Stan Wesley
Коан Янг 2

ПРОЛОГ

На дороге, по которой обычно с завидной регулярностью проезжали машины, вдруг стало пусто. Даже люди, идущие мимо, всегда мелькали в проеме открытых ворот.

Но не сегодня. Но не сейчас.

Стало прохладно.

Сгустилась угрюмая ночь, остановив время и накрыв улочку завесой тайн и мрака. На той дороге, словно из ниоткуда, вырос силуэт. Противно закаркали вороны, со свистом поднялся ветер, за воротами собрался туман, плотный и бледно-серый, точно дым от сигарет. Мужчина провел пальцами по кончику длинной шляпы, учтиво поклонившись. В другой руке он держал бронзовый пистолет. Странный цвет для столь мрачного человека, но ничуть не страннее, чем вся эта ночь. Пугающая, лишенная надежд ночь.

Мужчина прицелился. Его мишень – семилетняя девочка. От беспощадного выстрела их отделяло всего несколько секунд.

И вдруг в небе раздался пронзительный крик птицы. Огромный ястреб рассек сверкнувшую в молнии тучу и стремительно пикировал на проклятую улочку. Мужчина перенаправил дуло пистолета на ястреба и произвел три громких выстрела, каждый с промахом. Птица полетела на него все быстрее, становясь яростнее и злее. Вцепившись в его плечи острыми когтями, она подняла незнакомца в воздух на десяток метров, а затем разжала лапы – и тот с истошным шлепком ударился об асфальт. Выроненный бронзовый пистолет оказался у ног девочки, ястреб сел неподалеку и вдруг обратился в высокого мужчину за шестьдесят, в пиджаке и галстуке.

– Ну что ж, познакомимся, – с загадочной улыбкой сказал он девочке и подобрал пистолет, спрятав в карман. – Как тебя зовут?

– К-коан, – продрожала она, хлопая ресницами.

– Очень приятно, Коан-чан. Похоже, я спас тебе жизнь.

– Похоже на то… Кто тот дядя?

Мужчина оглянулся на труп, лежащий в крови на асфальте, и поцокал языком.

– Негодяй. Злодей. Какие бывают в сказках, малышка.

– Сказках? – наивно пропела та. – Но мы не в сказке…

– Напротив, Коан-чан, ты главная принцесса в этой сказке. А я – твой добрый… друг.

– Но кто Вы?

– Сэр, – улыбнулся мужчина шире. – Простое имя.

Он сел на одно колено и положил руку на ее хрупкое плечо.

– Однажды, Коан-чан, ты вырастешь, перестанешь быть принцессой и понадобишься мне. Ты поймешь это со временем, а пока ты ребенок – принцесса маленького королевства. Будем считать, что пока оно спасено.

Коан растеряно кивнула головкой и постаралась улыбнуться.

– Я хочу лишь уберечь тебя от плохих людей. У твоего дедушки есть враги. А у меня – крылья и когти, и я не дам тебя в обиду.

Он поднялся на ноги, проверив, не запачканы ли его лакированные черные туфли, и взмахнул руками, которые тут же обратились в крылья.

– Я вернусь, Коан-чан, – оглянулся он перед взлетом. – Настанет день, и ты сослужишь мне службу.

Глава первая. КОАН. МЕККСФОРД

За двадцать лет мне ни разу не довелось побывать в Мекксфорде. По рассказам мамы, если хочешь почувствовать, как остановилось и время, и твои перспективы на будущее, смело переезжай сюда. Долгая депрессия, хандра и серые тучи над головой сопроводят тебя дорогой в бездну. В скромном городке с населением в двадцать три тысячи человек тоскливо и извечно пасмурно. По окну кафе, возле которого я сидела, нещадно стучали капли дождя – он непрестанно лил вот уже четвертый день. Официант любезно принес зеленый чай, одухотворенный, по всей видимости, тем, что со дня приезда в Мекксфорд большую часть времени я провела здесь, став одним из немногих посетителей и единственным завсегдатаем.

– Спасибо, – улыбнулась я.

Пожалуй, этот официант был самым приятным из всех, что я повстречала в своей жизни. Словно чувствуя свою необходимость, он всегда подходил вовремя и ненавязчиво. Не натягивал рабочую улыбку с сотней рекомендаций по меню, не путался в блюдах, зная виды зеленого чая как свои пять пальцев – будто сам лично собирал его на жарких полях Индии. Правда, выглядел он слегка устало, но в то же время непринужденно и капельку задумчиво. Высокий, статный темноволосый паренек по имени Йонас – так написано на его бейджике. В зале мы находились вдвоем, и я заметила, как после обслуживания моего столика он удалялся к бару – располагался тот в дальнем углу, поперек которого пролегала широкая стойка, а за ней – целая стена добротного алкоголя. Выходит, официант и бармен в одном лице? Впрочем, с такой посещаемостью не грех и обязанности администратора взять… Йонас молча начал протирать бокалы и рюмки бежевым полотенцем, пока на фоне играла расслабляющая мелодия.

– Ты неместная? – вдруг поинтересовался парень, не поднимая на меня взгляд.

Я зачем-то осмотрелась по сторонам – ну да, точно никого нет – и ответила:

– М-м, нет. Из Японии.

– Японии? – сыграл он бровями. – Здорово. Германия.

– Я догадалась по имени, – улыбнулась я.

Наконец, он поднял дружелюбный взгляд, наградив слабой улыбкой в ответ.

– Как тебе Мекксфорд?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Но солнце здесь, видимо, большая редкость.

– Семьдесят процентов льет дождь. Остальные двадцать – тучи, и десять – еле-слабое солнце. Что же тебя сюда привело?

– Люблю… тихие города.

Хотя, тут же подумалось мне, последний тихий город, который я навестила, обратился сущим адом, полным призраков и иллюзий. Естественно, эту часть правды я опустила.

– У Мекксфорда богатая история, – поведал Йонас. – Обычно у маленьких городков судьба такая: им достается больше всего.

Я с любопытством взглянула на темноволосого паренька. Его хотелось слушать.

– Считай, заинтригована. Какая у Мекксфорда история?

Йонас облокотился о барную стойку, сцепив руки воедино, и задумчиво вымолвил:

– Долгая. Непростая. Горькая. А достоверность многих его исторических событий расходится в оценках историков. Оттого и интереснее ее изучать.

Затем его лицо накрыла тень смущения, и он нахмурился.

– Прости, я не спросил твое имя…

– Коан.

– Коан, – повторил он медленно и с неким восхищением в бархатистом тоне. – Красивое имя. Видишь ли, этот город ну очень любит свою историю и гордится ей. В то же время, история Мекксфорда слывет как самая сомнительная и противоречивая. Конечный вид ей придали в годах восьмидесятых, отсеяв уйму странных фактов и гипотез. Теперь та история города, что рассказывается в школьных учебниках, официально считается единственно достоверной. Но так ли это на самом деле, хороший вопрос.

– Вот как. А ты, значит, интересуешься историей?

– Я переехал сюда из Германии, – напомнил он. – Полезно наводить справки о месте, в котором ты, возможно, проведешь не одно десятилетие.

Он достал бутылку янтарного бурбона с одной из полок и мастерски подбросил ее. Бутылка попала прямо в его руку.

– Хвалишься, – съехидничала я.

– Нет, просто стараюсь не терять сноровку.

Йонас предложил выпить бурбон или любой другой напиток из его бара, но я вежливо отказалась. Он воспринял ответ как вызов и взялся уговаривать меня, но я настояла на своем. Допила замечательный зеленый чай, расплатилась и последовала к выходу.

– Завтра! – громко объявил Йонас за моей спиной.

Я обернулась через плечо и вопросительно посмотрела на него.

– Завтра покажу тебе город. Тебе понравится, не сомневайся! Я – отменный гид!

– Хорошо. Если экскурсия окажется интересной, я выпью любой напиток из твоего бара. Идет?

– Ну, гид внутри меня, не подведи, – театрально взмолился Йонас.

Рассмеявшись, я вышла из кафе и раскрыла зонт.

Сегодня у Мизуки был важный день. Она проходила собеседование в городском центре сетей магазинов здорового питания. Насколько я поняла, эта сеть широко распространена в Штатах, особенно в северной части. Исключительно натуральный товар, большой выбор молочной продукции, свежего мяса, рыбы и морепродуктов, хлеба с полезными злаками, кукурузные лепешки, фрукты, овощи – в общем, чего только душа попросит. Называется «Молли». Почему «Молли» и какой смысл вложили в это имя, остается загадкой. Мизуки, во всяком случае, пообещала получить ответ на этот вопрос во время собеседования, хотя я посоветовала задать его, как только ей одобрят работу.

Так или иначе, она позвонила в два, радостно сообщив, что ее сразу взяли. На следующей неделе она официально выходит, а пока ей следовало получить медкнижку.

– Давай отпразднуем! – предложила подруга по телефону.

– Сначала устройся, и отпразднуем.

– Какая ты зануда, Коан! – фыркнула Мизуки. – Ладно. Не хочешь – не надо. Но! Сегодня мы закажем пиццу. И не увиливай!

– Ты же знаешь, я не большой фанат пиццы…

– Что, в Японии пиццу не любят?

– О, не начинай, – вздохнула я. – Это все стереотипы, будто японцы ничего, кроме риса и рыбы, не едят.

– Я не сказала «не едят», я сказала «не любят».

– Любят, – пожала я плечами. – Правда, у нас она называется окономияки. Вряд ли в Мекксфорде готовят окономияки. Да и состав другой.

– Мы можем приготовить ее.

– Да. Хорошая идея!

– Слава богу, ты согласилась хоть на что-то! – выдохнула Мизуки с облегчением. – Устроим вечером домашние посиделки, идет?

– Идет.

Мизуки – сильный человек. Ничто из случившегося не сломило ее. Наоборот – укрепило. Эта девушка просто непробиваемая. Неужели она когда-нибудь плачет или грустит? Ни за что бы не поверила. На прошлой неделе мы оказались в сгинувшем полвека назад городе, полным обмана и иллюзий, городе, где она вне пространства и времени впервые повстречала своих бабушку и деда – и вот, сегодня, как ни в чем не бывало, она спокойно прошла собеседование продавцом в магазин здорового питания.

Это ли не чудо? Не каждый смог бы жить дальше.

До вечера времени уйма, и когда дождь прекратился, я отправилась помедитировать. Национальный парк Мекксфорда служил идеальным местом, где отдыхающим предоставлялась возможность устраивать пикники на небольших лужайках. Так было сказано на одном из сайтов города с яркими картинками, не имевшими никакого отношения к Мекксфорду. Поняла я это, как только добралась до самого Национального парка.

Общее впечатление восторга не вызвало. За ним будто ухаживали вскользь, как если бы ленивая уборщица мыла полы через раз, не выбрасывала мусор и протирала пыль грязной тряпкой. Вялая, серо-зеленая трава длинным пластом тянулась до конца аллеи и разделялась узкими дорожками из потрескавшихся плит. Древесина у скамеек заметно ухудшилась с годами, подгнила или же разбухла от извечных дождей. Хотя сам замысел парка мне нравился – изначально он, очевидно, создавался со стремлением к природности и естественности композиции. Как, скажем, английские парки: много зелени, разнообразных посадок, скромных в меру, и оттого не портящих спокойную атмосферу своей резкостью. Очень жаль, подумала я, что до парка Мекксфорда никому нет дела. Столь прекрасная задумка зачерствела в чьем-то безразличии.

Однако моему делу это не мешало. Мой дед всегда учил, что важно не столько место для медитации, сколько сам человек и его проблема. Поэтому, расстелив свой коврик на влажной траве, я уселась поудобнее, вдохнула аромат свежей земли и сомкнула веки.

Я погрузилась в свой собственный мир. Отдаленный и безграничный. Тихий и светлый. Но одновременно темный, как ночь. Полный пропастей и ловушек. Ошибок прошлого, преследовавших по пятам. Мрачных воспоминаний, затаившихся в углу и поджидающих своего часа.

Выстрел. Что-то пошло не так.

Сердце екнуло.

Я увидела момент из детства. Момент, перевернувший мое сознание вверх дном…

Улочку затянуло вечерним туманом. Он обволок собой до боли знакомый серебряный пистолет, словно мороженое растеклось по горячему асфальту. Дуло пистолета направлено на меня, но я не понимаю, чем это грозит. Что происходит после выстрела? Я смотрю на серебряное оружие, забрызганное свежей кровью, и лишь качаю головой в недоумении.

И тут появляется Сэр.

Я не понимаю его слов, но с ним мне спокойно. Для меня он – друг. Сэр обо всем позаботится и защитит в нужную минуту.

Сердце перестало бешено стучать. Я сделала размеренный вдох, затем выдох. Нельзя позволить пуле вырваться в следующий раз. Один невольный спуск на курок – и резвая пуля всполохнет сознание, разворошив в нем все воспоминания. Будто старая ваза разобьется о пол, оставив от себя лишь осколки.

Почему медитация в какой-то момент обратилась не сеансом освобождения разума и контроля над собой, а психологической атакой? Путь к просветлению перекрыт, точно ветхое дерево рухнуло поперек дороги, и теперь – лишь в обход, где коварно поджидает множество препятствий, безволье и страх.

Глаза пришлось открыть от боли. Руки, сложенные передо мной одна на другую ладонями вверх, жадно вцепились друг другу в кожу и вены. Да так сильно, что до синяков. Мне стало холодно. На самом деле, мне было холодно все это время, но я никак не могла проснуться, будто бы погрузилась в сонный паралич.

В парке заметно потемнело. Солнце, пробивающееся сквозь тучи, размыто и блекло погружалось за деревья, уступая ночи. Надо же, уже седьмой час. Неужели я так долго провела здесь? Наверное, Мизуки сильно злится.

В ближайшем магазине я прикупила продукты для начинки окономияки: яичную вермишель, лимон, ветчину, морские гребешки, белокочанную капусту и соус терияки. Остальное в холодильнике имелось. Об очередях в Мекксфорде не слыхали – к кассе я подошла первой и быстренько расплатилась.

Мизуки открыла дверь с недовольным видом. Я занеслась в квартиру и сразу принялась за готовку, параллельно пытаясь загладить вину, но подруга оказалась отходчивой.

Она сняла квартиру в многоэтажном районе города. Многоэтажном для Мекксфорда означало шесть этажей и не выше. Это было старинное здание, выполненное из темного камня, где еще в восьмидесятых, если верить рассказам Мизуки, застройщик зарезервировал определенную площадь на первом этаже под коммерческий объект, и теперь хозяева, меняющиеся раз в десять лет, продают и пиво, и еду, и цветы, и хозтовары, и пиво. Да, пива действительно много. К счастью, нам с Мизуки повезло – в аренду сдавалась квартира на последнем этаже, и спать под пивным магазином, где орудували полупьяные разгильдяи, нам не пришлось. Впрочем, с шестого этажа их крики тоже доносятся, но не столь громко.

– Я уже раз пять духовку разогревала, – проворчала Мизуки. – А тебя все не было.

– Нужна не духовка, а сковорода. Лучше антипригарная.

– Ты уверена, что это твое «оноко…мякаки» – пицца?

– У о-н-о-к-о-м-и-я-к-и, – произнесла я по слогам, – нет одного рецепта. Это и пицца, и лепешка, и драники. Смотря как ты готовишь и что добавляешь. Для моего рецепта нужна сковородка.

– Угу…

– Что-то ты без настроения, подруга, – оторвалась я от готовки и повернулась к ней. – Неужели потому, что я припозднилась?

– Да нет, мне в целом стало грустно, – призналась та и упала на диван, словно боксерская груша с петель слетела.

К слову сказать – кухня, гостиная и прихожая у квартиры представляли собой единое целое, разделяемое, разве что, умной расстановкой мебели. Дизайн сильно косил под лофт с краснокирпичными стенами, высоким потолком и большими окнами, но ни в чем другом не проявлялся. В любом случае, квартира раза в три больше той, которую мы снимали в городе призраков.

– Что тебя подкосило?

– Меня ведь не назовешь человеком сопереживающим? – вдруг спросила Мизуки. – Я не так часто люблю выражать свою истинную натуру. Она… ну, знаешь, бывает хрупка и ранима.

Было видно, сколько дискомфорта у Мизуки вызвал этот разговор, но, похоже, в ней он накапливался достаточно долго.

– Ты о чем? – села я рядом. – Конечно, ты сопереживающий человек. Как и все люди… в разной степени.

– Ты помнишь, чем все закончилось? – заглянула подруга в мои глаза.

И я сразу поняла вопрос. Отвела взгляд, потому что было больно вспоминать, и глубоко вздохнула.

– Мы выяснили, что город все это время служил обманчивой оболочкой, за которой тысячи душ страдали, не в состоянии обрести покой. Тара Ямада поневоле стал пешкой в лапах Зверя, потеряв веру в мечту, надежду и… свою любовь – Фицрой. Их жизни трагически оборвались. Директор Академии исчез, но сама Академия спасена и сейчас восстанавливается.

Мизуки подавленно кивнула. Я коснулась ее руки и вздрогнула – надо же, ледяная.

– Мы спасли твою маму, – сказала я. – Спасли тебя.

– А что насчет Тору, Эми и Хорхе? – с обидой в голосе спросила она. – Они заслужили жизнь, у них был шанс.

– Был, – согласилась я. – Только не на жизнь, а на освобождение. Мы дали им то, чего они ждали пятьдесят четыре года.

– И ты о них не думаешь? Не может быть, чтобы я думала, а ты нет.

– Думаю, – грустно улыбнулась я. – Но их не вернуть, Мизуки. Понимаешь? Они обрели долгожданный покой.

– Понимаю я все… Ну, или не все. Я же не ты, Коан. У тебя громадная история за плечами, ты решила очередную загадку и двигаешься дальше, а я лишь делаю вид. Разве такое вообще забудешь? Обычно я бегу от проблем. Проблема с родителями вынудила меня уехать в другую страну… А после пережитого убежать не получилось. Все те воспоминания преследуют меня. Ночь похищения Тору в его рабочем офисе с тысячей зомби, библиотекарша, упавшая с лестницы, военные, открывшие по нам огонь, мертвая бабушка, истерзанная и вся в крови… Да, Коан. Я лишь делаю вид, что в порядке. На самом деле, меня давно мучают кошмары.

Подруга затряслась. Не от холода – в квартире было тепло. От нервов и преследовавшего ее все эти дни страха. Я подсела ближе и крепко ее обняла. Мизуки не плакала, она словно впала в безмолвный шок от того, что обрела смелость высказаться, и какая-то часть ее успокоилась.

– Твое состояние мне хорошо знакомо, – заверила я. – И нет, мне не так легко, как ты думаешь. Просто я переживаю это иначе. Ты прекрасно знаешь, что после изгнания Зверя я разучилась открывать порталы, и это сильно гложет меня. Да и диктофон Тары Ямады, который я держала при себе, неожиданно потерялся. Странные дела, в общем. Меня тоже мучают кошмары, но не во снах, а в медитации. Важно уметь их преодолевать.

– Ты знаешь, как?

– Ну, раз с медитацией я временно не в ладах, а значит, и тебя ей я не научу, можно записаться на занятия. В Мекксфорде их не меньше, чем в моем родном Уатэ.

Мизуки нехотя согласилась.

– Или, – затянуто начала она, – можем записаться на прием к кое-кому другому. Твоя мама ведь травница, да? Ты говорила как-то. И она в Мекксфорде.

– Наверное, – холодно отозвалась я. – Правда, у нее нет приемов. Она просто очень хорошо разбирается в травах и чаях.

Подруга смерила меня недоверчивым взглядом.

– Почему ты не хочешь с ней видеться? – спросила она.

– Потому что ты знаешь мою историю. Литиция бросила меня и уехала черт знает куда.

– Сюда.

– Отношения у нас на расстоянии, но всякий раз, когда происходят редкие встречи, мне крайне неловко. Да и ей тоже. Я была зла глубоко внутри, а ей глубоко внутри стыдно. Однажды я ей все высказала, и казалось, что станет легче. Не стало.

– Ты злишься из-за ее уезда? – уточнила Мизуки.

– Нет, я больше не злюсь. Мне уже двадцать, я прошла через подростковый период, вылила всю злость и ненависть в то время. Я давно смирилась.

Мизуки накинула на себя теплый халат, грея руки, а я обняла ее и вернулась к готовке.

– Если тебе действительно невыносимо и город призраков преследует тебя по пятам, я свяжусь с мамой, она даст отвар, – согласилась я, мелко нарезая капусту.

– Да ладно, – ответила подруга. – Раз отношения у вас натянутые, не стоит. Может, и впрямь на занятия по медитации записаться.

– Ну, хорошо.

Накрошив капусту, я нарезала ветчину и гребешки. Поставила вермишель вариться и принялась делать соус окономияки. Несложное дело, но требует крайне правильных пропорций. Мизуки тоже без дела не сидела – согревшись, она месила тесто.

Через час в сковороде, объятый паром, поднялся чудесный окономияки – такой, каким я его готовила всегда. Мизуки вдохнула запах горячей японской пиццы и облизнулась. Достала из холодильника красное вино и игриво потрясла бутылкой.

– Мы же договаривались…

– А я не виновата! – воскликнула та. – Тебя долго не было… Я решила, ты нашла новую подругу, и с горя сходила купить вина…

– Сочиняешь ты знатно, – рассмеялась я и негодующе взглянула на бутылку. – Ладно. Открывай.

– Ура!

Хоть я и не любитель алкоголя по многим причинам, обусловленным магией Ши-Ян, и парочкой личных, это вино прекрасно вписалось в уютный домашний вечер. Полусладкое, терпкое, ненавязчивое и с приятным послевкусием. Я выпила три полных бокала, закусывая приготовленным блюдом, и болтала с Мизуки на отвлеченные темы.

Пожалуй, мы обе заслужили этот вечер.

– Так, какие у нас планы? – спросила Мизуки, и не успела я открыть рот, как она выставила указательный палец. – Ответы наподобие «разберемся на месте» уже не прокатят.

– Ну-у… Ты спросила, помню ли я, как все начиналось… Беда в том, что ничего не закончилось. Ты же это понимаешь?

– Понимаю.

– Сэр не объявлялся с того момента, как отдал твою новорождённую маму в роддом, директор Академии пропал, а Зверь объединяет в себе три человека, пока четвертый предположительно на свободе…

– Я что-то не совсем понимаю, – покачала головой Мизуки. – Ты будешь учиться в Академии? Ну, в смысле… ты спасла ее, вернула из многолетней вербовки Зверя. Неужели тебя не могут зачислить без экзаменов? За твои-то заслуги!

– Нет, к счастью.

– К счастью? – недоуменно захлопала подруга ресницами.

– Все ши-янцы одинаковы. За нашими плечами нет ни плохих, ни хороших поступков. Все это мы оставляем позади. К тому же, поступление в двадцать два года. То есть через двадцать три месяца и сколько-то там дней.

– «Оставляем позади»? – повторила Мизуки. – То есть, поступив, мы перестанем видеться?

– Нет, – мягко улыбнулась я. – Не перестанем. Я имею в виду, перед Академией все равны, равны и условия. Никакого «зачисления по знакомству».

Мизуки понятливо закивала.

– В общем, ничего не закончилось, как я и сказала, но у нас с тобой есть жизнь. Я бы вот очень хотела вернуться домой и увидеть дедушку с Акико. Но все еще не могу.

– Почему?

– Сэр, – вздохнула я. – У нас договор.

– Разве он не отменился, когда ты вырезала печать?

– Нет, – помотала я головой. – Все еще сотрудничаем.

– Понятно. Ну, ты знаешь мое к нему отношение. Мутный типчик.

– Он спас меня, – вздохнула я. – Из своих личных интересов или нет, но если бы не он, никакой Коан бы сейчас не было. Так или иначе, мы какое-то время проведем в Мекксфорде.

– Не зря я, все-таки, работу нашла.

Внезапно прямо перед нами вспыхнул сияющий светло-голубой портал, своим ветром снеся всю посуду со стола, остатки окономияки и бутылку недопитого вина. Мизуки от страха вжалась в диван, а я вскочила на ноги и прикрыла подругу собой.

Из портала, поправив очки, вышла профессор Монтгомери.

Глава вторая. БУКЕР. МАЛЕНЬКАЯ ЗАВИСТЬ

Это был дождливый осенний вечер неизвестного года. За окнами университета давно село солнце, и город накрыла тьма. Преподаватель истории, Букер Элиот, все еще проверял работы студентов, засидевшись в огромной пустой аудитории. Октябрьский холод одолевал толстые стены одной из самых старинных школ города. Мужчина набросил жилетку, растер руки и размял кисти. В аудитории горела лишь настольная лампа, и лучи ее освещали один преподавательский стол, за пределами которого восседал беспросветный мрак. Когда в окнах сверкала молния, Букер Элиот отрывался от сотен тетрадей и поднимал уставшие глаза вдаль, где его взгляд ненадолго застывал, а затем он вновь возвращался к работе.

Букеру двадцать восемь. Всю свою жизнь он мечтал стать ученым-исследователем, лучшие свои годы посвятив изучению истории. Но так сложились обстоятельства, что ничего, кроме работы преподавателем в институте, он достичь не смог. Не то чтобы Букер жаловался на свою жизнь – он любил вести лекции. Но бывают дни, когда плохое настроение берет верх, и бедолага убивается на предмет своей «несостоятельности» и обрушившейся мечты, потягивая бутылочку пива у себя дома. Именно сегодняшний день, начиная с самого утра вплоть до глубокого вечера, Букер провел в удручающем состоянии, подавленном и в целом грустном. Утром институт навестил самый известный в городе историк с огромной лекцией, которая слушалась во все уши. Это был пожилой мужчина шестидесяти лет с отменными навыками оратора, хорошо поставленной речью и изумительным умением держать внимание на себе и каждом слове, которое он произносит. Букер восхищался этим человеком. Наблюдая за тем, как бесстрашно он стоит в аудитории и заглядывает в глаза каждому, Букер чуточку завидовал, но в глубине души мечтал стать как он. Элиот не умел разговаривать громко и свободно, оратор из него был никудышный, а лекции он рассказывал, глядя себе под ноги. Любой живой контакт сбивал его с толку, и парень ничего с этим поделать не мог.

Отчасти, как раз это и являлось причиной его несостоятельности, ведь страх всегда диктует условия, делая поражение неизбежным.

Проверив последнюю тетрадь, Букер снял очки и протер глаза. Перед ним все казалось размытым и раздражительно ярким. Нужно вкрутить лампочку чуть тусклее, подумал он. Встал из-за стола, взял под руку стопку работ, отнес их в свой кабинет и спрятал в ящик. Он мог бы забирать работы на дом и проверять их там, но парень любил уходить из института «чистым». Без лишних заданий, чтобы можно было сразу завалиться на диван и включить телевизор.

Собственно, так он и поступил.

Жил Букер один. Год назад он расстался с горячо любимой девушкой и болезненно пережил разрыв. Ушел в себя, ни с кем не разговаривал, пристрастился к алкоголю. Студентам отчитывал лекции, будто по инструкции, и шел домой. Никуда больше не ходил, жил двумя единственными локациями. Так продолжалось четыре месяца, пока он не смирился с реальностью. Может, алкоголь помог или время вылечило. А может, и то, и другое.

– Я не могу оставаться с психом, – заявила его девушка и хлопнула дверью. Вот так просто.

Хотя… не все так просто. Психом Букера еще никто не называл. Не находилось повода. Но однажды повод сам себя нашел. Дело в том, что замкнутость и постоянное общение с самим собой развила в парне богатый внутренний мир, ставшим одной большой фантазией или же, скорее, навязчивой идеей. Причем непонятно, как именно она навязалась и что ее могло спровоцировать. Букер никогда не делился происходящим внутри его головы, где разворачивались целые события, решались судьбы людей, к которым он, казалось, не имел никакого отношения… Однажды парень поведал об этом своей девушке, которая настороженно приняла его откровение. Но только оно переросло чуть ли не в помешательство, девушка покрутила пальцем у виска и оставила бедолагу одного.

Придя домой, Букер, покачиваясь от усталости, небрежно снял обувь и поволокся в ванную. Он принимал только контрастный душ, без альтернатив. Пожалуй, ледяная вода служила единственным источником адреналина в его жизни. Ни теплая, ни прохладная. Бодрящий душ помог Букеру расслабиться, смыть с себя дневной стресс и усталость. Накинул на себя белый хлопковый халат, заварил горячий чай и расположился на удобном диване в гостиной. Включил телевизор и щелкал каналы в поисках чего-нибудь интересного. Не слишком серьезного – вроде тяжелого философского фильма – чтобы не напрягать иссякшую к вечеру мозговую деятельность, но и не слишком бесполезную, вроде никчемных мыльных опер. Наконец, он наткнулся на новый выпуск «Обед у Джулии», где Джулия Чайлд приглашала разных гостей. Выпуск был посвящен сухим винам от «Редж», и Букер убрал палец с кнопки пульта. Ему нравилась Джулия Чайлд, любовь к кулинарии началась именно с нее. Вечер за вечером, сидя перед ярким экраном, Букер наматывал на ус очередной рецепт неунывающей и жизнерадостной Джулии. Ее талант, подача, любовь к еде и своеобразный юмор придавали ее передачам нечто особенное и неповторимое. Букер прежде не верил в магию, но то, что она демонстрировала в своих шоу, не иначе как магией не назовешь. Парень слушал, как завораживающе говорила мисс Чайлд со своим французским акцентом, подносила к носу бокал сухого вина и после небольшой, но задумчивой паузы продолжала дискуссию с гостем.

Позвонили в дверь. Букер вздрогнул, открыл глаза и осмотрелся. Кулинарная передача закончилась, шли новости. Пока он сонно добрел до прихожей, звонок повторился раз шесть. Раздражительно и настойчиво.

– Может, хватит уже трезвонить? – воскликнул он, открывая дверь. – Пожар, что ли!

– ПОТОП! – ответил взвинченный женский голос.

На пороге стояла высокая девушка. Светловолосая, с идеальной фигурой и голубыми глазами, полными ярости. Увидев ее, Букер растерялся, а она, напротив, обрела смелости оттолкнуть его и зайти внутрь.

– Ты меня топишь! – возмущенно сказала девушка, заглядывая во все двери квартиры.

– Эй-эй-эй, вы чего творите? – бросился он вслед за ней.

– У тебя в доме фонтаном льется вода, а ты ничего с этим не делаешь! Значит, его остановлю я!

– Какой фонтан, никого я не топлю!

Она открыла очередную дверь, где как раз была ванная, и, довольная в своей правоте, глянула на хозяина.

– Ну, вот же!

Вода лилась с краев заполненной ванны, ручьями стекая на пол. Корзина для белья, тапочки и коврик хаотично плавали на поверхности. Букер почесал затылок, окончательно проснувшись.

– Не понимаю, – прошептал он, зайдя в горячую воду по носки и перекрыв краны. – Как такое случилось?

– Нужно быть внимательнее!

– Да я никогда ванну не заполняю! Принимаю только душ. У меня даже пробки нет! Откуда она взялась?

Девушка изогнула бровь и посмотрела на Букера, как на сумасшедшего.

– Ты серьезно? Я слышала дикий ор над собой о кораблях и землях. Даже слышала, как громко плещет вода. Сразу подумала: какой-то чокнутый в ванну залез и играется. Хочешь сказать, кричал не ты?

Теперь Букер смотрел на нее, как на сумасшедшую.

– Ох, ладно, – вздохнула она и развела руками. – Сейчас не до этого. Давай-ка лучше избавимся от воды.

Парень принес сухие тряпки и два пустых ведра. Вытащил загадочную пробку из ванной и положил ее на видное место. Вода начала стекать по трубам. Букер трижды просил девушку спуститься к себе вниз и заниматься делами, а порядок он бы навел сам. Но соседка оказалась настойчивой. Деваться некуда, не насильно же ее выталкивать в подъезд. Намачивая тряпки, Букер и его соседка выжимали их в ведра, и так до тех пор, пока не показался голый пол. Сложнее всего было добраться за ванну, под которой не клали плитку, а потому имелось небольшое углубление – как раз для воды, но тонкие руки девушки пробрались и туда, и за шкафчик, стоявший под раковиной. На все про все ушло полчаса.

– Прости, что так вышло, – сказал Букер, хотя так и не мог понять, почему это случилось.

– Все нормально. В следующий раз поаккуратнее.

– Ты сама-то справишься? У тебя в ванной тоже, видимо, воды немало.

– Вообще-то, мало. Я увидела стекающие капли с потолка с маленькой лужицей у раковины и прибежала сюда.

– Ну, хорошо.

Девушка улыбнулась перед уходом. Ее обувь и колени промокли и перепачкались, но ей будто было без разницы. Она просто помогла и ушла. Букер чувствовал столько же недоумения, сколько стыда. Закрыв за ней дверь, он вернулся в ванную и покрутил в руке пробку. С цепочкой, из нержавеющей стали. Интересно, откуда она? Может, пока он заснул перед телевизором, в дом кто-то пробрался? Решил его подставить? Хотя… нет, какая-то уж глупая подстава. Из дома ничего не пропало, дверь была на замке. Тряхнув головой, Букер выключил телевизор и отправился спать.

Наутро зазвонил будильник. Переосмыслив случившееся ночью, парень понял, как сильно чувство стыда в нем возросло. Он даже не знал ее имени. И не додумался спросить. Вот же тормоз. До начала первой пары оставалось немного времени, и Букер решил загладить вину. Цветочных магазинов в городе не было, пришлось импровизировать. Срезав одиннадцать прекрасных белых роз в саду, что неподалеку от дома, он поднялся к квартире, расположенной ровно под его собственной. Позвонил один раз. Через минуту дверь открыла она. На белоснежном лице явное удивление, она улыбнулась.

– Привет, – сказал Букер. – Мне очень неловко из-за вчерашнего, это как страшный сон, который я бы хотел забыть. Ты столько корячилась у меня в ванной, убирая воду, а я даже имени не спросил… В общем, прости. Это тебе.

Он протянул ей букет белых роз, и девушка улыбнулась еще шире. Поднесла к лицу, вдохнула и мягко ответила:

– Никогда не говори девушке, что она «корячилась». Это обидно.

– Оу, – заерзал Букер на месте. – Я… я тебя не хотел обижать…

– А я не такая, как все девушки, – пожала та плечами. – Цветы, кстати, классные. Как ты понял, что мне нравятся белые розы? Обычно дарят красные.

Букер, искренне обрадовавшись совпадению, криво улыбнулся и оперся локтем о дверной проем.

– Пожалуй, чутье.

– Чутье? – резко отстранилась девушка, будто почувствовала неприятный запах. – Я вроде не похожа на собаку.

Букер нервно сглотнул и растерялся. Убрал от проема локоть, пытаясь подобрать слова. Вдруг девушка рассмеялась, разрядив напряженную обстановку.

– Это была шутка, – дружелюбно сказала она. – Мне всегда любопытно ставить людей в неловкое положение и наблюдать за их реакцией.

– Смешно, наверное.

– Бывает смешно. Меня зовут Обри.

– Букер. Я не видел тебя раньше. Ты недавно живешь здесь?

– Переехала из соседнего района неделю назад. Здание объявили непригодным для жилья, и нас переселили. Так что теперь я твоя новая соседка снизу.

– Это приятно. Ну, что ты моя соседка.

Обри еще раз вдохнула запах белых роз и словно растворилась в их нежном аромате. Букер сверил время на наручных часах.

– Мне надо бежать, работа не ждет, – торопливо сказал он. – Не хочешь как-нибудь прогуляться? Скажем, сегодня вечером?

Обри улыбнулась и кивнула.

– Я не против.

В институте, как обычно, никого не было. На самом деле, Букеру казалось, что в городе он давным-давно один. Разве что совсем недавно появились профессор истории и Обри. Вся его жизнь казалась словно прожитой, оставленной где-то далеко позади. Его воспоминания ощущались не так, как надо. Не так, как привык среднестатистический человек. Они больше походили на автобиографию, на обложке которой поставили жирную печать «прожито» и убрали на самую дальнюю полку. Сейчас Букер просто существовал, проживая, по большей сути, приблизительно один и тот же день.

И ничего особенно не менялось.

Кроме… да, пожалуй, кроме Обри.

Жизнь Букера делилась на «до» и «после». Вот, что она из себя представляла.

Когда он был маленьким, погибла его мать. События до ее гибели в голове паренька не задержались. Да и не представляли особой важности. Мать выбросилась из окна шестого этажа. Пожалуй, со дня ее смерти все мечты Букера пошли ко дну, а жизнь превратилась в извечно подавляемые желания, обусловленные замкнутостью, нераскрывшимся самовыражением и злостью на несправедливый мир.

Один случай перечеркнул человеку будущее, и никто не появился, чтобы его спасти. Не было ни психолога, ни директора с его пламенными речами, ни близкого человека. Только отец, за содеянные грехи лишившийся родительских прав и на радостях уехавший в закат с новой возлюбленной. Под свое попечительство его забрала бабушка, которая, будучи женщиной далеко не мягкой и ласковой, обеспечила бедолагу едой и крышей над головой, но никак не теплом и заботой. Так, все его внутренние страхи и душевные раны «впитались» в душу и ни что уже не могло вывести их наружу.

Круг будто бы замкнулся. Удивительно, как жесток мир. Букер откровенно не видел смысла жизни. Он существовал. Потому как… привык. Но вдруг он вспомнил о том пожилом профессоре, что приезжал на днях с блестящим материалом по истории города, и боль словно угасла. Чужой, совершенно не знакомый ему человек одной только мыслью о себе сумел сделать то, что ни у кого не получалось за всю жизнь Букера – случайно подарить мечту.

Вечером ему в квартиру позвонила Обри.

– Не хочу никуда идти, – сказала она безо всяких приветствий. – Может, у тебя посидим? Я вино принесла.

Парень перевел взгляд на бутылку сухого красного и безразлично пожал плечами. Провел в кухню, усадил за стол, а сам открыл холодильник. Вытащил замороженные грибы, сливочное масло, пармезан и бутылку белого вина. Подготовил рис, лук, чеснок с зеленью. Зажег плиту, поставил кастрюлю с водой, высыпал сушеные грибы для бульона. Обри лишь наблюдала, как его спина скачет из одного угла кухни в другой.

– Ты всегда молчаливый? – спросила она.

Букер оглянулся через плечо, оторвавшись от мыслей.

– Да… В смысле, нет. Не всегда. Обычно говорю парочку предложений.

Обри рассмеялась.

– Утром ты был очень учтив и мил. Свежее лицо, в глазах огонек, – заметила она. – А сейчас… что-то не так. Поделишься?

– Мелочи, – заверил парень и натянул улыбку.

Обри сверила его недоверчивым и пытливым взглядом.

– Ну, ладно. А что это ты там готовить собрался?

– Грибное ризотто. Ты ведь ешь грибы?

– Да, с удовольствием. Вообще, итальянская кухня мне страшно нравится.

– Увлекаешься итальянской кухней? – с интересом обернулся Букер.

– Честно сказать, не задумывалась. Просто оттуда в мою книгу рецептов столько перекочевало, и сколькие блюда я ни пробовала, полюбила, наверно, все. Ну, большую часть. Еще французская кухня любопытна. Тонкая, изящная, романтичная и весьма строгая. Как, наверное, и любая кухня строгая. Иначе традиции были бы давно стерты.

– Согласен.

Он обжарил на сковороде грибы, нарезанный лук с чесноком и рис. Добавил белого вина и хорошенько перемешал.

– Главное не допустить слипшейся консистенции, – добавил он. – Она должна получиться нежно-сливочной.

Он вновь открыл холодильник, и Обри заметила в двери шесть банок пива. Выдержав паузу, спросила:

– Где ты работаешь?

– Преподаю историю. В институте.

– Любишь студентов?

– Разумеется. Иначе бы там не работал.

– Ну, как сказать, – пожала Обри плечами. – Сколько преподавателей, которые учеников терпеть не могут, а работать продолжают. А все оттого, что они не состоялись в жизни и отыгрываются на слабых.

– Работать в школе значит не состояться?

– Не свершить свою мечту значит не состояться, – ответила Обри. – Скажи, Букер, у тебя есть мечта?

Парень не стал оборачиваться на ее вопрос и, заливая рис бульоном из сушеных грибов, задумался.

– Есть, – ответил он немного погодя.

– Она сбылась?

– Частично. Я хотел стать ученым-исследователем. Историком с большой буквы. Ездить на экспедиции, заниматься раскопками. Но не сложилось. Историком, конечно, стал, вот только не совсем в том его проявлении.

– Не сложилось, – многозначительно повторила Обри. – Это беда настигает большинство людей. Нас давят обстоятельства жизни. Мечты подавляются, а нам остается лишь свыкнуться с тем, что мы стали невольными рабами системы.

– Системы?

– Системы, где мечта – это кумир, а мы – его фанат.

Букер хмыкнул, добавил в сковороду сливочное масло, обжаренные грибы, пармезан с зеленью и прикрыл крышкой. Теперь он был весь во внимании новой соседки.

– Зачастую мы возносим нашу мечту на такой высокий пьедестал, что взобраться на него просто не под силу, – продолжила Обри, заправив за ухо светлые локоны. – Относиться к мечте с воздыханием означает заведомо похоронить ее. Ведь жизнь не стоит на месте, она постоянно движется, пожирает и время, и силы. Испытывает нас на прочность. Иногда мне начинает казаться, что мы живем вопреки. Взять хотя бы меня. С детства мечтала поступить в театральное. Стать актрисой, талантливой, красивой и успешной. Ходила на кружки, в школе выступала на сцене, баллотировалась на выборах президента. Выиграла. Началась безумно активная жизнь, мы с советом устраивали митинги, добивались справедливости в разных школьных сферах. Я любила стоять на сцене. Но я не играла. Была собой. Хотелось играть, примерять разные образы и роли, привносить в жизни людей радость и веселье. А мои родители идею с актёрством не поддержали. Никакой стабильности – быть актером, сказали они. Сегодня есть работа, завтра нет. Из года в год они подговаривали меня найти что-то более… практичное. Постепенно я отказывалась от своей мечты, послушавшись их. Я сдалась. В итоге поступила на психолога. И все как у тебя – частично, наверное, моя мечта сбылась. Пусть я и не делаю жизни людей веселее, но я их, по крайней мере, разбираю по полочкам. Полезное дело, все-таки. Понимаешь? Люди перестали влиять на самих себя. Забыли, как это.

– Понимаю, – вздохнул Букер. – Очень даже.

– Поэтому, как бы ни странно это не звучало, один из секретов осуществления мечты – равнодушие. Не трепет, не ежедневные зарисовки в своей голове, как было бы и как, по твоему мнению, будет, свершись однажды твоя мечта. А равнодушная дорога вперед без завышенных ожиданий.

Когда ризотто приготовилось, Букер принес бордового цвета бокалы, открыл бутылку красного сухого и налил сначала Обри, затем себе. Насыпал горячее блюда по тарелкам, быстренько состряпал нехитрый салат из овощей и жареных креветок в соевом соусе и сел напротив девушки.

– В этом смысле, мы оба несчастны, – сказал он.

– Всегда есть возможность все поменять, – заметила Обри. – Неважно, сколько тебе. Двадцать, тридцать пять или шестьдесят. Вопрос, скорее, в том, нужна ли тебе все еще мечта, и как сильно ты жаждешь ее осуществить.

Они «чокнулись» бокалами и сделали первый глоток. Букер почувствовал вкус черной смородины, кедра и спелой вишни. Прекрасное вино с перечным послевкусием.

Ризотто оказался чудесным. Со слов Обри. Она умяла всю тарелку и попросила добавки. Букер, обрадовавшись, что его стряпня кому-то нравится, с удовольствием насыпал еще.

– А твоя мечта тебе еще нужна? – поинтересовался он.

– Нет, – улыбнулась девушка. – И не оттого, что я «зачерствела» или внушила себе мысль, будто бы ничего путного не получилось с актерством… Просто я сама изменилась. Как человек. Знаешь, Букер, мои пристрастия никогда надолго не задерживались. Они приходили и уходили. Рисование, пение, танцы, политика… И в каждом из этих увлечений я была уверена в определенный период. Просто так совпало, что актерское пристрастие выпало на более взрослую долю меня. Возможно, уцепись я за эту мечту, смогла бы ее удержать? Но была бы ли я тогда счастлива? Этого мы не узнаем.

– А сейчас ты счастлива?

Обри бросила задумчивый взгляд в бокал вина и слегка улыбнулась.

– Я одинока. Мои сверстницы – из школы, университета, подруги с работы – все до одной замужем. Многие стали мамами, воспитывают детей. А я вот никак не встречу того самого.

Возникла неловкая пауза, и Обри добавила:

– Конечно, я понимаю, почему. В каком мире я, а в каком они. Ох, прости. Я, наверное, напрягла тебя.

– Да нет, – покачал парень головой. – Я тоже один. Год назад меня бросила девушка, с которой я думал построить будущее. Уже в планах было сыграть свадьбу, но… С моими странностями ей оказалось не под силу уживаться.

– Странностями?

Обри поставила бокал на стол, скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула.

– Валяй, – сказала она. – Обожаю слушать про все странное.

Букер сделал глубокий вдох. Чуть растерялся и занервничал. Последний раз, когда он поделился своей странностью, девушка назвала его психом и хлопнула дверью. Близкий человек, как он думал. Что же будет, расскажи он об этом незнакомке? Пришлось опустошить бокал, чтобы набраться смелости.

– Бывает ли третий вариант? – вдруг спросил он. – У тебя есть мечта и ты к ней стремишься, чтобы состояться в жизни и не корить себя за слабоволие и ошибки прошлого; у тебя есть мечта, но ты сдаешься под давлением так называемых «жизненных обстоятельств» и проживаешь серую жизнь, увядая с каждым днем… А бывает ли третий вариант? Когда тебе кажется, что ты кем-то уже был, но не можешь вспомнить, кем.

Обри, очевидно, не ожидала подобного вопроса, и когда Букер замолчал, не сводя с нее взгляда, полного боли и страданий, она предположила:

– Осознанная реинкарнация?

– Не знаю.

– Как это проявляется?

– Иногда вообще никак. А иногда очень навязчиво. Просто… возникает мысль, что ты не Букер Элиот. Ты – кто-то другой. Ну, был кем-то другим. То ли всю жизнь, то ли в прошлой жизни… Ведь я преподаю в институте в пустой аудитории. Без студентов, коллег. Живу один. Я вообще был уверен, что в городе, кроме меня, никого нет. Но… так было не всегда. Поэтому во мне внутреннее ощущение, словно я себя забыл.

– Да, я тебя прекрасно понимаю, – сказала Обри задумчиво. – Порой и самой кажется, что я была не той, кем являюсь сейчас. Или должна стать другим человеком. Это нормально. Наверное…

– Наверное, – повторил он.

И, тем не менее, вспомнил о вчерашнем инциденте с потопом в ванной. Что бы это могло быть? Лунатизмом, или его сознание потихоньку начинает сходить с ума?

Нет, здесь определенно что-то третье.

Глава третья. КОАН. СОВЕТ

Профессор Монтгомери выглядела серьезно и строго. Голову держала высоко, подбородок приподнят, взгляд требовательно устремлен на меня.

– Мы заждались вас, мисс Янг.

– Заждались? – удивилась я.

– На собрании, – подтвердил профессор. – Неужели вы не получили приглашение?

Я в недоумении покачала головой. Женщина повторила за мной, только в недовольстве. Я оглянулась на Мизуки. Подруга вышла из-за моей спины, расставив руки по бокам.

– А что, в Академию теперь по приглашениям попадают?

– Многое претерпело изменений, – ответила ей Монтгомери и обратилась ко мне: – Поскольку директор ДиГрегорио официально считается пропавшим, его обязанности перешли ко мне. Я потратила немало усилий, чтобы собрать в Академии всех важных лиц. Прямо сейчас выступает директор магической школы, в которой временно преподавал Кииоши Танака. До вашего выступления ровно десять минут.

Она указала на портал.

– Но у меня даже речи нет! – в панике сказала я.

– Так сочините, – строго посмотрела на меня та. – В конце концов, у вас есть десять минут.

Я посмотрела на Мизуки – та ободряюще, хоть и с грустью в глазах, кивнула и сжала кулак, мол, ничего не бойся. А я, на самом деле, страшилась сцены и пафосных речей. Особенно когда появлялась такая внезапная необходимость…

Мизуки пообещала все прибрать в мое отсутствие. Мы обнялись, и я вошла в сверкающий портал вместе с профессором.

Оказались мы в знакомом зале. Просторном и высоком. По коже пронеслись мурашки: именно в нем я прогнала Зверя с пришедшими на помощь призраками. Помнятся мрачность этих стен, угнетение и беспомощность. Теперь на смену тьме пришли торжественность и надежда, витающие в воздухе. Вроде бы место то же, а ощущение совсем иные, подумала я и осмотрелась.

Мы с профессором находились в центре зала. Со стороны входа теснились сотни учеников – от самых младших до самых старших. Стояли они с сумками и рюкзаками. Будто на отправку. От них, вдоль стен, простирались столы, буквой «П» идущие от огромного витражного окна – того самого, в котором бесследно утонул Зверь. За столами сидели важные персоны, одетые в приличные костюмы, некоторые в очках, с деловым видом переговариваясь между собой. На наше с профессором появление они никак не отреагировали. Монтгомери указала мне садиться за стол у окна, рядом с креслом директора. Вот это да, подумала я. Никогда бы в жизни такой чести не могла представить… Профессор же осталась на месте и обратилась ко всем присутствующим громким, торжественным голосом.

– Я приветствую вас, многоуважаемые коллеги, в стенах нашей Академии! Меня зовут профессор Аврора Монтгомери, я заведую кафедрой Магии Ши-Ян. На данный момент я являюсь заместителем директора Брайана ДиГрегорио, следовательно, временно исполняю его обязанности. Для нас большая честь видеть вас здесь. Пожалуй, это собрание станет первым открытым за всю историю существования Академии Ши-Ян, когда мы готовы видеться с вами, обсуждать и разговаривать. Сотни лет наш внутренний кодекс гласил, что любые наши проблемы должны остаться за этими стенами, и их решение не должно разглашаться никому. Сотни лет мы жили уверениями в том, что наши исключительность и первостепенность являются главенствующим фактором, что мы лучше, выше и сильнее только потому, что мы самое первое магическое заведение в мире. Мы так боялись потерять лидерство, допустить утечки наших открытий в области науки и магии, что от страха создали образ господствующего заведения, а когда нашим соседям, или, как мы их называли, конкурентам, требовалась помощь, когда им грозила разного рода опасность, мы всегда оставались в тени. Заявляли, что нас это не касается, поскольку в чужие дела Академия вмешиваться не намерена. Данному кодексу мы следовали с самого начала и до тех пор, пока наша же гордость, тщеславие и чувство превосходства над остальными не сыграли злую шутку. Когда помощь потребовалась нам, другие заведения справедливо отвернулись от нас.

Профессор Монтгомери приподняла руки кверху и произнесла еще громче:

– От лица всех преподавателей Академии и директора ДиГрегорио, я бы хотела попросить прощения за все прошлые ошибки, совершенные нами, и поблагодарить вас за доброту. Ваше присутствие здесь определенно говорит, что вы лучше, чем мы, и нам следует у вас многому поучиться.

Возникла немая пауза. Директора и преподаватели других заведений переглядывались между собой в полном изумлении, и один из них захлопал в ладоши. Его поддержка нарастала, и наконец весь зал утонул в продолжительных аплодисментах. Монтгомери обвела всех благодарным взглядом, впервые улыбнувшись. Затем она мельком глянула на меня.

– Будет нечестно не познакомить вас с девушкой, без которой мы бы не смогли сегодня собраться! – Профессор указала на меня. – Эта девушка – Коан Янг – спасла Академию Ши-Ян, ее преподавателей и учеников, от лап Зверя – существа, который представляет угрозу для всех нас. Коан, встань, дитя.

Залившись краской, я поднялась из-за стола и скромно улыбнулась. Гости перевели на меня любопытный взгляд, а ученики, стоявшие у дверей, смотрели на меня с восхищением.

Один из гостей поправил голос и сказал:

– Как же вам удалось спасти Академию, юная леди?

Я пожала плечами.

– Научилась смотреть на простые вещи.

Этот мужчина улыбнулся, видимо, что-то найдя во мне.

Профессор Монтгомери прошла к столу и села рядом со мной, подняв бокал.

– За союз магий!

Все повторили за ней, отпив красного вина, холодного и терпкого. Вкус не был похож на те вина, что я пробовала в обычном мире. Неужто у магов и вино отличается?

– Я бы хотела начать собрание с самого важного – с наших детей, – заявила Монтгомери. – Около полувека Академия находилась «в заморозке», преподаватели, включая меня саму, и ученики все это время провели здесь под влиянием Зверя и его темной, испорченной магии Ши-Ян. Пятьдесят четыре года в забвенье, без возможности вспомнить себя, лишенные любви и заботы. Эти дети, – указал профессор на присутствующих учеников, – пострадали больше всех. Благодаря Коан Янг, мы смогли спасти их, вернуть им их душу и память. Но не смогли вернуть одного – времени. Время отняло у них родных: родителей, бабушек, сестер, братьев и друзей. Полвека лет стерли их с лица земли, но, возможно, у кого-то из них еще есть шанс встретить тех, кого они знают, или своих потомков. Кто-то более не желает учиться здесь, и я не смею их осуждать или отговаривать. Они потеряли больше нас. Пострадавшие вправе потребовать от учебного состава все, что он только в состоянии им оказать. Большая часть учеников приняла решение отчислиться по собственному желанию – это ребята от восемнадцати лет и старше. Кому восемнадцати нет, по Кодексу Общих Правил и собственным соображениям отпустить мы их не смогли до исполнения совершеннолетия. Остальным же открыт путь в новый, изменившийся мир. Он более не так опасен, как мы его привыкли видеть, но не будьте безответственны.

Монтгомери устремила взгляд в пустующий центр зала, и на его месте открылся портал, сияющей прорехой слепя глаза.

– Мы всегда готовы принять вас обратно и, повторюсь, оказать помощь, если в новом мире вы никого не найдете. А даже если и найдете – не стесняйтесь обращаться. Академия Ши-Ян для вас второй дом.

Один за другим, ученики ныряли в портал, растворяясь в светло-синем вихре, и когда перешагнул последний, центр зала вновь опустел. Портал закрылся. Никто из присутствовавших учеников не захотел остаться – Академию покинули все, кому исполнилось восемнадцать. Я заметила, как Монтгомери, сев обратно за стол, уронила слезу. Ей было больно.

– Госпожа Монтгомери, – обратился к ней один из гостей, пожилой мужчина с длинной седой бородой, – позволю заметить, что отпускать ребят, незнакомых с новым миром, решение крайне опасное и необдуманное.

– Напротив, господин Такахара, решение было принято не с ходу. Я перемещалась с учениками в Токио на прошлой неделе, и за три дня мы достаточным образом ознакомились с установками нового мира. Современные машины, айфоны, хай-тек здания и неоновое освещение не повергнут их в ужас, с этими вещами мы уже ознакомились – заверила женщина. – С остальным они справятся. Если же нет – мы рады их принять обратно, как я и сказала. Поймите, уважаемый господин Такахара, Академия больше не является тем «карцером», которым его привык видеть весь магический мир. Важно предоставить детям выбор. В конце концов, минуло так много времени. Они имеют право покинуть это место.

– Ну, раз вы позаботились и изучили новый мир в общих чертах, – рассудительно сказал мужчина, – то, пожалуй, моя претензия снимается.

– Госпожа Монтгомери, – поднялась из-за стола женщина лет шестидесяти, – меня зовут Йоширо Тамара, я профессор Института Профессиональных Магических Навыков в Сфере Гипноза. Спасибо, что пригласили меня. Еще по молодости мечтала оказаться внутри Академии, но, конечно, не при таких обстоятельствах. У меня к вам очень много вопросов, но один меня волнует больше всего. Уверена, старое поколение в этом зале застало времена, когда магический мир сотрудничал с газетным издательством на земле, в частности, со статьями журналиста Ямады Тары. В одной из своих статей он ссылался на случай с загипнотизированными учениками вашей Академии. Детишками! Ответ, зачем их гипнотизировали и кто позволил себе наложить на них конкретно тот вид гипноза, он так и не успел раздобыть, а потом Академия скрылась ото всех на полвека. Поэтому я спрашиваю вас сейчас, госпожа Монтгомери, где эти детишки? Что с ними стало?

Профессор кратко улыбнулась.

– С детишками полный порядок. Когда Коан прогнала Зверя и избавила Академию от темной магии Ши-Ян, те дети, подвергнутые гипнозу, полностью пришли в себя. Видимо, транс спал вместе с темнотой. До этого я лично курировала их класс, занималась их состоянием, и, думаю, это тоже сыграло свою роль.

– Но кто, позвольте спросить, наложил гипноз? Что они увидели?

– Решение принималось лично мной, – гордо ответила Монтгомери, предвидя негодование коллег. – Гипноз наложила я.

В зале поднялись шум и общие возмущения.

– Прошу заметить, что в пустом коридоре одиннадцатилетние дети столкнулись со Зверем, после чего их состояние полностью вышло из-под контроля! – добавила она. – Это чудовище не просто напугало их, оно внушило им жить страхом и ужасом. Если бы я не прибегла к гипнозу мгновенно, они были бы мертвы в тот же день.

Возгласы за столами стихли. Казалось, все вопросы отпали. Что может быть важнее жизни учеников? Но в момент тишины кто-то громко покашлял в кулак, и все обратили на это внимание, оглянувшись.

– Кодекс Академии Ши-Ян включает в себя Правило 31 Пункта 2: «о не дозволении использовать гипноз или транс на обучающихся». Очевидно, правило нарушено, и не имеет значения, во благо или во вред, – растянуто произнес очень полный мужчина, одетый в дорогой бордовый пиджак и крутя на пальце золотую цепочку. – Чарли Стэнфорд, директор магического института в Европе.

– Господин Стэнф…

– Виновник должен понести наказание, – перебил он Монтгомери. – Нельзя придумывать законы и не подчиняться их требованиям. Что следует за нарушение правил Кодекса?

– О, господин Стэнфорд, – в негодовании покачала та головой, – наказание за обход правил была бы малой частью того, через что мы прошли. На пятьдесят восемь лет Академию погрузили во тьму, лишив ее жизнедеятельности. Вся ее энергия была обнулена, а большая часть учеников – убита на войне. Вы считаете это недостаточным наказанием?

Мужчина помотал головой. Похоже, ответ его не впечатлил.

– Вы достаточно настрадались, – согласился он. – Больше, чем ваши коллеги вместе взятые. И, тем не менее, вы все еще занимаете свой пост, хотя, по идее, вас должны снять с должности.

Монтгомери изогнула бровь, и настроение ее вмиг сменилось.

– Снять с должности? – хмуро повторила она. – Это функция директора, которого, вероятно, Зверь похитил полвека назад.

– Вы проявили непрофессионализм, – настойчиво заметил господин Стэнфорд. – Вас должны допрашивать, выяснять детали произошедшего, но никак не оставлять на прежней должности. Это непозволительно. Я бы настаивал направить коллективный иск в Судный Совет для дальнейших разбирательств.

Он сказал это, обратившись к гостям, но никто на его предложение положительно не отреагировал.

– Существуют сроки, – возразил ему старичок с седой бородой, Такахара. – С момента совершения предполагаемого вами нарушения не должно пройти двенадцати месяцев. Если в течение года обращения не поступало, рассмотрение дела не состоится. Прошу заметить, в ситуации, с которой мы столкнулись, минуло добрых пятьдесят восемь лет. О чем вы толкуете, Стэнфорд? Откройте глаза.

Из-за стола поднялась пожилая женщина, представившаяся Трэйси Пауэрс, и, долго подбирая слова, произнесла:

– Я являюсь одной из двадцати восьми преподавателей и директоров, которые в 1957 году поставили подпись с требованием проверки Академии на предмет нарушения Кодекса. Документ направили в Судный Совет, а инициатором был Ямада Тара. Тогда у меня не оставалось сомнений в виновности этого заведения, я жаждала, чтобы виновные понесли наказание. Но по прошествии лет все изменилось. Тогда мне было тридцать семь лет. Сегодня мне девяносто один, – с доброй улыбкой обвела она присутствующих мудрым взглядом. – Наша задача – помочь Академии, договориться о сотрудничестве, поддержать любым способом, а не разрушить то, что от нее осталось. Кроме восстановленных стен я вижу лишь уважаемого профессора Монтгомери – человека, взявшего ответственность за всю Академию и директора и признавшегося в многолетних ошибках.

Профессор Монтгомери благодарно улыбнулась госпоже Пауэрс.

– Смею напомнить, когда Ямада Тара, – подала голос Йоширо Тамара, – написал в Судный Совет жалобу на Академию, тот дал удивительный ответ: Академия Ши-Ян не является учебным заведением.

– Военно-подготовительным институтом на случай войны, – подтвердил профессор. – Вы правы, госпожа Йоширо. Судный Совет действительно дал Ямаде Таре такой ответ. И он не солгал. Видите ли, с появлением Зверя появилась и огромнейшая опасность для нашего дома. Директор ДиГрегорио был вынужден связаться с Советом для переквалификации заведения из учебного в военно-подготовительный. Была создана временная Военная Кафедра, где учеников от двадцати двух лет обучали специальным элементам магии Ши-Ян на случай войны. Собирались целые отряды для поиска Зверя, в то время как основной учебный план становился второстепенным. Когда Совет дал добро на переквалификацию, он лишился полномочий вмешиваться в наши дела. Формально, полномочий у него нет и сейчас.

– И что вам это дало? – надменно спросил господин Стэнфорд.

Монтгомери безутешно вздохнула.

– Поиски ни к чему не приводили. Разве что зацепки. Спустя сотни лет военная задача уменьшилась до пределов подсобки в кабинете истории, в которой мы хранили собранную информацию о беглеце. Статус учебного заведения Судный Совет возвращать отказался, поскольку угроза не была истреблена. Таким образом, по бумагам мы все еще являемся военным институтом.

– Судный Совет открестился от вас, – возмущенно подытожила я, подняв голову на стоящую рядом Монтгомери. – Вместо помощи он просто дал, что вы хотели, и возвращаться к этой теме не стал.

– В том и суть, дорогая Коан, – ответила она. – Совет выполнил нашу просьбу. Его не в чем винить.

Странный Совет, подумала я. Исходя из объяснений, он служил высшей инстанцией, куда могли обращаться начальства магических заведений, и все, что Совет сделал для Академии – дал добро на переквалификацию, после чего целый город был уничтожен, а целому миру угрожала опасность.

И угрожает до сих пор.

– С Судным Советом я еще свяжусь, – пообещал Стэнфорд. – Если в последний раз он вспоминал о вас черт знает сколько лет назад, осмелюсь им о вас напомнить сейчас. И еще один вопрос, профессор! До вашего с госпожой Янг появления за столами много перешептывались о погибших учениках. При каких обстоятельствах они погибли?

С болью в голосе Монтгомери оперлась ладонями о стол, чуть подавшись вперед, и ответила:

– Когда Академия полетела к земле, я и преподаватели открыли портал и переместили детей в безопасное место. Но Зверь был на шаг вперед нас. На тот момент Академия уже подчинялась ему. Портал просто «вышвырнул» нас обратно, и мы стали заложниками и невольным орудием мерзавца. Зверь нас подчинил.

– Но Академия рухнула, – сказала Йоширо Тамара. – Упала, насколько я помню, на здание администрации. Кто находился в ней, все погибли. А под останками Академии, выходит, выжили?

– Госпожа Йоширо, что вы, в самом деле! – воскликнула девяностолетняя Трэйси Пауэрс. – Очевидно, мы говорим о простых людях в администрации, которые, в силу физических данных, гибнут под грудой падающих камней, и о заколдованных темной магией, с учетом, что всегда есть возможность переместиться так же, как поступили учителя!

– Я лишь хотела уточнить, как именно выжили заколдованные Зверем дети! – настойчиво ответила та. – Да и вы, госпожа Монтгомери! Вы тоже находились здесь, когда Академия упала! Как вы выжили?

Профессор Монтгомери грустно вздохнула.

– Если бы я помнила. Наш разум во власти Зверя не был затуманен, хоть мы были бессильны противостоять… Момент подчинения Зверю, ровно, как и столкновение с землей, напрочь стерт из памяти. Коан, – вдруг обратилась она ко мне, – когда ты встретилась со Зверем, какую форму он принял? И как он исчез при поражении?

– Будто песок, – пояснила я под сотней пристальных взглядов гостей. – Черный песок. Или дым. Он плавно принимал форму, «собирая» себя с земли. А когда я одолела его в этом зале, он «рассыпался», обратившись в черный дым, и вылетел через окно.

– Подозреваю, околдованные им дети и я, наряду с учителями, могли «рассыпаться» точно так же при падении, – пожала Монтгомери плечом. – В любом случае, он использовал их как бесплатную силу, отправив убивать американских военных и невинных жителей. Примечательно, что учителей и одиннадцатилетних детей он на поле боя не отправил. Только учеников, кто был старше шестнадцати.

– И они погибли? – спросил Стэнфорд.

– Не могу быть уверена, но…

– Да, погибли, – ответила я. – Главным образом, не от оружий американских военных, а от лап Зверя. Когда он высосал энергию города, все, кто в нем находился, погибли. Человеческая жизнь для Зверя ничего не стоила. Вот, о ком вам, господин Стэнфорд, следовало бы написать в Судный Совет, а не о профессоре Монтгомери.

Мужчина негодующе сложил руки на животе, запыхтев, как паровоз.

– Спокойно, Коан, – коснулась Монтгомери моей руки. – Все под контролем. – И обратилась к пришедшим. – Коан Янг лично общалась с Ямадой Тарой и перемещалась в прошлое, где развернулись все события. Ей известно больше, чем мне, из встречи с самим Зверем, рассказов Тары, его диктофонных записей и из того, что ей довелось видеть своими глазами.

– Мы бы с удовольствием хотели послушать эту девочку, – попросила Трэйси Пауэрс. – Уверена, она подготовила речь для столь важной встречи.

Душа спряталась в пятки. Одно дело – говорить с места пару тройку предложений, другое – толкнуть целую речь.

– Не бойся, – шепнула мне Монтгомери, садясь за стол и призывая подняться меня. – Просто поделись своими мыслями.

Встав на ноги, я робко обвела взглядом гостей. Все, затаив дыхание, ждали начала.

– Никто из вас не знает, но я не просто девушка, одержимая мыслью попасть в Академию и волей случая спасшая ее, – произнесла я. – Многие годы я обучалась магии Ши-Ян, а моим учителем был Наохико Янг, преподававший здесь в сороковых. Наохико – мой дедушка. – (На этих словах лицо профессора Монтгомери вытянулось от искреннего удивления, она тихо кивнула себе под нос, назвав нашу фамилию). – Сейчас он сильно болен, и изо всех сил я хочу исполнить его давнюю мечту, а именно – сделать из меня отличного, сильного воина, коим я стараюсь быть. Самое удивительное в том, что это и моя мечта тоже. Зверь закалил меня, как волна ледяной воды в огромном море. Он могущественен, отчаян и ужасно одинок. Он ненавидит людей и мир. Но ему нужны две вещи: власть и месть. Один человек сказал, что это брат и сестра. Зверь не сможет завладеть без мести, как и отомстить без власти. Посему он собирается править через Академию. Отсюда он начал полвека назад. Отсюда он обязательно решит продолжить свое темное дело. Наша задача не допустить его к Академии.

– Профессор Монтгомери успела ввести нас в курс дела прошлого так называемого Зверя, – подтвердила Йоширо Тамара кивком.

– Он объединяет в себе четырех людей, более восьмисот лет назад работавших здесь в Храме Душ. Конфликт с директором ДиГрегорио вынудил их взорвать Храм, пренебрегая всеми правилами магии Ши-Ян, отчего сгусток опасной энергии объединил эту четверку в одно целое.

– Злое и мстительное целое. Так появился Зверь, – подытожила Монтгомери. – Спасибо тебе, Коан. Можешь присаживаться.

Напротив меня стоял стакан воды. Сев на место, я опустошила его и заметила на себе недоверчивый взгляд Чарли Стэнфорда. Сидя в своем бордовом пиджаке, он явно скептически ко мне относился. В целом, как и ко всей Академии.

– У меня нет сомнений, что директора похитил Зверь, – сказала Монтгомери. – Сейчас нам как никогда важно его отыскать. Укрепить стены Академии. Усилить безопасность ваших магических заведений. Возобновить преподавательский состав у нас, поскольку от него осталось два преподавателя, третий из которых – я. Также изменить Общий Устав Академии и его Кодекс, отказавшись от принципа «закрытости». С первого октября текущего года я объявляю день открытых дверей. Любой преподаватель может прийти сюда и при желании устроиться на работу. Разумеется, отказавшись от простой магии в пользу Ши-Ян. Это сложный процесс, но мне кажется, есть шанс его пройти. Набор учеников состоится летом, как и всегда. К этому моменту Академия должна вернуться к работе.

Совещание подошло к концу. Поблагодарив коллег за приход и беседу, Монтгомери попросила двух оставшихся преподавателей Академии проведать детей, покоившихся в своих комнатах. Когда зал опустел, мы остались вдвоем.

– Что же случилось с остальными учителями? – спросила я. – Если Зверь не использовал их на войне, куда они делись?

Монтгомери, задвигая один стул за другим, с печалью ответила:

– Вытянул из них энергию. Видишь ли, Коан, Зверь пришелся слабым учителем. Он не знал, как обучить детей темной магии Ши-Ян. Особенно за то мгновение, что Академия летела к Земле. Поэтому сражались они не магией, а оружием.

– Откуда же Зверь мог его достать?..

– Думаю, лично убил пару сотен американских военных, только заведение рухнуло, а их оружие передал ученикам. И те двинулись от центральной площади вглубь города, стреляя по всем подряд. А учителей оставил на закуску. Он ослаблял их годами, восстановив Академию и вернув нас сюда. Я помню, как было больно видеть это своими глазами…

– Ужасно, – вздохнула я. – Так… большую часть учителей он уничтожил, отобрав их энергию себе, а детей, кому не исполнилось восемнадцати, держал в заложниках вместе с вами и теми двумя преподавателями?

– Да. Веселья ради. Мы выжили лишь благодаря везению. Пятьдесят два года забвения не малый срок. Мы выполняли его приказы, пытались обучаться темной магии, в то время как он управлял городом, в который ты приехала с подругой.

– Но почему он оставил именно несовершеннолетних детишек? Неужто из жалости отправлять на войну? Ни за что не поверю, – покачала я головой.

– Изначально у него был план, – сказала Монтгомери. – Сделать из этих детишек целую армию. Он оставил их в Академии с расчетом на то, что однажды они вырастут и станут его броней. Ордой темных магов, готовых отдать за него жизни. Но не срослось. Видишь ли, Коан, темная магия Ши-Ян остановила их в росте и развитии. Забвенье тоже сыграло свою роль. И Зверь ничего не мог с этим поделать. В конце концов, он сдался и использовал нас в качестве своих поданных. Когда Зверю требовалось много сил, чтобы удержать город в иллюзии, мы просто теряли сознание, так как забиралась и наша энергия. Так и прошло полвека.

– Хм, – задумчиво хмыкнула я. Помедлила, наблюдая, как она продолжает задвигать стулья. Но, все же, спросила:

– Он что-то отнял у вас.

Монтгомери замерла.

– Зверь навредил абсолютно всем: городу, детям и их будущему, преподавателям… Но вас он просто… оставил в забвенье? Неужели он не винит вас за произошедшее сотни лет назад? Ведь вы – заместитель директора.

Женщина побледнела. Обошла стол, остановилась напротив меня и заглянула в глаза.

– Он отнял у меня Брайана, – дрогнул ее голос.

– Н-но ведь вы…

– Коан, я никогда не была влюблена в него. Но для меня он значил больше всей жизни. Больше всей Академии. Понимаешь?

Я ошарашенно смотрела на профессора, хлопая ресницами, как наивная девочка.

– Н-наверное…

– И… еще кое-что, – сказала она. – Твой дедушка когда-нибудь тебе объяснял, почему Брайан и я так долго живем?

– Он… упоминал ваше умение замедлять старение.

Профессор долго смотрела на меня, пока до меня не дошло.

– Зверь… отнял это у вас?

– Да, – шатко произнесла та. – Теперь я буду стареть, как все обычные люди. Но ты должна понять: в тот день, когда я узнала, что могу продлить себе жизнь, мной управлял не страх состариться, а желание вести Академию долгие годы. Она для меня не просто стены и парты, понимаешь? Я основала ее с Брайаном.

– Понимаю, – вздохнула я. – Мне жаль.

– Возможно, я это заслужила. Возможно, это даже награда. Я бы никому не пожелала прожить столько, сколько я.

Повисла тишина. Гул ветра, снаружи обдувающий стены Академии, усилился. Монтгомери подняла голову кверху и обеспокоенно сказала:

– Надо закрыть окна в комнатах детей. Нечего им мерзнуть.

– Я помогу вам.

– Нет, – резко сказала Монтгомери и схватила меня за плечо. – Дитя, из всех нас опасность в первую очередь грозит тебе. Именно ты остановила Зверя. Ты изгнала его из Академии, и прежде чем вернуться сюда, он захочет разобраться с тобой.

Я в страхе сделала шаг назад.

– Вспомни, Коан, что сделал Зверь, встретившись с Ямадой Тарой?

– Он… убил Фицрой.

– Самое дорогое, что у него было, Зверь безжалостно раскромсал. Потому что Тара встал у него на пути.

– Моей семье угрожает опасность, – прошептала я.

– Именно, – взволнованно ответила женщина. – Советую тебе вернуться домой. Защитить их, пока не стало поздно.

Убрав руку с плеча, Монтгомери покинула зал. Возле меня синим вихрем засверкал портал.

Времени мало.

Одной рукой я торопливо засовывала вещи в чемодан, другой пробивала рейсы Мекксфорд-Уатэ в телефоне.

– Что ты делаешь? – взвинчено спросила Мизуки, бегая за мной по пятам.

– Мне надо домой, в Уатэ, – сказала я. – Монтгомери права: я одолела Зверя, вернула Академию в прежний строй, он захочет отомстить мне. И если вспомнить, как погибла твоя бабушка и кому Зверь хотел сделать больно, в опасности не столько я, сколько мои близкие.

Мизуки прижала к кровати джинсы, которые я собралась положить в чемодан, и негодующе посмотрела на меня.

– Тогда я еду с тобой.

– Нет, – возразила я. – Ты останешься в Мекксфорде.

Подруга усмехнулась.

– Я сама решу, когда мне остаться, когда нет. Я еду с тобой.

– Мизуки, у тебя не будет спокойной жизни со мной, понимаешь? – вспылила я. – Ты только обустроилась в новом городе, сняла квартиру, нашла работу – и что, опять все бросать ради Коан, чья жизнь напоминает сущий хаос?

– Я твоя подруга, твою мать! – воскликнула та. – Куда ты, туда и я! И вообще, о какой спокойной жизни ты толкуешь? В этой квартире пару часов назад открылся портал, из которого вышла тетка, преподающая в магической Академии, а Академия эта парит в небесах! Ты сама сказала, что ничего не окончено!

Я вздохнула, сбавив обороты.

– Я просто за тебя волнуюсь. И я не уверена, что в Уатэ у меня хватит сил на защиту всех, кто мне дорог. В Мекксфорде безопаснее.

– Чем?

– Это не его город. Зверя интересует Академия, а не Мекксфорд с его проблемами. Я сомневаюсь, что он когда-нибудь подумает сюда сунуться.

– Ты знаешь, как думает Зверь? – недоверчиво спросила Мизуки. – Вот это да.

– Я просто хочу сказать…

– А твоя мать, Литиция, не повод сюда заглянуть? – скрестила подруга руки на груди. – Оставив ее здесь, как ты обеспечишь безопасность?

– У матери есть защита, – уверенно произнесла я. – Она в составе старейшин – магов, которые следят за происходящим в городе. Находятся они в другом мире, Зверь их даже при желании не достанет. И… он бы точно знал, кто мне дороже: дедушка или Литиция.

Мизуки обезоружено развела руками.

– Ладно, как знаешь! Твою маму он не тронет, а меня уже тронул. Да так, что душа спряталась в пятки. Но ты была рядом и спасла меня.

По коже пробежали мурашки, только я вспомнила момент, когда узнала о похищении Мизуки.

– Ты – моя первая настоящая подруга, Коан, – неловко призналась она. – Из-за моего скверного характера мне друзей найти нелегко. Поэтому я хочу помочь тебе, чем могу. Морально хотя бы. Ши-ян я, конечно, не владею, но не всем людям магия.

Я улыбнулась, сочтя ее признание милым. И вдруг мое лицо изменилось.

– Это ты спрятала приглашение в Академию, – догадалась я.

Мизуки виновато опустила глаза.

– Да.

– Зачем?

– Я такая идиотка, – покачала она головой. – Не знаю, каким местом думала… Просто ты начнешь учебу в Академии и… ты ведь знаешь, как это случается. Живешь другой жизнью, а прежняя теряет значимость.

– Я же сказала, мы не перестанем общаться, – напомнила я.

– Но сделала ты это после того, как я приглашение спрятала! Слушай, мне жутко стыдно и неловко. Наверное, и впрямь будет правильно, если я останусь в Мекксфорде.

Мизуки виновато села на край кровати и притихла. Я сконфуженно смотрела на нее до тех пор, пока не поняла: я не могу на нее злиться. Ее поступок был вызван страхом меня потерять. Разве можно винить за это? Пусть и поступок глупый. Сев рядом, я положила руку ей на колено.

– Знаешь, я передумала, – улыбнулась я. – Поехали вместе. Познакомишься с моей семьей.

В голове всплыл образ Акико.

Глава четвертая. БУКЕР. ХРАМ

Территориально город был очень маленький и по технике застрял в годах семидесятых. Черно-белое ТВ, старые музыкальные пластины и строгая архитектура. Неизвестно, однако, в каком времени разворачивалась внутригородская жизнь. Здесь полностью отсутствовал транспорт, не выпускались газеты. Извечная тишина, вторящая гулу ветра. Продукты выдавались автоматом в крохотной кабинке, а для их приобретения требовался «квиток». Такой квиток Букер получал раз в неделю, когда отрабатывал часы в институте, и мог дополна забить холодильник. Там же выдавалась и одежда, и прочие необходимые вещи.

До любого места добраться не занимало больше получаса. Узкие тротуары из набора серых промерзлых зданий соединяли город, словно паутина – сеть. В паре километров от дома Букера располагался институт, а неподалеку от него – миниатюрный парк с прудом и грустящими ивами, где Букер любил посидеть и покормить уточек. Часовая башня, выложенная из крупного серого камня, стояла в центре города, а когда ее стрелки показывали восемь вечера, на всю площадь раздавался тяжелый звон старого колокола. Чем восемь вечера представляли важность, Букер не знал, и что означал звон – тоже.

К северу от башни располагался заброшенный Храм Знаний – место, двери которого заперты на сотни замков и окованы цепями. Важность Храма тоже вызывала много вопросов, но и здесь ответить было некому. На потрескавшемся фасаде висела табличка, гласящая: «Вход для Часовщика». Правда, никакого часовщика Букер ни разу не встретил, да и в целом он жил в полной уверенности, что в городе он совсем один.

Когда Обри ушла, Букеру захотелось прогуляться. Провести время с самим собой, так сказать. Не устал ли он от одиночества? Похоже, вовсе не устал. Букер настолько к нему привык, что другой жизни представить не мог. Он медленно шагал по вечерней улице, пока с деревьев неслышно спадали осенние листья. Оранжевые, красные, красно-оранжевые, желтые – вся цветовая гамма осени отражена только в них. В городе тихо, впрочем, как всегда. Ни машин, ни пробок, ни людей, идущих домой после тяжелого рабочего дня. Городская чистота и порядок наводятся сами по себе. Каждое утро листья прибраны в огромные черные мешки, перевязанные толстой веревкой, и кучей свалены в мусорные баки. В какой-то момент мешки исчезают. Словно улицы сами себя обеспечивают и содержат. Букер всегда видит результат, но никогда сам процесс. Ему особо это и не надо, ведь он существовал. Жил, как живется, и не пытался разобраться с тем, как устроен город.

С неба посыпались редкие хлопья снега. Букер поднял голову – на него смотрели беспросветные серые тучи. Такие же беспросветные, как его истерзанный мыслями разум. Он обдумывал слова Обри о мечте и о людях, для которых она становится кумиром. Неужели основная часть отказывается от желаемого в угоду обстоятельствам? Неужели обстоятельства всесильны и беспощадны для большинства? Казалось бы, так устроен мир. Но откуда Букеру знать, как он устроен? Город, в котором он существовал, практически пуст. Темен, мрачен и одинок. Ни одна душа не захотела бы здесь остаться.

Но Букер остался. Вольно или насильно, но остался.

Нет, это отчаяние. В чем смысл собирать пазл без цельной картины? Какой-то одной, определенной. К чему приведет результат? Да и вообще, какова цель?

«Отчаяние», – повторил про себя Букер, наблюдая за тем, как хлопья снега белым ковром застилают улочку.

Пожалуй, именно отчаяние вынудило задуматься над его настоящим «я». Связано ли это с тем, как он сюда попал? Скорее всего. Логичнее некуда.

Но проблема заключалась совсем не в этом. И решение к проблеме заключалось именно в Букере, нежели в городе как таковом. В цепочке таинственных событий роль города служила результатом, а появление в нем Букера – причиной.

Поэтому, прежде всего, ему следовало разобраться в себе.

– У меня стойкое ощущение, будто мы не должны были встретиться, – сказал он Обри на следующий день.

Они пересеклись в подъезде, спускаясь по лестнице.

– Почему? – спросила она.

– Не могу знать точно. Но есть такое ощущение.

– Слишком много ощущений в твоей жизни, Букер, – улыбнулась Обри. – Сначала ты «кто-то другой», а теперь мы и вовсе зря встретились.

– Я не говорил, зря, я…

– А прозвучало как «зря». Знаешь, может, ты и прав. Но я что-то не хочу в этом копаться. Чем больше задаю себе вопросов, тем меньше мне вообще нравится думать.

Букер с недоумением покосился на соседку.

– Ты о чем?

Они вышли из подъезда и сразу остановились. Вчерашний снег растаял и превратился в грязь, в которой мешались осенние листья.

– Мы не в самом простом городе, – заключила она. – Это ты понимаешь?

Букер кивнул.

– Вот и все, – вздохнула Обри. – Ты на работу идешь?

– Угу.

– Тогда до вечера? У меня кое-что для тебя есть.

– Что? – заинтересовался он.

– Вечером и узнаешь. Не опоздай на свою лекцию.

До института Букер добирался пешком за пятнадцать минут. Обходя лужи грязи и прилипших к ней листьев клена, он пересек городскую площадь, услышал тяжелый звон колокола и глянул на старый циферблат башни. Ровно восемь утра. Занятия начинались в половину девятого.

Лекцию Букер начал читать без пятнадцати. Стоял в пустой аудитории и, как обычно, старался смотреть меж парт. Сегодня каждое слово он произносил тщательно и с выражением, расставляя акценты там и тут. После лекции ушел на перерыв, прогулялся в пустом холле, из любопытства заглянул в другие аудитории – ничего, кроме шума сквозняка и осевшей пыли в них не водилось. Затем следовали вторая и третья лекции, с которыми парень справился на ура. Зачитывать один и тот же материал три раза на протяжении четырех с половиной часов обычно отнимало у него много сил, но не сегодня. Интрига от Обри держала его в крепком тонусе. После пар Букер, оставшись в аудитории, уселся за стол поудобнее и за сорок минут проверил тетради. Один и тот же материал студентами воспринимается совершенно по-разному. Различаются и взгляды, и мнения, и выводы. Это хорошо, подумал Букер. Пусть оценка исторического события зачастую и носит общий, «единый» характер, приятно, что его студенты не писали «по методичке», а могли честно выразить свои мысли, и даже если кто-то заблуждался, оценку Букер не занижал. Главное – дать знания и научить думать, а не сдать очередной тест, исходя из строгих критериев.

Вечером состоялась его долгожданная встреча с Обри. Гадал он целый день, какой же сюрприз новоиспеченная соседка ему преподнесет, но ничего путного в голову не пришло. Обри гостевать отказалась и настояла на прогулке. Букер согласился. Правда, прогулка больше походила на точный и торопливый маршрут движения. Обри шагала впереди, а паренек заинтригованно плелся за ней.

Вывела она обоих к заброшенному Храму Знаний. Остановилась, обернулась к Букеру и дернула на Храм подбородком.

– Ты там был? – спросила она.

– Нет.

Обри шепотом прочла табличку на фасаде, щурясь от темноты.

– Кто этот Часовщик?

– Без понятия. Объясни, зачем ты сюда нас привела?

– Разве неясно? Храм Знаний – это место, где хранятся знания. А ты считаешь, что был кем-то другим, но никак не вспомнишь. Улавливаешь связь?

– Обри, – покачал Букер головой. – Пойдем лучше погуляем в парке, покормим уточек.

– Уточки важнее, – закатила она глаза и изучила фасад здания. – Двери Храма на крепких замках и окованы цепями… Ты сильный? Двери выломать сможешь? У меня дома есть лом.

– Ты с ума сошла!

– Нет, не сошла. Утром я сказала: мы не в самом простом городе. И это правда. Но поскольку ты несчастен, алкоголь и громко кричащий телевизор не позволяют тебе заметить парочку интересных вещей.

– Каких, например?

С северной части города, откуда вел центр, прогремел звон часовой башни. Восемь тяжелых ударов эхом разнеслись по городу.

– В это время ты уже потягиваешь баночку пива и смотришь проходную передачку у себя на диване, – сказала Обри. – А теперь вслушайся, что происходит на улице.

Она выставила указательный палец вверх и задержала дыхание. Букер навострил уши, замолк. В воздухе висела невыносимая тишина. Подул слабый ветер, и вдруг в нем Букер услышал, как зашептали голоса. Еле заметно, сливаясь с тонким гулом сквозняка, танцующим меж мертвых зданий. Женские голоса или мужские, взрослые или детские – наверное, все вместе.

– С ударом колокола их голоса слышны, – произнесла Обри. – На какое-то время. Я насчитала целых шесть минут. Потом голоса снова затихают.

– Но чьи это голоса? – в оцепенении спросил Букер. – Как я мог всю свою жизнь их не слышать?

– Тебе лишь кажется, что всю жизнь, – возразила та. – На самом деле, ты здесь недавно. А я вовсе пару дней.

Когда голоса перестали шептать, и тишина вновь воцарилась на холодных улочках города, Обри продолжила:

– Эти голоса принадлежат некогда людям. Я бы назвала их духами.

– Духами… – повторил Букер. – О чем они говорят?

– Это и есть загадка, которую нужно разгадать. Нам важно научиться их слышать. Понимаешь?

– Со временем мы станем, как они, если окончательно себя забудем, – осенило Букера. – И тогда дороги обратно уже не будет.

– Вот почему Храм Знаний крепко-накрепко заперт. Кто-то не хочет, чтобы ты вспоминал.

– Почему только я? Ты тоже здесь.

– Твое сознание сильнее моего, – пожала Обри плечом. – Оно борется за существование, дает сигналы, что ты был кем-то другим. А мое сознание так не делает. Ты – наше спасение.

– Важно вспомнить, – прошептал он себе под нос.

– Да, Букер. Только так.

Глава пятая. КОАН. УАТЭ

Я подумала о бедняге Йонасе, который всеми силами уговаривал прогуляться с ним по Мекксфорду и показать местные достопримечательности. Наверное, он расстроился, когда я не пришла в кафе. Или уже забыл – со стороны не скажешь, что парнишка обделен женским вниманием. Так или иначе, в тот день экскурсия по Мекксфорду отменилась, а опомнилась я лишь сейчас, сидя в салоне самолета и рассматривая пышные облака за окном.

– Подруга, а если оба двигателя вдруг откажут, и мы полетим вниз, ты спасешь только нас двоих или всех пассажиров? – шепнула Мизуки, сняв наушники.

– Конечно, всех.

– Но разве это не против… правил? – спросила она. – Как потом объяснить целостность экипажа и пассажиров?

– Спасение людей не входит в противоречие с моими правилами, – улыбнулась я. – Люди привыкли верить в чудеса, когда нет объяснений или даже есть. А вообще, я не уверена, что силенок хватит целый самолет спасти от верной гибели.

Лицо Мизуки вытянулось.

– Теперь мне неспокойно…

– Да ладно. С чего ты взяла, что мы можем разбиться?

– Зверь не дремлет, знаешь ли, – пожала она плечами. – Он целую Академию с землей сравнял, чего уж о самолете говорить.

– Это паранойя. Успокойся.

– Наверное. Если честно, я рассчитывала переместиться в Уатэ через портал. Неужели Монтгомери не смогла это организовать?

– Я не просила.

– И… почему?

– Необоснованная просьба. Я не собираюсь пользоваться ее добротой каждый раз, когда мне нужно. Она лишь советовала вернуться к близким.

– Коан Янг, какая же ты, черт побери, правильная! – фыркнула Мизуки. – Прям до тошноты!

– Какая есть.

Хоть полет и не расходовал силы пассажиров, от которых, кроме сидения в креслах, ничего больше не требовалось, я адски устала от безделья. Особенно ближе к вечеру, когда огромный закат в красном небе садился за горизонт, ноги немели, а руки чесались найти работу. Я бы с удовольствием провела медитацию, но мой максимум составлял поход в уборную. Мизуки читала «Преступление и наказание» Достоевского, пока не заснула – видимо, чтение о судьбе Раскольникова отнимало много сил – как в умственном, так и в эмоциональном плане. Убрав книгу из ее рук, я вложила в нее закладку и засунула в отдел кресла.

Пока за окном стремительно темнело, мне стало зябко, хотя в салоне уютно и тепло. Дело в предстоящей встрече с семьей – дедушкой и Акико. Мысль о том, как отреагирует сестренка, меня мучила. Я покинула дом в полной уверенности вернуться через минимум лет пять, но кто же знал, что не пройдет и двух месяцев? Записка, которую я оставила Акико, выглядела позорно и предательски. Я надеялась, что по прошествии лет сестренка повзрослеет, и боль от моего уезда излечится временем.

Я ненавидела себя за это. За мысль, будто время сделает дело, и все как-нибудь само собой решится. Наглядный пример того, как сильная любовь и привязанность к человеку могут внезапно обратиться страхом посмотреть ему в глаза. И отсутствие выбора на тот момент ситуацию не облегчает.

Как бы там ни было, любую реакцию Акико я встречу достойно.

Приземлившись в Вашингтоне, я немного приободрилась. Благо, перевозом багажа занималась авиакомпания, и паспортный стол с прочими процедурами проходить заново не пришлось – Мизуки изначально настаивала совершить перелет в Уатэ одним билетом, то есть не с пересадкой, а со стыковкой. Сэкономились и время, и силы. В зале ожидания я размяла ноги, сделала зарядку. Мизуки слезно умоляла накупить вредной закуски во внутреннем кафе аэропорта. От чипсов я отказалась, зато выпила кофе – бодрости прибавилось. Только мы расселись по местам в новом самолете, стюардесса с яркой улыбкой провела инструктаж. Впереди целых четырнадцать часов полета, за которые Мизуки обещала себе дочитать Достоевского. Она умела отвлекаться. Хоть кто-то из нас двоих умел это делать.

В 7:25 мы благополучно прибыли в Уатэ. Забрали чемоданы с ленты и покинули аэропорт. Город затянуло плотным серо-синим туманом, в воздухе ощущалась сырость. Казалось, вот-вот хлынет дождь и зальет собой взлетную полосу. Заказав такси, мы вышли в зону курения, где стояло двое мужчин. Мизуки закурила сигарету и расслаблено выдохнула белый дым.

– Есть сходства с Мекксфордом, – заметила она. – Туман, дождь, холод. Только по-японски.

– У погоды нет национальности, – улыбнулась я.

– Нет. Но дышится здесь совсем по-другому.

– Это так кажется. Правда, мне дышать уж точно становится труднее, но не из-за этого.

Мизуки ободряюще погладила меня по плечу.

– Все будет хорошо, подруга. Тебя встретят со всеми почестями, я уверена. Не накручивай себя.

А не получалось. Приехало такси, водитель положил наши вещи в багажник, и мы двинули по адресу. Ехали быстро, и чем ближе становились, тем невыносимее было дышать. Я открыла окно и жадно хватала ртом утренний воздух.

Двадцать минут, и мы на месте. Первой из машины вылезла Мизуки, затем водитель, а я открыла дверцу не спеша, оставаясь внутри еще на пару секунд. На скромной улочке почти вплотную ютились двухэтажные дома и скромный магазинчик. Имели они схожий светло-серый окрас, как у панельных зданий, и ничем особо не отличались. Кроме одного.

– А вот и он, – вздохнула я. – Родной дом.

Его бежевый тон не совпадал с тоном целой улицы, дом этот был в полтора раза крупнее, да и земли больше – по обе стороны соседи располагались лишь за пятьдесят метров. Слева от здания висела арка, ведущая во двор.

Водитель открыл багажник и вытащил вещи. Когда машина скрылась за поворотом, а мы с Мизуки остались вдвоем, я поставила свой чемодан на колесики и робко пошла к арке. Подруга следовала рядом.

Внутренний двор, как я и помнила, напоминал уголок садовода и техника одновременно: подвязанные на веревках глиняные горшки с самыми разными цветами свисали у крыльца, переплетаясь со старой плитой, по непригодности вытворенной с кухни на улицу, целым столом, на котором лежали полуржавые инструменты, обставленным двумя шинами от колес и прочими богом забытыми вещами. Рядом рос внушительных размеров клен, своей шапкой накрывая добрую половину двора. Листья его потихоньку начинали желтеть, своим ярким осенним цветом пестря в глазах. Туда, куда тень не дотягивалась, вдоль по периметру до самой арки густыми зарослями рос высокий бамбук, чередуясь с крупными и маленькими камнями. Центр двора представлял пустую поляну, ничем не заставленную, и своей беднотой контрастировал с пышным крыльцом и всем, что его окружало. В целом, выглядело нелепо, но по-своему красиво.

– Дядя не любит расставаться с вещами, даже если они окончательно вышли из строя, – сказала я, приближаясь к крыльцу. – Эта плита, молотки на столе, гвозди и ящики с кучей других ржавых инструментов не столько показатель его неряшливости, сколько его восторг создавать красоту в том виде, в каком он ее… понимает. Дядя вообще человек своеобразный: любит все совмещать. Цветы и технику особенно. Это как хобби и отдушина. Днями и ночами он пропадает на работе, а дочерью, Акико, в основном занималась я. Наверное, после моего уезда сиделка дедушки стала еще и няней.

– А мне нравится эта нелепость, – призналась Мизуки. – Особенно, если она осмысленная.

Крыльцо впечатывалось внутрь дома, но так было не всегда. Дядя принял решение не восстанавливать его после третьего случая, когда растущий рядом клен при сильном порыве ветра своими ветками выбивал окна. Крыльцо с глухими стенами выглядело бы как большая спичечная коробка, а срубать клен считалось плохой приметой. До моего рождения дедушка много раз переубеждал дядю не сажать дерево вблизи дома, но тот в итоге не послушался. За четверть века оно выросло до пятнадцати метров.

Не успела моя рука дотянуться до звонка, внезапно открылась дверь. На пороге стояла упитанная женщина лет шестидесяти, с добрым и слегка уставшим взглядом. Увидев меня, она опешила, а поднос с ароматным чаем выскользнул у нее из рук.

– Коан, – едва вымолвила она. – Ты вернулась… А это… твоя подруга?

– Като Мизуки, – улыбнулась я.

Словно почувствовав резкую необходимость оповестить о моем появлении, женщина побежала внутрь дома.

– Познакомились, – проворчала подруга.

– Это Изэнэми-сан, – сказала я ей. – Сиделка дедушки. Очень славная. Она – единственная сиделка, которая пришлась ему по душе. Остальные либо сбежали из-за его… кхм, трудноватого характера, либо он сам их уволил.

В просторной прихожей ничего не изменилось. Та же деревянная вешалка, покрытая блестящим лаком, вытянутое зеркало, растущее с пола мне по макушку, татаки, полосой вылитый из бетона. Изэнэми-сан, затягивая белый фартук потуже, спешно открыла дверь-перегородку в гостиную и мимикой лица дала какой-то знак. Из гостиной раздалось мужское мычание. Восклицание, резкое, молящее, но из него не разобрать ни слова. У Мизуки перекосило лицо.

– Кто это? – шепнула она.

Я бросила на нее разбитый взгляд. Вместе мы зашли в гостиную, пока Изэнэми-сан трепетно стояла у фусумы, и из-под моих ног словно провалилась земля. В своем инвалидном кресле сидел дедушка, голова его дрожала, пальцами он гневно впился в ручки, а морщинистое лицо залило краской. Он смотрел на меня так, как никогда прежде. Непростительно и разочарованно. Это читалось в яростном взгляде. Дедушка, чьи неходячие ноги были заботливо прикрыты зеленым клетчатым пледом, продолжал что-то пытливо мычать, округлив глаза как два огромных блюдца, а я растерянно стояла, лишившись дара речи. Почему, почему он так зол? Не рад моему приезду? Я приехала слишком рано? Или слишком поздно? Может, следовало заранее предупредить его? Я заметила, как сильно он осунулся. Щеки впали, появилось больше морщин, и… что-то не так с его лицом. Сердце разрывалось от боли. Я не решилась подходить к дедушке. Подавленная, я опустила голову, а Изэнэми-сан вывела нас с Мизуки обратно и закрыла фусуму.

– Наохико-сан не в духе все утро, – волнительно пояснила она.

– Дедушка совсем не разговаривает, – заметила я. – Только мычит.

Изэнэми-сан расстроенно вздохнула.

– У него случился инсульт, Коан. Левую часть лица слегка перекосило, но это заметно, если он выражает какие-то эмоции. Кушает плохо, может сбросить тарелку с подноса… Ох, поднос!

Изэнэми-сан направилась к входной двери, сложила осколки разбитых чайных кружек на темный поднос и добавила:

– Твоя комната нетронута. Подготовить твоей подруге отдельную?

– Я бы хотела заселиться в комнату Коан, – вежливо улыбнулась Мизуки. – Если ты, конечно, не против.

– Только рада буду.

– Как вам угодно, девочки, – послушно произнесла Изэнэми-сан и выпрямилась, тяжело дыша.

Моя комната располагалась на втором этаже. Обустроена просто, без всяких премудростей. Кровать, стол с ноутбуком, выдвижное кресло, книжный шкаф и шкаф для одежды. Окно смотрело во внутренний двор, но обычно я его зашторивала. Да, я тот человек, который не терпит голые окна в частных домах, будь это даже второй этаж. Извечная паранойя посторонней слежки…

– А ты точно девочка? – спросила Мизуки, зайдя ко мне первой.

– Меня воспитывал дедушка, а детьми со двора преимущественно были мальчишки, – сказала я. – Еще скажи спасибо, что я вообще пользуюсь макияжем.

– Спасибо!

Мы рассмеялись, но тут же улыбка на моем лица стерлась, глаза заблестели. Мизуки задвинула дверь.

– Дедушка всегда казался для меня таким величественным, всю свою жизнь я его боготворила и считала, что добрее и щедрее человека не существует. Крупная персона, уважаемая всеми, он вызывал в людях восторг и восхищение. Даже в ходе простой беседы. Не понимаю, как ему это удавалось… Его рост до болезни составлял два с лишним метра, но он никогда не смотрел на людей сверху вниз, он был, что называется, «приземлен», учтив и любезен. Любой конфликт сводил на нет, либо аргументированно доводил до финальной точки, да так, что не оставлял оппоненту ни единого шанса. – Я согнала слезы, и голос понизился на октаву ниже. – А теперь посмотри, что с ним стало. Болезнь из большого человека сделала маленького и уязвимого, усадила в инвалидную коляску и жестоко сказала не жить, а доживать.

Мизуки с сожалением молчала, сев в кресло напротив.

– Ему я рассказала об уезде, – призналась я. – В ту ночь, когда я оставила дом, он знал… Я попросила его успокоить Акико и дядю, если те забьют тревогу.

– Дедушка знал, что ты связалась с Сэром?

Я покачала головой.

– С Сэром у меня строгий договор. Можно сказать, работа. Я не хочу ввязывать в это дедулю.

– Или боишься, он не одобрит сотрудничество с Сэром? – изогнула подруга бровь.

И вновь я покачала головой.

– Я лишь сослалась на «очень важное дело». Дед понимал: если я выражаюсь именно так, значит, не надо задавать вопросов. Владение информацией не всегда нам на руку.

– Вот, как. Значит, он мог говорить?

Я пожала плечами.

– Еле-еле, но общался до моего отъезда. Видимо, инсульт сыграл свою роль… А ведь так не хочется верить в то, что он совсем другой человек, Мизуки! Болезнь меняет людей до неузнаваемости. Любовь обращается гневом, а на смену ясности приходит бред… Как же страшно это видеть. Особенно, когда это случается с самым дорогим человеком в твоей жизни.

– Мне очень жаль, подруга. Магия Ши-Ян сейчас единственное, что сохраняет ему жизнь, верно? – спросила Мизуки.

– Она отодвигает «черный день» на очень далекий срок. Учитывая, сколько лет это продолжается, наверное, неудивительно узнать об инсульте. Ему восемьдесят один. Представляешь, сколько магия подарила ему лет? Больше полувека.

– Представляю, – вздохнула Мизуки. – Думаешь, он зол на тебя беспричинно? Болезнь лишила его ясности?

– Не хочу я так думать. Но ничего больше в голову не приходит. Он был бы рад меня видеть, это уж точно.

Познакомившись с Мизуки в купе поезда и доверившись ей, я вдруг осознала силу дружбы. В частности, умение делиться. Той болью и переживаниями, что я прятала бы неделями и крутила в голове, я поделилась с ней, и на душе полегчало. Эту науку – быть социальным человеком – мне постигать еще долго.

На втором этаже имелось четыре комнаты, две из которых достались нам с Акико. Остальные не заселены, но обставлены на случай приезда гостей. Мизуки захотела ночевать со мной по понятным причинам: сплетничать по ночам, делиться личными историями и, самое главное, быть на виду. Мне куда спокойнее видеть Мизуки рядом. Была бы моя воля, все семейство бы переселила к себе.

Сиденье кресла выдвигалось вперед, расстилаясь в узкую кровать. Мизуки сочла хорошей идеей спать в нем, хотя я настаивала перетащить из соседней комнаты нормальную койку. Мы разобрали вещи из чемоданов, я выделила в шкафу пару полок для подруги. Позже Изэнэми-сан принесла постельное белье, белоснежное, с запахом лаванды.

– Акико в школе? – спросила я, наперед зная ответ.

– Разумеется. Уроки у нее сегодня до половины второго.

До половины второго оставалось четыре часа. Изэнэми-сан приготовила зеленый чай и предложила посидеть на кухне. Втроем, мы уселись за столом, а Мизуки с удовольствием разделывалась со свежевыпеченными лимонными моти – Изэнэми-сан только что вытащила их из духовки.

– Наохико-сан предупредил нас всех о твоем уезде, – сказала она, отпив горячий чай. – Постфактум. Акико-чан, конечно, сильно расстроилась… Но со временем смирилась. Твой дядя сыграл в этом большую роль. Он отвлекал ее, занимал всякими делами, чтобы та меньше грустила. У него получилось.

– Мне очень жаль, – дрогнул мой голос.

– Главное, ты жива и здорова, – улыбнулась Изэнэми-сан. – Ты похорошела, повзрослела, обзавелась другом – а это что-то новенькое. Я очень рада.

– Мы встретились в незнакомом городе, – произнесла Мизуки, – никого не знали, и вот, обстоятельства свели нас, и мы задружили. Хотя сначала я ее жутко раздражала! Она скромная, но все читалось во взгляде!

Изэнэми-сан рассмеялась.

– Коан – девочка тихая, но до поры до времени, – закивала она. – Чуть что не нравится – не смолчит. Полезное качество. Вы, Кито-сан, первая ее подруга.

Я бросила на Изэнэми-сан упрекающий взгляд. Словно родная мать показывала гостям мои детские фотографии.

– Ну, а Коан, пожалуй, мой первый настоящий друг, – улыбнулась Мизуки.

Допив чай, Изэнэми-сан оставила нас наедине. Дедушке требовалось померять давление и дать таблетку, через час у него прием пищи – предписания доктора следовало соблюдать строго по времени. Только она ушла, Мизуки подалась ближе ко мне:

– Каков план?

Я неоднозначно сыграла бровями.

– Что?

– Я не чувствую присутствия той самой магии, – сказала я. – Извращенной, темной магии Ши-Ян, что в Звере. Когда я изгнала его из Академии, я испытала ее на себе. Здесь ее нет.

– Серьезно? Может, ты получше дом изучишь?

– Сомнений не остается, Мизуки, – покачала я головой. – Это хорошо и в то же время плохо: Зверь наверняка готовит план, но какой именно – неизвестно.

Мизуки сделала глубокий вдох, выпрямилась и допила чай.

– А если ты его больше не интересуешь и Монтгомери не права?

– Поясни.

– Сотни лет Зверь гнался за местью и века посвятил свержению руководства в Академии, что ему наконец-то удалось провернуть шестьдесят лет назад. Он похитил директора, который так ему насолил, и…

Я вопросительно изогнула бровь.

– М-м, нет, Коан… Все-таки, моя теория провальная.

– Ты верно подметила одно: он гнался за местью и отомстил. Затем появилась я и нарушила его покой. Теперь Зверь будет мстить мне.

– Так… каков наш план? – вновь повторила подруга.

– Не расслабляться. Я продолжу свои тренировки, попытаюсь наладить дела с медитацией, обеспечу безопасность дедушки и Акико. В последнем мне понадобится твоя помощь.

– Хорошо, подруга. Как скажешь.

Ближе к часу облака в Уатэ растворились в голубом небе, а на город пролились лучи яркого солнца. Начальная школа, где училась Акико, располагалась через два блока от нашего дома. Прогулка не занимала больше десяти минут. Это было трехэтажное светло-розовое здание с внушительных размеров территорией, обставленной черным кованым забором по периметру. Высокие деревья, чьи шапки накрывали уголок, в котором школьники отдыхали во время перемен и после уроков – уютное местечко с лавками и зеленым газоном – некоторые сидели прямо на нем. Осенняя пора проявлялась лишь в цвете листьев, желтеющей на крупных ветках и ссыпающихся при порывах теплого ветра.

Акико училась в пятом классе. Второй семестр начинался первого сентября¹, и из года в год она говорила мне, что осень – ее любимый сезон для учебы, но никак не весна или лето. Больше всего Акико жаждала перейти в среднюю школу², чтобы вступить в литературный клуб³. Помню, как еще весной она расхаживала по своей комнате и делилась рассказом троюродной старшей сестры, которая жаловалась на проблему дедовщины в кружках. Акико это возмутило настолько, что она намеревалась искоренить все плохие стороны дедовщины, возглавив группу. Я же в свою очередь предупреждала ее о несколько суровой жизни средней и старшей школы, соглашаясь с важностью посещений кружков, но основной упор советовала, все-таки, делать на подготовку к утомительным экзаменам. Так или иначе, школьники – самые занятые люди Японии. Разве не так?

– Радуйся, что у тебя пока нет домашних заданий, – говорила я ей. – Потом, поверь, ты в них погрязнешь.

Не то чтобы я запугивала свою сестренку (ее это, к слову, ни капельки не пугало), но мне ли не знать, насколько завышенные ожидания способны разочаровывать.

Особенно в десять лет.

Акико всегда была целеустремленной и активной. На уроках проявляла инициативу, исправно училась, заводила друзей – даже в такое болезненное время, как ежегодная смена коллектива⁴. Ей все давалось с легкостью. Даже если случались падения, она не упивалась горем. Когда мы переехали в дом ее отца и я познакомилась с Акико поближе, ее взрослый склад ума и трезвый взгляд на вещи поразили меня до глубины души. Я поделилась этим с дедушкой, на что он ответил одной фразой: «Акико-чан – взрослый ребенок». Из-за постоянного отсутствия отца она чувствовала себя одиноко, но из-за правильного и мудрого воспитания Изэнэми-сан набиралась самостоятельности. Ее одиночество сгладило мое появление в ее жизни. Первые два месяца мы даже жили в одной комнате, пока в соседней делался ремонт. Одной из тех вещей, что нас с Акико объединяло, являлось отсутствие матери, и если ее ей в некоторой степени заменила Изэнэми-сан, я росла с дедушкой. Это совсем другое, хотя жаловаться я не могу. Я видела, как растут девочки с матерями, а как без них. Бесспорно, многое зависит от обстоятельств, ведь мои вынудили вести скрытный образ жизни, из-за чего я закрылась сама. У Акико, к счастью, все обстоит иначе. Она заряжает энергией, и хочется идти дальше. Веселиться, улыбаться, радоваться каждому новому дню.

В половину первого прозвенел звонок – четвертый урок только что закончился. Я стояла снаружи школы, с содроганием сердца «дежуря» парадную дверь. Когда она открылась, шум словно из ниоткуда разразился в тишине школьной территории. Детишки выходили парами, группами, кто поодиночке, а кого-то – самых маленьких – встречали родители. Пару раз я обозналась, приняв двух девочек за свою сестру – хотя глупо с моей стороны их перепутать. Школьная форма отсутствовала, все одеты по-разному, да и если приглядеться в лицо каждому школьнику – никто не был похож на Акико. Она обладала слишком выразительными чертами лица – аккуратным лицом, тонким носом и «живыми» глазами. «Живыми» я называла глаза, в которых читался сам человек, его мысли и через которые чувствовалась его аура. Ни у одного школьника, вышедшего из школы, я этого не увидела. Или, быть может, чрезмерное волнение играло со зрением злую шутку.

– Коан?

Я услышала звонкий голосок у себя за спиной. Обернувшись, тяжело выдохнула и на мгновение потеряла равновесие.

– Акико…

Опешив увидеть меня, она выронила книгу, пока я, застыв на месте, будто растеряла все навыки общения. «Живые» глаза, в которых скопились слезы, смотрели в изумлении. В них отражалась боль. Акико заплакала, бросившись ко мне, и я тут же заключила ее в свои объятия. Сжала крепко-крепко. Какая же она хрупкая, подумалось мне, и беззащитная.

И я ее бросила.

– Прости, прости меня… – прошептала я, и слезы невольно полились по щекам.

В ответ Акико лишь укрепила объятие. Уткнулась носом мне чуть выше живота и тряслась в плаче. Школьники и их родители проходили мимо, бросая недоумевающие взгляды. Но большинство, все же, старалось просто пройти мимо.

– Почему ты не в школе? – спросила я, посмотрев в ее заплаканное лицо.

– У меня сегодня три урока. После школы Йоко позвала к себе, она живет совсем рядом, через дорогу.

Я подняла голову от сестры и заметила вдали девочку, сильно смущенную происходящим. Стояла она одна, держа красный портфель с рисунком полумесяца. Этот портфель я подарила Акико, когда она перешла в пятый класс весной. Видимо, это и есть Йоко.

– Я скучала по тебе! – всхлипнула Акико. – Так сильно! Как твое путешествие?

– Путешествие… – в замешательстве повторила я. – Оно прошло… своеобразно. Главное, мы снова вместе.

– Не бросай меня больше! – попросила она. – Хотя бы предупреждай! Не письмом, а на словах! Я пойму, мне же не девять лет!

– Тебе десять, – рассмеялась я.

– Вот-вот! Уже большая девочка!

Мы еще раз обнялись. Акико познакомила меня со своей подругой Йоко поближе, и та сменила удивление на восторг, услышав мое имя. Видимо, Акико обо мне рассказывала. Что-то очень хорошее. Йоко не стала нам мешать – пожелала хорошего дня и зашагала домой, изредка с восхищением оглядываясь на меня.

– Изэнэми-сан, значит, ошиблась, – прошептала я. – Сказала, у тебя сегодня четыре урока.

– Нет, вовсе не ошиблась, – помотала Акико головой. – Это я солгала.

– Солгала? – с улыбкой изогнула я бровь. – Ладно, расскажешь по дороге. Пошли.

Я взяла одной рукой портфель, другой обняла сестренку за плечо, и вдвоем мы направились по улочке домой. Акико делилась новостями о школе, друзьях, словом – обо всем, что я пропустила. Я шагала рядом и не могла избавиться от слез, будто заледеневших в глазах. Сгоняла их легким взмахом руки, но они снова появлялись. И я поняла, отчего.

От облегчения.

На душе стало легко и непринужденно. Огромный тяжелый груз, висевший на душе последние месяцы, рухнул в черную бездну океана.

И нырять в него вновь я не собиралась.

Глава шестая. БУКЕР. ПРОФЕССОР

«Чтобы изменить строй, необходимо создать хаос, и в воздухе каждый ощутит свободу.

Хаос рушит.

И хаос строит.

Из хаоса рождается порядок».

Неизвестно, кем определялась власть в городе. Неизвестно, кто этой властью являлся. Загадочные голоса, шепчущие после восьми ударов Часовой Башни, или же Букер, благодаря Обри очнувшийся после долгого сна глухой слепоты?

Будь город вымышленным, была бы в его существовании мораль? Пока Букер чувствовал лишь толстый слой обмана и отвращения к этому месту. Никакой морали здесь близко быть не может. Кто бы ее, в конце концов, придумал?

Нет, город не настоящий. Его точно нет на картах. И не было никогда. Все это вымысел. Кто-то тешится над беспомощностью Букера.

– Город служит результатом, а я – причиной, – прошептал он.

С неба сыпался нескончаемый снег, ложась едва слышно. Тяжелые железные цепи, напротив, со звоном рухнули на каменную заледенелую плитку. Кусачки сменились ломом. Поддев замок, Букер всей силой надавил на лом, и громадная дверь под натиском сдалась – замок продавился в дереве, шлепнулся вниз, и из темного проема подул ледяной воздух.

– Храм Знаний взломан, – довольно объявила Обри. – Можем заходить.

Букер помедлил.

– Что-то там не так.

Он вгляделся в дверной проем. Беззвучный сквозняк, дующий ему в лицо, был пропитан чем-то мертвым и безжизненным.

– За этой дверью Смерть, Обри. Я туда не пойду.

Девушка нахмурилась.

– Букер, это Храм не Смерти, а Знаний.

– Ты сама назвала город непростым. А сейчас рассуждаешь столь поверхностно.

Он говорил, не отрывая взгляд от тьмы, таящейся в узком проеме. Обри сочла его замечание справедливым и решила не торопиться. Подобрала кусачки, лом и спрятала в сумку. Букер тем временем не двигался. Стоял спиной к Обри, точно застыл.

– Почему ты считаешь, что за дверью Смерть? – спросила она.

Он не ответил. Не шевельнулся даже, продолжая таращиться в проем.

– Ты слышишь? Букер!

Обри взяла его за плечо, развернув в пол-оборота к себе, и в ужасе отскочила. Лицо Букера сделалось как у мертвеца: побледнело, очерствело, осунулось, под кожей проявились сине-красные вены, глаза обратились двумя размытыми стекляшками.

Чья-то массивная рука захлопнула дверь Храма. Обри оттолкнула полуживого Букера, лицом к лицу встретившись с незнакомцем. Им явился пожилой мужчина. Полноватый, с длинными седыми волосами и идеально ровной бородой. Одет в черный костюм, на ногах – блестящие туфли, во взгляде читалось отчаяние.

– Глупцы! – воскликнул он. – Кто дал вам право взламывать Храм Знаний? Негоже сюда было соваться! Хорошо, я подоспел!

Букер, пошатываясь, пришел в себя. Цвет кожи наладился, вены исчезли, зрачки сфокусировались на старике.

– Кто вы такой? – спросила Обри. – И как здесь оказались?

– Меня предупредили, – осмотревшись по сторонам, тихо изрек старик. – Благо, шепот призраков доносится быстро.

Обри недоверчиво скрестила руки на груди.

– Вы – тот самый Часовщик, в честь которого установили табличку на фасаде?

Старик обернулся к Храму и прочел предупреждение.

– Хм, нет, – покачал он головой. – Часовщик давным-давно пропал. Я не видел его очень давно. К сожалению, время в городе течет иначе, и предположить, сколько точно, я не в состоянии.

– Т-так к-кто вы? – с трудом вымолвил Букер.

Мужчина вытянул из кармана пиджака очки, протер их специальной салфеткой и аккуратно надел. Указательным пальцем постучал по оправе, чтобы они сели на нос как можно удобнее, и поправил голос.

– Я Профессор. Единственный в своем роде. Часовщик был моим давним другом. Когда призраки заговорили о ком-то, кто появился у Храма Знаний, я понадеялся, что это он. Неужели вы обо мне ничего не знаете?

Букер и Обри переглянулись, пожав плечами.

– Ах, точно, точно, – взялся он за переносицу, – вы наверняка ни черта не помните о себе… Чего уж обо мне говорить.

– А вы, значит, о себе все помните, – пробормотал Букер.

– Я и не забывал, друг мой.

Профессор подобрал с земли поломанный замок, измятый от лома, убрал в нижний карман пиджака, а в дверной проем сунул салфетку от очков. Удивительно, но дверь держалась закрытой.

– Вам нечего там делать, – предостерег он. – За этой дверью вы ничего хорошего не сыщите.

– Что за ней? – недоумевала Обри, встревоженно глянув на Букера.

Профессор положил руку ей на плечо и прошептал:

– Тьма. Эта тварь засела в Храме Знаний и уже давно не высовывается. Зайти к ней внутрь означает добровольно погибнуть. Тебя, – обратился он к Букеру, – Тьма готова была сожрать с потрохами.

– Зря я затеяла поход сюда, – пожалела Обри. – Прости, Букер. Еще чуть-чуть, и ты был бы мертв.

– Ты не виновата, – сказал парень. – Любой исход поучителен. А вам, Профессор, спасибо. Вы спасли мне жизнь.

– Здесь нет живых и мертвых, – ответил Профессор. – Точнее, умереть-то можно, но… Это несколько другое состояние. Не физическое. Скажу вам точно: есть Потерянные и Найденные. Вы оба, как мне видится, Потерянные. Заблудшие души, так скажем. Но город таит в себе опасности для каждого. Например, Тьма. Если лезть к ней на рожон, она обратит вас в призраков. Тьма всегда прекрасно с этой трансформацией справлялась. Призраков уже никто не спасет. Они лишены личности, их естество сливается с городом как единое целое. Призраки становятся… Шептунами. Как шелест листьев при дуновении ветра. Раз в день Шептуны делятся новостями с Найденными, а те, в свою очередь, вольны распоряжаться информацией, как им заблагорассудится. Собственно, я принадлежу касте Найденных. Хотя, иронично заметить, в городе я себя никогда не терял.

Увидев на лицах двоих оторопь и смятение, будто годовалым детям объяснили правила деления на корень, Профессор по-доброму улыбнулся.

– Предлагаю посидеть в теплом помещении и выпить чашечку какао. На улице нынче холодает. Как вам такой расклад?

Республиканская улица располагала чудесным кафе, куда Букер любил заглядывать в холодные деньки. За окном метет снег и вьюга, а Букер сидит на мягком диване и попивает горячий кофе, рассуждая о великом. Как-то раз он даже отметил здесь Рождество – хотелось разнообразия. Сидел с кружкой кофе и наблюдал, как за толстым стеклом кружат снежинки и горят огни. Да уж, не самое лучшее развлечение, но кто на что горазд. Веселья в городе кот наплакал. Кафе названия не имело, да и, пожалуй, в таковом не нуждалось: в целом городе лишь там варили горячий кофе. В пунктах выдачи, к слову, где выдавали пищу, предлагался только рассыпной кофе или зерновой.

Профессор угадал с выбором, приведя Букера и Обри на Республиканскую улицу. На перекрестке ребром стояло крохотное темно-бордовое заведение, выложенное из мелкого кирпича. Окна затемненные, на двери гирляндой сверкала вывеска «Открыто».

– Почему улица названа Республиканской? – полюбопытствовала Обри.

– История, – пожал Профессор плечами. – Каждый уголок любого места – это часть истории. Что-нибудь да приключилось. Но с этим городом не все так просто. Название уж точно пускает корни в прошлое. А какое прошлое – дремучая загадка.

– Кафе работает еще час, – хмуро сказал Букер. – Обсудим историю города попозже.

Внутри заведения царило немое сияние неоновых огней. Приглушенная, отдаленная игра света, уступающая место гнетущей тьме: лампы в кафе не горели. Лишь неоновые фонарики, служащие не столько светом, сколько частью незамысловатого интерьера. Они сели за один из столиков. Напротив каждого уже стояла чашечка горячего кофе, по центру – кубики сахара, круассаны с банановой начинкой, блинчики с джемом и малиновый пирог.

– Напрасно ты пренебрегаешь историей города, Букер, – заметил Профессор. – В ней прослеживается закономерность.

– Я преподаю историю в институте, – ответил тот. – Европа, Штаты, Азия, история Древнего мира, история Руси… Всего мира, одним словом. Но не города, где я живу. В чем же закономерность?

– Очевидно, в ее отсутствии. Крайне важно отыскать себя на страницах прошлого, чтобы принять настоящее и не бояться будущего.

Обри внимательно следила за нашей беседой, подперев ладонью подбородок. В словах Профессора она, видимо, невольно нашла повод поразмыслить.

– Хорошо, и кто я в этом городе? – спросил Букер.

Мужчина задумчиво погладил идеально выстриженную седую бороду и отпил кофе.

– Учитель.

Букер нахмурил брови.

– Я знаю, что работаю учителем. Но я совсем про другое.

– Нет, дружок, – мягко возразил Профессор. – Ты – Учитель. – И вздохнул, опершись на мягкую спинку дивана. – Видишь ли, город подразумевает хитрую игру, где каждый игрок занимает свою позицию. Есть Шептуны, Часовщик, Профессор, Тьма и Учитель. Уверен, эта девушка, – указал он на Обри, – тоже кем-то служит. Просто так она сюда попасть не могла.

Букер перевел взгляд на Обри. В ответ она развела руками.

– Я помогаю тебе вспомнить, кем ты был… Помощница?

Профессор кратко рассмеялся. Почему, хмуро подумал Букер, его это развеселило?

– Тогда и я помощник, – сказал мужчина. – Или даже спаситель – я спас вам жизнь. Но нет. Человек служит городу, а не другому человеку, потому и следует классифицировать в отношении себя. «Кто я для этого города?». Задай себе этот вопрос, дорогая Обри. Не спеши. Нет причин торопиться с определениями, всему свое время.

– Я… не знаю, чем я могу послужить городу, – пробормотала она.

Букер обозленно прошептал:

– Мне не нравится думать, будто я служу проклятому городу. Я не служащий, черт подери. Я обычный парень, который пытается разобраться в себе. «Служба», – загнул он по два пальца на руках, – не помогла мне ни капельки.

Профессор с серьезным видом посмотрел ему в глаза и произнес:

– Закономерность твоего пребывания заключена в ее отсутствии. Как и моя. Как и ее. Твои рассуждения обернутся либо ложноположительным результатом, либо ложноотрицательным. В обоих случаях, Букер, ты не будешь прав. Ведь если ты себя вспомнишь, произойдет это не по твоей собственной воле. А по случайности.

– Случайности, – недоверчиво повторил Букер, прищурившись.

– Да, случайности, мой друг. А случайность вытекает из закономерности. Понимаешь?

Букер поймал на себе абсолютно пустой взгляд Обри – девушка сидела с поднятыми бровями, демонстрируя удивление и недоумение сразу. Букер слабо улыбнулся в знак солидарности.

– Не очень.

Мужчина увидел на соседнем столике красное яблоко. Или зеленое, но под светом неоновых огней выглядело красным. Он сходил за ним и начал подбрасывать.

– Однажды племянница Исаака Ньютона поведала философу-просветителю Вольтеру любопытную историю о том, как в саду на голову ее дяди упало яблоко, – начал Профессор, усевшись с плодом обратно. – История эта перекочевала в учебники по физике и приобрела некий… истинный вид. Конечно, это миф, и никакое яблоко Ньютону на голову не падало, но суть не в правдоподобности. На минутку представим, что это правда. Закономерное падение яблока послужило случайной мыслью. Поводом задуматься о траектории падения. По той же закономерной случайности появились микроволновая печь, шампанское, наклейки Post-It. Даже пенициллин! Большинство случайных открытий, Букер, изменили мир. Этот город является собственным миром. На картах его не отыскать. Но его можно изменить. Закономерным образом. Понимаешь теперь? Не надо взламывать двери Храмов, обманывать Шептунов и идти навстречу Тьме. Твоя роль – Учитель. Так будь им, друг мой.

Долгое время Букер буравил Профессора напряженным взглядом.

– То есть мне просто жить, как раньше? Преподавать в институте, потягивать пиво дома и смотреть кулинарные передачи по телевизору?

– Ты сделал главное: проснулся, – ответил Профессор. – Ты все еще Потерянный, а не Найденный, но верный путь взят. Своим временем распоряжайся, как хочешь, но если до этого момента ты жил, будто бы во сне, то сейчас ты прозрел. Делай, что делал, только с открытыми глазами. Ты тоже, Обри. Кстати, чем ты занимаешься?

– Особо ничем, – сказала она. – Якобы переехала в дом Букера из другого района, но жизнь до переезда вспомнить не могу. Просто знаю, что она была. И все.

Профессор удовлетворительно кивнул.

– Значит, ты преимущественно свободна… Не хочешь поработать у меня?

– Кем?

– Я – историк. Всегда им был. У меня очень много исследовательских работ, посвященных тем или иным событиям прошлого. Пишу я пером, но хотелось бы переписать их в электронный… девайс… или как вы там это называете. Я не силен в компьютерах.

Обри приложила палец к подбородку и задумчиво хмыкнула.

– Пожалуй, я соглашусь.

Букер ревниво перевел взгляд с нее на Профессора, который решением девушки остался довольным. Судя по расплывшейся на морщинистом лице улыбке.

– Ты уверена, Обри?

– Да, – непринужденно отозвалась она. – А что? Хуже уж точно не будет.

За окнами раздался звон Часовой Башни. Время девять вечера. До закрытия кафе пятнадцать минут. Допив остывший крепкий кофе, Профессор собрался первым. Пожелал хорошего вечера и попросил Обри приходить утром по адресу, написанному на листочке. Девушка свернула бумажку вчетверо, спрятала в карман куртки и улыбнулась в знак прощания. Когда мужчина покинул кафе, ребята посидели еще пару минут.

– Ты ему доверяешь? – тут же спросил Букер.

– Он спас нам жизнь, – ответила Обри. – Доверие считаю заслуженным. А ты?

Парень пожал плечами.

– Мне кажется, этот старик – тот самый преподаватель по истории, которым я восхищался. Беда в том, что я не помню внешности. В памяти есть человек, которого я уважаю, но без деталей. Странная штука. В общем, он будто бы Профессор.

– Тоже историк, – подметила Обри. – Тоже… старый.

– Угу. Правда, его появление разрушило нашу с тобой теорию.

На улице подморозило. Лужи и грязь, перемешанная со снегом, покрылись корочкой льда. Чтобы не поскользнуться, Обри обняла Букера за плечо, и они не спеша зашагали домой.

– Какую теорию? – спросила она.

– Что я являюсь спасением. Профессор помнит себя, но он не выбрался из города. Значит, не выберемся и мы.

– Да, – поникла девушка. – Тут ты прав. Но вдруг, если и я себя вспомню, мы все-таки покинет это угнетенное место?

– Не знаю, Обри. Старик прояснил многие вещи, но вместе с тем породил уйму вопросов.

Она прижалась к Букеру сильнее и положила голову ему на плечо.

– В этом прослеживается закономерность.

Глава седьмая. КОАН. АКИКО

Солнце – редкий гость в Уатэ. Осенью оно навещает город несправедливо редко, просачиваясь либо сквозь тучи на пару часов, а то и минут, либо в закате, заливая красно-оранжевым оттенком темнеющее небо. Мой приезд домой, по-видимому, Уатэ воспринял как хороший знак и разогнал все облака, дав солнцу погреть осенние улочки, промерзшие от зноя, тумана и извечной сырости.

Акико и я устроились в летней веранде крохотного кафе, пользовавшееся большим спросом: местечко неподалеку от школы выбрано с точным расчетом, а «скидки для школьников со среды по пятницу» привели, пожалуй, даже больше клиентов, чем кафе могло вместить. В любом случае, на летней веранде пустовал лишь один столик – в самом центре под огромным зонтом. Там-то мы и сидели.

– Ты по-прежнему грезишь о вступлении в литературный клуб? – с улыбкой спросила я.

Акико отпила фруктовый коктейль с мороженым и, наслаждаясь прохладным вкусом апельсина, уверенно закивала головой.

– Еще бы! Жду не дождусь тюгакко⁵. Я подумывала еще и об артистическом клубе. Такой есть?

– Зависит от школы, – ответила я, захрустев шоколадным печеньем. – А почему артистический?

В глазах сестры вспыхнул детский, но очень яркий огонек.

– Я хочу совмещать спортивный и художественный клубы! Артистическая среда – это здорово! Старший брат Йоко учится в университете, так вот он как раз в подобном клубе! Йоко сказала, брат что-то вроде куратора⁶. Из-за него клуб набрал большую популярность, все новенькие к нему записываются! Вернее, из-за него. Столько идей, столько планов! И материальную помощь клуб получает приличную.

Я в удивлении захлопала ресницами.

– Акико, тебе точно десять?

Сестра не поняла мой вопрос и сделала глоток коктейля.

– Это все здорово, – сказала я слегка растерянно, – клубы – важная часть многих мальчишек и девчонок, но тебе сейчас не о том надо бы думать… К тому же, если ты выбираешь спорт, другой клуб выбрать нельзя. Правила такие.

– Да-да, учеба, покладистость, учеба, воспитанность, учеба, социум, и по кругу, – заскучала Акико. – Это я все знаю. И мне от этого уже скучно! Понимаешь?

– Я не училась в школе, – скромно улыбнулась я. – Понять я могу лишь усердными попытками.

Акико тяжело вздохнула, изображая взрослого человека. Она любила играть, и выглядело это забавно. Порой до боли смешно.

– Какой кошмар, – вдумчиво поцокала она, упершись рукой в лоб. – И как ты, бедный ребенок, справилась?

– Видишь, кое-как справилась, – рассмеялась я. – Ты пока не понимаешь, потому что тебе сравнивать не с чем, но поверь, сестренка, вместе с клубами придут и другие заботы.

– Ерунда, – отмахнулась та, облизнув губы после сладкого напитка. – Расскажи лучше о себе!

Я по инерции напряглась. Официант принес чашку крепкого кофе и поставил передо мной.

– Спасибо. Ну, у меня впереди поступление в спортивную академию. Зачисление у них вроде бы летом, поэтому времени на подготовку у меня предостаточно. Запишусь в зал, найму тренера, организую занятия. И о теоретической части забывать не стоит: список литературы у меня давно где-то завалялся. В общем, грандиозные планы.

– Спортивная академия? – переспросила Акико. – Та, куда ты давно мечтала попасть, да? А где она? Далеко от моей школы?

Я по-доброму засмеялась.

– Далековато будет.

Сестренка посмотрела на меня искренним, незамысловатым взглядом, который источал теплотой и восторгом.

– Как же здорово! – сказала она. – А меня туда возьмут? После двенадцатого класса? Спортивная академия звучит как раз по мне! Я же спортсмен!

Акико живо соскочила со стула и принялась демонстрировать элементы разминки, выточив их, очевидно, на уроках физкультуры. Каждое движение она выполняла с особым старанием, привлекая изумленные взгляды с соседних столиков. Как только она закончила, вся летняя веранда залилась аплодисментами. Акико поклонилась каждому и уселась обратно.

– Тебя бы взяли без экзаменов, – восхитилась я, без толики удивления подметив, как быстро эта десятилетняя девочка создала шоу.

– То-то же!

Для Акико история с Академией Ши-Ян претерпела глобальные изменения. Она была перемещена с воздуха на землю, расположена в регионах Тохоку или Хонсю, а может, где-то между ними, или вообще на горе Фудзи – местоположение постоянно менялось параллельно с взрослением сестры – сейчас она бы, конечно, в последнюю версию ни за что не поверила. Акико знала о моих занятиях медитации, спорта, ежеутренних пробежках. Пока мы жили вместе, она видела все своими глазами, и лет в семь начала активно спрашивать, почему я не хожу в школу и не собираюсь никуда поступать. В общем, пришлось придумать историю.

Которая отчасти является правдой.

Ну и, разумеется, в спортивной академии нет никакой магии, колдунов и заклинаний. Впрочем, и здесь я не солгала: в магии Ши-Ян заклинаний нет от слова совсем.

– Значит, ты все это время будешь в Уатэ? – с надеждой спросила Акико.

Мы уже шагали подходили к дому, наевшись до отвала мороженым и напившись коктейлей и кофе. Я крепче сжала руку сестренки и ответила:

– Да. Если ничего не случится, я останусь с тобой до лета.

– А что может случиться? – недоуменно потрясла она головой.

Повисла пауза. Я закусила губу, перебирая в голове всевозможные варианты ответа, и в итоге ничего не сказала, лишь дернув плечом. Зайдя в арку, я остановилась во внутреннем дворе и обняла Акико.

– Я тебя люблю, – прошептала я.

– Я тоже, – растерянно похлопала она меня по спине. – Мне тебя не хватало.

Изэнэми-сан, только мы появились на пороге дома, звала на обед, пока Мизуки любезно помогала на кухне. Ее знакомство с Акико прошло замечательно, обе вежливо улыбнулись, Мизуки указала на неподдельную красоту девочки, и, пожалуй, моя подруга еще никогда не была столь мила. Изэнэми-сан привезла дедушку в инвалидном кресле, сурово нахмурившим брови. Он сердито смотрел на меня через стол, когда начался обед. Я то и дело отводила взгляд, чувствуя себя до отвращения неловко. Поскольку дедушка не разговаривал, Изэнэми-сан всячески пыталась вовлечь его в беседу, поясняя то или другое и делясь новостями. Думаю, она заметила его свирепый взгляд, устремленный в мою сторону.

Наверное, как и все.

Мы с Акико едва притронулись к еде – поход в кафе места в желудке не оставил, посему мы больше находили разные темы для разговора и обсуждали их. Мизуки активно поддерживала, а Изэнэми-сан коротко комментировала в сопровождении скромной улыбки. Отчасти наше застолье вернуло меня в ту старую добрую атмосферу, царящую во времена, когда дедушка чувствовал себя лучше и мог ходить. Мы так же собирались на этой кухне или в гостиной, смеялись, беседовали о важных событиях, интересовались, кто и как провел день. В какой-то момент я потеряла нить обсуждения, предавшись ностальгическим воспоминаниям.

После обеда Изэнэми-сан во всю убирала посуду, добродушно заверив нас с Мизуки, что справится сама.

– Могу ли я попросить тебя, Коан, отвезти Наохико-сана в его комнату? – спросила женщина.

Конечно, уход за дедушкой являлся ее работой, но я никогда не отказывала Изэнэми-сан в помощи. Тем более, я прекрасно осознавала мотив ее просьбы. Стоя возле полупустого стола, я обернулась к дедушке. Тот по-прежнему буравил меня черными как дно океана глазами.

– Конечно, – робко сказала я.

Нервно обошла дедушку, взялась за ручки инвалидного кресла и не спешно привезла его в пустую, зашторенную гостиную. Свет сюда просачивался еле-еле. Оставшись наедине, я села напротив деда на корточки и накрыла ладонью его исхудавшую руку.

– Что не так, скажи мне? – взмолилась я. – Почему ты мне не рад?

Он раздраженно дернулся и покачал головой. Столько ярости и злости, отражавшихся в его глазах, я прежде не видела. Но я заметила в них что-то еще.

Боль.

– Я понимаю, ты не можешь произнести это словами… Может, получится через магию?

Я сжала его ладонь крепче и мыслями пыталась проникнуться вглубь его души, но вдруг дедушка выдернул свою руку из-под моей и оттолкнул меня, снова замотав головой. Плед, который укрывал его ноги, измялся и наполовину слетел на пол. Дедушка ухватился за край, потянул плед к себе и посмотрел в сторону зашторенного окна, откуда едва проникали солнечные лучи. Скорбящая боль, сотней морщин отражающаяся на его бледном лице, по-прежнему вводила меня в ступор.

– Хорошо, – решительно поднялась я на ноги. – Не хочешь – не надо. Я сама выясню, в чем дело.

Но выяснялось с трудом. Точнее сказать, не выяснялось вовсе. Дедушке хватало сил блокировать мою магию, сколько бы я не уговаривала его. Я видела, что он отчетливо слышал каждое мое слово, понимал фразы и их суть. Что уж говорить: он пользовался магией, насколько здоровье позволяло, а это прямое доказательство, что его разум ясен. Он просто не хотел оставаться со мной наедине, соглашаться на магический контакт, позволив мне прочесть его мысли, чуть что – мотал головой и начинал издавать протяжные завывания – так он звал сиделку. А я, смахивая слезы, убегала. Видимо, проблема действительно во мне.

В моей жизни началась затяжная стадия, которую я обозначила как «потерянная». Следовало заглянуть внутрь себя, покопаться в своих мыслях, поступках, намерениях и, наверное, даже планах на будущее – то, чем я своеобразно поделилась с Акико. Стадия эта была неизбежной, но ввиду разного сорта событий отодвигалась на дальний план.

«Реализуй давно забытое дело», – слушала я внутренний голос.

По приезде в город призраков, я действительно намеревалась продолжить тренировки и время от времени медитировать. С последним получилось лишь раз или два, и посему все полетело в тартарары. Например, обрести себя через медитацию я не могла. Разучилась, видимо. А последняя попытка в парке Мекксфорда не увенчалась успехом. Тренировки следовало соблюдать по строгому расписанию, как прием таблеток у дедушки. Без отлагательств, без неуважительных поводов для отмен и переносов на «лучший день». Лучший день придет в минуту, когда моя воля заработает как идеально налаженный механизм.

В Уатэ над местной речушкой пролегал широкий мост, гремевший под тяжестью проезжавших по нему машин. Одна из бетонных колонн, скрепленная железным основанием, величественно держала часть моста у берега, где я обычно тренировалась. Берег всегда пустовал, отсутствие ухода превратило его в «скрытное местечко», заросшее кустами и деревцами по периметру и обставленное разными строительными блоками, с трудом прошедшими проверку временем. Видимо, из берега собрались взрастить площадку для отдыха, но идею забросили на каком-то строительном цикле. Ни единой души, ни одного рыбака или рыбачки, с удочками корпевшими над мелкой добычей. Удивительно, но это место, похоже, нравилось одной мне.

Я отыскала в шкафу своей комнаты старую спортивную сумку, с которой раньше всегда приходила под мост, сложила в нее коврик для медитации, бутылку воды и парочку сменной одежды. Тренировки начались с сентября – на следующий день после приезда в Уатэ. Порой в вечерние тренировки компанию мне составляла Мизуки, забираясь на строительных блок и скучающе наблюдая за спокойным течением реки, где рябью танцевал оранжевый закат. А иногда занималась вместе со мной, но выполняла лишь те упражнения, которые могла. Она знала главное правило моих тренировок: «меньше говорить или не говорить вовсе». Подруге правило далось с трудом, но со временем она ему подчинилась.

А вот утренние тренировки Мизуки никогда не посещала. В это время она выполняла часть плана, который был закреплен за нами обеими: обеспечением безопасности членов семьи. В частности, Мизуки следила за Акико: ее походом в школу и возвращением обратно, после чего у нее начиналась смена в комбини, куда она устроилась через рекрутинговую компанию. Обычная работа, как выразилась Мизуки, и, похоже, она влюбилась в тенчо.

Я же после утренних тренировок возвращалась домой и следила за Изэнэми-сан и дедушкой. Затем, когда приходила Акико, уделяла время ей. Мы рисовали плакаты для школы, я помогала с домашней работой, а после мы просто лежали на кровати и разговаривали, глядя в потолок. Ближе к семи я шагала на вечернюю тренировку с сумкой через плечо.

Так продолжалось до конца ноября.

В декабре, когда столбик термометра опустился до трех градусов и тренироваться на улице казалось затеей неразумной, я научилась преодолевать холод – и благодаря медитации, и благодаря закаливанию, которое я забросила лет семь назад. В середине декабря ледяной душ превратился в странный наркотик, без которого я не могла обойтись. Два раза в неделю организм требовал холодной воды. Удивительно, что при правильном подходе простуда даже не думает появляться.

Затем начались праздники, и список дел заметно увеличился. Выбор подарков, украшение дома, приготовление еды, которое на одну Изэнэми-сан, естественно, не оставить. Если бы не Мизуки, я бы точно не справилась. Ее активная помощь и сотни идей не позволяли просохнуть ни одному плану. Когда она увидела в своем магазине кадомацу, ее восхищению не было предела – японскую культуру она все еще познавала на практике. Красивое деревце, ничего не скажешь. Мы с Акико пообещали ей, что обязательно поставим кадомацу у входной двери.

В канун Нового года из командировки вернулся дядя – всего на две недели, затем снова в отъезд. Именно он, как глава дома, послужил финальным штрихом семейности праздничного застолья. Отец Акико не изменился ни на грамм: такой же эксцентричный, разговорчивый и веселый. Он много рассказывал о своей работе, на которой он пропадал днями, а в периоды командировок – месяцами. От него Мизуки узнала об инэмури, считавшимся на совещаниях абсолютной нормой, и долго пыталась постичь образ японского мышления. К счастью, ее эмоциональный образ поведения и порой громкий голос дядя воспринимал спокойно. Он не придерживался строгих японских традиций. А вот дедушка, напротив, поглядывал на подругу с негодованием.

Дядю звали Накано. Господин Накано.

После новогодних праздников я получила письмо в виде длинного свитка из Академии Ши-Ян. От профессора Монтгомери, с фирменной восковой печатью бордового оттенка.

Академия Ши-Ян

От: Профессора Авроры Монтгомери

Кому: Коан Янг

Уважаемая Коан Янг, от лица Академии Ши-Ян я поздравляю Вас с наступившим Новым Годом и желаю сил в освоении тех областей, где Вам бы хотелось преуспеть. В частности, Академия в полной мере готова предоставить Вам возможность обучения после восстановления, которое будет завершено в конце июля этого года.

Поступление проходит в виде экзаменации и делится на две обязательные части: практическую и теоретическую.

Практическая часть представляет собой физическую подготовку к выполнению четырех основных искусств:

I: Айки

II: Гэй

III: Усин

IV: Ши-Ян

Теоретическая часть сдается в виде теста, где большинство вопросов требует развернутого ответа. Список литературы представлен ниже:

I: Освоение основ Энергетических Потоков

Автор Монтгомери Аврора

II: Как избежать слияния Энергий Ярости, Страха, Печали и Радости

Автор ДиГрегорио Брайан

III: Искусство Айки: гармоничный дух и его нахождение

Автор Такахаши Сузуму

IV: Искусство Гэй: достижение мастерства

Автор Комацу Рэн

V: Искусство Усин: пять элементов Ши-Ян

Автор Хаото Тамура

VI: Создание Фракций и их исторический крах

Автор Танака Кииоши

VII: Наука Ши-Ян и постижение энергетических аспектов

Автор Янг Наохико

VIII: Трансляция Живого Вещания

Автор Новак Готарт

Данная литература будет предоставлена по прошествии трех часов с момента вскрытия конверта по адресу проживания.

Спешу добавить, что с третьего июня по двадцать пятое июля наступившего года в ваш город из Академии будет направлен преподаватель для практических и теоретических консультаций и проводимых занятий.

Напоминаю, что поступление в Академию Ши-Ян возможно в период трех возрастов: 11 лет, 22 и 30. Данный список требований составлен для 22-летних абитуриентов.

В Вашем распоряжении семнадцать месяцев.

С уважением, Профессор Монтгомери

Письмо до невообразимости носило официальный характер. Очевидно, Академия уверенно восстанавливалась, раз началась рассылка писем. Уверена, далеко не мне одной оно пришло. Посему мой ежедневный график дополнился прочтением литературы. Кстати, профессор не солгал: в тот день книги и впрямь появились спустя три часа с момента вскрытия конверта. Удобно и без лишних движений.

Первой книгой, которую я открыла, стала «Наука Ши-Ян и постижение энергетических аспектов. Ведь ее написал мой дедушка. Разве могут быть вопросы, почему я начала с нее? Книгу я осилила за неделю, нарочито демонстрируя ее перед дедулей. Кажется, один раз он улыбнулся.

Ближе к весне, когда расцвела сакура и холодный воздух пропитался солнечным теплом, затея слежки превратилась в вялый технический процесс. Ни Акико, ни Изэнэми-сан, ни дедушку никто не преследовал, и понятие опасности стало чем-то теоретическим. За Мизуки я перестала волноваться и вовсе: она спокойно работала продавцом и продолжала заигрывать со своим менеджером. Словом, Мизуки была в своем репертуаре и ни капельки не менялась.

Но менялись мои тренировки. Элементы движений усложнялись, а после прочтения учебника об искусстве Айки к двум часа прибавился еще один. В день я тренировалась по шесть часов. Найти гармонию со своим духом оказалось далеко не простым делом. Тело научилось прислушиваться к внутренней силе и той, что я мысленно представляла у потенциального врага. Мизуки, научившаяся некоторым элементам самообороны, становилась со мной в пару и частенько зарабатывала синяки. Я не хотела превращать ее в боксерскую грушу, ведь было важным понять, что принцип Айки заключался в демонстрации техники совершенно не в том месте, где противник сопротивляется. Многих способностей, которых требовало это искусство, не имелось в теле, и долгие месяцы я привносила их в свое тело. Оттачивала и улучшала.

Чем дальше я училась, тем больше давала себе отчет: блестящего результата добиться без тренера невозможно, но в то же время я не могла нанять обычного человека. Магия Ши-Ян имелась в каждом боевом искусстве, и моей целью было найти ее. Вызывать силой мысли. Чувствовать каждой клеточкой тела.

Менять свое сознание.

К началу июня, когда Акико уже перешла в шестой класс, я прочла всю литературу, предоставленную Академией. И довольно быстро получила новое письмо. В нем профессор Монтгомери уведомила, что преподавателем, который будет направлен в мой город, станет она сама. Уж не знаю, сам ли профессор так решил, или же это случай воли, но не обрадоваться я не могла.

Мои тренировки продлились целых девять месяцев. Я сумела переформироваться в другого человека. Более сильного. Строгого. Закаленного. Затяжная стадия «потерянной» переродилась в совершенно новую главу.

Главу «найденной».

Глава восьмая. БУКЕР. ОБРИ

Кабинет Профессора служил просторным помещением, выполненным в древесном стиле. Широкие рамы с портретами на стенах, длинные полки с множеством книг – от самых тонких до самых толстых. Посередине стоял рабочий стол, на котором светила красная лампа и стоял древний компьютер. В углу между книжными шкафами теснился белоснежный диван с тремя пушистыми подушками и клетчатым пледом. На голом лакированном полу отражался свет из окон, за которыми мел снег. Вместо штор использовались бежевые жалюзи, вставленные точно под диаметр рам. Обри кабинет напомнил рай для перфекциониста: нелепость декора перекрывалась идеально расставленными предметами. Портреты висели друг от друга с одинаковым расстоянием, книги на полках и шкафах рассортированы по толщине, даже листок на рабочем столе и подушки на белоснежном диване лежали ровно вдоль контура.

– Безвкусный педант, – сказала Обри.

За ее спиной появился Профессор и с улыбкой ответил:

– В какой-то степени ты права.

От его внезапности девушка вздрогнула и оглянулась: внушительных размеров старик стоял в дверях, стряхивая с плеч пальто тающий снег.

– У вас всегда дверь открыта? – спросила она.

– А от кого мне запираться? – прошел Профессор к столу и поставил на него чемодан. – Мой кабинет, можно сказать, носит неофициальный статус роялти фри.

Обри задумчиво хмыкнула и продолжила осматриваться, расхаживая по периметру.

– Кто эти люди на портретах? У них нет лиц. Будто стерты.

Мужчина уселся за рабочее место и аккуратным движением руки поправил свой галстук.

– Так и есть, – подтвердил он. – Лица стерты их собственной памятью. Вернее, отсутствием таковой. Видишь ли, Обри, в этом городе даже картины способны забывать. Люди, которых увековечили в портретах, однажды были выдающимися личностями. Учеными, врачами, писателями, художниками. В разное время в этом кабинете проработал каждый из них. К сожалению, город погубил их души, из Найденных сотворив Потерянными. Вчера у них было имя, а сегодня они безликие Шептуны. Это неизбежная участь любого, кто сюда попал.

– Но не ваша, – заметила Обри.

Профессор поднял на нее многозначительный взгляд.

– Ты права. Надеюсь, вашей тоже не станет.

Обри вновь посмотрела на безликие портреты.

– Кто их нарисовал?

Последовал ответ, с которым старик потянул.

– Я.

– Так как вы сюда попали, Профессор? – сощурила девушка взор. В тоне чувствовалась настороженность с ноткой недоверия, хотя последнее Обри еще вчера не желала признавать.

– Кому-то, видимо, я насолил, – вдруг рассмеялся он, схватившись за живот. – Работа у меня такая: рассказывать да в прошлом рыться. Честно, трудолюбиво и с огромным желанием добиваться истины. Без этого я мог бы давно закрыть лавочку и торговать кукурузой.

– И что, докопались? – изогнула бровь та.

Профессор кивнул.

– Я ни раз ступал на минное поле, раскрывая такие детали прошлого, которые могли и карьеру замарать, и подорвать авторитет целым знатным семьям, веками срущими золотыми монетами.

– Думаете, вы кому-то не тому дорогу переступили и поэтому очутились здесь?

– Уверен.

– Знаете, кому?

Профессор тяжело вздохнул и развел руками.

– Ты явно недооцениваешь размеры этого минного поля, – кратко изрек он.

Обри сыграла бровями, разочаровавшись скупостью рассказа.

– Хм. Очевидно, больше вы не скажете.

Мужчина открыл верхний ящик стола и вытащил внушительную стопку листов, перевязанных веревкой.

– Мои работы скажут больше, – улыбнулся он. – Их общий приблизительно равен четырем томам «Войны и Мира» Льва Толстого. Собственно, я вот к чему: этот мир крайне поверхностно допускает наличие индивидуальности, которую он на дух не выносит и всеми силами норовит отнять. Посему Найденные – как я, например, – не в приоритете. Думаешь, почему я никак отсюда не выберусь? Эта система полна угнетения. Она надеется, что сможет однажды вернуть меня в касту Потерянных. Которые, кстати, системе по душе. Но ваша встреча с Букером определенно дала… эм-м, сбой. Вы «очнулись», но ваше сознание заморозилось на той стадии, где вы все еще себя не обрели. Отныне держитесь подальше от дверей, за которыми таится Тьма. Иными словами – не дайте городу понять, что вы «очнулись». Возможно, раз Тьма вас увидела, она попробует за вами последить, как было со мной… Но не берусь утверждать.

– То есть ваши работы послужат ключом к освобождению из этого мира, или системы, или города?

– Называй как хочешь, – пожал Профессор плечами. – По содержанию ты права.

– В чем смысл переноса работ на электронный ресурс?

– По большому счету, ни в чем, – помотал он головой. – Как я уже объяснил, город не любит индивидуальности в тех, кто в нем оказался. А тебе необходимо слиться в единый механизм. Притвориться, будто ты стала частью общего дела. Для города неважно, какого. Проверить конкретно тебя он не сможет. Вот Букеру город прописал роль – он отчитывает лекции в институте. Чем занималась ты? Ничем. Я прав?

– Пожалуй, что так. А почему меня не проверить?

– Подозреваю, тебе не успели дать роль из-за сбоя. Так вот, Обри, – поднялся Профессор из-за стола и подошел к девушке. – Воспользуемся этим сбоем. Я верю, случился он неспроста. Мне не удается понять, где в моих работах заложена та самая… информация, послужившая моему появлению здесь. Я верю, что именно тебе удастся это сделать. В конце концов, если у города есть свой механизм, в котором люди занимают определенные роли, неужто наличие сбоя не прямое доказательство, что мы тоже можем состроить свой собственный механизм? Ведь он уже запущен!

– А как же Букер?

– У него своя роль, – повторил Профессор. – И пока механизм города сильнее нашего, а Тьма в считанные секунды способна нас иссушить, я не советую привлекать лишнее внимание. Пока что Букер должен заниматься своим делом. Как раз-таки за ним проследить могут.

Он вновь указал на стопку.

– Мои работы написаны обыкновенной ручкой. Ты должна ознакомиться с ними. На мой взгляд, лучший способ ознакомления не в прочтении, а в переписывании. В твоем случае – в перепечатывании, поскольку можно создать сотни копий.

Обри подошла к столу и задумчиво посмотрела на работы Профессора.

– И вы решили, что именно ваши исследования послужат ключом к освобождению всех нас, – заключила она. – Откуда такая уверенность?

Старик почесал седую бороду и как-то грустно вздохнул.

– Уж не знаю, сколько времени я провел здесь, по ощущениям – вечность. Поверь, Обри, «вечности» мне хватило на понимание того, как здесь все устроено. А дружба с Часовщиком подтвердила мои самые худшие опасения. Его пропажа неудивительна.

Только Обри собралась узнать о Часовщике и их загадочной дружбе побольше, как Профессор призвал приступать к работе. Включил электрический чайник, подготовил кружки с листьями зеленого чая и расположился на диване, развернув газету. Обри изумленно уставилась на него.

– Вы будете просто сидеть и читать?

– Да. Представь, что я – немые уши.

Когда чайник закипел, Профессор залил в кружки кипяток, и вода окрасилась светло-зеленым соком. Сел обратно на диван и замолчал. Что он читал, Обри особо не интересовало. Она осмотрела компьютер. Apple Macintosh восемьдесят четвертого года выпуска. Удобный, компактный. Графический интерфейс – это что-то новенькое. На самом деле, Обри мало соображала в компьютерах, но почему-то точно знала, как с ними работать. Словно по инерции, она нащупала включатель на задней стороне коробки, и раздался короткий звук. Устройство загудело, медленно загорелся экран. Обри нашла в ящике дискету с операционной системой и аккуратно вставила ее в разъем. Появился рабочий стол. Без труда и долгих поисков она запустила программу для набора текста и ошарашенно повернула голову на Профессора, который с доброй улыбкой выглянул из-за газеты.

– Твое ремесло тебя, кажется, нашло, – сказал он. – Приятной работы.

Почерк, конечно, как курица лапой. Обри принялась перепечатывать первую работу старика, щуря глаза и разбирая слово через раз. Написано черной пастой, въевшейся в бумагу до размазанного состояния, будто на листы пролили воду и высушили под горячим феном. Придется попотеть, подумала она про себя и запорхала тонкими пальцами над клавиатурой. Надо же, сколь мастерски девушка ориентировалась в расположении кнопок. Хоть кривой почерк частенько сбивал ее с ритма, Обри не расстраивалась. Внутренний голос вовсе ее не торопил: в ее распоряжении было достаточно времени.

Первую работу она с допечатала к позднему вечеру. За окнами горели фонари, снег заметал наружные подоконники, перекрывая полвида. Глаза закрывались, страшно хотелось спать. Сохранив файл, Обри устало зевнула, потянулась, размяла руки и плечи. Профессор открыл форточку, из которой в теплый кабинет хлынул морозный воздух, а кучка снега, обнимавшая окно, ссыпалась внутрь.

– Боженьки! – воскликнул он. – Схожу за метлой, пока не растаяло.

Обри обратила внимание на газету, оставленную в полуоткрытом виде. Когда компьютер выключился, она с любопытством подошла к дивану и недоуменно замерла. Огромный заголовок на первой странице без труда читался, но не анализировался ее головой. Обри взяла газету в руки и попробовала прочесть саму статью – глаза видели буквы, распознавали слова и предложения, но их смысл терялся. Будто перед ней поставили стакан воды, с которым она совершенно не знала, как поступить. Вариант с «выпить» не приходил в голову.

– Как ни старайся, не получится, – вернулся в кабинет Профессор. В одной руке он держал метлу, в другой – ведерко и сухой тряпкой.

Он непринужденно миновал Обри и принялся загребать тающий снег в ведро. Девушка обернулась.

– Что это все значит?

– То и значит, – занятый делом, ответил старик. – Тексты ты понять не сможешь. Читать – да, проанализировать – нет.

Она бросила газету на диван и подбежала к столу, где лежали работы. Взяла самую первую – ту, что она только что перепечатала, и окончательно сбилась с толку.

– Словно в твоей голове отняли какую-то очень важную функцию, да? – спросил Профессор, разобравшись со снегом. Он положил тряпку на мокрое место и тщательно протер. – Пусть это не будет для тебя шоком. В этом мире никто не умеет понимать написанного.

– Но надпись на Храме Знаний, я ее прочла и легко разобрала, – потрясла Обри головой.

– Это всего лишь надпись, – пожал тот плечом и выпрямился, отложив метлу. – Сакральная информация не поддается пониманию. Как бы ты ни старалась, как бы ни искала обходной путь, шансы четны, будь ты Потерянной или Найденной.

– То есть и вы не можете?..

– К сожалению, нет.

– Тогда на кой черт вы весь день читали эту газету?

– Весь день, – повторил Профессор вдумчивее, – одну газету. Неужели не странно?

– Странно. Если бы я не погрузилась в работу с головой, я бы уделила этому больше внимания и сочла вас психом. А вы точно не псих?

Профессор рассмеялся.

– В нашем мире сложно различить, где заканчивается здравость и едет крыша, поэтому твой вопрос я оставлю без ответа. Эта газета, Обри, моя ежедневная тренировка. Я выучил каждое слово из всех имеющихся в ней статей. Наизусть знаю предложения. Но не могу их воспроизвести вслух. Не могу понять, о чем эти предложения. То же самое касается моих работ. Я написал их, но когда попал сюда, их смысл бесследно сгинул. Долгое время я предпринимал попытки расшифровать свои работы, перепробовал все возможное. Но это оказалось бестолковым делом. Тогда я подумал: что, если начать с чего-то более простого? И начал читать газеты. Остановился на этой и еще парочке – остальные же читались легко и просто. Возникает вопрос: почему один текст сознание принимает, другой отвергает? Городские вывески прочесть не составляет проблем, как и вчерашнее меню в кафе. Речь о чем-то сакральном. Запрещенном и недоступном.

В голове Обри кое-то прояснилось.

– Вот, почему вы считаете свои работы ключом к свободе. И еще дружба с Часовщиком оказала на вас влияние. Я права?

– Ну, – замешкался Профессор, быстро отведя взгляд, – это тоже, конечно… Но о Часовщике я расскажу как-нибудь в другой раз.

Он подобрал газету с дивана и протянул девушке.

– Возьми ее или одно из моих исследований домой, попробуй прочесть. В полном смысле этого слова, разумеется. Если преуспеешь, сразу же приходи. Разбудишь – не беда.

– Я лучше возьму одну из ваших работ, – ответила Обри. – По вашим же словам, они «скажут больше».

Профессор улыбнулся.

– Твое право.

Первый рабочий день подошел к концу.

Глава девятая. КОАН. НАЙДЕННАЯ

В просторном зале, держа прямую осанку и тонкий подбородок кверху, гордо стояла профессор Монтгомери. Требовательный взгляд, руки сцеплены за спиной, приветствующая улыбка, которая, скорее всего, будет появляться крайне редко. Официальность профессора чувствовалась еще в письме и подтвердилась встречей.

Огромный зал, похоже, арендовался ей самой. Он принадлежал старинному замку, реконструированному после жестокой бомбардировки Японии во Второй мировой войне. Реставрация длилась семь лет и завершилась в восьмидесятых. Тогдашний губернатор заявил о намерении сделать из замка памятное место, и в девяностых здесь открыли музей, простоявший вплоть до прошлого года. Затем его выкупили по приличной цене, а теперь сдают в аренду отдельные комнаты. Поразительно, сколь бесценность исторического места уничтожается деньгами. Не удивлюсь, если однажды увижу здесь бестолковый супермаркет.

– Добрый день, профессор Монтгомери, – поприветствовала я.

– Здравствуй, Коан.

Хм, выходит, не так официально?

– Проходи, не стесняйся.

Я закрыла огромные двери зала, и вдоль ледяных стен пронеслось отдаленное эхо. Чем-то это место напоминало вестибюль Академии Ши-Ян, только без статуй и белых колонн. Просторный зал с высоким потолком, ничем не заставлен, идеально чист и ухожен. В центре расположен длинный стол, за которым терпеливо ждал преподаватель. В масштабах этих стен и стол, и профессор казались муравьями в крохотной комнатушке.

– Неужели я одна из всего города, кто пришел? – спросила я.

– Уатэ никогда не включался в список городов, куда мы направляли преподавателей, – сообщил профессор. – Уверена, не завладей Академией Зверь, к годам так семидесятым мы бы обратили сюда свой взор. Если бы мы только знали, какого способного ученика вырастит Уатэ…

Сказав это, она вновь улыбнулась мне. Я была польщена комплиментом и поклонилась. Монтгомери демонстративно осмотрелась.

– Старинный замок, – протянула она, – столько горьких событий хранит в себе это место, и сколько бы еще хранило… Знала ли ты, что после буржуазной революции даймё потеряла свой величественный статус и лишилась этого замка? Им, конечно, дали больших денег, но военную мощь и былую власть самурайской элите никакой суммой было не перекрыть. Замок перешел во владение величественному клану, и какое-то время в нем прожило несколько поколений. Когда началась война, владельцы замка покинули страну, и в нем разместили опорный военный пункт. Во время бомбардировок от этого места мало что осталось. Сохранилась лишь башня да парочка стен. Затем реконструкция, восстановившая все до мелочей, и музей.

– Я знала историю замка, – сказала я, – но в двух-трех предложениях. Без деталей. Кто, интересно, выкупил целый музей и зачем?

Профессор Монтгомери по-матерински улыбнулась, проведя ладонью вдоль каменной стены.

– Его выкупила я.

Глаза округлились как два блюдца.

– Вы? – удивленно повторила я. – Но… для чего?

– Как я сказала, замок перенасыщен горькими событиями, и кровь с этих стен никогда не отмыть. Энергия Ши-Ян – это энергия каждого кирпичика, каждого предмета. Ярость, печаль, радость, страх… Когда я рассматривала помещения для занятий, любопытства ради заглянула и сюда. Одного прикосновения хватило, чтобы понять, сколько боли здесь сосредоточено.

Я вспомнила, как случайно коснулась старинного комода Фицрой Хэбер. Отрывки страдальческих воспоминаний, сотней кадров сжегшие мое сердце, нескоро восстановят режущую рану в душе. Да, некоторые вещи просто кричат той многовековой болью, от которой не могут избавиться. Я не стала касаться стены и недоуменно посмотрела на профессора.

– Как вы справляетесь? – спросила я. – Неужели вам не больно?

– Человек – это сосуд, – ответила она. – Бывает сосуд хрупкий, бывает крепкий. Если человек сильный, его ничто не сломит. Нельзя влить в дырявый стаканчик кипяток и не обжечь руку. Так же и в магии Ши-Ян. Чужие воспоминания губительны, если сосуд, через который ты их пропускаешь, не подготовлен и слаб. Особенно воспоминания подобных мест, где страдания будто бы взяты за основу. Страдания, к слову, содержат в себе энергию и радости, и печали, и страха. По большому счету, в любой энергии найдется отголосок другой, поэтому важно всеми четырьмя энергиями владеть в превосходстве. Этому и обучают в Академии.

– Да, научиться мне предстоит многому, – согласилась я. – Так вы намерены избавить замок от всех воспоминаний?

– Нет, – покачала она головой. – Не в моем праве лишать места той памяти, что навсегда увековечена в земле. Но как магам, нам разрешено пользоваться энергией в своих целях. Моя цель – научить тебя основам. Преобладающая энергия этого замка – боль. Это твоя главная энергия.

– Что вы имеете в виду? – уточнила я. – Боль – моя главная энергия?

– Да, Коан. И это нормально. По моей статистике, у многих людей энергия Боли главенствующая. Проблемы в семье, с друзьями, отсутствие самореализации, разбитое сердце… Это все элементы жизни, – пожал профессор плечами. – Для некоторых – неотъемлемая их часть, определившая мировоззрение. В Кодексе Академии говорится, что для познания высшей точки магии Ши-Ян необходимо начать обучение с той энергии, которая преобладает в студенте. Нужно развить ее и научиться контролировать. Вызывать и прогонять. Это мелкие шажки к укреплению твоего сосуда.

Она пересекла зал и остановилась напротив меня, с пониманием заглянув в глаза.

– Боль не приговор. Что бы ни произошло в твоей жизни, научись направлять ее в нужное русло. Контроль чувств – это не дар, а приобретение, посему я и выбрала этот замок. Здесь столько боли, сколько нам понадобится для занятий.

Это прозвучит странно, но, пусть я и удивилась вердикту, в глубине души я всегда понимала, что моя жизнь сопровождается болью. Уход мамы, болезнь дедушки, отсутствие отношений, скрытный образ жизни и невозможность поделиться ей с остальными. До встречи с Мизуки я и друзей-то заводить боялась – думала, опасно. То же касалось отношений, пока я не встретилась с Хорхе, который оказался призраком далекого прошлого. В какой-то момент своей жизни из жизнерадостной девочки я превратилась в одинокого волка. Не замкнутым, не боящимся общения и поисков друзей, а скрытным человеком. В некоторой степени параноидальным.

К счастью, Мизуки дала сдвиг. Видимо, я очень благодарна встрече с ней, раз постоянно об этом говорю.

Но до вердикта мне казалось, что боли в моей жизни стало меньше. Девять месяцев тренировок не могли развеяться как пепел на летнем ветру. Неужели я полна страданий настолько, что такого количества времени недостаточно?

– Во всяком случае, ты не похожа на человека, который хотел бы ставить окружение в курс своих проблем, – с прищуром заявила профессор Монтгомери. Она смерила меня оценивающим взглядом и добавила: – Ты изменилась со времен нашей последней встречи, Коан Янг. Твоя осанка, твой взгляд, аура… В тебе появилась та сила, которой не было даже в момент изгнания Зверя.

– Тогда мне помогли жители города, – сказала я. – Одна я бы точно не справилась.

– А сейчас ты бы претендовала на сражение, – заметил профессор. Монтгомери дотронулась до моего плеча и с минуту молчала. – Да… да… Силы Ши-Ян в тебе так и хлещут… – с перерывами бормотала она. – Удивительная мощь. Ты тренировалась?

– Да, – гордо кивнула я.

Профессор убрал руку, обернулся и проследовал к столу.

– Спешу обрадовать, феноменальные успехи. Около тридцати двух процентов твоего тела способно чувствовать энергию Ши-Ян без необходимости движения. Как тебе известно, исполнение нашей магии не требует движений руками или ногами, хватает взгляда. Но если маг еще слаб, одного взгляда недостаточно. Девять месяцев назад твой показатель составлял примерно семь процентов. Из них пять – мышцы. Ты изменилась в лучшую сторону, Коан. Ты закалялась?

– Да, – мгновенно растерялась я ее вопросе. – Как вы узнали?

– Твои мышцы реагируют иначе. Сосуды, ведущие к сердцу, стали крепче. Психика, к слову, тоже. Это заслуга, разумеется, не одного закаливания. Толк от учебников по айки, гэй и усин также сыграл большую роль.

– Вы это прочли по одному прикосновению?

Профессор скромно кивнул.

– Однажды и ты овладеешь данным умением. Всему свое время.

Она попросила меня подойти к столу, на котором в ряд выстраивались разные предметы. Горящая свеча, стакан воды, статуэтка, карандаш и глиняной горшок с землей.

– Магия есть энергия, а энергия берется из природы, – произнесла Монтгомери, опершись руками о стол. – Сегодня мы наглядно познакомимся с пятью элементами Усин. Ты читала присланную литературу. Давай быстренько пробежимся по теории. Дай мне, пожалуйста, определение термина «Усин».

– Одна из составляющих частей Ши-Ян, практически и теоретически описывающая ее природное начало через призму естественных явлений, – без труда ответила я, вызубрив все термины.

– Совершенно верно, – удовлетворенно кивнул профессор. – Перед тобой расположены предметы, каждый из которых представляет один из пяти элементов: это вода, огонь, металл, земля и дерево. Попробуй создать между ними связь.

Из учебников я помнила, что в учении Усин оговаривалась неразрывная связь между всеми пятью элементами, якобы каждый возрастает друг из друга. Но как именно, не упоминалось. Растерявшись на момент, я изучила все, что лежало на столе, и краюшек моего рта приподнялся. Сосредоточив взгляд на свече, я дала ей мысленный приказ, и пламя возросло. Карандаш взлетел в воздух и парил над свечой до тех пор, пока не обратился в пепел. Его, в свою очередь, я поместила в горшок, и пепел перемешался вместе с землей. Стакан наклонился чуть вбок, и в горшок полилась вода. Через мгновение, под моим пристальным взглядом, из земли прорвалось растение, выросшее в чудесный цветок сериссы.

– Ты только что создала связь, – похвалил профессор. – Превосходно.

– Но металл, – указала я на статуэтку. – Как быть с ним?

– Никак, – сказала Монтгомери. – Металл не является изначальным природным материалом. Я неспроста дала тебе подсказку в виде статуэтки. Как известно, магия Ши-Ян является чистейшей энергией, в которую человек вмешиваться права не имеет.

Профессор взял статуэтку и поставил ее в горшок. Растущий цветок тут же обвил его листьями.

– Ученик Академии должен дружить с природой, – улыбнулась она мне. – И тогда проявляется чистота мысли. Обретается полная гармония с Ши-Ян, открывая множество чакр. Ты можешь растапливать костры холодной зимой, тушить горящие поля и растить на их месте целые заповедники, но в цепочке Усин маг занимает место металла, и смешивать данный элемент с другими запрещено.

– То есть я – металл? – скривилась я.

– Не в прямом смысле слова, разумеется. Вижу, у тебя много вопросов. Мы доберемся до этого, но не сегодня.

Чем дальше проходили наши занятия, тем больше теория вытеснялась практикой. На свои собственные тренировки сил совсем не оставалось – профессор Монтгомери требовала от меня стопроцентной отдачи и попросила забыть слово «отдых». Я чувствовала, как, выходя из замка, каждая клеточка тела зудела и ныла, а организм истощался до предела. К шестому занятию я заметно осунулась, на что дома в унисон мне указали Мизуки с Изэнэми-сан, и если последняя недоумевала, как и без того худая девушка могла потерять три килограмма, подруга просила не изматываться до состояния впалых глаз. Тем не менее, того требовали тренировки. Ведь вместе с поглощающей сердце усталостью я ощущала непередаваемое возвышение духа над телом. Материальная составляющая более не беспокоила меня как прежде, а душевная гармония, растущая наряду с силами Ши-Ян, значительно меняла меня.

Я стала еще спокойнее, расслабленнее и в то же время бдительнее. Уши улавливали шелест листьев за окном, треск костра в соседнем дворе и даже взмах крыльев пролетавших мимо птиц. Я начала чувствовать погоду и предсказывать ее лучше, чем передавали в прогнозе. Удобно, ничего не скажешь. И мир, в котором я жила, воспринимался иначе – не так прямо и чопорно, как я его видела. Отныне я доверяла только чувствам, подпитывающимися от сил Ши-Ян, но не зрению.

И все же, до стопроцентной гармонии не хватало как минимум процентов десяти. Словно картина выглядела неполноценной без пары пазлов. Найти бы их, и совсем другое дело! К двадцать первому занятию, которое состоялось в середине июля, мы с профессором добрались до медитации – вот, с чем у меня имелись большие трудности, и без чего гармония откровенно страдала.

– Мой дедушка долгое время хочет до меня достучаться, – сказала я профессору, – словно… сказать что-то сакрально важное, но я не могу его понять. Все еще не могу. А медитации всегда прерываются, толком не успев начаться. В голове назревает опасность, вспыхивают жуткие картинки и воспоминания… Думаю, между всем этим есть связь. Как вы думаете?

Монтгомери восклицательным тоном хмыкнула.

– Это предмет отдельного разговора, – отметила она. – И причин может быть воистину много. Если тебя мучает прошлое, разберись с ним. Почему оно тебя мучает, кто тот самый «мучитель» и как это остановить. Если решишь вопрос, но медитации продолжат срываться, то, возможно, ты слишком сильно стараешься, или же, напротив, погружаешься в размышления, что у тебя ничего не выходит. Главное в практике – объект медитации. Концентрируй свое внимание исключительно на нем и не позволяй себе отвлекаться.

Монтгомери точно знала, о чем она говорит. Практическая часть медитации являлась заключающей частью программы, и, по правде говоря, нравилась мне больше всего – не нужно было выращивать деревья прямо в зале, выносить целые стены и восстанавливать их обратно, через пирокинез испускать из рук огонь и нагонять облака под высоким потолком, чтобы вызвать ливень. Вместо изматывающих тренировок я сидела на своем коврике, профессор Монтгомери стояла рядом, а ее голос служил проводником в мир равновесия и спокойствия. Но все равно, голос прерывался выстрелом пистолета. Я слышала, как теплая кровь брызгала по асфальту, а мягкое тело падало с жестким шлепком. И я выходила из своего состояния и, словно задыхаясь, открывала глаза. Монтгомери пыталась помочь мне, я видела искренность ее намерений, и проявлялась она через строгость и высокие требования. В профессоре прослеживалась частичка материнской заботы – порой в тоне, порой в добром взгляде, иногда в скромной улыбке. Мне казалось, она тратила на меня непосильно много времени и энергии, ведь Монтгомери знала – в Уатэ я буду единственной.

И все же, занятия по медитации я провалила. На последнем я окончательно продемонстрировала свою неготовность. Профессор призвал не отчаиваться, ведь еще есть время, и как бы она не успокаивала, в ее глазах я увидела грусть. Мы действительно долго и много тренировались, отдавая свои силы на результат и вкладывая в него все, что только можно. И вот, последняя глава, где я откровенно провалилась.

– Соберись, – призвала она под конец завершающего занятия. – Ты не на экзамене, Коан. Это всего лишь подготовка.

– Вы потратили на меня столько сил, а я не оправдала себя как мага, – сидя на коврике, сказала я.

– Твои терзания – показатель несогласия с сегодняшними реалиями, а они, в общем-то, на твердую пятерку.

Ее слова, будто электрический удар, заставили дернуться. Я подняла на профессора голову.

– Что, простите?

– Твердую пятерку, – повторила она. – Неужели ты думаешь, что для поступления требуется вся та неслыханная сила и умения, которые ты приобрела в этих стенах?

– Но… для чего тогда вы тренировали меня? Хотя, постойте. Я, кажется, знаю. Зверь.

Монтгомери бросила многозначительный взгляд.

– Не подумай, что я нарушаю правила, требуя от тебя блестящих результатов. Но это и в твоих интересах тоже. Ты спасла Академию, поставила под угрозу свою жизнь и жизни своих родных. Зверь любит месть. Эти тренировки, во всяком случае, позволят тебе противостоять ему, если он нанесет удар. Мы следовали четко по программе, но раз уж, насколько я могу догадываться, в детстве тебя подготавливал господин Наохико Янг, многие… аспекты ты давным-давно усвоила с ним. А я довела их до пика – того пика, который будет ценен и в Академии, и при столкновении с врагом.

Она сцепила руки за спиной и медленно, держа прямую осанку, проследовала к столу, откуда заговорила вновь. Очевидно, воспротивившись мысли о поблажках, профессор использовал официальный тон:

– Посему, госпожа Янг, избавьтесь от иллюзий, будто бы у меня к вам особое расположение.

Почему-то я коротко рассмеялась, и настроение улучшилось.

– Именно этого и я не хочу, – сказала я. – Особого отношения.

Монтгомери удовлетворенно кивнула.

– Будь осторожна, Коан. Проблемы с твоим дедушкой, прошлым, что тебя однозначно мучает, и роль Зверя вредят медитации. До поступления у тебя целый багаж времени. Распорядись им как надо.

– Хорошо. Профессор?

– Да, Коан?

– Могу ли я по-прежнему рассчитывать на то, что вы будете держать меня в курсе событий Академии? Касательно Зверя и… прочего.

Монтгомери, похоже, озадачилась. В ее глазах прочлась неуверенность что-либо решать.

– Я не обладаю моральным правом запрещать тебе, – призналась она, осторожно подбирая слова. – Мой долг – держать тебя в курсе всего, с чем Зверь себя свяжет. Того же прошу и у тебя.

– Хорошо.

Так и завершились наши с профессором тренировки. Замок она каким-то магическим – что неудивительно – образом вернула городу в качестве музея. Перед уходом в Академию профессор Монтгомери вручила мне узкий сверток листка с набором цифр и попросила воспользоваться им, если нагрянет Зверь. Что бы это ни значило, я взяла листок и заодно металлическую статуэтку, доставшуюся как подарок.

Тем же вечером со статуэткой в левой руке и свертком коврика в правой я шагала на заброшенный берег, что под мостом, пока в голове пролетали все месяцы, проведенные за чтением книг и изматывающими тренировками. Берег заливал яркий красно-оранжевый закат, танцующий в летней ряби реки. Я забралась на строительный блок, поставила статуэтку рядом. От нее растянулась длинная тень, вдвое больше и нелепее, тень от ног отображались четко, а дальше начинала заметно размываться. Не знаю, зачем я придала этой бессмыслице значение, но, может, это своеобразный знак? Тень как философское второе «я»? Вроде антиличности. Ведь тень обратна свету. Именно в нее я погружаюсь, когда медитирую, но прошлое тотчас воспрепятствует отыскать хоть лучик света.

Есть вторая «я». Которая скрыта под мантией тьмы. Она в точности повторяет настоящую меня. Прямо как статуэтка – тень от ее ног тянется четкая и безупречная, но как только доходит до головы, контуры размываются, и вместо красивого черепа я вижу темное несуразное пятно. Собственно, это правда. Во время медитаций у меня в голове творится целый хаос, скрещенный с мраком, безысходностью и извечным страхом. Будто старая черно-белая пленка, крутящаяся где-то позади, а на экране – события прошлого, навеки застрявшие в глубинах памяти. Чем-то это состояние похоже на сонный паралич. Правда, в моем случае паралич внезапно прерывается, а не тянется до тех пор, пока не выжмет страх до последней капли.

Выходит, вторая «я» соткана из безнадеги. Из всевозможных обратных сторон, олицетворяющих свет. «Разберись с этим», посоветовала профессор Монтгомери. Конечно, слова легки – их достаточно произнести вслух. А вот действия порой затруднительны. Мои страхи стихийны и одновременно сконцентрированы. В них нет ничего нового, я точно знаю, что меня выводит из равновесия, но всякий раз, только они появляются на горизонте, я переношу их, словно впервые.

Контроль эмоций и чувств, не иначе.

Главный вопрос состоит в том, как направить свет в глумящуюся тьму? Откуда его взять? И каковы шансы, что свет в ней не провалится?

Пока я философствовала, закат канул за горизонтом многоэтажных домов и окончательно сник. Тень от статуэтки различалась с трудом, сливаясь с нарастающей ночной темнотой. Вдруг я с прищуром взглянула на вылитую из металла девушку, зажгла огонек на ладони и начала подносить его к статуэтке с разных сторон. С какой ни поднеси – отовсюду падала длиннющая тень. Да уж, законы физики не обманешь. Но что, если посветить сверху? Нет, так упадет гигантская тень от ладони. Тогда обойдемся без рук. Сосредоточив взгляд на одной точке, я слегка расширила зрачки, и прямо над головой статуэтки вспыхнуло пламя. Удивительно, покачала я головой. Тень впечаталась под ноги, словно ее нет совсем.

– Ясность приходит с головы, – раздался внезапно мужской голос.

Я мигом спрыгнула со строительного блока и зажгла огонь над второй ладонью, пытаясь осветить берег. Оборачивалась по сторонам, рыскала яростным взглядом в поисках незваного гостя.

– Кто здесь? Покажись!

– Только, прошу, не подпали костюм, слишком уж он мне дорог.

Из тени на свет горящих огненных шаров вышел Сэр. Его морщинистое лицо наградила фирменная кривая улыбка. Он посильнее сжал ручку чемоданчика и поправил хриплый голос.

– Ну что, девчуля, можешь тушить. Появилось дельце.

Глава десятая. БУКЕР. ЧАСОВЩИК

Жизнь Обри приобрела смысл, а вместе с ним – повседневную рутину. Каждый день с понедельника по пятницу к восьми утра она приходила к Профессору в его безвкусный кабинет и большую часть времени коротала за компьютером, набирая текст, смысл которого не могла понять. Одна работа, вторая, третья, восьмая, десятая… Сколько раз ее тонкие пальцы нажали на клавиши, представить страшно. Профессор, однако, не солгал: объем его работ и впрямь превышал «Войну и мир». Казалось, время шло своим особым, медленным чередом, не собираясь догонять Обри, которая, напротив, играла с ним наперегонки. И сколько бы Профессор не заверял ее в безнадежности спешки, девушка противилась его убеждениям. Ей хотелось побыстрее докопаться до правды, а в какой форме она проявится, значения не имело. Для Обри, конечно.

С Букером они не виделись больше, чем могли себе представить. Он возвращался домой четко по времени, она – то поздно, то рано. Зависело от нагрузки. Оба знали степень изматывания работ друг друга, из-за чего не ходили в гости. А если и ходили, то и дело не могли друг друга застать. Знал бы Букер, где кабинет Профессора, он бы обязательно туда наведался. Знала бы Обри, где преподает Букер, послушала бы его лекции.

Судьба вновь их разлучила.

Возможно, минул месяц или год, десятилетние или век с того момента, как втроем они сидели в кафе и под светом неоновых огней обсуждали тюрьму, в которую угодили неволей. Счет не помогал, дни словно рассосались в бесконечный рутинный океан, в который Обри ныряла с головой. Ее зрение за экраном на удивление не портилось, а мозговая деятельности не выводилась из строя. Усталость, несомненно, появлялась к каждому вечеру, однако минимально сказывалась на качестве перепечатанного текста. Профессор по-прежнему сидел на диване и с перекинутой ногой глядел на газету – не ту, что читал в первый рабочий день Обри. Та газета все еще у нее дома, и на вопрос старика, произошли ли какие успехи в анализе текста, Обри скромно пожимала плечами и качала головой, задавая встречный вопрос о Часовщике. Профессор продолжал повторять: еще не время. «Да когда уже это время настанет!», возмущалась про себя Обри. Почему старик так не хочет о нем говорить? Ведь они дружили. Неужто Профессору стыдно за что-то? Или же речь о чем-то сакральном и запрещенном, как он однажды выразился.

– Я увольняюсь, – заявила Обри, с деловым видом скрестив руки.

Профессор выглянул из-за газеты, лицо его вытянулось.

– И тебе доброе утро, Обри.

– Мне надоело, – продолжила она, стоя в проеме двери. – Вы не имеете право мной манипулировать.

– Манипулировать? – усмехнулся старик. – Проясни-ка, будь любезна.

Обри махнула рукой в сторону Apple Macintosh восемьдесят четвертого года выпуска и обозленно воскликнула:

– Я перепечатала тридцать шесть работ! А про Часовщика я у вас спросила, когда за первую сесть не успела. Что вы о нем поведали с тех пор? Полный ноль! Все позже да позже! Вам не надоело? Больше я работать у вас не буду. Перепечатывайте сами.

Профессор с разочарованием вздохнул и покачал головой.

– Ох, Обри, Обри. Ты меня совсем не слушала.

– Я-то как раз слушала! Очень внимательно!

Он поднялся с дивана и приблизился к ней. Морщинистое лицо не выражало ни одной эмоции.

– В таком случае ты бы наверняка знала, что работы тебе нужны не меньше, чем мне. Ты бы не стала заниматься шантажом, как будто это моя дурацкая прихоть – усадить тебя за стол и заниматься бессмысленной чепухой.

– Расскажите про Часовщика! – потребовала Обри.

Профессор сперва нахмурился, затем посмирнел, а потом и вовсе вздрогнул. Молча отошел к окну и наблюдал за тем, как шелестят пышные шапки зеленых деревьев. Обри, сбитая с толку, буравила взглядом его спину.

– Ты когда-нибудь слышала о Дахме? – вдруг прозвучал вопрос. – Известна как Башня Молчания.

– Нет, – неуверенно ответила Обри, пытаясь найти что-нибудь в закромах своей памяти.

Он оглянулся на Обри через плечо и с грустью изрек:

– Я не был с тобой до конца честен… Наше знакомство состоялось у Храма Знаний, где твое с Букером любопытство довело бы вас до верной смерти. Улицезрев, на что способны ваши с ним оголтелые умы, я пообещал себе не рассказывать вам о Дахме ничего. Но, – безысходно дернул он плечами, – ты столько времени трудишься над моими работами и уже заслужила доверие… Видимо, более нет смысла скрывать.

Обрадовавшись, что Профессор наконец-то разоткровенничался, Обри скрыла рвущуюся наружу улыбку и с серьезным видом слушала старика. Правда, впоследствии его история стерла бы улыбку без следа.

– На краю города, скрывшись в лесу, стоит одна такая, – не оборачиваясь, говорил старик. – Большая округлая башня. На ее вершину Могильщики складывают трупы людей, оставляя на обгладывание птицам. После кости сбрасывают в специальный отсек, откуда дождевая вода смывает останки в реку. Дахма перекочевала из зороастризма. Та башня, что расположена в городе, не в полной мере соответствует древним традициям и правилам… У нее есть главный… источник, порождающий трупы. Имя ее Тьма, хорошо тебе известная. Если бы в ту ночь она закончила дело и убила Букера, его душа вмиг обратилась бы в Шептуна, а тело доставили в Дахму.

На побледневшем лице Обри отразился кричащий ужас. Она даже не ведала о наличии леса в городе, который в ее понимании строился из трех улиц. Что уж говорить о месте, где стервятники обклевывают мертвое мясо?

– Но зачем? – искренне недоумевала она. – Зачем эту Дахму вообще воздвигли?

– А зачем нужно было строить этот город? – вопросом на вопрос ответил Профессор. – На все есть причины. Корыстные, алчные, фанатичные. Может, добрые побуждения вынудили пойти на столь… своеобразный шаг.

– Вы думаете, Часовщик на Башне?

Старик болезненно кивнул, словно воспоминания доставляли много мучений.

– Как и вас с Букером, поначалу меня одолевал страх, с течением времени превратившийся в любопытство. Я всеми силами намеревался выяснить, куда попал и чьих это рук дело. А поскольку я никогда не был Потерянным, голова мыслила рационально и критически. Так, я прознал о невозможности анализировать некоторые тексты, собственные работы, много времени я гулял по городу и изучал его места, привычки и правила. Первый человек, которого я встретил, был не среди людей на портретах, – указал он на стену кабинета, – а Часовщик. Парень лет двадцати. Я увидел его на вершине Часовой Башни, когда он восемь раз забил в колокол. Повсюду раздался шепот сотни голосов. От недоумения, кому эти голоса принадлежали, я запаниковал. Вбил себе в голову, что начал сходить с ума, и разраженными на всю улицу криками привлек его внимание. Часовщик в удивлении высунулся вниз и увидел меня, старого, сбитого с толку старика, спустился на улицу и призвал снизить голос, «а то услышит». Он боялся появления Тени, которая, как назло, возросла из ниоткуда. Часовщик ее не интересовал. Зашипев, словно обозленная змея, она накинулась на меня как одна огромная щупальца и вонзилась в глотку, безжалостно вытягивая душу. Я не мог шевельнуться, а внутренности, казалось, разрывало на части. Часовщик ринулся в Башню и вернулся с ручным фонарем. Луч света прожег в Тени дыру, и на момент она отцепилась. Но не сдалась, нет. Паренек скомандовал бежать. Пока Тьма восстанавливала силы, мы добрались до Республиканской улицы – в кафе – то самое, куда я вас с Букером отвел, – и Часовщик сразу включил яркие неоновые огни. Тьма выглянула на нас из-за здания, жадно облизываясь, и скрылась в неизвестности. Света она боится как огня.

Тот случай не остановил ее от дикого желания мести. Тьма искала любую подходящую возможность встретиться ненароком. Правда, отныне ее интересовал только Часовщик. За то, что помешал ей. С той ночи мы всегда держались вместе. Помимо Часовой Башни, за ним закреплялся Храм Знаний, где жил он и куда сразу же позвал жить меня. Мы условились поддерживать правило постоянного света: повесили кучу ламп, поджигали свечи, избавили Храм от внезапных сквозняков. В Храм Тьма не совалась, хотя безуспешно пробовала. В общем, основное время мы проводили внутри, и Часовщик поведал об этом городе. От него я узнал о Шептунах, о том, кто такая Тьма, Найденные и Потерянные. Там он поведал о множестве хранящихся знаний, смысл которых нельзя постичь. Среди них в Храме обнаружились мои работы. И вдруг я осознал, что растерял способность анализировать их и прочую информацию. Сакральную информацию. Так же он поведал и о Башне Молчания, или Дахме.

Затем между нами произошел… конфликт. Мне пришлось найти другое пристанище, и вот, я оказался в этом кабинете, пытаясь расшифровать то, что годами писал с превеликим трудом. Минуло много времени, Тьма притихла, и одним вечером я проведал Часовщика. Постучался, не открыли. Оказалось, дверь не была заперта. Я оттолкнул ее, и перед моими глазами развернулась жестокая сцена смерти. Тьма разбила большую часть ламп – тех самых ламп, которые мы вешали вместе – каким-то сумасшедшим вихрем, вытянула душу из Часовщика, и вмиг его тело испарилось. Увидев меня в проеме, Тьма тотчас яростно набросилась, но я успел запереть дверь намертво – так, чтобы она не выбралась. Те цепи, что вы с Букером разломили, вешал я.

И больше к Храму Знаний я не приближался.

Но в голове изо дня в день вспоминались слова Часовщика о Башне Молчания. Стервятники наверняка исклевали его тело, а Могильщики сбросили кости. Дело было… давно.

Обри села на диван, почувствовав легкое головокружение. Руками обхватила лицо и в ужасе прошептала:

– Мне очень жаль, Профессор. Он стал вам хорошим другом…

Профессор, не оборачиваясь, ровным тоном изрек:

– Не просто другом, Обри… Но этого он не успел понять.

– Как понять «не просто другом»? – нахмурилась девушка.

Старик вздохнул.

– Он приходился мне внуком.

Обри округлила глаза.

– Постойте, как это могло произойти? Ваш… внук?

– Да, – вздохнул Профессор. – Подозреваю, мы попали сюда одновременно, но пару тройку дней не могли найти друг друга.

– И при встрече вы друг друга не узнали?

– Чертова система, – сквозь зубы прошептал старик. – Я узнал его сразу же, но шок и паника от случившегося вогнали меня в ступор… Я понял, что он не узнает меня. Понял, что он – Потерянный. А я изначально, как и утверждал тебе с Букером, попал сюда Найденным.

– Это я помню, Профессор. Я просто пытаюсь разобраться… И вы не предприняли попыток сделать из него Найденного?

– Предпринял, но не сразу. Мысль о проблемах, которые Тьма могла бы ему создать из-за нашей родственной связи, вводила меня в ужас. Скажу честно: я плохо знаком с природой Тьмы, ее поведением и степенью критического мышления, но она далеко не дурна – в этом сомнений нет. Я признался ему, когда Тьма ушла в подполье и перестала нас беспокоить. Там, в Храме Знаний, я сказал все… Но мой внук… В общем, ему это вспомнить не помогло. Знакомое лицо, прямой текст – нет. Признание лишь возмутило его, он назвал меня чокнутым стариканом и выпроводил наружу.

– Вот, какой конфликт между вами произошел, – опечаленно кивнула Обри. – Выходит, Тьма активировалась, когда вы съехали?

Профессор отошел от окна, включил электрический чайник и сел рядом с Обри.

– Она долго ждала, – пожал он плечами. – И дождалась. Убила единственного моего родственника. Совсем молодого парня… У него вся жизнь была впереди! И до самой смерти он не успел себя вспомнить… Если мне судьба дала шанс спасти внука, я его бесповоротно провалил!

Наблюдать за его эмоциональностью Обри пришлось впервые с тех пор, как Профессор спас их с Букером. Человечность, искренняя, сожалеющая и разбитая. Ее сердце дрогнуло.

– Вы уверены, что он… ну…

– Мертв? – громко спросил старик. – Да, черт возьми, я лицезрел его смерть собственными глазами! Я был готов выколоть их, лишь бы не видеть той сцены…

Обри по характеру не умела утешать людей. Ей по нраву было создавать неловкие ситуации и смотреть, как условный собеседник будет себя вести. Отчего трогательная беседа с Профессором вызывала в ней море дискомфорта. Она неуклюже себя чувствовала, видя, как в глазах Профессора собрались слезы, и ей было отвратительно от тех требований, что она выдвигала в дверном проеме.

– Вы говорите, попали в город одновременно, – спустя пару минут осторожно начала она, – но ваш внук знал о городе все, а вы, можно сказать, ничего.

Вскипел чайник. Профессор сделал обоим крепкий кофе и протянул девушку чашку.

– Он бил в колокол и каждый вечер слышал, о чем говорят Шептуны. Он был уверен, что являлся Часовщиком всю свою жизнь, и те знания ему якобы передавали предыдущие Часовщики, ушедшие на пенсию. Но мое предположение – Шептуны. Он просто этого не осознавал.

– Логично, – согласилась Обри. – Грустно все это, Профессор. Но за что ваш внук-то мог очутиться в городе? За какие такие грехи?

– А может, за заслуги, – невесело вздохнул старик. – Есть у меня ответы, но… – Он замолчал и поймал мнимую тишину, повисшую в кабинете, и выставил вверх указательный палец. – Слышишь, как тихо? Уверен, Шептуны среди нас, держат уши востро.

Обри вздрогнула и завертела головой.

– Они что, и здесь?

– Люди с портретов, – пояснил Профессор. – Держу пари, они не покидают это место. Жутковато, согласен.

– Я рада, что вы это понимаете, – призналась она.

Профессор откинулся к спинке дивана и расслабленно наслаждался крепким вкусом обжаренных зерен.

– Посиди со мной, Обри. Не уходи. Я бы сейчас не хотел ни о чем разговаривать, а посвятил бы с тобой время этому замечательному кофе. В тишине порой так прекрасно.

Глава одиннадцатая. КОАН. ДРУГ ДЕТСТВА

– Я звонил, но ты не отвечала, – сказал Сэр под ярким пламенем огненных шаров. – Где твой красный телефон?

Я сбавила огонь на ладонях, и один из них мягко опустился в песок, создавая иллюзию костра без дров. Другой – затух.

– Сэр, – удивленно пролепетала я. – Неужели вы явились, не минул и год. Красный телефон я выключила с вашим исчезновением.

– Дела, дела, – закивал он, растянув азартную улыбку во все лицо. – Спешу сообщить: младенца и будущую мать Мизуки я доставил по адресу.

– Поспешили так поспешили. Вообще-то, я это поняла в ту же минуту, как Мизуки не исчезла. Спасибо. Спустя десять месяцев.

Сэр хохотнул.

– Острая на язычок ты стала, девчуля. Как дела?

– Нормально.

– Нормально? – скривил он лицо. – И это все? Никаких подробностей?

– Ну, вот так.

Разговор не клеился. Сэр чувствовал, как я отдалилась, но очень не хотел демонстрировать смущение. Вместо этого он молча открыл чемоданчик и достал маленький нож с красной рукоятью.

– Помнишь его?

Я подошла поближе и взяла знакомый предмет. Тот самый нож, которым я пронзила краба-отшельника, а затем передала Чудачке из библиотеки.

– В нем хранилась душа директора Академии, и Тара Ямада был последним, кто воспользовался этим ножом, – прошептала я и подняла на Сэра недоуменные глаза: – Что это значит?

– Значит, что у тебя появилось новое задание.

Я отстраненно вздохнула, будто устав.

– Слушайте, прошло и впрямь много времени. Я всю себя отдаю поступлению, тренировкам и книгам. У меня нет ни желания, ни времени выполнять ваши задания. Я бы хотела разорвать договор.

Лицо Сэра в удивлении вытянулось. Скрыть он этого не смог.

– Ты его подписала, девчуля, тут не отвертишься. Да и потом – задание, как и предыдущие, связано с Академией Ши-Ян. Не левое какое-нибудь.

– Понимаю, – настойчиво продолжила я, – но сейчас мне не до этого. И потом, профессор Монтгомери держит меня в курсе событий. Сомневаюсь, что она обрадуется, узнав о моей связи с вами.

В зеленых глазах Сэра блеснула злость.

– Ты шантажом вздумала заняться? Не дури! Твоя Монтгомери – первоклассной красоты дама, стоит признать – но она ни черта бы не смогла сделать, если бы не ты да я! Наше сотрудничество! Мы же команда! Нам удалось перевернуть все вверх дном! В хорошем смысле.

– Не знаю я ваших смыслов! – воскликнула я, яростно сжав руки в кулаки.

Огонь в костре внезапно возрос едва ли не до высоты моста. Я перевела дух и заговорила спокойнее, наблюдая за растерянной реакцией Сэра.

– Вы ничего не объясняете, ничего не говорите о себе, это всегда меня доставало, но я оправдывала вас. Перед самой собой, перед Мизуки, которой вы жуть как не нравитесь. Мои тренировки привели сознание в порядок, силы Ши-Ян получили новый виток, и… Я многие вещи переосмыслила. Мою работу на вас, в том числе. Мне тяжело продолжать сотрудничество с человеком, о котором знаю лишь одно – имя. И то, весьма странное…

Сэр поднял в воздух указательный палец и открыл рот, но я перебила.

– Не переубеждайте меня! Я, черт подери, вспомнила вас из своего детства!

Теперь его лицо перекосило, седые брови нахмурились.

– Да-да! Человек с пистолетом… Затем выстрел в мою сторону, но пуля волшебным образом пробила стрелкá! Это вы меня спасли! И что значит «ты сослужишь мне службу»? Ваша цитата маленькой мне. Да, Сэр, я все это вспомнила. Открывшиеся чакры, видимо, сыграли роль. Почему вы стерли мне память? Зачем я вам была нужна еще тогда? Что вообще произошло в ту ночь?

Сэр, не на шутку пораженный моими восклицаниями, мигом посерьезнел и заговорил исподлобья.

– Ты узнаешь. Позже. Не сейчас.

Три коротких предложения, сказанные хладнокровным и грубым тоном. Потерялась знакомая мне простота речи и свойственная Сэру легкость слов.

– Договор нерушим, – продолжил он без тени улыбки.

В его руке вспыхнул длинный листок, который он вручил мне. Я выхватила договор и перечитала. Внизу стояла моя подпись.

– «Ни одна сторона не имеет право обрывать договор и нарушать установленные условия. В противном случае, будут наложены штрафные санкции», – процитировал Сэр, когда я как раз добралась до той строчки.

– Какие же санкции наложат на меня, интересно? И кто?

Сэр спрятал обратно договор и неохотно ответил:

– Лишишься магии на очень долгий срок. Через сдерживающую печать. Лет так на пять.

– Мне плевать, – сказала я. – Срежу печать еще раз.

С трудом держа себя в руках, Сэр медленно вдохнул и выдохнул. Ни один из его козырей не работал.

– Не дури, – призвал он. – Неужто не хочешь найти четвертый элемент Зверя?

– Сделаю это с профессором Монтгомери.

Я подобрала со строительного блока металлическую статуэтку и направилась с берега прочь. Вслед мне закричали.

– А как же твоя матушка Литиция? Не хочешь о ней позаботиться? Хоть разок?

Я остановилась. Точно вросла в землю, обернулась и бросила на старика ненавистный взгляд.

– Что вы сказали?

Обрадовавшись, что ему удалось привлечь внимание, Сэр начал жестикулировать, каждое слово сопровождая очередным взмахом руки. Казалось, он был готов на все, лишь бы я осталась.

– Твоя матушка, да-да! – закивал он. – Заданьице мое касается Мекксфорда, где она проживает. Опасные времена надвигаются на этот город!

– Мать в составе старейшин. Они Мекксфорд в обиду не дадут.

Сэр фыркнул.

– Брось, девчуля! Что за отговорки? Вешать свою работу на чужих? Магия Ши-Ян уникальна! А магия твоей матушки и каких-то там старейшин гораздо слабее. От Зверя она их точно не спасет.

– Слушайте, я не могу постоянно путешествовать из страны в страну, потому что то тут, то там нависает угроза. У меня есть мамин номер. Если что, я ей позвоню и попрошу прилететь сюда, к нам.

Сэр задумался.

– Хм, то есть проблема в безопасности твоей семьи здесь, в Уатэ?

– Не только. Я уже битый час пытаюсь вам внушить, что проблема в вас. Не смейте использовать мою мать как предлог продолжить с вами сотрудничество.

– Да не использую я твою мать! – воскликнул Сэр. Впервые за наше знакомство он вышел на эмоции. – Я десять месяцев, черт подери, искал задание, которое помогло бы отыскать Зверя или хотя бы ослабить его! А что Монтгомери твоя, она хоть словом обмолвилась за все это время о Звере? О новостях в Академии Ши-Ян? Ты, например, знала, что некий Чарли Стэнфорд обратился в Судный Совет с требованием проверки Академии? И что дела там идут не лучшим образом.

Я помрачнела. Я помнила Чарли Стэнфорда – того пузатого мужичка на совете, который требовал увольнения профессора Монтгомери.

– Нет, этого я не знала…

– Потому что только мне не плевать, Коан! – воскликнул Сэр.

Я округлила глаза. Он что, назвал меня по имени? Не «девчулей»? Раскрасневшись как помидор, Сэр психованно дернул свой галстук.

– Ты важна для этих заданий! – от безысходности заявил он. – Без тебя их никто не выполнит! Не было б тебя, я бы давно свою лавочку прикрыл и не стремился спасти мир от зла. Не спорю, во всем я ищу выгоду. Куда ж без нее? И да – я не откровенен с тобой – но это… не моя вина. Нет у меня полномочий что-то еще говорить. И еще, – нехотя добавил он, – я забочусь о тебе как умею, но ты наверняка этого не замечала! И не надо! Но… я успел привязаться к тебе… девчуля.

Я молчала. Старик продолжил.

– Монтгомери ты интересна не как личность. А как перспективный студент ее Академии, которого она будет с собой носить как трофей и хвастаться, какого великого мага она слепила. Я не намерен оскорблять твоего преподавателя, ты к ней, наверное, привязалась… Но не секрет, сколь хорошо и точно до меня доходят слухи. Монтгомери… не любит говорить о себе. О прошлом. Ровно, как и я. Но она не будет заботиться о тебе, как о родной дочке. У нет и никогда не было детей. А я – буду.

– У вас, что же, есть дети? – изогнула я бровь.

Сэр усмехнулся, но отвечать не стал.

– Я всего-навсего доношу до тебя мысль, как я дорожу нашим сотрудничеством. Не будь моих заданий, ты бы не сблизилась с Академией Ши-Ян настолько хорошо. Чем же тогда это плохо? А новое, поверь, еще лучше предыдущего.

Я вздохнула. Обдумала его слова и решила сменить тактику.

– Не о том я вам говорила, Сэр. Вы ничего не поняли. Или поняли, но умело свели тему. Ладно. Я выполню новое задание под моим условием.

– Условием? – поморщился тот.

– Да. Это задание будет последним. И наш договор растрогается, как только я его выполняю. По рукам?

Старик недовольно изучил меня с ног до головы и, незаметно покачивая головой, словно в несогласии, в итоге сдался и протянул руку.

– Будь по-твоему, девчуля. Быть может, больше заданий и не понадобится, если ты с этим справишься на все сто.

Голос его звучал крайне натянуто и недоверчиво. Столько сомнений в напряженном тоне…

– И еще одно условие.

Сэр закатил глаза.

– Господи, успокойся же ты! Что еще?

– Печать, – мило улыбнулась я. – Не накладывайте ее на меня. Я бы хотела обладать полным спектром магии.

Он громко задышал через раздутые ноздри. Вновь вернул договор, где новые условия появились сами по себе. Я внимательно прочла каждую строчку и поставила новую подпись. То же сделал Сэр, сунув ручку в верхний карман пиджака.

– Отлично. Что за задание?

– Ты явилась свидетелем и причиной того, как Зверь, на минуту лишившись своей оболочки, рассыпался на три человека, хотя изначально он состоял из четырех. Зверь множество лет занимается поисками своего четвертого элемента – и это, конечно, логично утверждать. Мне стало известно, что в настоящий момент Четвертый прячется в Мекксфорде, докуда Зверь пока не добрался. Твоя миссия, красотуля, отыскать элемент любой ценой. Не убивать, не ранить. Просто найти и сообщить мне.

Слишком очевидное задание, подумала я. Парочка уточнений не помешает.

– Поиском Четвертого наверняка занимается профессор Монтгомери. Он нужен Академии больше, чем кому бы то ни было. Уж вам-то точно. Почему я должна сообщить об элементе вам, а не ей, когда найду его?

Сэр без тени сомнения ответил:

– Если бы тебе это задание поручила Монтгомери, я бы и не претендовал. Но, кажется, твоя излюбленная профессорша тебе таких дел пока не доверяет.

Ох, как же он не любил профессора Монтгомери. Знать бы причину. Произнося ее имя, Сэр пренебрежительно поднимал верхнюю губу, и его распирало от загадочной неприязни.

– Она лишь хочет, чтобы я сосредоточилась на поступлении и успешно сдала экзамены.

Сэр фыркнул.

– Ты ее личный проект, – махнул он рукой. – Путь к успеху ради выгоды ее и Академии Ши-Ян. Еще бы она не хотела.

– А я не ваш личный проект? – изогнула я бровь.

Под мостом раздалась немая тишина. Одно только пламя мерцало то ярче, то тусклее. Я, не сводя пристальных глаз, смотрела на старика. Он не знал, как ответить.

– В следующий раз держите язык за зубами, прежде чем что-то сказать не подумав, – отреагировала я на его молчание. – А теперь к заданию. Допустим, Четвертый мертв. Мои действия?

– Придется воскресить.

– Это черная магия, – помотала я головой. – Ши-Ян не идет против законов природы.

– Ши-Ян – сильная штука, – закивал Сэр. – Спору нет. Но не все упирается только в нее. Если мы хотим спрятать Четвертого подальше от Зверя и переманить на свою сторону или хотя бы поговорить, нам понадобится обезопасить его. Твоя мама, Литиция, черной магией разве не владеет? Не воскресит, если тот окажется мертвым?

– Я бы не хотела впутывать в это свою мать.

– Ну, не беда, – с удивительным безразличием дернул тот плечом.

Как-то подозрительно странно вел себя Сэр. Создалось чувство, будто он играл со мной и чего-то недоговаривал, или же наоборот – что-то приукрасил. Словно его совсем не волновало, жив Четвертый или мертв, а когда он упомянул Литицию, я прямо-таки ощутила, сколь несерьезный имела вес тема воскрешения. По-видимому, усердные тренировки научили меня чувствовать, где правда, а где ложь.

Ну, более-менее.

– Возьми нож. Пусть будет у тебя, – протянул мне его старик.

Я взяла ножик с гладкой красной рукоятью и покрутила перед глазами.

– Для чего он?

– На всякий случай. Ты же помнишь принцип его работы?

– Он извлекает душу из любого живого существа. И хранит ее в себе. Я права?

– Да. – Сэр отвел взгляд в песок, на котором мерцал рыжеватый свет горящего костра, и с неким подобием вины изрек: – В прошлый раз я… не особо заботился о твоей безопасности. Да и нож этот был нужен для других целей. В общем, если тебе или твоим друзьям будет грозить смертельная опасность, они, не дай бог, окажутся при смерти и их ничего не спасет, воспользуйся этим ножом. Ты спасешь их душу таким образом. А другое тело подобрать – дело второе. – Он положил руку мне на плечо и добавил: – Береги себя. И включи уже красный телефон!

Через мгновение он испарился.

Дома царила прежняя атмосфера. Дедушка безуспешно боролся с мычанием, пытаясь «выстрогать» из них слова, а Изэнэми-сан также получала двойную ставку, ухаживая за ним и исполняя роль уборщицы. Акико, перешедшая в шестой класс, грезила о вступлении в клуб еще сильнее, планируя стать неофициальным лидером группы, а ее отец, господин Накано, вновь улетел в очередную командировку. На этот раз во Францию.

Когда я пришла после встречи с Сэром, по моему лицу словно хорошенько ударили сковородой. Самой большой и тяжелой. Никаких эмоций, выражающих что-либо, кроме усталости и разочарования, я не проявляла. На ужин опоздала, от него отказалась, дедушку всего лишь чмокнула в макушку вместо очередной попытки достучаться до его души, а Акико на минутку проведала в ее комнате, пожелала спокойной ночи и ушла к себе, сославшись на дикую головную боль. Которой взаправду у меня не было.

Рухнула на кровать, обняла лицо и уперлась локтями в колени, раскачиваясь туда-сюда. Мысли о Сэре не давали покоя. Его задание выглядело до такой степени очевидным в свете последних событий, что назрел вопрос: полгода назад оно было неактуальным? А сейчас вдруг появился спрос? Ведь Сэр фактически хотел того же, что и Академия Ши-Ян, но если мотивы Академии – в лице профессора Монтгомери – ясны, то зачем Четвертый Сэру мне было непонятно. А когда пропадает доверие, желание идти по слепой дорожке бесследно улетучивается. К тому же, сколько неуверенных и бесцветных фраз произнес старик, чье безразличие крылось меж строк. Это ли не странно?

Хм. А если Сэр всегда так говорил? А заметила я только сегодня, получив уйму навыков от Монтгомери. Он вскользь упомянул об отсутствии полномочий отвечать на самые важные для меня вопросы, и даже там я ощутила фальшь.

– Нужно обыграть его, – сказала я Мизуки тем же вечером.

Подруга только вернулась с работы, переодеваясь у шкафа. Выглядела она расстроенной.

– Наконец-то ты прозрела, – сказала она. – Уж сколько сомнений на его счет я тебе ни внушала, ты упиралась в свое.

– Да, ты, скорее всего, была права.

Мизуки резко выглянула из-за дверцы шкафа.

– «Скорее всего»?

Я растерянно развела руками.

– Я ничего не берусь утверждать! – ответила я. – К Сэру у меня сотня вопросов, и он не может дать ни на что внятный ответ. Поэтому у меня нет причин считать его злом или добром. Мое отношение к нему повисло в воздухе, понимаешь?

– Нет, ты сама себе противоречишь, – переодевшись во все домашнее, встала напротив меня Мизуки. – Твоя магия стала сильнее. Твои слова. В речах Сэра ты отныне слышишь фальшь. Твои слова. Так какого черта ты не считаешь его плохим парнем?

– У меня другая тактика, Мизуки. Для конкретных обвинений нужны конкретные доказательства. Все как в суде. Тишина рассматривается как умалчивание и вызывает подозрения. А хитрость – единственный способ разобраться. Я согласилась на задание ради одной цели: проверить, врет ли он или нет. И я знаю, с чего должна начать.

Мизуки долго и едва ли не в упор смотрела на меня. Будто пыталась найти подвох.

– С чего?

Я нехотя произнесла:

– С моей матери.

Ее брови взлетели кверху.

– Разве ты не хочешь держать ее подальше от своей жизни?

– Куда уж дальше, – выпустила я смешок. – Я не собираюсь впутывать ее в ситуацию с Сэром, но когда речь идет не о магии Ши-Ян, а о простой, мне толком не к кому обращаться. Кроме нее.

– Славненько, – улыбнулась Мизуки. – Давно хотела познакомиться с твоей мамой. Уверена, она душка.

Такая душка, что оставила меня в младенчестве, подумалось мне, но я смолчала. Подруга не всегда к месту выражала мысли, к чему я привыкла и особой значимости не придавала.

– Выходит, мы улетаем в Мекксфорд? – спросила Мизуки, заранее зная ответ.

– Да. Правда, твоя работа…

– Ой, а я не сказала? Меня уволили.

– Почему? – удивилась я.

– Нахамила посетителю. В третий раз.

– Вот, из-за чего ты подавлена, – понятливо закивала я. – Мне жаль.

– Да ладно! Сами виноваты. Мне нахамили первой, а я за словом в карман не полезу. Ну, ты в курсе. Просто… саму эта работа достала. Я знала о последствиях. К тому же, – села она рядом и обняла за плечо, – увольнение весьма кстати. В Мекксфорде наш лофт по-прежнему пустует.

– Это радует, – улыбнулась я, и улыбка сразу же исчезла.

– Что случилось? Семья?

– Профессор Монтгомери чуточку преувеличила желание Зверя отомстить мне, – пожала я плечами. – За десять месяцев с моей семьей ничего не произошло – и хорошо. Да и мы с тобой ни разу не подверглись опасности. И тоже хорошо. С другой стороны, наш приезд приободрил Акико, Изэнэми-сан, и… уверена, дедушка тоже рад мне. Просто злится на что-то, чего я как назло не могу понять. В общем, здорово было проведать семью. Моя сестренка светится от счастья.

– Акико-кун золотко, – согласилась подруга.

Мне предстояло вновь попрощаться с сестрой. Надеюсь, Мекксфорд не затянет с головой, и через пару недель я обниму Акико, словно мы и не прощались.

Сборы и покупка билетов заняли неделю. Сумки, одежда, стирка всего, в чем мы ходили последнее время, плюс поиск рейса и волокита с документами. В вечер до отъезда я заглянула в гостиную с зашторенными окнами и присела напротив дедушки. Он сидел в коляске, глядя на меня не моргая. Я коснулась его руки.

– Сколько бы я ни пыталась, – вздохнула я, – а десять месяцев для меня и тебя прошли без толку. Что же ты хочешь сказать, чего магия Ши-Ян постичь не в состоянии? А моя медитация, будто камень преткновения, мешает выяснить.

Внезапно дедуля дернулся в кресле и крепко схватил мою руку, до жуткой боли впиваясь ногтями. Сердце заколотилось с бешенным темпом, я вытаращила на него глаза, но картинка в них почему-то заморгала и постепенно начала меняться.

Я увидела женщину, стоящую спиной в тени под цветущей сакурой. Вокруг – пустота. Она размахивала веером, точно замерла на месте. Вдруг под моими ногами раздался хруст веток, и под раскатистый удар грома женщина резко обернулась.

На ней была маска.

Видение оборвалось. Я вернулась в гостиную, в страхе пытаясь отдышаться. Что это, во имя всего святого, было? Я упала на спину, и, лежа на полу, смотрела на дедушку. Глаза его словно говорили о выполненной миссии. Будто именно это он и хотел показать.

– Леди в Маске, – прошептала я и обратно подползла к нему. – Кто она? Что ты о ней знаешь?

Конечно, дедушка не мог ответить, но и показывать больше ничего не стал. Поднявшись на ноги, я бросила на него перепуганный взгляд и покинула гостиную. Трясло меня нехило.

Постояв пару минут на лестнице, я перевела дух и поднялась на второй этаж к Акико. Она читала книгу, лежа на кровати.

– Можно? – постучалась я.

– Конечно! – подпрыгнула та и похлопала рядом с собой. – Садись!

– Акико, я с новостями…

Ее лицо накрыла тень грусти.

– Дай догадаюсь… Мы не пойдем завтра на «Волчьих Детей Амэ и Юки» в кино? У тебя тренировки?

– Завтра мне придется уехать.

– То есть как уехать? – наивно захлопала ресничками Акико. – Куда? На сколько?

– Спортивная академия приглашает всех желающих на день открытых дверей, – сказала я. – К тому же, у них проводят специальные курсы, что-то вроде… подготовки к вступительным экзаменам. Я бы очень хотела туда съездить.

Вдруг Акико заключила меня в крепкие объятия.

– Езжай, – произнесла она. – Это же твоя мечта. Потом ты будешь жалеть, я уверена!

В глазах собрались слезы. Не только от прощания, но и оттого, что приходится лгать ребенку, который искренне желает тебе счастья.

– Но после возвращайся, я тебя буду ждать! А в кино я с Йоко схожу и ее старшим братом, они все равно звали.

– Спасибо, Акико, – обняла я сестренку в ответ. – Я тебя очень люблю.

В среду, первого августа, мы с Мизуки сели на самолет и отправились в Вашингтон. Перед пересадкой перекусили закусками, любезно приготовленными Изэнэми-сан, и через десять минут нас ожидал полет в Мекксфорд.

В салоне я смотрела в окно и наблюдала, как под нами размеренно плывут воздушные облака, отбрасывая тяжелые тени на города, речушки и пышные шапки лесов. Почему-то в голову взбрела тема денег – ведь перелеты – недешевое удовольствие (если вообще может называться таковым), и я прикинула, сколько еще потратится на перелет обратно в Уатэ, ведь Мизуки я доставать деньги запрещала и оплачивала все сама. Растраты меня вовсе не беспокоили, но пускать их под утек считалось бы поступком безответственным.

Я копила, наверное, лет с семи, в обыкновенном почтовом конверте, и не пользовалась лет до восемнадцати – дедушка запрещал, оправдывая это тем, что пока он обо мне заботится, накопленное пусть лежит нетронутым. Вскоре конверт превратился во внушительных размеров копилку. Обосновавшись у дяди, я впервые ее открыла. Брала, сколько надо, на долгие отъезды или подарки в канун праздников. На самом деле, господин Накано зарабатывал достойные деньги и много раз выручал дедушку. Когда мы переехали в его дом, он полностью перекрыл уход за Наохико, назвав это единственным условием въезда – хотя я около двух месяцев боролась взять это под свою ответственность. Поразительной щедрости человек, которому и я, и дед обязаны многим. Дядя сотни раз предлагал деньги лично мне – на свои нужды, будущий институт, друзей и прочее, но я отказала, так же назвав это единственным условием въезда. Помню, как улыбка растянулась на его добром лице, и он рассмеялся.

До знакомства с Сэром я подрабатывала в закусочных, супермаркетах и автостоянках. Последняя работа, с которой я уволилась, была в фирме по производству высококачественных занавесок и штор, но долго я не высидела. Терпения таращиться в экран компьютера с утра до вечера, слушать ор визгливого начальника и отвечать на звонки возмущенных клиентов оказалось сверх выше моих сил.

Затем встреча с Сэром. За выполненное задание я получала двести двадцать тысяч йен⁷. За последнее он заплатил двести семьдесят пять тысяч. И всякий раз, получая вознаграждение, я доплачивала Изэнэми-сан за сверхурочные и те вещи, которые она могла бы не делать. Мы частенько ходили с Акико в кино, ели мороженое в кафе, гуляли по магазинам и покупали какие-нибудь вещи. Я всегда носила скромные вещи и не любила демонстрировать свое состояние, а вот радовать близких мне доставляло удовольствие. Акико, однако, ценила не дорогие покупки – она, по сути, и не знала, как может быть иначе, ведь ее папа всегда был человеком обеспеченным и никогда ее не обделял. Сестренка ценила внимание, а к остальному относилась спокойно.

Впрочем, как и я.

В Мекксфорд самолет приземлился к вечеру. Закат поглотило ночное небо, а слабо сверкающая луна вдалеке светила ярче с каждым часом. На такси мы с Мизуки доехали до здания, в котором снимали лофт, и поднялись на последний этаж. Хозяйка любезно нас поприветствовала, передала ключи и удалилась, не став брать оплату вперед. Видимо, мы произвели на нее хорошее впечатление с прошлого раза. Мизуки открыла дверь, и мы с облегченным вздохом вошли внутрь.

– Наконец-то, тишина, – сказала Мизуки, бросила свои чемоданы и плюхнулась на диван в кухонном углу. – Гул самолета всю дорогу покоя не давал.

Лофт совсем не изменился: все стояло на прежних местах. Даже бирюзового цвета кофту, упавшую за кровать, никто не тронул. Я отвыкла от больших пространств, особенно после крохотной комнатки в Уатэ, а лофт, в сравнении с ней, казался действительно большим.

Усевшись на диван, я взяла в руки телефон и тяжело вздохнула. Сидевшая рядом Мизуки повернула голову.

– Ты чего, подруга?

– Собираюсь позвонить, – произнесла я, продрожав.

– Что с тобой? – посерьезнела она и всем телом уселась в мою сторону. – Матери звонить будешь? Сейчас?

– Да.

– А не поздновато? Одиннадцатый час.

– У Литиции ненормированный график. Она же не воспитатель детского сада, которому к семи надо как штык быть на работе. Старейшины и до утра могут корпеть над каким-нибудь заклинанием.

– Хорошо, как скаж…

– И вообще, для меня это целое событие и шаг вперед – взять и набрать ей! – взвинчено перебила я. – А ты о правилах приличия вспомнить решила.

– Извини, – виновато улыбнулась Мизуки. – Я знаю, как для тебя это важно. Звони, я с тобой.

Повторно вздохнув, я набралась сил и уверенности нажать на зеленую трубку. Я прислонила телефон к уху и смиренно ожидала гудков. Но связь долго соединялась, в итоге заговорил автоответчик. Я попробовала еще два раза, результат прежний.

– Ты попыталась, – пожала подруга плечами.

– Что-то не так, Мизуки. Что-то явно случилось. – Я приложила ладонь к своей груди – там, где сердце забилось сильнее – и встревоженно добавила: – Конечно, это прозвучит как минимум странно, но я не чувствую связи…

– Телефонной? – изогнула Мизуки бровь. – Коан, так ее и нет. Не надо быть ши-янцем, чтобы это понять.

– Боже, Мизуки, не телефонная связь. Духовная.

– А-а-а-а! – дошло до нее. – Ладно, я не помогаю.

У нас с Литицией никогда не устанавливалась духовная связь, поэтому я назвала свое чувство странным. Но если раньше я хотя бы знала об ее отсутствии между нами, то сейчас, только я подумала о матери, передо мной открылась ее собственная духовная связь с другими людьми. Суть в том, что и эта связь прервалась. С каждым, с кем она была близка. Их совсем не знакомые мне лица, словно в тени, пронеслись как на пленке.

Утром телефон матери тоже не отвечал. Мужской голос автоответчика начинал раздражать, а позвонить кому-то еще я не могла: просто не знала, с кем Литиция общалась. Старейшин, с которыми она работала, я никогда не видела – только слышала о них, когда мы созванивались – те редкие случаи нашего с матерью взаимодействия. Мама очень не любила рассказывать о своих делах в подробностях и в целом, а потому использовала крайне обобщенные формулировки. Говорила, как правило, обрывочно, отрывисто и быстро. Будто боялась, что нас кто-то услышит. Я лишь запомнила имя – Ян, который, если не ошибаюсь, возглавлял состав старейшин. И находились они вроде бы в самом крупном лесу Мекксфорда. Название выветрилось из головы.

Собственно, этого было достаточно для самостоятельного визита. Мизуки через Интернет быстренько выяснила, каким в городе считался самый большой лес – звался он «Бесконечным раем». Чуднóе название. Интересно увидеть, что же в нем такого райского. О старейшине Яне, естественно, гуглить было бы глупо, поэтому, собравшись с подругой следующим днем, мы отправились в путь.

«Бесконечный рай», судя по карте, располагался на краю Мекксфорда. Здания, магазины и парки закончились тремя километрами ранее, уступив место голым полям и редким деревцам с елями, разделенными одной единственной дорогой, ведущей в соседний город. Погода облачная, в воздухе витала холодная летняя грусть. Пока мы добирались до пункта назначение, – а шли мы пешком – мимо нас проехало всего шесть машин. Безлюдное местечко.

– А твоя мать от дома тоже километрами ходит сюда? – полюбопытствовала Мизуки. – Просто остановок в округе нет, а на такси разъезжать каждый раз затратненько.

– Откуда же я знаю? – ответила я, шагая с подругой рядом. – Скорее всего, она живет там.

– В лесу? – ужаснулась Мизуки. – Как Тофф Бейфонг?

Я с недоумением на нее посмотрела и покачала головой.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ну, как же, – в разочаровании взмахнула руками Мизуки, – с телевидением ты на «вы».

– Старейшины – это круг людей, – мыслила я логически, – и навряд ли они хотят привлекать к себе внимание простых людей. В лесу наверняка разгуливают охотники, да и не только. Думаю, они живут в каком-то скрытом местечке. В магическом смысле слова.

Подруга задумчиво промычала.

– А сколько твоей маме лет?

– Пятьдесят восемь.

Мизуки, видимо, думала, Литиции не больше сорока пяти. У нее были поздние роды – долгое время она занималась не семьей, а искоренением магии Ши-Ян.

– Ну, если, все-таки, предположить, что живет она в городе и у нее нет машины, ноги у твоей матушки крепкие, – отшутилась подруга.

А дальше было не до шуток. Вдали, где по идее должен возвышаться величественный лес, сотнями выстраивались трухлявые пепельно-серые стволы, вдоль дороги огороженные желтой лентой, а над ними в угрюмое небо тянулся дым. Мизуки и я, сбитые с толку, остановились.

– Это «Бесконечный рай»? – разинув рот, спросила она.

– Похоже на то.

Сердце болезненно сжалось. Как же так вышло, что столь гигантский лес выгорел? И где сейчас Литиция?

Мы добрели до начала выгоревшей части, где уровень жары не позволял переступить через ленту. Меня потихоньку начинало трясти, кожа побледнела, кровь в венах словно застыла. Похоже, первый раз в жизни я заволновалась за маму. И заволновалась – это еще мягко сказано.

– Бесполезно, – сказала я. – Мы поджаримся там.

Я подняла голову на чопорные, оголевшие стволы, ветки которых обрывисто торчали в разные стороны. Запах гари впивался в нос. Пепел, точно серый снег, садился на черную, выгоревшую землю. Где-то под завалами сваленных елей дымили раскрасневшиеся угли, становясь ярче при порыве ветра.

«Бесконечный ад» – вот, куда мы пришли.

– А если ты используешь щит? – предложила Мизуки. – Помнишь, ты накрыла им нас в библиотеке, когда военные открыли огонь?

– На температуру щит не влияет, – сказала я. – Да и водой если лес залить – моих сил не хватит. Нас попросту сожрет температура. Представляешь, сколько там градусов? Месяц точно коптеть будет.

Мизуки залезла в телефон и что-то быстро набрала.

– Черт, вот я дуреха, – цокнула она. – Знала бы, залезла в новости. Про пожар кучу статей написали.

– Что пишут?

– Ну, начался он в середине июля по неустановленным пока причинам, – пересказывала Мизуки. – Вариант с жарой эксперты отсеивают: в Мекксфорде преимущественно сыро и прохладно. Склоняются к умышленному поджогу. И еще куча животных погибла.

– А люди? – спросила я. – В лесу они были?

– Как ни странно, нет.

Почему-то легче не становилось. Мы пересекли дорогу и оказались на другой ее стороне – здесь, к счастью, жар сменился привычным холодом. Я села на корточки, коснулась ладонью земли и закрыла глаза. Чувствовала, как энергия Ши-Ян пробиралась через асфальт прямиком в пекло погибшего леса, и энергия боли – моя лидирующая энергия, как выразилась профессор Монтгомери – пронзила меня тысячей острых иголок. Крики животных в момент пожара вызывали дрожь и мурашки, их туши так и вспыхивали в голове. Мученически высидев несколько минут, я будто сама сгорела изнутри. Поднялась на ноги и, пошатываясь, изрекла:

– Выгорело не все. Небольшой домик где-то в гущи, он уцелел вместе с северной частью леса, ее десятой частью, точнее. Но магии, той самой, которой пользуется Литиция, она уничтожена.

– Грустно, – поджала Мизуки губы. – Твою маму найти не так-то легко.

Внезапно за желтой лентой, где шипели угли, образовалась темная прореха. Будто дверь с размытыми границами, она взялась из ниоткуда.

– Это портал, – пристально всмотрелась я. – Странной формы, но портал.

– А вдруг ловушка? – шепнула Мизуки. – Меня в рабство сдавать нужды нет.

– Ты какая-то невероятно шутливая сегодня.

– А я всегда шутливая, когда нервничаю. – Она выдержала паузу и с сомнением добавила: – Надо, наверное, прыгнуть в эту штуку? Кто-то нас ждет.

– Мама, – в надежде улыбнулась я. – Это она!

Попасть в портал можно было только одним способом: прыжком и с хорошего разбега, ибо открылся он на раскаленной земле. Отойдя на приличное расстояние, Мизуки и я взялись за руки и одновременно ринулись через дорогу, нырнув в черное как дно океана прореху.

Перед нами предстала другая сторона леса – зеленая, пышная и нетронутая яростным огнем. Портал позади сжался до размеров капли и испарился в воздухе. Мы стояли там, где лес заканчивался и открывался вид на приличных размеров поле, посреди которого одиноко томился старый сарайчик. Соломенная крыша, обваливающиеся белые стены с грубыми трещинами и деревянная, полуразваленная дверь. Мы осторожно выбрались на открытое поле, ступая, словно по минному. Высохшая трава под ногами хрустела. И несмотря на то что лес за нашими спинами цвел и пах, вид у поля напоминал умирающий сад.

Что-то тут не так. Я насторожилась.

Из другого конца леса вдруг кто-то вышел. Я вросла в землю, вытянув руку, в которую уперлась Мизуки.

– Стой, – призвала я.

Некто в черном плаще, с перекрывающим голову капюшоном и золотистой цепью на шее медленно направлялся к нам. Невысокий рост, женственная походка. Женщина, прошептала я про себя. Уж очень походка смахивает на то, как передвигается Литиция. Хотя когда бы я могла это заприметить?

Незнакомка подошла к нам совсем близко, затем аккуратно, с изумительной изящностью сняла капюшон, и я уже собралась было увидеть маму, но…

Это была девушка. Молодая, красивая девушка лет двадцати. На белоснежном, слегка пухлом лице имелась родинка. Темные волосы собраны в пучок, из которого крестом торчали две спицы. В карих глазах отображалась враждебность с примесью недоумения, будто она ожидала увидеть кого-то другого.

– Кто вы такие и что вам здесь нужно? – требовательно спросила она.

Чем дольше я на нее смотрела, тем больше ее лицо мне казалось знакомым. Его черты, этот стальной взгляд, переживший много боли… Но я никак не могла понять, откуда ее знаю.

– Мы прибыли навестить старейшину, – ответила я. – Здесь кто-нибудь еще есть, чтобы поговорить?

Незнакомка с прищуром произнесла:

– Нет. Какого старейшину вы хотели видеть? Представьтесь.

Мне не понравился ее тон, и я решила его перенять.

– Простите, а вы отсюда?

– Нет, – получила я резкий ответ.

– Тогда представьтесь сначала вы.

Девушка недовольно задышала через нос и сказала:

– Я – старейшина Рокенкриорта. Сэзар.

Мои глаза округлились. Я в оцепенении на нее уставилась, разинув рот. Образ в голове сопоставился с миловидным лицом этой девицы, и я не могла поверить в происходящее.

– Сэзар? – вымолвила я с трудом. – Племянница Литиции? Сэзар Янг?

Внезапно ее брови сдвинулись к переносице, во взгляде вспыхнула ярость, и девушка взмахом руки вызвала сильный порыв ветра, который, очевидно, предназначался для меня, но сбил с ног Мизуки. Подруга с криком отлетела на пару метров.

– Откуда тебе известно, что я была ей племянницей? – разгневалась Сэзар. – Это информация для узкого круга лиц! Отвечай!

Я оглянулась на Мизуки, отплевывающуюся сухой травой, и пристально посмотрела на ноги Сэзар. Из земли мгновенно выросли вьющиеся стебли, обхватив девушку по колени.

– Не смей обижать моих друзей, – сердито сказала я. – Это – Мизуки, моя лучшая подруга. А я – Коан Янг. Дочь Литиции Янг.

С лица Сэзар в ту же секунду спала маска строгости и официальности, и я увидела перепуганную девочку в крепких объятиях растений.

– Дочь Литиции? – ошарашенно повторила она тонким, потерянным голоском.

Я отошла к Мизуки, помогла ей вставь и попросила пока не подходить. Подруга послушно кивнула, бросив на старейшину озлобленный взгляд.

– Я помню тебя из детства, – вернувшись к Сэзар, поведала я. – Твои родители часто навещали моего дедушку и иногда приводили тебя. Нам было лет по пять, когда мы впервые встретились. Играли на заднем дворе, я еще постоянно падала на ровном месте, а ты хохотала во весь голос.

Пока я описывала наше знакомство, в глазах Сэзар собиралось все больше горьких слез. В какой-то момент моя улыбка пропала, и я прервала рассказ, задержав на ней сконфуженный взгляд.

– Я вспомнила тебя, Коан, – всхлипнула Сэзар. – Мы играли с тобой до тех пор, пока мои родители не попали в автокатастрофу. Мне было семь. Но… я даже не ведала, что ты дочь Литиции. Я не ведала, что тот мужчина, к которому родители приезжали, ее отец…

Растения расслабили ее ноги и спрятались под сухую землю.

– Мне так жаль это говорить, – подавленно продолжила Сэзар, – но твоя мать… Моя тетя… Она скончалась.

Глава двенадцатая. БУКЕР. ПОТЕРЯННАЯ ДУША

Непривычно заканчивать лекции в глухой тишине. На тебя безмолвно смотрят голые парты, на которые с течением времени успевает осесть пыль. Ты – единственный источник шума в огромной аудитории, и ее стены слышат только твой голос. Если бы стены умели думать, они бы наверняка все экзамены сдавали на «отлично». Поступали в престижные колледжи или университеты, шли работать по профессии и добивались бы больших успехов. Представить страшно, сколько лет им из раза в раз приходится отражать эхо чужих голосов.

И сколько тайн, произносимых в разные местах и помещениях, они смиренно хранят.

Букер все утро думал о стенах. Ему казалось, он потихоньку начинает сходить с ума, когда всерьез себе внушил, будто бы стены – его лучший друг. На самом деле, единственный, а потому и лучший. Лучший во всем. Стены – отличный слушатель, никогда не станут перебивать или мешать вести занятия. Стены совершенно не занимают в аудитории место, из-за чего не забивается воздух, и Букер может спокойно читать лекцию на свежую голову. Наконец, стены – идеальный товарищ, чтобы поделиться чем-то сокровенным и даже спросить совет. Они ничего, конечно, не скажут, но тишина в ответ – чем не истина? Ведь в тишине рождается идея. И не всегда есть толк забивать кому-то голову.

Нет, и впрямь безумие, подумалось Букеру. Стены – лучший друг? А как же Обри? Она-то, по крайней мере, живой человек. Неужто выстроенные в ряд зацементированные кирпичи лучше, чем живой человек? И уж тем более, молодая девушка?

Но Букер не желал рассматривать Обри как друга. Она нравилась ему в ином смысле, и он все думал над способами, которые вернули бы прежнюю романтику – цветы у ее двери, прогулка по парку или просто по городу. Да, романтика пронеслась мимолетно, и не факт, что Обри вообще ее восприняла как таковую. Теряя обороты над теми мелкими шажками, что Букер успел совершить, он основательно решил наверстать упущенное и пригласить соседку в уютное кафе, где варят вкусный кофе.

Да вот только как это устроить? Они с Обри будто вечность не могут пересечься. Парень даже успел забыть, как звучит ее голос.

Поэтому, несмотря на ранний график работы, он прикупил букет белых роз и вернулся в дом. Поставил у окна стул, сел на него и пристально наблюдал за улицей. Точнее, ждал момента, когда появится Обри. Нет, ну когда-нибудь она ведь должна появится?

Вряд ли Профессор расстилает ей в своем кабинете, да и не думаю, что Обри на такой расклад бы пошла, прокрутил Букер мысль в голове и ревностно хмыкнул. А что, если это правда? Чертов старикан захотел вспомнить былую молодость, и вот, устроил молодую девицу своей секретаршей. Решил приударить, так сказать. Вдруг клюнет? Может, постарше ей самое то? А с молодняком неинтересно. Опыт не тот. К тому же, с Профессором общение наверняка интереснее. Он-то все знает, все видит, все помнит. А со мной о чем поговорить? Я же Потерянный. А он – Найденный.

Чем дальше Букер думал, тем сильнее злился. Ревность, необъяснимая и, по сути, неоправданная, душила его за глотку. Зачем, собственно, он себя накручивает? Кем он себя возомнил для девушки, с которой фактически виделся не больше пяти раз? Совсем не здравое отношение. С другой стороны, надо о чем-то думать. Впереди – уйма времени. Неизвестно, когда Обри вернется с работы. В восемь вечера, девять или десять. Вполне вероятно, что и после двенадцати. Работа у нее связана с печатью, а печать – дело тонкое. Не на машинке конечно, где одно неверное нажатие – и чернильная буква на белом листе уже никуда не денется. Приходится перепечатывать лист заново. Как это дело происходит на компьютере, Букер пару раз видел. В рекламе по телевизору и в магазине товаров, где наглядно демонстрировалась польза покупки компьютера. Мол, электронный файл способен вмещать в себя сотни книг, а сотни книг вряд ли поместятся крошечным квадратиком на плоском рабочем столе. Люди смотрели. Им нравилось. А Букеру – нет.

Букер, если можно сказать, консервативного склада ума. Новое он не приемлет, а по-старому зачастую ностальгирует. В особенности, по тому старому, которое давно вышло из моды. Конкретный пример, кроме нелюбви к компьютерам, он дать не мог: не помнил и толком не знал, что же из новых технологий ему не нравилось в той, настоящей жизни. Он до сих пор гадал: образ той девушки, которая с ним порвала из-за его «странностей», взят из настоящей

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Учебный год в японских школах начинается с апреля и делится на триместры: первый – с апреля по июль, второй – с начала сентября по середину декабря и третий – с января до середины марта. Летние каникулы в Японии длятся приблизительно месяц – в августе.

Вернуться

2

В японской системе образования начальные, средние и старшие школы – отдельные заведения.

Вернуться

3

Вступление в клубы в Японии начинается со средней школы. В начальной школе клубы отсутствуют.

Вернуться

4

Каждый учебный год в Японии классы перераспределяются по-новому, меняя состав. Считается, что это необходимо для развития чувства коллективизма.

Вернуться

5

Речь идет об одной из стадий школьного образования в Японии: тюгакко (средняя школа, пер. с япон.). Две другие стадии – начальная школа (сёгакко) и старшая (котогакко). Средняя школа с переводом на русский счет длится с 7 по 9 классы.

Вернуться

6

В университетских клубах Японии, в отличие от школьных, куратор отсутствует. В данном конкретном случае имеется в виду «лидер группы».

Вернуться

7

Приблизительно 2000 долларов США (прим. автора)

Вернуться