что я должен был делать? – произнёс он с вызовом.

Я ничего ему не ответил. Я ведь и понятия не имел о том, что такое может произойти с нами. Костян хмыкнул.

– Они видели? – спросил я, стуча зубами.

– Кто?

– Катька с Ванькой.

– Немного…

Я вздохнул. Наш разговор зашёл в тупик. Я не знал, стоило ли мне ещё что-либо у него спрашивать, а Костян всем своим видом показывал, что ему надоело отвечать на мои вопросы.

– Ладно, пойдём обратно, – я сделал несколько шагов и одёрнул плёнку.

Я заметил, как Костян сгребал снег своими кроссовками, чтобы хоть немного припорошить следы крови. Он заполз в конуру через пару минут после меня, и сразу же улёгся на одеяло рядом со мной, чтобы не будить остальных. Немного мы помолчали, а потом, оглянувшись по сторонам, он чуть приподнялся и сказал мне вкрадчиво и тихо:

– Валить надо отсюда, не думал об этом?

– Думал, – ответил я честно. – Но вряд ли сейчас это будет сделать так просто…

– Согласен, только, например, через месяц или через неделю это, может, будет и просто, но уже не нужно. Кто знает, сколько ещё отморозков будет периодически здесь ошиваться, и что ещё сможет прийти им в голову. И мне не очень хочется, чтобы следующим стал кто-то из нас.

Костян говорил тихо, но весьма резко, всё ещё морщась от боли. Он на самом деле очень переживал за Ваньку с Катькой, да и мне после всего случившегося было немного не по себе. Только куда нам идти, вот в чём вопрос.

– Если бы можно было вернуться… – едва слышно пробормотал Костян, и эти его слова подействовали на меня не хуже звонкой, сделанной от всей души оплеухи.

– Нам некуда возвращаться, – напомнил ему я. – Или ты думаешь, что можно так запросто вернуться туда, куда нас отправили наши предки? А еще лучше сразу туда, откуда они нас вышвырнули, и сказать: «Мам, пап, я буду жить с вами» ?!

– Нет, я не это…

– А что тогда?!

Мне кажется, я начал практически задыхаться от какой-то необъяснимой злости. Костян не сказал ничего плохого, но почему-то его слова задели во мне что-то живое, оставшееся далеко в прошлом, и я перестал на какой-то миг контролировать себя. В тот момент, когда я набрал в грудь достаточно воздуха, чтобы сказать ему что-то ещё, он бесцеремонно прижал свою большую лапу к моему лицу.

– Не ори, – просто сказал он, и, подождав, пока я сделаю пару глубоких вдохов, убрал руку. – Я не собираюсь назад, но было бы неплохо жить там, где будет не так легко нас угробить.

– Это где, например?

– В городе, в какой-нибудь дешёвой комнате. Найдём какую-нибудь работу и всё будет путём…

– Давай поговорим об этом со всеми, – предложил я после очередного глубокого вдоха, хотя понимал, что эти разговоры ни к чему не приведут. Костян практически всегда предлагал всем свои идеи и планы действий. Вернее, он ставил всех перед фактом и не принимал никаких возражений, и именно поэтому в тот момент я решил с ним не спорить. Я прекрасно знал, что без денег и документов нам ничего не светит, но доказывать это Костяну я не стал.

К счастью, Костян сам понял, что разговор этот был абсолютно бесполезен, и поэтому он просто лёг обратно на одеяло и накрылся тряпками. Но те слова, которые в нём кипели, не давали ему спокойно заснуть, да и у меня после нашей беседы желания поспать осталось ещё меньше. Я резко поднялся, поплотнее застегнул на себе куртку и вытащил сумку, потерявшуюся под тряпками. Когда Костян демонстративно перевернулся на другой бок, я в очередной раз одёрнул плёнку и направился к метро, чтобы немного остыть и привести свои мысли в порядок.

Примерно через полчаса я подошёл к большим дверям и увидел рядом с ними ребёнка. Лет ему было на вид как Ваньке, хотя может и чуть побольше. На нём были уже привычные моему взгляду обноски, но разукрашенные синяками открытые участки тела всё же заставили что-то внутри меня сжаться в комок. Парнишка протягивал какие-то листовки, и, когда я подошёл к нему вплотную, он дал мне одну из сотен бумажек, которые держал в голых, немного потрескавшихся от мороза руках.

– Спасибо, – он посмотрел на меня абсолютно счастливыми детскими глазами, когда я взял листовку, и тут же отвернулся от меня, чтобы не упустить из виду других людей, которым можно будет отдать бумажки.

Я улыбнулся через силу и, толкнув тяжёлую дверь, сошёл по скользким ступеням в подземку. Я бросил монетку в прорезь, и эскалатор повёз меня к старым синим вагонам. Моя рука всё ещё сжимала в кармане листовку, и, может, дело было в том, что я давно ничего не читал, но отчего-то мне захотелось развернуть эту бумажку. Я поднёс её поближе к глазам, и вдруг мне стало настолько противно, что я мигом скомкал листовку обратно и выбросил прямо на мраморный пол, как только сошёл с эскалатора. На листовке на сероватом фоне большими синими буквами красовалась надпись: «Подари Мне Жизнь», а внутри был текст о вреде абортов. Дополняла эту листовку фотография молодой улыбающейся девушки, прижимающей к груди голову новорождённого ребёнка и воодушевляющий лозунг в самом конце: «Твоя семья – Твоё счастье!». Я прочувствовал какую-то насмешку, когда представил, как ребёнок, раздающий такие листовки, отдаст все заработанные деньги своей мамаше, чтобы та купила себе бутылку водки. Да, правильно, сохраняйте своим детям жизни, и, скорее всего, они будут вам благодарны.

Я зашёл в вагон, подошедший к станции, и сел на подобие диванчика из искусственной кожи. «Осторожно, двери закрываются!» ‒ прогремело у меня над ухом, и поезд тронулся.

8. (01.2014)

Мы смогли пережить этот год. Мы пережили голод, холода и сломанные кости. Мы отметили Катькино пятнадцатилетие, а потом наступило первое января. Тот день, который с нетерпением ждёт вся страна, день, когда весь город погружается в бесконечный сон, когда улицы забывают о том, как выглядят люди. Для кого-то это время расслабиться и посмотреть телевизор. А для нас – поблагодарить небо за то, что мы ещё живы и загадать желание дожить до следующего Нового Года.

9. (03.2014)

Январь плавно сменился февралём, а потом и мартом. Над городом снова стало появляться солнце, и под его лучами таял снег, превращаясь в глубокие лужи. За это время много чего успело произойти.

Например, в самом начале марта Костян умудрился загреметь к ментам, когда его поймали на краже еды в магазине. Но вместо того, чтобы подержать его за решёткой и покормить несколько дней, его побили почти до потери сознания и вышвырнули на улицу прямо лицом в весеннюю грязь. Поэтому помимо синяков и ссадин он заработал себе ещё и простуду. Мы вместе с Катькой пытались сбить ему температуру три дня к ряду. Денег снова не хватало, работать было некому, но как-то мы смогли справиться и с этим. Костян за неделю встал на ноги, и мы снова пошли на заработки.

В один из наших рабочих дней мы случайно столкнулись с Катькой на одной из станций. Она, кажется, ехала к кому-то из своих «клиентов», хотя нам ничего по этому поводу не сказала. В любом случае, она решила провести немного времени с нами. Я помню, что в тот день на ней было её единственное, а потому любимое рыжее платье чуть выше коленей, подвязанное красным поясом на талии, старая куртка с искусственным мехом и сапоги с почти сквозными дырами на подошвах. Их было хорошо видно, когда Катька куда-то бежала или просто быстро шла. Она старалась не обращать на это внимания, но всё же такой внешний вид порядком её смущал. В конце концов, ей, как и любой другой девушке, хотелось красиво выглядеть, но вместо того, чтобы тратить деньги на телефоны, шмотки и накладные ногти, она их откладывала «до лучших времён». Причём Катька свято верила в то, что эти лучшие времена наступят совсем скоро, и она снова будет жить где-нибудь с крышей над головой, водой в кране и теплом в батареях. Но до этих времён ей нужно было ещё работать и работать.

И вот, в тот день, когда мы случайно пересеклись, она нашла время, которое захотела провести с нами. Мы стояли и разговаривали о чём-то неважном, когда с Катькой поздоровался мужчина лет сорока ‒ сорока пяти. Она оглянулась и резко дёрнулась, словно хотела спрятаться за чью-то спину, но быстро взяла себя в руки и выдавила из себя короткое:

– Здрасьте.

– Что ты здесь делаешь в такое время? – прицепился он к Катьке. – Неважно выглядишь.

Мы с Костяном переглянулись. Эта беседа явно не была дружеской, да и мужик не вызывал доверия. По крайней мере он явно не был похож ни на одного из Катькиных клиентов.

– Гуляю, – небрежно ответила Катька, стараясь скрыть презрение и страх, которыми отдавал каждый произнесённый ею звук. Но мужик не отставал.

– А бабка знает, где ты ошиваешься? – допытывался он с мерзкой ухмылкой на толстой физиономии.

– Не ваше дело, – прошипела она.

Катька отвернулась от него на какой-то миг и снова посмотрела ему прямо в глаза, но ничего не ответила. У неё от злости начинали раздуваться ноздри и дрожать губы. Что-то зашевелилось внутри меня, когда я смотрел на этих двоих и на Костяна, буквально пожиравшего Катьку глазами. В тот момент мне захотелось схватить её за костлявую руку и увести туда, где она больше никогда не увидит этого урода. Но я ничего не сделал. Вместо этого я остался наблюдать, как он продолжал издеваться, подходя всё ближе:

– Ааа… – протянул он, переводя взгляд сначала на меня, а потом на Костяна с Ванькой. – Я вижу, что ты смогла приспособиться. Не удивлюсь, если это – один из твоих выродков…

Он собирался, видимо, показать своим жирным пальцем на Ваньку, спрятавшегося за спину брата, но не успел. Я уже был полон решимости сделать ему нестерпимо больно, но Костян меня опередил. Годы уличной жизни на нём сказались, и буквально через пару секунд он уже вовсю месил своим кулаком мягкую, рыхлую плоть. От первого удара мужик опрокинулся на холодный мраморный пол и, закрывая лицо руками, что-то выкрикивал, но его вопли заглушал проносящийся мимо поезд. Мне пришлось схватить Ваньку, чтобы он случайно не попал под горячую руку, а Катька словно застыла в каком-то оцепенении, и взгляд её падал не на драку, а как будто бы сквозь неё, словно всё происходящее резко перестало для неё существовать. На всякий случай я перекинул руку, не занятую Ванькой, через её хрупкое тело и с силой прижал Катьку к себе. Костян продолжал заносить кулаки, и вокруг нас уже начали собираться люди. Кто-то охал, кто-то снимал на камеру, кто-то тупо смотрел. А потом кто-то позвал охрану, и только тогда Костян отпустил ублюдка.

Тот с трудом поднялся на дрожащих ногах и, вытирая кровь с разбитой губы, хрипло заявил:

– Ты ещё пожалеешь об этом, тварь. И твой кусок мяса тоже, – он с ненавистью посмотрел на Костяна и на Ваньку, который вцепился в мою куртку и стоял, всё ещё зажмурив глаза.

– Я передам привет твоей дорогой маме, – обратился он напоследок к Катьке, которую я всё ещё держал рядом с собой. – Пусть порадуется, какая у неё дочка.

И, отвернувшись от нас, он ушёл, с чувством сплюнув на пол. Всего лишь на какое-то мгновение мне захотелось догнать его и швырнуть прямо на рельсы под проезжающий мимо поезд. Я даже очень живо представил себе, как он превращается в огромную тёмную лужу, хотя понимал, что никогда не смог бы сделать ничего такого, даже ради Катьки. И почему-то от этой мысли мне стало так противно, что рука, державшая Катьку, сжалась как будто сама собой. Послышался слабый вскрик, я разжал руку, и Катька буквально выпала из неё. Пошатнулась и навалилась на ближайшую мраморную колонну, едва дойдя до неё на дрожащих ногах. Потом сползла на пол, поджимая под себя юбку, и уронила лицо в колени.

– Всё в порядке, – спокойно и тихо сказала она, когда мы подошли к ней вплотную. – Я сейчас отдышусь и встану.

Когда она говорила, её лицо всё ещё было вжато в её колени, и голос искажался. Я осторожно взял её за руку, и по моей спине пробежали мурашки.

– Не бойся, – я сказал ей эти слова несмотря на то, что был уверен в их бесполезности. Более того, эффект от них оказался совсем неожиданным: Катька вырвала свою руку из моей, резко встала и расправила складки на юбке.

– Отвали! – прокричала она, когда Костян, успокаивавший Ваньку, решил подойти к ней поближе. Люди снова начали поворачивать головы в наши стороны, и у меня появилось опасение, что в скором времени на самом деле сможет появиться охрана. Но Катьку, казалось, это волновало меньше всего. У неё, как будто, открылось второе дыхание, и она продолжала кричать на нас:

– Я не просила вас вмешиваться! Мне от вас ничего не нужно!

А потом она резко отвернулась от нас и быстро зашагала в сторону перехода на другую ветку. Мне показалось, что я даже видел дыры на её подошвах.

– Нам, видимо, тоже пора, – несколько ошалело произнёс Костян и взял Ваньку за руку. – Надо работать.

– Точно, – согласился я с ним.

Пора была возвращаться. Костян передал мне ещё несколько побрякушек, и я быстро, но аккуратно сложил их в сумку. Я перекинул сумку через плечо и залез в ближайший вагон.

За тот вечер я пересаживался в общей сложности раз пятьдесят, сменил четыре ветки и порядком измотался. Но при всём при этом мне так и не удалось выкинуть из головы дневную сцену. Мне было жаль Катьку. Она никогда нам не говорила, почему оказалась рядом с нами, да и мы её не расспрашивали, решив, что это – её личное дело. Но после всего увиденного мне пришла в голову мысль о том, что у неё, всё-таки, было место, в которое можно вернуться. Только по какой-то причине у неё не получалось переступить родной порог, и я, кажется, начал догадываться, по какой. И именно эти мысли я пытался отогнать от себя, как нечто весьма назойливое.

Заработав чуть меньше тысячи, я решил вернуться в конуру. Дошёл до неё без приключений и, когда залез внутрь, уселся на свои тряпки и закрыл глаза. Кроме меня ещё никого не было: ни Катьки, ни Костяна с Ванькой, ни даже нашего бомжеватого друга. Я откинулся на кирпичную стену и мне показалось, что в такие моменты мне не хватало этих людей.

Дело не в том, что они были нужны мне для чего-то конкретного, но, когда я смотрел на них, во мне просыпалось что-то от нормального человека. Я смотрел на них, и мне хотелось быть лучше. Не лучше, чем они, но лучше, чем все остальные, или чем я был на тот момент. Но исключительно ради них. Если бы меня спросили, люблю ли я Катьку, Костяна или Ваньку, я бы не задумываясь ответил да. Может быть, у Катьки и старое платье с рваными сапогами, зато глаза у неё честные. Костян, может, и бывает порой слишком вспыльчивым, но зато я знаю, что он всегда протянет мне руку. И именно поэтому каждый, кто попытается навредить им, оскорбить их или же просто ткнуть в них пальцем, навсегда перестанет для меня что-то значить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.