Роман Гребенчиков
Книга Иоши

Пролог

С детства учат, что такое хорошо, а что такое плохо, но не учат, что правильных решений не существует, что сомневаться надо в каждом своем поступке.

Я несся по прибрежной роще. Из-за шума в голове не слышал ничего, а ком в горле мешал нормально дышать. Каждая вспышка салюта озаряла путь, но после затухания все погружалось во тьму, отчего врезался во встреченные ветви. В темноте не заметил выступающий корень и, зацепившись ногой, кувырком полетел с уступа. Я упал в один из множества ручьев, втекающих в реку. Ноги не слушались, проваливались в иле, и не получалось подняться. Сил не находилось и хотелось орать, но пальцами погружался в землю, чтобы выкарабкаться из ловушки. Весь перемазанный в грязи, вылез из низины. Салют в честь Дня города закончился, и куда бежать, было непонятно.

– Кулак! – прокричал я, но ответа не последовало.

Выбора не оставалось, и я следовал прямиком туда, откуда вылез. Деревья с травой редели, проступала река с отблесками фонарей с другого берега. Я разобрался, где нахожусь, и сообразил, куда бежать.

Впереди сквозь ветви различил Кулака, лежавшего на поляне перед рекой. Голоса в голове кричали, что опоздал. Я еще быстрее побежал к своему другу, но, оказавшись на поляне, получил удар в грудь бревном. Упал на землю. Солнечное сплетение выло от боли, и я не мог вдохнуть.

– Еще и ты здесь, – сквозь шум в голове прогремел голос надо мной.

– Не тронь его, – прохрипел Кулак, поднявшийся на колено.

– Не могу! – прокричал напавший. – Вы знаете правду!

Я видел, как тряслись его покрасневшие руки, что держали бревно. Попытался встать, но противник ногой откинул обратно на землю. У меня не было сил, все тело выло от боли и не давало бороться.

– Если мы разгадали твою тайну, думаешь, другие не додумаются? Все поймут, кто такой Родищенский палач. Прошу. Прекрати убивать. Сдайся. Пожалуйста. Прошу. Как друг!

– Какие вы мне друзья? Смеетесь надо мной? Ни во что не ставите. Думаешь, я этого не вижу? Я для вас клоун!

– Ты не прав. – Кулак встал, опираясь на упавшее дерево, и прижал свободную руку к сердцу. – Ты мой друг, и я хочу спасти тебя. Это не предательство. Просто доверься мне, что так лучше.

Родищенский палач убрал с меня ногу, бросил бревно и пошел к Кулаку. Он был крупнее каждого из нас, бороться с такой тушей бесполезно. Кулак прикрыл себя трясущимися руками, но палач несколькими ударами свалил его обратно на землю.

Замахнулся ногой, но вдруг остановился. Раздались пьяные голоса и смех. На противоположном берегу гуляла молодежь. Увидеть нас они не могли, но услышать борьбу вполне. Палач опустился к Кулаку и обхватил лапищами его горло. Кулак пытался сопротивляться, вырваться, но у него не было шансов свалить с себя эту тушу.

Я собрался с силами, встал и взял бревно. Оно перевешивало меня, но, кое-как размахнувшись, ударил палача по голове. Его тело упало рядом с Кулаком. Бревно выпало из моих рук. В глазах все плыло. Все тело ныло от боли, но чувство победы придавало сил.

– Что… что ты наделал? – промямлил Кулак, отползая от тела. Шум в голове затухал, и до меня доносилось тяжелое дыхание друга. – Мы… мы… мы должны были спасти… Что ты наделал!

Глава 1

Странная штука жизнь. Реальная жизнь с книжной не сравнится. Герои ошибаются, проходят испытания и в результате чему-то учатся. А в реальности все не так. Мы постоянно наступаем на одни и те же грабли, не делаем выводы, хотя говорим себе, что это в последний раз. А когда случаются перемены, то уже поздно.

Почему так? Мы все мечтатели, которые надеются на лучший исход, что все будет по-другому, не как в прошлый раз, но все равно ошибаемся.

Последний год задумываюсь об этом: результаты моих решений все чаще откликались в моей жизни. Паршиво от этого чувствовал себя, ведь не знал, что будет завтра. Думал и о бессмысленности своих поступков. От этих мыслей все давило внутри, сводило солнечное сплетение и не выходило нормально дышать.

Я стоял на платформе Казанского вокзала в ожидании «Ласточки» на Родищенск и проклинал себя за очередную глупость – за мою вечную нерасторопность. В тот раз она сыграла со мной самую злую шутку. Меня переполняла злость, что так поздно ехал в Родищенск. Я должен был быть там месяц назад, но уже поздно. В своей голове прокручивал сценарии, что было бы, если столько времени не тупил на одном месте, сколько всего полезного и стоящего мог сделать, а главное – сколько хорошего бы сделал для окружающих, особенно для матери.

Мне противно находиться в зале ожидания или в здании вокзала, мне противны человеческие лица: безразличные, безучастные. Я ненавидел этих людей, что их не мучали те же проблемы, что и меня. Понимаю, это неправильно, но удобнее считать себя и свои проблемы уникальными. Так спокойней, ведь можно все объяснить и пожаловаться на мир, что он меня просто-напросто не понимает. Хотя такой глубокий анализ тогда не составлял, а просто ненавидел всех вокруг.

Я не люблю людей. Я рядом с ними задыхаюсь. Четыре часа с ними на поезде меня пугали: я боялся быть у всех на виду, боялся, что разоблачат мои проблемы, мою уникальность. Меньше всего хотел сочувствия, да и любого внимания. Мне был необходим телепорт из пункта «А» в пункт «Б», чтобы избежать любого человеческого присутствия.

Я не отрывал глаз от рельсов, пока их не загородила прибывшая «Ласточка». Оторвала от дум мысль, что сейчас будут стягиваться на платформу все пассажиры. Я пытался спрятаться от неизвестных силуэтов за столбами, но они заполоняли весь перрон, не оставив ни малейшего участка спокойствия.

Поезд ехал до Ястребска с единственной остановкой в Родищенске. Меня пугала возможность встретить кого-то из родного города. Я не был готов делиться прошедшей у меня жизнью и то же самое узнавать у давнего знакомого. Я избегал любого контакта с людьми: не только словесного, но и визуального. И да, я повторяюсь, ведь все мысли об одном и том же.

Я ненавижу людей, и не только в тот день, но и всегда, так только случались просветы желания к ним приблизиться, но с каждым годом это желание все реже и реже возникало во мне. Быть одному, в стороне от всего, весьма неплохо.

К несчастью, настоящая пытка только предстояла. Так как я один из первых вошел в «Ласточку», то ужаснулся тому, куда попал. Честно, я и забыл это редчайшее удовольствие от путешествия в них. Да, внешне очень приятное и благоустроенное место, но об отдыхе в дороге можно забыть. Ярчайший свет в салоне заставлял ненавидеть не только людей, но и весь мир. Больно было уже смотреть на столицу за окном, ведь даже через отражение этот блеск резал глаза. Ох, а что до сидений – жесткие и некомфортные, в которых невозможно вытянуться. Я с болью вспомнил, как сложно засыпать в подобном комфорте, да еще в придачу убрали столики, на которые можно положить голову. А самое отвратительное, что мне предстояло разделить пространство для ног с неизвестным мне человеком, который может не оставить места для меня, засунув неудобный чемодан под свое сидение. Хотя это и было самым страшным: какие экспонаты меня будут ожидать в дороге, ведь не помню ни одного случая, чтобы со мной ехал кто-то адекватный или более-менее приятный. Да! От меня тянет лицемерием, не спорю, в тот день я сам был одним из неприятнейших экспонатов.

Будучи в ожидании своих уже нелюбимых спутников, я оценивал рассаживающихся пассажиров. Посадка началась, как всегда, за полчаса до отправления, и люди не спешили заполнять вагон. Через ряд от меня уже уместилась молодая семья с двумя маленькими детьми. Дед с несколькими баулами заполнил тумбу под багаж и искал, куда бы еще засунуть свое добро. Дама с голосистой собачкой, которая реагировала на любые телодвижения окружающих. Я все ожидал увидеть свой подвид, но, видимо, в этом вагоне был одинок.

В будний день пассажиров оказалось не так много, мне еще может повезти, и я проведу дорогу в уединении, но меня, как всегда, преследует судьба-злодейка. К моей ячейке подошел дождевой червь в опрятном костюме и поздоровался. С ним был один только саквояж, который он засунул под сидение по диагонали от меня. Я гадал, чего от него ждать. Одеколоновый убийца? Нет. Человек-закуска? Тоже непохож. Один из подвидов не затыкающихся болтунов?

– Бурная ночка? – спросил оживленно Червь, слегка мне улыбнувшись. Он уселся над своей сумкой и наклонился в мою сторону.

Недовольный гусь – установил я первое клеймо. Всю дорогу будет ворчать на меня и на свою несчастную жизнь. Я таких называю Бедняжками. Будет жаловаться, как подобные мне испортили его карьеру и жизнь, а он такой правильный и неприкасаемый, всю жизнь пашет на благое дело, но мы своим существованием его раздражаем и мешаем достигать цели. Таким сложно объяснить, что проблема не в нас, а в них.

Я не стал одобрять общение с ним и лишь кивнул, тем более, если бы открыл рот, запах мог жахнуть на весь вагон.

– Хороший возраст, – уже с позитивной ноткой произнес он и выпрямился на сидении, но не оторвал от меня взгляд, только приподнял брови. – Скучаю даже по тем годам. Беззаботное время. Тоже после хорошей пьянки боялся открыть рот и разоблачить себя. Особенно на парах – преподаватели могли запросто выгнать с занятий, а после припомнить это на экзамене.

Ошибочка. Это мог быть Вспоминашка. Всю дорогу будет рассказывать невероятные истории о своей жизни. Тем более раньше было лучше. Особенно при каком-нибудь Сталине, но, судя по его возрасту, навскидку, запомнил лишь жизнь при Горбачеве. Я ожидал, что будет рассказывать о лихих девяностых. Не удивлюсь, если он процитирует какую-нить Бригаду или Бумера.

Но все это ерунда. Он зашел в вагон в последнюю минуту перед отправлением. На удивление, не запыхался. Этот ожидаемый болтун, точно рассчитал, сколько времени ему нужно, чтобы успеть на поезд. Педант. А это качество свойственно Заботушкам, а они по совместительству еще и Человеки-закуски, хотя именно на последних он не был похож.

– Ох, чего мы только не вытворяли в универе из подобного, – ответил я, но так и не одарил его своим внимание. До сих пор не могу понять, что меня сподвигло на разговор, он меня привлекал только как человек-загадка. И как только я его раскушу, он мне наскучит. – К примеру, приходили со стаканчиками из Мака, наполненными различными коктейлями. И было плевать, что скажет нам на это препод.

– С каждым новым поколением появляются более дерзкие поступки. Видимо, так хотим показать родителям, что мы намного лучше их.

– Или хуже.

Мой сосед лишь ухмыльнулся, после чего достал из саквояжа папку и начал изучать документы.

Видимо, в нашей паре действительно экспонатом был я. Причем неприятным. Отдам соседу должное, хотя бы с улыбкой принял мое похмелье. Раньше и я был спокойным и незаметным пассажиром, тихо ехал всю дорогу и терпел творящееся вокруг меня безумие. Все-таки что-то в жизни и меняет нас, только, кажется, не в лучшую сторону. Единственное, что точно сохранилось, так это ненависть к дороге. Я обожаю путешествовать в новые места, но смириться с переездами так и не смог. Бесила ограниченность, что у меня очень маленький список возможностей. Однажды решил попробовать просто забыться в дороге, напиться до беспамятства и уснуть, но вышло только хуже: размывающееся окружение за окном кружило голову, хотелось припасть к земле и удобрить почву недавним допингом.

Не могу сказать, что при похмелье ситуация лучше, но тошнота присутствовала только в голове, а не в организме, хотелось разбить лоб о стекло, чтобы отключиться на время поездки. Москва проносилась за окном. Кооперативные гаражи, многонациональные рынки, тесные хрущевки, а главное, все как под копирку. Километр за километром все повторялось. Все перед глазами смешивалось в непонятный коктейль. От света в салоне и огоньков за стеклом глаза щемились и просились прикрыть их на секунду. Все больше оттенков красного и черного проносилось передо мной, смешиваясь в бесформенную жижу. Как будто красками рисовали на холсте, выстраивая карикатурную сцену. Всему виной была моя больная голова, которая воображала бессвязные детали из памяти.

Снова свет. Кто-то толкал меня в плечо. Мне не верилось, что заснул, но бесила мысль, что посмели нарушить такой блаженный момент.

Проводница. Она хотела увидеть мой билет. И, разобравшись с формальностью, пожелала мне и моему спутнику счастливой дороги до Родищенска.

– По делам едете или с туристическими целями? – спросил меня активировавшийся Червь.

– По делам.

У меня не получалось прийти в себя. Столица за окном уже успела смениться подмосковными лесами, которые тоже противно плыли перед глазами. Я хотел снова отключиться, но организм не позволял, в голове зашевелились таракашки, требовавшие мозговой активности, от которой все начинало гудеть.

– Не страшно сейчас ехать в Родищеск в свете последних событий? – дальше интересовался Червь.

– С чего бы вдруг? – Я последнее время совсем не следил за новостями и не понимал, о чем он.

– Снова объявился Родищенский палач.

Мне показалось, что еще сплю. Это имя я не слышал очень давно. Чтобы проверить свое состояние, повернулся к окну и пару раз щипнул себя за руку.

– Это как? Десять лет его не было, и вот опять? – Я косо взглянул на Червя, но его упертый в меня взгляд развернул мою голову обратно к окну. – Вся область с ума посходила, что ли? Еще неизвестно, чем закончилась история с поджигателем в Ястребске, а тут на-те, новая жесть.

– Последние несколько дней говорят о нем, и, как выяснилось, власти города не распространялись, что он вернулся. Так что неизвестно, сколько на самом деле уже жертв. Лучше вам быть аккуратней в Родищенске.

– Чушь! – Руки произвольно побежали по карманам в поисках сигарет. Не забыл ли их дома? Я знал, что курить в поезде нельзя, но хотелось приготовить к ритуалу при первой возможности. – Мы его в детстве не боялись, и сейчас бояться не вижу смысла. Что изменилось? Этот маньяк действовал по определенному сценарию. И я уверен, что не подходил по его параметрам.

Червь с удивлением следил за моим раздражением на поднятую тему, но я удивился не меньше своему поведению и старался обратно залезть в свой кокон. Настолько мне было дискомфортно за рамками обычного состояния.

– И что это за сценарий?

– Ну не знаю. – Я уже начинал жалеть, что мой язык развязался. Похмелье и сонное состояние выбили из колеи. – Какие-то видимые личности города на тот момент. – Червь внимательно за мной следил, ожидая добавки, и это меня раздражало. – К примеру, наш меценат Шпаров Вячеслав Анатольевич. Вот за что его можно было убить? Его любил весь город. Он проспонсировал ремонт многих школ. Построил действительно хорошую библиотеку. И добился того, чтобы власти вместо очередной церкви построили новую больницу. Великий человек. И так с остальными жертвами маньяка. Они не заслуживали смерти. Но я не тот, у кого стоит спрашивать обо всем этом. В нашем возрасте мы его почему-то не боялись, спокойно выходили на улицу и делали свои подростковые дела. Этот ужас происходил где-то далеко от нас, а самое главное – не с нами.

Червь наконец-то устремил свой взгляд на папку. Я расслабился, что он потерял интерес.

– Вы из Родищенска, верно? – спросил Червь, но при этом продолжал изучать свои документы.

– Это мой родной город. – Челюсть словно онемела и мешала говорить. – Хотя после школы туда больше не возвращался.

– А почему сейчас решили вернуться? – Червь слегка приподнял взгляд на меня и улыбнулся.

– Сказал же, дела. Семейные.

Для меня было непривычно столько говорить и особенно рассказывать. Куда комфортней чувствовал себя на месте слушателя или наблюдателя. Но я понимал любопытство Червя. Те, кто в жизни не сталкивался с подобным ужасом, всегда интересуются, каково это. Проблема в том, что ничего такого в этом нет. И если это правда, что вернулся Родищенский палач, то вероятность его встретить очень мала. Город, где сорок тысяч жителей на тебя одного, – так что маловероятно. Это не Ястребский поджигатель, охват которого был в разы больше.

За размышлениями о возвращении маньяка не заметил, как время пролетело. Мы проезжали реку Родань, а именно с нее начиналась Ястребская область, и, когда мы должны были пересечь ее второй раз, за бугром возникал бы город Родищенск, а между этими мостами час пути.

Меня не было дома десять лет. Летом нас было невозможно вытянуть из реки. У нас был свой укромный уголок на берегу. Сперва просто полянка, окруженная высокой травой и несколькими деревьями, потом на иве подвесили тарзанку со снимаемой перекладиной, чтобы никто посторонний не пользовался ей, и последним шиком был построенный нами же мостик, но, к несчастью, со временем его начали примечать и остальные. Укромным уголком наша полянка больше не была. Замечательное место. Невозможно не любить то, во что вложено столько сил и стараний.

– Что стоит знать незнакомцу о Родищенске? – выбил меня из воспоминаний Червь.

– Да ничего такого. Если вы были в любом другом маленьком городке, то Родищенск ничем не отличается.

– Может, куда посоветуете сходить или на что-нибудь посмотреть?

– Извините, я не был здесь десять лет, сомневаюсь, что смогу вам помочь.

У меня так и не появилось желание общаться с Червем. Он действительно складывал о себе впечатление скользкой и неприятной личности, и исправлять о нем свое мнение, узнавая взаимно информацию, я не собирался. Я не стал ждать второго пересечения с Роданью и направился к выходу. Что угодно, лишь бы не сидеть с Червем. Возле дверей было прохладно, что не могло не радовать. Мне было полезно остудиться, ведь домой лучше прибыть без признаков похмелья. Мне и так стыдно оттого, что приезжаю так поздно. Поезд загромыхал, проезжая через Родань. Для пассажиров это был знак готовиться к выходу. Из соседнего вагона уже спешила проводница, чтобы выпустить людей на платформу. За окном пролетали частные дома и огороженные территории промзон. «Ласточка» сбавляла скорость, и все больше знакомых мест проплывало мимо меня. Ближе к вокзалу на путях появлялись различные товарники. А при виде железнодорожного вокзала сердце словно остановилось, а шум вокруг притих. Старое зеленое здание с облупившейся краской и уже обсыпанной лепниной не могло не радовать. Словно вчера с друзьями сидели у платформы и закидывали товарники камнями.

Двери вагона не успели полностью раскрыться, как я выпрыгнул из него. Больше не мог находиться внутри, поскорей хотелось вдохнуть свежий воздух и почувствовать землю под ногами. Я не верил, что вернулся домой. Улыбка на моем лице невольно растянулась, настолько я соскучился по родным краям. Что-то во всем этом было волшебное, я впервые за долгое время хотел радоваться.

– Извините, – мое счастье нарушили сотрудники полиции, – можно ваши документы?

В Москве для меня это была обычная проверка, но за пределами столицы с таким встречался впервые, хотя не был удивлен.

– Пройдемте с нами для полного досмотра, – сказал один из полицейских, указывая потной рукой на отделение полиции в здании вокзала.

Я не стал спорить и пошел с ними. Меня пробило на пот, тревожные мысли прокрадывались в мою голову, хотя знал, что бояться нечего, у меня ничего такого не было, даже сумки с вещами, а в карманах лишь кошелек, паспорт и телефон. Не могу сказать, что все столкновения со служителями правопорядка были приятными, но все они заканчивались хорошо. Главный урок, который для себя вынес: слушаться их и не перечить.

Оказавшись в помещении, мы остановились на входе около скамеек, даже не проходя к их рабочему месту, они попросили выложить все, что было в карманах, после чего полицейской дубинкой указали мне развести мои руки и ноги в положение звезды, только тогда приступили к досмотру.

– Извините, – я все-таки не сдержался спросить, – а в чем дело? Очередная проверка или какая-то операция?

– Обычная проверка, – ответил вспотевший полицейский, внимательно рассматривая мои глаза. – Вы выглядели подозрительно веселым.

– Я вернулся домой, как тут не радоваться?

Они закончили досмотр, пожелали удачного дня и отпустили. Оказавшись на улице, глубоко вдохнул. Глазами искал, куда скорее убежать, чтобы никто ничего не подумал. Кто мог знать, что родной город так встретит меня? Я ему радостную улыбку, а он мне подозрения в неадекватности. Все магическое чувство ностальгии от возвращения домой рухнуло. Ненависть к Родищенску нарастала. Я все больше хотел поскорее убраться из города, закончить все дела и уехать в Москву.

Я плелся по улице к родному дому, но желание оказаться на пороге отпало полностью. Понимал, что, когда приду туда, все внутри только сильнее рухнет. Меня обгоняли такси с пассажирами поезда, никто не хотел преодолевать путь по бедному привокзальному району до центральной части города. Меня же это не волновало, я вырос на этих улицах и прекрасно знал округу. Я нормально относился к обоим берегам города: низкий берег с частными домами и огородами и высокий берег с многоэтажками и развивающейся инфраструктурой. Хоть меня и не было в Родищенске десять лет, но догадывался, что конфликт между берегами сохранялся. Не представляю, как я балансировал между двумя этими мирами.

Среди домов нырнул в улочку, заполненную высокой травой. Это был один из тайных путей детства, мы всегда по нему выходили к Родани. Как и раньше, вышел к низине у воды, река сильно обмелела. Я с непривычки спустился к самой воде и уселся на поваленном дереве. Тело наконец-то расслабилось, а дыхание выровнялось от речного ветерка. И неважно, что вокруг полно мусора: бычки от сигарет, пивные банки и упаковки от закусок. Печальная картина. Но это был не мой мусор, другое поколение с другими привычками. Я скучал по посиделкам у берега с костром. Днем на низком берегу никого не было, зато по высокому берегу по выложенной мостовой гуляли влюбленные парочки, матери с колясками и хозяева с собаками. Меня радовало, что они меня не замечают за ветками. Лишнее внимание было некстати.

По завалившемуся стволу я аккуратно пересаживался, чтобы оказаться над водой. Достигнув возможного безопасного края, подошвой касался поверхности для создания колебаний. Все остальное тело зависло, глаза лишь моргали при каждом касании к воде. В таком положении время как будто остановилось. Я был согласен просидеть на берегу до следующего дня, только бы не появляться дома. Мое спокойствие нарушила проплывающая по Родани надувная лодка, колебания от моей ноги задрожали. Оглянувшись на берег, я увидел уже шастающуюся алкашню с района и выгуливающих коз старушек.

Я так же аккуратно спустился с дерева и направился в сторону дома по тайной тропе. Многое изменилось. Какие-то дома стали пристойней, какие-то держались на честном слове. Что точно не изменилось, так это церковь, словно побелку на ней меняли ежегодно. Когда-то в детстве отец Феофан водил нас на колокольню. Сверху отлично было видно весь район на нижнем берегу, а баловство бить в колокол нас тогда очень забавляло.

Я проходил все больше домов моих знакомых, некоторые хорошо преуспели и отстроили маленькие особнячки, а кто-то обошелся только выделяющимися на общем фоне пристройками. Улица пестрила разнообразными домами: дерево, шлакоблоки, кирпичи. Люди уже жили по-разному, не как раньше. Достаток был налицо. На улице спокойно чередовались трехэтажные виллы и заваленные набок деревянные домики. Раньше у всех было примерно одно и то же, отличался только фасад.

Не успел я дойти до дома, как остановился возле разваленной хибары. На входных воротах сквозь покрашенную сверху краску проступала надпись: «Маринка грязная шлюха». Весь участок зарос травой, забор был повален, а крыша обветшалого домика провалилась. Среди зарослей мелькал различный мусор как бытовой, так и строительный. Для меня это была печальная картина, потому что именно в этом доме жил мой лучший друг детства, Андрюха Кулаков или Кулак. И что с ним происходило в последние годы, я не знал, но сильно надеялся, что все у него сложилось хорошо, и неважно, что произошло с его крепостью. Мне не хватало Кулака. Все лучшие воспоминания детства, да и худшие, с которыми я не был готов расставаться, связанны именно с ним. Люди вокруг нас регулярно менялись, но мы никогда. Со временем кто-то оставался с нами лишь потому, что мы были друг у друга. Конечно, больно об этом вспоминать, ведь несколько колдобин в нашей жизни развели нас в разные стороны. Не будь любой из них, все могло сложиться иначе.

Мой же фамильный домик стоял всего лишь через пару коттеджиков. Издалека я распознал крышу, хоть и неродную для себя. За годы моего отсутствия она изменилась: на замену шиферу пришла металлическая черепица. Также издалека я различил незнакомую для себя пристройку: судя по расположению, это был гараж. Удивительно было то, что в семье только у сестры машина, и навряд ли она там ее оставляла. Мать в своем духе: машины нет, но приобретет все необходимое для нее заранее.

Родной участок встречал высоким резным забором и воротами гаража. Из закромов куртки достал ключ от ворот, который мать передала в последней посылке. Внутри меня ожидал запущенный палисадник, но все равно с красивым оформленным садом. Как-то ненароком улыбнулся. Мать любила ухаживать за растениями, по-любому внутри меня ожидало разнообразие экзотичных цветов. Я пробрался к крыльцу за домом. Вокруг валялся хлам для огорода, а весь фанерный пол был истоптан грязной обувью. Из-под крыши крыльца трясущимися руками достал ключ от входной двери. Как раньше и говорил, мать не изменилась за те годы. Чтобы повернуть замок, я с трудом нашел силы. Из дома потянуло теплотой, от которой прихватило дыхание и затошнило. Переступил порог, и меня охватила слабость, чтобы не упасть, рукой уперся в стол.

– Ма, я дома!

Тишина. Скорчившись от боли, я прошелся по дому и заглянул во все комнаты. Никого не было. Не знаю, на что надеялся, ведь мама последний месяц провела в больнице и оттуда уже не вернулась.

Мне сразу же сообщили, как только у мамы обнаружили рак кишечника. Я хотел приехать, но не нашел в себе храбрости взглянуть матери в глаза после стольких лет отсутствия и избегания лишних разговоров. Я постоянно в голове прокручивал различные сценарии: «А что было бы, если…?», но после каждого варианта все сдавливало внутри, не мог дышать и говорить.

Страшно. Страшно оттого, что дом опустел. Раньше в нем кипела жизнь, а с моим возвращением здесь как будто прошелся ураган. Везде нагромождены бессмысленные кучи хлама, так как мать все тащила в дом с мыслью: «Авось пригодится». Больше всего пугало, что ничего не узнавал, только отдельные элементы, комнаты изменились и не находились на прежних местах, что запомнились из детства. Кухня из центра дома переехала ко входу, который раньше служил верандой, мою комнату заняла мама, а ее спальня объединена с бывшей кухней в зал. Мне казалось, что очутился в чужом доме, совсем не в том, где вырос. При виде знакомой мебели или вещей я тянулся рукой и касался их: старый бабушкин сервант, плотные тяжелые шторы, турецкие ковры в каждой комнате. Предметы пытались рассказать в моей голове призрачные истории, о которых уже успел забыть, но все, что осталось от этих воспоминаний – пыль. Все вокруг казалось таким далеким и чужим, как будто оказался у вора, что украл мои старые вещи, мои старые воспоминания. Я уже смутно помнил детство. До последнего старался все стереть из своей головы, но это было глупо, ведь рано или поздно все настигнет тебя. От прошлого невозможно сбежать. Тебе кажется, что оно давно позади, но, оглянувшись, понимаешь, что оно тебя никогда не отпускало.

Паршивые строки. Паршивые мысли. Я совершил столько ошибок в своей жизни. Был готов провалиться сквозь землю, лишь бы воспоминания не сохранялись в моей голове. Все ошибки были плодами моих эмоций и необдуманных решений. Я был молод и глуп – мой стандартный ответ, но парадокс в том, что до сих пор наступаю на те же грабли.

В зале завалился на диван, тело ныло от неудобной поездки, а голова тяжелела от мыслей. Хотелось поскорее вернуться в прежнее русло и забыть о происходящем. Я на мгновение прикрыл глаза, как раздался телефонный звонок. Звонила сестра. Также на телефоне увидел, что время десять утра. Ночь для меня пролетала за секунды, но при этом усталость никуда не делась.

– Да, Свет? – ответил я заспанным и хриплым голосом.

– Где тебя черти носят?!

Я отвел телефон в сторону и попытался откашляться, чтобы вернуть себе голос.

– Только не говори, что ты всю ночь бухал!

– Все нормально. Приехал и сразу уснул. – Я попытался встать с кровати, но тело меня не слушалось. – Лучше скажи, ко скольки и куда приезжать. – Из трубки доносилось тяжелое дыхание сестры. – Мне нужно только умыться. И я готов.

– Приезжай сразу к церкви, что на Ястребской. Мы уже готовимся выезжать на отпевание. Надеюсь, ты не забыл дорогу.

– Я буду, не переживай. Это в пятнадцати минутах ходьбы.

– Ждать тебя никто не будет. – Она отключила вызов.

Мышцы руки расслабились, и телефон сам выскользнул из пальцев на ковер. Мне ничего не хотелось, был согласен дальше валяться амебой на диване.

Перед глазами стояла стенка с коллекцией сервиза: стеклянные, резные, фарфоровые. Мать никогда ни от чего не избавлялась. Это все она называла коллекцией. Для меня это был обычный хлам, мусор, ведь даже со старым телевизором стоял видеомагнитофон. Для меня это уже был раритет, я не видел их столько же, сколько и дом. Скорей всего, она не выкидывала его, потому что когда-то он достался огромным трудом и был большой редкостью или потому что до сих пор на нем смотрит фильмы, и плевать, что в другой комнате стоит DVD-проигрыватель. Я больше бы склонялся к первому варианту, если бы не одно «НО». На видеомагнитофоне лежала видеокассета со вставленным в барабан карандашом. Мать всегда наводила порядок в доме, и без дела бы валяющаяся кассета не собирала пыль.

Я свалился с дивана на ковер и подполз к стенке. Видеокассета была без опознавательных знаков. Любопытство взяло верх, и я поднялся, чтобы включить технику и посмотреть, что на кассете. На экране телевизора появился пухлый мальчуган в школьной форме. Мне тогда было лет семь или восемь. Эта была кассета с записью различных событий из школьной жизни моих начальных классов.

– «Мой папа – военный, – как под диктовку произносил я. – Он служил в 4-ой гвардейской танковой дивизии. Я очень сильно горжусь им, ведь мой папа – супергерой. Он погиб в Чечне, защищая нашу страну и нас от террористов. За свою отвагу он получил медаль. Я очень сильно горжусь своим папой.»

Я выключил видеомагнитофон и вытащил кассету. Она моментально оказалась за телевизором. Мое любопытство было удовлетворено. Тогда все дети выступали с рассказами о своих родителях. Мою речь составляла мать, собрала мой текст из того, что сам знал. Я, маленький дурак, гордился своим отцом и даже при разговоре о нем готов был заплакать, хоть и ни черта не понимал. Странно было то, что мать пересматривала именно этот момент. Сожалела о своих поступках или решениях? Жаль, что этого я уже не узнаю. Жаль, что не поговорю с ней больше и не попрошу прошения за все, что раньше наговорил.

В телефоне я отыскал контакт с именем «Олег» и дрожащими пальцами набрал сообщение: «У матери сегодня похороны». Я не ждал ответа, писал ему, чтобы он был в курсе происходящего.

В том же, в чем уснул, отправился к церкви. Она находилась близ реки, где я ранее проходил, где в детстве отбивал в колокол. Чем ближе подходил, тем больше было припаркованных машин. Многие приехали попрощаться с моей мамой. Во дворе церкви курили мужики разных возрастов, кого-то я узнал, а кто-то был для меня неизвестен. Когда приблизился, засмотрелся на пару ангелов, изображенных на облупившейся краске над воротами. Я уже забыл, кто они такие, помню со слов отца Феофана только, что они оберегали от напастей весь Ястребск. Со мной вместе на территорию церкви входила молодая пара с двумя детьми. Перед воротами они остановились перекреститься и приклониться. Я сбавил шаг и, уже пройдя через калитку, повторил ритуал. С последнего моего посещения всю церковь побелили и привели в цивильный вид. В детстве она выглядела ужасно: побелка отходила от стен, где-то не было штукатурки, и из-за этого выглядывали страшные отколотые красные кирпичи.

Незамеченным пройти не удалось. Один из мужиков меня узнал, и пришлось жать руки всем курящим. Меня раздражало внимание. Я готов был провалиться под землю, лишь бы никто не знал меня, отвратительного сына своей матери. Как только закончил с ритуалом рукопожатия, уже оказавшись внутри, вспомнил, что забыл перекреститься на входе, как учила мать, поэтому в спешке, заходя глубже в храм, хотел снова перекреститься, но от запаха ладана меня чуть не стошнило. Похмельное чувство вернулось, снова всего воротило: грудную клетку сдавливало, а дыхание тяжелело и замедлялось. Хотелось блевать, поэтому наклонил голову. Перед глазами все плыло, в одно мгновение показалось, что пол окроплен кровью. Я протер лицо и присел на скамью около стены.

В храме эхом раздавался плач, который был громче слов батюшки. Сквозь плечи родственников пытался разглядеть батюшку, но как только увидел незнакомые мне черты лица, потерял интерес. Я знал, что отца Феофана здесь давно нет, но толика надежды не покидала. Среди столпившихся узнал никак не изменившийся пучок светлых волос. Моя сестра своим ростом выделялась из любой толпы. Она выпрямила голову, и я увидел ее залитое слезами лицо. Незамеченным я не остался, как только она меня приметила, поважнела и жестами подозвала к себе. Я подошел к ней, и она снова продолжила рыдать.

Мама. Только тогда впервые за долгое время увидел ее. Былой пышнотелости, что нас роднила, у нее не осталось. От болезни все ее тело и даже лицо исхудали. Стоя над ней, осознал, что забыл, как она выглядит. Из глубин своей памяти пытался достать образ, но кроме того, что видел перед собой, ничего не всплывало. Сохранились только эмоции, причем положительные, все плохое куда-то улетучилось, как будто и не было никакой ссоры. Печально осознавать это над ее телом. Я ошеломленно смотрел на нее, в то время как остальные тихонечко плакали и всхлипывали, кроме одной старушки около батюшки. Она привлекала к себе внимание, ведь рыдала на весь храм, перебивая тем самым священника.

– Кто это? – спросил у сестры.

Ее лицо за секунду изменилось из серого заплаканного в румяное и влажное, но недовольное.

– Плакальщица.

Она снова вернулась в блеклое слезливое состояние.

Плакальщица. Для меня это была словно легенда из далекого детства. Я слышал о плакальщицах только от стариков на улице. Еще тогда мне это представлялось неким спектаклем, а на похоронах матери на моих глазах творился театр абсурда.

С детства меня приобщали к вере. Я регулярно ходил в эту церковь и молился. Черт возьми, я просил у Бога пред иконой за отца. Даже дружил с сыном тогдашнего батюшки отца Феофана. Признаюсь, мне нравилось проводить время в подобном месте. Для нас, детей, церковь была центром мира и спокойствия, местом, где мы будем всегда под защитой. Господь был призрачной надеждой на дальнейшее счастливое будущее. В итоге жизнь развела нас на дороге, и мы все превратились в безбожьих детей.

Сестра наклонила голову в мою сторону, чтобы ее слова никто больше не услышал.

– Хоть из уважения к нашей матери пусти слезу, – сказала она.

– Прости, это так не работает.

– Ты навсегда останешься бесчувственной скотиной.

В чем-то она была права. Эмоции мне давались с большим трудом, но я действительно скорбел, просто не мог выразить это на своем лице, да еще так, чтобы сестра осталась довольна.

По окончанию процессии мы с сестрой вышли на улицу. Она закурила и предложила сигарету, но я отказался, хотя затянуться никотином очень хотелось, просто знал, что с моей тяжестью в груди ничего не выйдет. С сестрой мы никогда не были похожи ни характером, ни внешностью. Когда стояли рядом, то напоминали стереотипную комическую пару: высокий худощавый и низкий пухлый; она – стервозная карьеристка, а я ленивый добряк. Причина нашего отличия была проста: у нас с ней разные отцы, разное воспитание и разное время взросления и становления наших личностей. Как никак, разница в возрасте в десять лет. В моем детстве она всегда была где-то далеко, иногда появлялась дома, но, по большей части, я воспринимал ее как дальнего родственника. Так что мы всегда были друг для друга чужими людьми.

Мы ни о чем не говорили. Нам просто нечего было сказать. Но из-за этого молчания чувствовали себя неловко и, если иногда встречались взглядами, сразу уводили глаза в сторону.

– Займешься домом после похорон? – спросил я, чтобы хоть как-то нарушить тишину.

– Я? Нет! Это твой дом, ты с ним и разбирайся. – Она потушила сигарету об асфальт под ногами и сунула под бордюр. – Это ты у нас бедный и несчастный, всегда всего было мало, и поэтому мать завещала дом тебе.

– И что мне делать с этим домом?

– Что хочешь. Продай. Живи в нем. Да хоть притон устрой. Мне все равно.

Она не стала ждать моего ответа, а направилась к микроавтобусу с уже занесенным во внутрь гробом.

От новости, что дом достается мне, желудок словно провалился вниз. Я не знал, что делать с наследством. Я так стремился сбежать из родительского дома, что в итоге снова оказался на его пороге. Просто оставить его не мог. Мать бы не хотела такой судьбы «фамильному» дому, ведь она столько сил на него потратила. Проблема заключалась в том, что наши воспоминания разнились. Она помнила все замечательные мгновения, а я – все худшие. Я всегда хотел иметь что-то свое, а не чужое, оставленное мне в наследство. Но, видимо, судьба-злодейка снова сыграла со мной злую шутку. От меня требовалось решение и желательно в скором времени.

Через час мы приехали на кладбище и готовились к захоронению. Роданьковское кладбище находилось на окраине Нижнего Родищенска, близ мусорного полигона. Как и на свалке, на кладбище хоронили самый неугодный мусор, что не заслужил места на Центральном или Новороданьковском кладбище. Мы могли себе позволить место на новом кладбище, но из-за могилы моего брата решили захоронить мать рядом с сыном.

Народ столпился над телом матери и произносил прощальные слова, каждый подходил и целовал ее в лоб. Когда настала моя очередь, я подошел и прислонился губами к ней, а рукой взялся за ее кисть. Я дольше остальных прощался с ней, не хотел ее отпускать. Для меня все происходящее до сих пор казалось каким-то сном, ведь помню маму урывками, моментами из далеко прошлого. Совсем недавно еще разговаривал с ней по телефону и злился на ее бессмысленные вопросы. Время потрачено впустую, а мог сказать ей столько всего важного. Жизнь без нее дальше будет другой, и это пугало меня больше всего, ведь просто-напросто не представлял существование без мамы. И когда накрыли ее тело крышкой, у меня прорезались слезы, которые текли по онемевшему лицу. Я видел маму в последний раз. У меня не получалось выйти из оцепенения, чтобы закрыть лицо или хотя бы вытереть слезы. Они бесконтрольно падали с моего лица на землю перед гробом. Я не мог оторвать взгляда с заколачивания крышки гроба, ведь как будто в моей жизни заколачивали одну из дверей в прошлое. Щемящая тоска охватывала меня с каждым ударом молотка. Солнечный день мгновенно утратил яркие краски. Мне хотелось забыться, провалиться в пустоту и исчезнуть, лишь бы не испытывать всех этих чувств.

Закончив с крышкой, гроб начали аккуратно опускать в заранее выкопанную яму. Люди вокруг меня бросали горсти земли. Я опустил руку вниз и нащупал влажный от моих слез комок земли. Рука не слушалась, вся тряслась и с трудом удерживала землю. Рассыпав часть обратно себе под ноги, я закинул остатки в яму. Когда закончили с ритуалом, приступили к закапыванию гроба. Это был конец.

Я не мог больше стоять около могилы, поэтому поскорее выбрался подальше от остальных. Мне было неловко оттого, что проявил слабость, эмоции при посторонних. Оставаться на поминках я не собирался. Без предупреждения тихонько ушел от процессии и потащился домой.

Я слепо брел по Нижнему Родищенску с единственным ориентиром – дом. Какие-то улочки уже признавал с трудом, а некоторые всплывали в моей памяти, как будто ничего и не изменилось. Дом, мой теперь дом находился недалеко от главного перекрестка, так что в любом случае по одной из длинных улиц бы дошел до цели, но ноги сами вывели на нужную улицу. Забавно, но тогда я осознал, почему шел именно тем путем. Именно там вместе с матерью я ходил на кладбище к могиле брата.

Даже в жаркий день я чувствовал холод, все тело тянуло к земле, а руки не поднимались, из-за чего просто висели плетьми вдоль туловища, болтаясь туда-сюда. Я никому был не нужен. У меня просто-напросто не осталось семьи. Сестра все же для меня была чужим человеком. Мне хотелось кричать на всю улицу, чтобы каждый знал, как мне больно, но останавливала только мысль, что никому из них до меня нет дела. Все мы в этом мире одиноки, все друг для друга чужие люди. Многим из нас даже невозможно найти какой-либо поддержки в нашем безликом существовании.

Я остановился напротив дома Кулака. Мы с ним знакомы с самого детства и держались всегда друг за друга. До сих пор помню, как моя мать после переезда в Нижний Родищенск насильно заставляла меня с кем-нибудь подружиться. Счастливчиком оказался Кулак. До сих пор неясно, удачный это был союз или нет, но все мое взросление проходило с ним, он был рядом с моими взлетами и падениями. Он, наверное, единственный, кто еще мог понять меня, хотя с нашей последней встречи прошло уже достаточно времени, да и меня не было в его жизни в сложные минуты, поэтому сомневался в желании увидеться с ним.

Я подошел к металлической ограде с облупившейся краской и проржавевшими швами и издалека заглянул в окна дома. Он действительно был заброшен, внутри не было следов жизни.

– Андрюха! – крикнул я, где-то в глубине себя надеялся, что он еще жил там, но меня встретила только тишина. – Кулак!

Тишина. Из-за чего-то меня пробило на смех, сопровождающийся слезами. Лицо нервно дергалось, принося лишнюю боль. Улыбка улетучилась, как только зашел домой. На какие бы новые свершения ни собрался, я лишился своего главного советчика. Вся дальнейшая жизнь представлялась как блуждание в темноте. Без света и цели.

И этот чертов дом – я не имел понятия, что с ним делать. Оставаться в Родищенске не хотел, потому что не видел в таком захолустье своего будущего. И оставлять дом в заброшенном состоянии тоже не хотел, яркий тому пример дом Кулака. Такой судьбы для родительского дома не пожелал бы. Последний вариант пристроить дом кому-нибудь достойному, тому, кто захочет в нем провести свои последние деньки и передать дом более справедливым детям. Замысел в том, чтобы дом был кому-то действительно нужен и важен. Не то, что мне.

Я бродил по дому, как будто прощаясь с ним, хотя понимал, что это произойдет нескоро. При всем хламе дом казался пустым. Так сильно не хватало мамы. С моим присутствием ничего там не ожило, не творилась магия. Все просто вокруг существовало. Я должен был страдать, а не думать, что делать с домом. И, чтоб как-то исправить положение, пошел в комнату матери. Она переехал в мою узенькую коморку. Убрала письменный стол и поставила комод с телевизором, обновила книжные полки, теперь вместо детской фантастики стояли любовные и исторические романы. На прикроватной тумбе с лампой лежало несколько тетрадей, одна из которых была открыта. Это мои школьные дневники, чистое ребячество и подражание. В один момент даже жалел, что вел их, ведь все, кто узнавал об этом, называли меня девчонкой, ибо это не мужское дело, выражать свои чувства и эмоции даже на бумаге.

Открытый дневник был последним моим дневником. Я его отлично узнал по вырванным в конце страницам. Когда уезжал, намеренно оставил записи, чтобы мать их прочитала, но подстраховался и вырвал то, что ей знать необязательно. Я хотел ей насолить после ссоры, и забавно, что забыл об этом поступке. Страницы дневника были открыты именно на тех самых днях, когда меня предали. Мне не нужно было читать записи, я и без этого прекрасно все помнил.

Глава 2

Школьные годы. Честно, двоякие воспоминания. Было много позитивного, так и негативного, а самое странное, что все это где-то далеко, в прошлом, и кажется каким-то ненастоящим, словно начальные характеристики персонажа. Моего персонажа. Я понимаю, что в этот период складывается часть характера человека, и хорошо осознавать, как именно она сложилась у тебя лично, но все это кажется несущественным в моей жизни, хотя попробовать подытожить что-то можно.

Главная моя удача в том, что я угодил в школу Верхнего Родищенска, в класс с детьми из уважаемых семей: учителя, депутаты, врачи. Все фамилии учащихся в городе были хоть как-то на слуху. Мать смогла меня пристроить в этот класс благодаря сестре. В школе она была круглой отличницей и готовилась выпускаться с золотой медалью, у нее была безупречная репутация: победы на олимпиадах, в танцах и театральных кружках, а главное – приличнейшее поведение, подкрепленное титулом «Гордость школы №7». Хотя признаюсь, мы с ней поступали все-таки в разные школы: она в советскую школу до развала Союза, а я в школу после девяностых, поэтому при моем поколении школа считалась для блатных. Таким блатным как раз был отец Светы, он немало средств пожертвовал школе на благоустройство, только эти деньги заработаны на различных махинациях.

В начальных классах я не сыскал какой-либо популярности у одноклассников, был отчужден от всех и держался с подобными мне, кто оказался по залету в этом классе и не соответствовал социальному уровню остальных, но годы шли, и мы все чаще чувствовали себя наравне с остальными: кто-то сдружился на почве спорта, а кто-то на культурных мероприятиях. У меня же метод сближения с классом оказался иным. Я помогал с учебой некоторой части учащихся. Мне нравилось, что они были зависимы от меня и за это уважали меня. Я чувствовал себя ровней им, а может и даже лучше, но это было только в школе. За ее пределами мне было далеко до них. Вне школьной жизни мы пересекались редко и порой случайно, я всегда был со своими друзьями из Нижнего Родищенска, и после каждой встречи мои одноклассники осуждали меня за то, что я вожусь с подобными отбросами. Для меня эти замечания были ничем, ведь иначе у меня вовсе не было бы друзей.

Собственно, так и жил. Утром активная школьная жизнь в Верхнем Родищенске, а вечером перебирался к друзьям в Нижний за более реальным общением. Времени с друзьями с улицы проводил все-таки мало, ведь мать вечно переживала за меня и требовала возвращаться домой до темноты, так что зимой у меня порой не получалось даже увидеться с друзьями. Если опаздывал, начиналась истерика с жалобами на ее здоровье, что сердце может не выдержать. Тогда мне казалось, что такая проблема только у меня, ведь друзья веселились до поздней темноты и рассказывали после мне.

Из-за этого я вечно не находил себе места, казалось, что не подхожу ни под какую компанию. Я понимал все опасения матери, на тот момент я остался единственным ребенком рядом с ней, а в городе тогда орудовал Родищенский палач, да и дело было не только в нем. Она боялся, что свяжусь с дурной компанией, только не знаю, в чем была логика: дурная компания от времени никак не зависела, а дурным было место то, где мы жили. Нижний Родищенск действительно был небезопасной частью города, хотя после девяностых количество криминала на улицах становилось все меньше и меньше. Дело было в вечно пьющем населении, которое после этого дебоширило и создавало проблемы. Ах да, забыл упомянуть о самом важном: о своем покойном брате. Ведь причина моей изоляции зависела и от него. Я не застал его, потому что он погиб еще до моего рождения. Они с сестрой были близнецами, всегда держались вместе и друг за друга отвечали, но однажды после школы он остался с друзьями, а Света пошла домой. Он возвращался домой уже поздно. В темноте не заметил несущегося автомобиля и из-за многочисленных переломов и кровоизлияния в мозг погиб. Гонщика так и не нашли. Для семьи это стало ударом. Они не смогли пережить утрату, и это стало причиной их развода. Дочь по их общему решению оставили с отцом.

Бесспорно, это оставило отпечаток на матери, по сути, она лишилась двоих детей. Через какое-то время появился я. В сложившихся обстоятельствах чувствовал себя паршиво, потому что на меня возлагалась призрачная надежда, что должен стать лекарством от всего как для матери, так и для сестры, ведь матушка вечно повторяла, чтобы мы дружили и сплочено держались, но в реальности мы существовали в разных мирах.

В школе меня только сильней бесила эта связь, хоть я видел сестру редко, но всегда встречал ее на фотографиях медалистов, что висели в центральном коридоре, через который каждый день проходил. Вечное сравнение с моей сестрой было невыносимо: «Вот она…», «Не позорь сестру!» и все в таком же духе. У меня просто не было своей жизни, на меня вешали бессмысленные ярлыки, которые я не собирался поддерживать. Все чаще совершал поступки назло, там, где преуспела Света, намерено делал только хуже. Я помогал одноклассникам с учебой, но при этом сам проваливал контрольные и не сдавал вовремя домашние задания. Я всем хотел доказать, что я – не моя сестра, что мы разные люди. За всей этой ненавистью прошли школьные годы. Все, что отложилось в памяти, связанно только с одиннадцатым классом, ведь там были совсем другие проблемы. Заключительный год в школе. Для меня это был год надежды на избавление от своего прошлого и шанс начать новую жизнь. Мне так хотелось перезагрузки, чистого листа, просто чего-то нового, и университетская жизнь дарила мне надежды.

ЕГЭ для меня уже было позади. Экзамены по русскому, математике и обществознанию проходили раньше остальных, и поэтому расслабленно следил за переживаниями своих одноклассников, которые готовились к последним испытаниям. Также, в отличие от остальных, не беспокоился по поводу результатов. Я был уверен в своих знаниях, что наилучший балл мне обеспечен. На золотую медаль, как моя сестра, я и не претендовал, тем более ЕГЭ обесценил любую значимость этой награды, поэтому для успеха в поступлении нацелил только подготовку к нужным экзаменам. Мне не потребовались ни репетиторы, ни дополнительные занятия, было достаточно домашней подготовки и своих мозгов. Для остальных предметов хватало своей головы, она мне помогла закрыть все на четверки и пятерки. Ходил в школу только для подготовки к выпускному: репетиции к построению на центральной площади, разучивание вальса и последних слов учителям. Если коротко, обычная канитель, которая меня раздражала в школе. Я так надеялся, что всего этого не будет в университете, что буду заниматься знаниями и своими делами, ведь, судя по разговорам с бывшими старшеклассниками, все подобные сборища необязательны, ходят на них только те, кому это интересно.

Я как обычно бил баклуши на репетициях, переписываясь в социальных сетях, а при каждом прогоне, где участвовал сам, старался быстрее закончить и вернуться к черному зеркалу.

– Физику сегодня не сдаешь? – Ко мне подошел отец одного из моих одноклассников.

– Здравствуйте, Вячеслав Николаевич. – Он лишь кивнул на мое приветствие. – Я не сдаю. У меня обществознание дополнительный предмет.

– Ясно с тобой все, Игореш. Хорошо, что ты не совпал с Владом на этом экзамене, но плохо, что ты с ним не будешь поступать в Москву. Такой друг, как ты, рядом очень бы помог ему.

– Он не пропадет. – Я улыбнулся Вячеславу Николаевичу и вернулся глазами к телефону.

Семья Астаповых. Моя вечная заноза в заднице. Владик последние несколько классов был моим постоянным соседом по парте, и этот промежуток времени я его тащил по учебе, но, признаюсь, еще и весело с ним проводил время. Рядом с ним всегда кружились самые привлекательные одноклассницы, иногда внимание перепадало мне, поэтому никогда его не прогонял от себя. В итоге не смог отказать ему в помощи с ЕГЭ по физике, своего рода прощальный подарок перед разъездом. Через спрятанный у него телефон я решал все задания в его экзаменационном листе, и его отец, Вячеслав Николаевич, видимо, об этом прекрасно знал, как и обо всех контрольных, с которыми помогал Владику. Наверное, поэтому я сыскал у Астапова-старшего какое-то уважение.

– Ты уверен, что хочешь поступать в ЯГУ? – дальше спрашивал Вячеслав Николаевич.

– Это не от меня зависит. – Я уводил в сторону от него взгляд, в надежде показаться очень занятым. Разговаривать с ним лишний раз не хотелось.

– А от кого зависит, Игореш? Только ты должен решать свою судьбу, и никто другой.

– Моя семья не потянет обучение в Москве, да и матери будет легче, если буду неподалеку.

– Игореш, если вопрос в деньгах, то не проблема. Мы поможем. Разве ты сам не заработаешь денег в столице? С твоими мозгами пирамиды создавать, а Владик тебе в помощь будет. Так что для хорошего друга не жаль ни бабы, ни супа.

Меня всегда забавляло его коверкание пословиц, но в отличие от остальных, я даже не улыбался на них, мне они казались очень пошлыми и безвкусными, как он сам, да и его сын. Никогда не понимал, что во Владике находили девчонки – обычные тупость и отвага в совокупности с глупыми вульгарными шутками. Единственное оправдание, которое находил, это его широкая квадратная челюсть – подарок по отцовской линии. Она создавала иллюзию мужества и надежности, что во многих постсоветских семьях считалось очень важными качествами.

– Игореш, ты все-таки получше подумай о своем образовании, но если не передумаешь, то знай, я всегда буду рад тебя видеть у себя на заводе.

Он по-дружески хлопнул меня плечу и направился к нашей классной руководительнице.

Вячеслав Николаевич – директор Родищенского Тракторостроительного Завода, и предложение в дальнейшем работать на него весьма заманчиво, ведь своих людей он не обижал и поощрял на работе, но проблема заключалась в том, что через четыре-шесть лет он обязательно бы забыл обо мне и о том, как я помогал его сыну.

– Чего он хотел? – спросил подошедший ко мне одноклассник.

Мансур Алиев – один из тех, кто по случайности оказался в этом звездном классе. Его родители переехали из Казахстана в поисках лучшей жизни. По рекомендации подали документы в школу №7, и руководители школы решили направить Мансура в наш класс, как диковинку, для разнообразия. «Посмотрите, какой интересный и разнообразный у нас класс», – подобное я однажды услышал от директора, хвастающегося перед руководством города. И, когда он попал в наш тогдашний восьмой класс, мы нашли общий язык и особенно общие шутки. Мы смеялись за спинами наших одноклассников, сплетничали и осуждали их праздный образ жизни. Конечно, за стенами школы мы уже общались реже.

– Ничего такого, – отречено ответил я, даже не поворачивая голову в сторону собеседника. – Просто расспрашивал о моих дальнейших планах после школы.

– Владику помог? – аккуратно уточнил у меня Мансур.

– Если больше ничего не присылает, значит да. Хотя ему помог только с частью А и Б. Из части Ц он так ничего и не прислал. Видимо, не надо.

– Ему и этого хватит. Жирно иначе.

Я лишь улыбнулся краешком губ на его очередную брошенную колкость в сторону моего соседа по парте.

– Посмотри на это чучело. – Его глаза были устремлены на Вячеслава Николаевича. – Весь в сына.

– Скорей наоборот, – с более очевидной улыбкой ответил ему. – Тем более он глава родительского комитета, это его обязанности, решать с училками проблемы.

– Знаем, какие они проблемы решают. К примеру, в какой ресторан пойти вечером.

– Не, Владик сказал, что батя хочет уговорить нашу маразматичку притащить на выпускной бухло, чтобы мы «легально» при предках пили, тем более никто не против, кроме самой маразматички.

Мансур взглянул на меня, как на идиота. Не хватало только чтобы он покрутил пальцем у виска.

– Наша святоша не согласится, когда она увидела меня с сигаретой, то такой скандал устроила.

– Это другое.

Он лишь махнул рукой и больше ничего не добавил на эту тему.

Как только Вячеслав Николаевич ушел, мы приступили к финальной репетиции на тот день. Наша классная руководительница зря переживала последние несколько дней: все прогоны были идентичны, без ошибок и идей для улучшения. Она была из той категории граждан, которых принято называть перфекционистами. Она все доведет до идеала, но все равно будет искать изъян. И проблема в том, что в той достигнутой стерильности нет ничего интересного, это просто изготовленный по ГОСТу материал, у которого нет никаких отличий, сучков, за которые хочется зацепиться и оставить о них воспоминания.

Планы на день были весьма заманчивы. Я ужасно переживал не успеть. Следующей после школы остановкой в моей расписании был подъезд Мансура. Его родители снимали квартиру в Верхнем Родищенске недалеко от школы. Закончив с репетицией, мы быстрым шагом направились к нему. Перед входом мы осмотрелись, нет ли каких зевак, и в подъезд зашел один Мансур, быстро сунул руку в поломанный почтовый ящик и достал оттуда пачку сигарет и две обломанные ветки. Мы боялись, что кто-нибудь узнает, что мы курим, хотя огромной тайной это не было. Мы прятались не только от родителей и учителей, но и от друзей. Когда одноклассники шли курить за угол школы, то мы всегда проходили мимо. Мы боялись не только ругани предков, но и испорченной репутации. Мы были эталоном целомудренности для старших, но среди одноклассников это звучало по-другому – девственники. Конечно, нам было обидно за такие разговоры, это было одним из весомых аргументов покинуть поскорее стены школы.

В подъезде Мансура была заброшенная квартира, давно разгромлена и оставлена на произвол судьбы. Мы погнули почтовый ящик этой квартиры и спрятали там сигареты и свои курительные приспособления. Курить же ходили под центральный мост, кроме рыбаков там никто не шастал, иногда только залазила другая ребятня в поисках приключений.

Сложно сказать, почему мы курили. В будущем я об этом часто задумывался, но четкого ответа так и не нашел. Либо мы хотели походить на своих крутых одноклассников, либо хотели казаться более взрослыми, но так же не откидываю вариант, что мы просто-напросто хотели творить что-нибудь наперекор своим родителям, ведь они вечно нам запрещали пить и курить. И сигаретами можно было куда незаметней баловаться, потому что алкогольное опьянение сложно скрыть от родителей, тогда как табачный дым мы нейтрализовали жвачками и курением с веточки, чтобы запах не оставался на руках. В университете мне не составило труда бросить курить. Я просто не видел дальше смысла в сигаретах, не получал никакого удовольствия от них, единственное, с чем они мне помогли, так это завести первые знакомства в университете. Было выделено специальное место для курения, куда я и ходил, слово за словом, узнавал обо всех новостях и обретал нужные для себя знакомства.

– Ты уверен, что хочешь поступать в Москву? – спросил я у Мансура.

Между затяжками сигареты мы бросали камни в мостовые стойки.

– Да. – Он затянулся посильней до фильтра и выбросил бычок в воду. – Не собираюсь больше жить под боком у предков, особенно отца.

Я спрашивал это затем, что не хотел терять друга из своей жизни, ведь прекрасно осознавал, что как только мы разъедемся, то общение между нами прекратится. Я наделся, что он передумает и будет вместе со мной и моими друзьями из Нижнего Родищенска поступать в университеты Ястребска. Переубеждать или уговаривать его при этом не собирался, так как не имел никакого на это права. Отец возлагал на него надежды, что сын продолжит его дело и будет помогать с бизнесом на рынке. Мансур категорично был против такого плана на свою жизнь, поэтому хотел слинять в столицу и заниматься чем угодно, но только бы не работать на рынке. Мать была не против, но отец при любом упоминании о Москве начинал скандалить, грозил, что не будет помогать сыну и ни копейки на обучение не даст.

– Что ты планируешь делать после того, как окончишь универ? – спрашивал я.

– Хер знает. Может, пойду играть на бирже или в офисе работать, только бы не впаривать всякую херню, которая никому не нужна. Ну а ты что планируешь?

– Хочу быть боссом. – Мансур ухмыльнулся на мое высказывание. – А ты прикинь, что ты босс. Ты Босс! – последнее слово я особенно старался подчеркнуть.

– Не, не хочу, тебя сразу же все будут ненавидеть. Такова судьба любого начальника.

– Зато у тебя будет много денег и власти. Посмотри на Вячеслава Николаевича, разве ему хреново живется оттого, что его ненавидят служащие. Ему явно насрать на их мнение.

– Как знаешь, но я лучше буду жить в дыре, но останусь человеком в глазах окружающих.

Я наконец-то докурил сигарету и выбросил ее следом за бычком Мансура, но на воде побежали кольца сильней, чем от наших окурков. Рядом упал в реку булыжник побольше, окативший меня с Мансуром водой. К нам под мост спустилась троица наших одноклассников, которая никогда не разлучалась. Гром – главный авторитет нашего класса, красавчик и придурок, считающий, что ему все дозволено, хотя это же можно приписать его подпевалам. Демон, о котором можно сказать, что он не толстый, а кость широкая, но он действительно выглядел очень огромным, даже по сравнению со мной, и Сафрон, музыкант и сплетник, обе его личины имеют особую популярность среди девчонок, чем он, собственно, без стыда всегда пользовался.

При их виде я выпрямился, а челюсти сжались. Мансур же прищуренными глаза следил за ними.

– Здарова, лузеры! – воскликнул Гром, когда мы на них обратили внимание. – Последние деньки в раю? Кто ж за вас после школы впрягаться теперь будет? Нас-то уже не будет рядом.

– Разберемся как-нибудь, – буркнул себе под нос Мансур. Он ненавидел их, старался держаться подальше от этих придурков, ведь они по любому поводу дергали его. За спиной, а то и в глаза, называли хаченком.

– Игорек, мы так-то к тебе, – продолжал главарь банды, – с последним экзаменом подсобишь, как Владосу сегодня? Так, по старой дружбе. В последний раз.

Мне дико не хотелось им помогать. За эти годы они сели мне на шею, как-никак одноклассники и приятели, да и утешали слова, что в последний раз.

– Да, без проблем. Скидывайте что будет.

Мы закрепили договор рукопожатием, после чего троица покинула нас.

– Уроды. И спасибо не скажут, – все так же пробубнил Мансур.

Он был прав. Я себя уже винил, что согласился, но последние деньки хотелось прожить спокойно, как-никак впереди ждала новая жизнь.

Пора было уже уходить. Мансура ждали родители на ужин, а меня Кулак на другом берегу. Предстояло зрелищное приключение. В сообщениях ВКонтакте уже оповещалось сообщение от Андрея Кулакова: «Ну где ты?».

Кулак ждал меня на другой стороне моста. Я попрощался с Мансуром и двинулся в Нижний. Дрон не знал, что я курю, да и не был бы рад этому, ведь не поддерживал курение. Он только за здоровый образ жизни.

– Знаешь, я бы не пожалел и без тебя сходить, – сказал, не поздоровавшись, Кулак. Он ненавидел ждать и определенно дулся на меня.

– Ну сорян за опоздание, но если не успеем, то ничего и не упустим, самый кайф в конце.

– В конце? Да там все проходит за две-три минуты.

– Серьезно? И все? – Кулак лишь кивнул мне. – Отстой!

Мы направлялись на территорию заброшенного металлургического завода. После развала Союза предприятие обанкротилось и стало местом сборища молодежи из Нижнего Родищенска. Все друг друга знали, и если какой-нибудь чужак забредал на территорию, то его сразу же брали в оборот и оставляли с пустыми карманами или разбитым лицом. Но этот день должен был стать своего рода исключением, хотя и сводилось все к тому же мордобою. Завод в советское время был основополагающим для всего Родищенска, при нем строили санатории и спортивные базы, включающие футбольное поле, которое в результате стало главной тренировочной площадкой, на которую мы с Кулаком и направлялись.

Мы оба были одеты в черное, таков дресс-код на тогдашний день, хотя мы существенно отличались: я в джинсах и рубашке, а Андрюха в спортивках и футболке, по нам легко было понять, кто в какой части Родищенска существовал. Порой мне было стыдно, что меня принимали за своего только лишь потому, что дружил с Дроном. Он всегда и везде защищал меня и рассказывал всем, какой я классный чувак.

На футбольном поле уже собирался народ, почти весь в темных цветах, только несколько человек в белом сидели на дальней стороне трибун. Мы сели на стороне поближе к толпе у поля. На поле носились парни с цифровой техникой: фотографировали, снимали видео, создавая различные прикольные кадры; а те, кто был в центре внимания, надевали боксерские перчатки от любительских до профессиональных, кто-то был в строительных, некоторые имели боксерские шлемы, но каждый обязательно был в черной футболке с надписью «ЯРУССКИЙ».

Готовилась схватка «стенку на стенку». Между соседними городами подобное развлечение происходило достаточно часто. Бойцы в черном представляли Родищенск, а в белом – Ястребск. Оставалось дождаться оппонентов. Они не спешили на мордобой. Толпа от Родищенска уже начинала возмущаться, обзывая соперников трусами и петухами.

С противоположной стороны поля медленно подъезжала серенькая буханка с продавленной до земли подвеской. Изнутри повылазил народ также в спортивной форме, но в белых футболках сборной России. Народу в буханке оказалось около двадцати человек, двенадцать из них были бойцами на схватку, остальные болельщики.

С нашей стороны зазвучал рев: «Ни шагу назад, а только вперед! Победа нас ждет, наш противник умрет!». Бойцы медленно стягивались к центру поля и останавливались на расстоянии десяти метров от противников. Родищенские воины продолжали орать кричалку, пока в центр поля не вышел мужчина в балаклаве и с рупором в руках.

– Воины! – заорал он, отчего из динамиков на поле загремел неприятный скрежет голоса. – Готовы ли вы биться на смерть?!

– Да! – прокричали обе команды.

Периодически из каждой стороны выскакивал кто-то, грозя уже напасть, но возвращался в строй. Некоторые демонстративно бычились: били друг другу по перчаткам, строились в боксерскую позу или показывали свои капы.

– Я вас не слышу!

– Да! – с каждой стороны заорали бойцы. – Убить! Убить! Убить!

Ведущий начал отступать от центра, а команды медленно стягиваться к друг другу.

– В бой! – прогремело из динамиков.

Бойцы бросились друг на друга, словно бешенные бойцовские собаки. Свободных людей не оказалось, каждый да в кого-нибудь вцепился. Одних сразу вырубили и положили на землю, после чего били ногами в живот, другие разбились на группы по двое-трое человек и бились друг с другом. Даже с трибуны было видно кровь на белых футболках ястребских бойцов. Они проигрывали, их все больше оказывалось на земле. Родищенские парни не знали пощады, лежачих они добивали своими бутсами, а остальных обкладывали по несколько человек и уничтожали кулаками. Избиение могло продолжаться вечно, но рефери засвистел в свисток, и бойня прекратилась.

Все и правда развернулось за пару минут. Я толком ничего не успел рассмотреть. Глаза бегали от одной кучки к другой. Но придется признать, все это время я не дышал. Для меня было в новинку видеть подобное, насилие в принципе было для меня чуждо, особенно осознанное.

По завершению родищенские бойцы помогали встать ястребским, отряхивали их от грязи и оказывали первую помощь, кто более-менее освободился, да и зрители в том числе, начинали аплодировать, звучали одобряющие возгласы и крики. Все обнимались друг с другом и поздравляли с успешным боем.

– Пора валить, – сказал Кулак, – больше ничего интересного не произойдет.

– Будем выцеплять Славика из этой каши?

– А толку? Он со всеми отправится бухать и праздновать победу. Завтра с ним увидимся.

Я не стал настаивать, все равно не хотел приближаться к крови. Вроде нормально себя чувствовал при ее виде в обычное время, но такое количество тогда меня пугало и мутило.

– Не понимаю, какое удовольствие быть избитым, – произнес я.

– Избитым – никакое, но приятно же выпустить пар или почувствовать свою силу. Особенно, когда представляешь, что разбиваешь морду своего врага.

– Не знаю, лучше наблюдать за всем этим вот так со стороны.

С поля мы вышли на заброшенные заводские железнодорожные пути и пошли вдоль них. За школьные годы мы изучили территорию завода вдоль и поперек, знали все входы и выходы, интересные объекты и места, где было чем заняться.

Все-таки вспоминая свое детство, прихожу к мысли, что оно мне нравилось. Тогда во мне жил дух исследователя, хотел постигать все новое как в учебных знаниях, так и в наших путешествиях по окрестностям Родищенска.

– Мне крестный работу в Ястребске предлагает, у него в гараже плитку отливать, – сказал Кулак. – Вроде хорошие деньги обещает, должно хватить на жизнь в области.

– А график какой?

– Думаю, как везде: пять через два.

– А как же учеба? – с удивлением спросил я.

– Я не такой задрот, как ты. Образование мне не нужно. Я поступаю только ради общаги. Да и наши друзья описывали учебу в ЯГЕ, что она так… для галочки. Короче… прорвусь. Ты-то не хочешь со мной на работу?

– Я пока не думал, что буду делать в Ястребске. Надо сперва обосноваться. Обжиться. А там поглядим.

Мне, в отличие от Кулака, не требовались деньги для жизни в Ястребске. Я уже знал, что мать будет отправлять по тысяче рублей в неделю. Моя мама подкрепляла это словами, что важней всего образование, а наработаться еще успею. Поэтому не особо переживал из-за денег, но мне было неловко об этом говорить Андрею, ведь его родители не смогут обеспечить необходимым и материальный вопрос будет лежать на его ответственности. В итоге я долгое время себя мучал переживаниями о поиске работы, чтобы выглядеть равным со своими друзьями, причем со всеми. Для Кулака и Славика я был бы таким же выживастиком, как они, вечно в режиме тревоги, а для Владика с Мансуром смог бы находиться на одном материальном уровне, чтобы больше не иметь от них подачек. Меня всю жизнь бесило находиться посередине. Я для всех был чужим. Для Нижнего Родищенска я слишком богатый и пафосный, а для Верхнего – бедный и простой. Порой от подобных мыслей казалось, что у меня нет друзей. Я чувствовал себя лишь объектом для чужого превосходства. К примеру, Андрею было важно чувствовать себя победителем относительно меня, будь то какое-либо соревнование или обычный спор. И в тех случаях, когда он проигрывал, не признавал своего поражение, а просто находил оговорку своей неудаче, и в результате я все равно оказывался неправ. Возможно, это лишь детское поведение, хотя мы были на пороге взрослой жизни.

С железнодорожных путей мы вышли на небольшую опушку, где были установлены самодельные тренажеры. На площадке никого не было, так как все, кто ходил на это место, ушли отмечать прошедший бой. Мы часто зависали на этой площадке. Ну как мы, мои друзья и я вместе с ними, ведь, в отличие от них, я не увлекался спортом, для меня эта точка была своего рода местом тусовок.

Лето было в самом разгаре, и жара не планировала спадать. В придачу в черной одежде очень сильно напекало. Перед упражнениями Кулак снял с себя футболку в обычной своей хвастовской манере, хотя позерство было ни к чему, но заниматься спортом в такую жару невыносимо (не представляю, каково было бойцам на поле). Мне хвастаться было нечем, да и стеснялся своего пузика, от этого даже в лютую жару постоянно был в чем-то.

С тропинки рядом показался Славик. Его лицо было надуто, губы сжаты, а глаза прищурены. Он таким видом напоминал чем-то вечно хмурую жабу.

– Что случилось? – спросил с усмешкой Кулак. – Пьянка отменилась?

– Да епт, думал, что они не всерьез собираются бухать с этими лузерами. Так они еще перед ними стали пресмыкаться. И кто после этого лузер? Ушлепки.

Мы с Кулаком лишь улыбнулись и переглянулись. Для Славика его команда бойцов как братья, и, когда они расходятся во взглядах, он не понимает, как такое возможно, ведь они ж братья, должны быть на одной волне. В результате искал утешение в нашей с Дроном компании. Мы для него были своими ребятами, хотя порой мне становилось жалко, что он не понимает, что мы смеемся над ним.

– Слышь, Дроныч, – заговорил Славик, – сколько раз мне тебе повторять? Ты неправильно подтягиваешься.

– Знаешь, мне, как легкому атлету, и этого достаточно. – Кулак спрыгнул с турника. – Ты, как боксер, делай по-своему.

Славик занял место за другом и стал учить его как надо. Это было вечное противостояние тяжеловеса с легкоатлетом. Порой мне казалось, что вся их дружба сводилась к соперничеству: какой вид спорта лучше. Особенно это проявлялось, когда они оставались одни, а я был безмолвным зрителем, который не знал, как незаметно исчезнуть от этого разговора. Все как обычно: я третий лишний.

– Кстати, парни, у нас завтра намечается тусовка с сюрпризом. Не хотите заглянуть? – спросил Славик.

– С сюрпризом? Это что? – переспросил Дрон.

– Ну-у-у, кое-что куплю у нашего обэжэшника. Мои пацаны говорят, это то, что надо.

– Ты охренел? Нам нельзя, а если узнают тренера, то нас сразу же выгонят из сборной. Так что не собираюсь травить свой организм такой дрянью.

– А пивко перед костром нормик? – передразнил его Славик.

– Это другое. Наркота любого погубит. Посмотри на пацанов с улицы, что вечно герыч ищут. Ты хочешь быть таким же?

– Не гони, пацан. Я предлагаю обычную травку. Матушку-природу. Это куда полезней стакана водки.

– Ага. Сперва травка, потом таблетка, а там и до иглы недалеко. Все так начинали. Так что на хер тебя, мне мое будущее важнее.

– Слышь, Иош, скажи ему, что чепуху несет

– А-а-а, я-то что, это его решение, и мы должны его уважать.

– Да ну тебя. – Славик махнул на меня. – Хоть ты завтра к нам присоединишься?

– Что? Нет! Меня ж мать сразу запалит и не оставит в покое после этого. Она мне до сих пор припоминает любой раз, как пьяным приходил, а тут истерику устроит дай Боже. Так что перед выпускным буду вести себя спокойно.

– Да вы оба ссыте просто. Я-то думал, с реальными пацанами дружу.

Ссу я или нет, но для меня это было делом принципа. С раннего детства мать учила не пить. Говорила, что это разрушит мою жизнь, что не смогу ничего добиться с подобным пристрастием. Лекции проводились регулярно с наглядными примерами. В осуждение шли знакомые, знаменитости, обычные люди с улицы – кто угодно, лишь бы наглядно было видно, что все-таки не все у него пошло по плану. Я долгое время воздерживался от вредных привычек, но с каждым годом моя защита слабела. Сперва появились сигареты после школы, а после и банки пива на посиделках у костра. В этот же период увеличивалось количество ссор с матерью. Не знаю, что от чего зависело, но для меня это своего рода протест. Когда я переходил черту с алкоголем, мне становилось стыдно перед матерью, жалел, что поступил так, от этого чувства считал, что наркотики это уже та грань, через которую мне нельзя. Я понимал вред алкоголя, мне не нравилось состояние опьянения, но азарт брал вверх, и это было хорошим поводом не рисковать сильнее, ведь я не знал, что со мной станет от того, что предлагал Славик.

– Знаете, парни, – заговорил он обиженно, – ну вас. Сегодня меня все друзья решили кинуть. Кидалы. Вот попросите меня чего теперь. Тоже хер покажу.

Он развернулся и пошел в сторону, откуда явился, пиная все, что попадет под ногу.

– Ну, Мелкий! – прокричал ему вслед Андрей. – Ты что обиделся?

Славик даже не обернулся на слова Кулака.

– Вот зачем ты так его называешь? – обратился я к Дрону. – Его ж цепляет это прозвище.

– Поэтому и зову. Иначе зачем оно?

Мелкий. Кулаку нравилось дразнить его так. Нравилось понижать прозвищем его реальные габариты, ведь Дрону до размеров Славика было далеко, а почувствовать свое преимущество перед ним одно удовольствие. Причина называть Славика Мелким была проста: он был младше нас всех. Андрею хватало этого аргумента, неважно, насколько это было глупо, главное – действенно, ведь Славик взрывался, когда слышал это кличку, начинал оправдываться, злиться и вводить себя в краску.

– Загубит он себя, – сказал Кулак.

– Это правда про учителя?

– Да, и, кажется, вся школа знает об этом. Пацаны чешут, что и директор в доле.

– Слава Богу у нас такого нет.

Кулак дразнил Славика прозвищем, а я не специально тем, что учусь в Верхнем Родищенске. От своих друзей наслышался уже разных слухов об их гимназии, не зря она считалась учреждением для неуправляемых детей или даже подростков с криминальным уклоном, хотя все понимали, что половина разговоров об этом учреждении – ложь, но, чтобы поверить, хватало и нескольких правдивых фактов. Дрон не раз рассказывал, как его тренер по легкой атлетике предлагал ученикам допинг на соревнованиях, ведь никто ж не будет проверять школьника, да и мероприятия не настолько серьезные, чтобы переживать за это. Или другой разговор, что никто не решает проблему с карманниками, которые никак не исчезнут из года в год, у Славика уже не раз крали карманные деньги на буфет. После этих разговоров я был счастлив, что учусь в Верхнем Родищенске.

Уход Славика испортил настрой на дальнейшую прогулку, поэтому мы решили с Кулаком разойтись, хоть до темноты было еще достаточно времени. С нашей спортплощадки через заваленную заводскую дымовую трубу вышли на улицы Нижнего Родищенска. Еще издалека возле дома Андрея мы приметили две шатающиеся фигуры. Кулак замедлил шаг, не спешил к ним приближаться, ведь это были отец Андрея и его друг в дребедень пьяные. Лицо Кулака исказилось из бодрого в унылое и злое.

– Может, ну его? – обратился ко мне Дрон. – Давай позже домой вернемся.

– Сыночек! – закричал издалека дядя Вася. – Иди сюда!

Кулак беззвучно, только шевеля губами, проклял все на свете. Пьяный дядя Вася весьма надоедлив и приставуч. Андрей не любил с ним проводить время в такие моменты.

Мы не спешили приближаться к качающимся телятам, чего не сказать о них: вразвалочку, держась друг за друга, они приковыляли к нам.

– Чего тебе, бать? – спросил Дрон.

– А что мне уже нельзя с родным сыном поговорить? – Дядя Вася с улыбкой на лице полез обниматься с сыном, но взаимности не сыскал. – Здравствуй, Игореша. Что и чем сейчас молодежь занимается? Откуда вы?

– Спортом, бать, занимались.

– Спортом, говоришь? Это хорошо. – Он закинул руки нам на плечи и не спеша повел к своему дому, его же друг тихо полз за нами. – А знаете что, мужики, давайте посидим все вместе. Поговорим.

– Бать, а давай в другой раз?

– Бля, Андрюш, тебе не хочется с родным отцом время провести? Я целыми днями на заводе, прихожу домой, а ты где-то шляешься. Нет бы с отцом посидеть, мудрые мысли послушать. Я тебе что, зла желаю?

– Нет, бать, – Андрей, видимо, сдался и смирено шел за отцом, – все нормально.

Дядя Вася завел нас во двор своего дома, меня с Кулаком толкнул на гамак, а сам со своим другом присели на пеньки, после чего из аккуратно сложенного пакета достал бутылку водки, несколько пластиковых стаканчиков и буханку хлеба.

Отец Андрея на самом деле не такой и алкоголик, каким может показаться. Пил редко, но основательно, когда была весомая причина выпивать. В остальное время он настоящий трудоголик для своей семьи, ведь весь его дом всегда был ухожен и чист. Домом, двором и огородом всегда в первую очередь занимался он, Андрей и его мать только помогали ему, ведь у дяди Васи была фирменная фраза: «Я сам!».

– Бать, в честь чего сегодня гулянье?

– День хороший, сынок. – Дядя Вася взял бутылку в руки. – Вы с нами пригубите? – спросил он у нас, на что мы сразу же отрицательно помахали головой. – Нин! – закричал он, но никто не откликнулся. – Нина-а-а!

– Да чего тебе?! Чего?! – На крылечко в фартуке и с полотенцем в руках выбежала мать Андрея.

– Неси закуску!

– Ох, сейчас, Вась. Сейчас. Подожди ты.

Теть Нина впопыхах забежала обратно в дом. В это время дядя Вася налил в два стаканчика водки, для себя и своего друга, на что тот произнес неразборчиво: «Благодарю».

– Знаешь, дружище, – обратился дядя Вася к своему товарищу, подняв свой стаканчик, – хочу выпить за дружбу, чтобы было поменьше пидорасов в наших жизнях, а только такие мужики, как мы.

Пока дядя Вася чокался со своим другом, тетя Нина принесла две тарелки с соленьями и соленной рыбкой. Мать Андрея еще недолго покрутилась над небольшим застольем и убежала обратно в дом хлопотать.

– Знаете, мужики, – дядя Вася обратился к сыну и ко мне, – я рад, что вы есть друг у друга. В жизни будет много пидорасов, которые попытаются кинуть вас, и надежный друг за плечами – верная опора.

– Бать, все у тебя хорошо? – спросил Андрей. – С чего ты так налегаешь?

– Да все у меня отлично сынок. – Он наклонился к сыну и одной рукой притянул его к себе, чтобы потрепать за волосы и поцеловать в лоб. – Просто лишний раз убедился во вшивости людей вокруг. Я, со слов шефа, обещал своей бригаде хорошие бонусы за работу в выходные, уговорил их выйти, а этот пидорас в итоге заплатил копейки. Видите ли, его ожидания на прибыль не оправдались, а сводить свою любовницу в дорогой ресторан у него деньги нашлись. По-любому и украшения с тех же денег. – Его друг закивал ему, повторяя членораздельно «по-любому». – Блять, мне так перед мужиками неудобно, по сути, это я их подвел, а не шеф. Они с моих слов согласились на этот развод. – На этих словах он кулаком пару раз стукнул себя по груди. – Слава богу, что это мои мужики, мои люди, они все поняли, поддержали. – Его «человек» рядом закивал. – Я рад тому, какую бригаду собрал. А этот пидорас еще ответит за все. Запомни, сынок, мы должны стоять стеной за своих людей, за свою семью, неважно, что они сделали, но это твои люди, и ты обязан их защищать.

Дядя Вася разлил водки для себя и своего приятеля и между стаканчиков закинул пару кусочков маринованного огурчика себе в рот.

– Выпьем, чтобы у этой мрази все аукнулось. Божичка наш это без внимания не оставит.

Чокнувшись, они выпили чуть ли не полные стаканчики и даже не поморщились, а только закинули полные рты закуски, после чего наступила пауза в происходящем застолье.

– Бать, ты не против, если мы пойдем? Игорю уже и так домой пора.

Дядя Вася лишь махнул, а после начал разливать новую порцию алкоголя.

Я не стал ждать развития или спорить с Кулаком, так как мне действительно было пора. Я со всеми попрощался и покинул веселое застолье, но на выходе столкнулся с младшей сестрой Дрона.

– Марин, аккуратней, иначе в следующий раз собью.

– Иди ты! – С наездом она оттолкнула меня в сторону

Марина для своего возраста выглядела вызывающе. В свои пятнадцать уже красилась и откровенно одевалась. На ее фоне я чувствовал себя стариком, который уже ничего не понимает в молодежи, хотя разница между нами три года. Я только привык к такому виду своих одноклассниц, отчего удивлялся, что девочки помладше уже подражают старшеклассницам.

– Марина, – зарычал Дядя Вася, оскалив зубы, – где была?!

– С подружками гуляли, – менее дерзко, чем мне, ответила она.

– В таком виде? А ну марш домой, чтобы такого больше не видел.

Следить за развитием чужой семейной ссоры мне не хотелось еще больше. Марину воспитывали строго, но это не удержало ее пойти против взглядов семьи. Все мы хотим самовыражаться и соответствовать тому обществу, в котором находимся.

Возле дома меня встретила запыленная желтая Шестая Мазда с небольшой вмятиной на заднем бампере. Машина сестры. Мама с ее отцом подарили на выпускной в честь красного диплома. Меня изнутри сжигала зависть за такой подарок, мне казалось, что ничего подобного я никогда не получу, тем более понимал, что большую часть денег на машину от отца Светы, а я, как безотцовщина, навсегда останусь позади нее, неудачливей, а главное – несчастливей. Эти мысли изводили меня и в прошлый раз, когда встретил ее машину посреди города на пустой улице, с ноги ударил по бамперу. После этого случая мы не пересекались, и то, что она не исправила вмятину, меня беспокоило, но побуждало ударить повторно. Я не поддался соблазну, потому что дома меня ожидала встреча с ней.

Классическая картина приезда моей сестры: накрытый стол, первые и вторые блюда, чай и море вкусняшек, но все, как обычно, не тронуто. Сценарий прост: Света следит за фигурой, а мама старается ее откормить. И если делать выводы по сестре, то в этом соревновании до сих пор выигрывает она.

– А вот и Игоряша вернулся, – сказала мама.

В качестве приветствия я лишь кивнул сестре, а она даже не повернула голову в мою сторону.

– Что нового? – спрашивала мать, готовя для меня тарелку.

– Да вроде ничего. Школа. Завод. У Андрея посидел. Все как обычно.

На самом деле я не лукавил. С каждым новым днем все меньше эмоций получал от происходящего вокруг. Одно и тоже, изо дня в день. Поэтому напросился посмотреть кулачный бой, хотел хоть как-то разбавить повседневность. Жизнь превратилась в монотонный шум, даже можно назвать его белым шумом. Дневник лишь был возможностью превратить эту бессмысленность во что-то прекрасное, но не вышло. Последние сохранившиеся страницы причиняют только боль и вызывают мысли, что все просрано.

– Каждый раз переживаю, когда вы по заводу шастаете. Там же небезопасно.

– Да ладно, мам, пускай лазит, – внезапно на мою сторону встала сестра, отчего я удивлено взглянул на нее, настолько это было нетипично, – он ребенок, никто его не тронет, а ушибы и царапины быстро затянутся.

– Я уже давно не ребенок, через пару месяцев мне в универ так-то.

Моя сестра лишь махнула рукой и закинула в рот рыбку-крекер. Я же, голодный, укладывал на тарелку все, что было на столе.

– Уже трое погибших за последний месяц! – заверещала мать. – Поговаривают, что это творит один и тот же человек. Уже в газете написали.

Она побежала в свою спальню и принесла газету. На главное странице красовался заголовок: «Родищенск во власти палача», а в подзаголовке: «Безумец, вообразивший себя Понтием Пилатом».

– Ма, это всего лишь слухи, – отвечала сестра. – Здесь постоянно кого-то убивают. Как-будто ты не знаешь Родищенск. Обычное дело. Плохо только то, что Игорь во всем этом варится. Больше бояться надо не за то, что с ним произойдет, а что он сам может натворить.

Я лишь косо взглянул на Свету, но ничего не ответил на ее слова. У меня все больше создавалось подозрение, что она знает, что это я ударил по бамперу. А про постоянные преступления на улицах она была права. Это стало обыденностью, поэтому никто и не думал говорить о появлении маньяка, ведь все убийства могли быть обычной разборкой бандюков.

– Ох, не знаю, не знаю. – Мама с чайником в руках наливала нам в кружки горячую воду для чая. – Помер Отец Михаил. Единственный был приличный батюшка в городе. Ох, как это не по-божески.

– Ма, он в наглую вымогал деньги за отпущение грехов. Какой же он приличный?

– Не знаю, когда хоронили дедушку, он такой учтивый был. Хороший.

– Да? И сколько ты ему за это заплатила? И не говори, что это просто благодарность.

Мама поставила горячий чайник на стол и прихваткой в руках махнула в сторону Светы, после чего убежала на кухню.

Оставшись наедине, мы лишь увели взгляды в разные стороны, чтобы лишний раз не пересечься и не вспомнить, что мы родственники. Мне не о чем было с ней говорить, дело даже не в том, что мы росли порознь, а в разнице возрастов, ведь проблемы каждого из нас отличались, и не волновало, что происходило друг у друга. Я понимаю, когда братья и сестры близнецы или разница в несколько лет между ними. Все, что они переживают, очень близко для них, а в большинстве случае даже проблемы едины, это их хорошо сплачивает, а мы со Светой жили в разницу в целое поколение. Мне не были понятны ее переживания и проблемы, а ей мои казались глупыми и смешными. Между нами просто не могло случиться взаимопонимание.

– Зачем ты это сделал? – спокойно спросила сестра.

Я поднял брови и уставился на сестру, как будто не понимал, о чем она, хотя это было не так. Смотреть ей в глаза было непривычно, а главное – неприятно, она как будто испепеляла меня невозмутимым взглядом. Оправдываться перед ней не собирался, слишком много чести, тем более это лишь вмятина на бампере, для нее это пустяковая проблема. Напряжение между нами нарушила вбежавшая с полным противнем пирожков мать.

– Во-о-от, хорошо, что к чаю поспели, а я-то переживала, что они еще долго томиться будут.

– Мам, я пойду, – произнесла сестра, вставая из-за стола.

– Что такое? Нормально же сидели.

– Мама, твой сын растет точной копией своего отца. – Света уставилась в глаза матери, когда произносила эти слова. – Из него ничего не выйдет, никогда не научится отвечать за свои поступки. Будет, как отец, бегать от проблем. И сбежит от тебя к другой семье.

Она забрала свои вещи с вешалки и вышла из дома. У меня пробежали мурашки по спине, ведь не понимал, о чем она. Отец помер героем на войне.

– О чем она? – спросил я, когда захлопнулась дверь.

Мать вся побелела и застыла. Она стояла с противнем как вкопанная.

– Мам. – Она не реагировала. – Мама! – громче и уверенней произнес, чтобы она очнулась. – Что с папой?

– Ничего. – Она опустила глаза, как нашкодивший ребенок.

– Ничего?! – прокричал я. – О какой семье она говорила? – Я указал на дверь.

– Игорь, тут такое дело… Я соврала. Он не воевал… Бросил нас. Сейчас у него другая семья.

То есть все эти годы я встречал праздники в неполной семье не потому, что война оставила меня без отца, а потому что он так решил? В моих глазах герой превратился в злодея, в моего злейшего врага. Как бы тривиально это ни звучало, но мой мир рухнул… перевернулся… да как угодно это можно назвать всю картину. Я и без этого уже обрисовал в голове рассказы об отце, что готовил на занятия в школе, мои молитвы о нем, а главное – моя гордость за него. Все это разрушилось. Я воспевал человека, который за эти годы даже не вспомнил обо мне. Он радовался жизни без меня.

– Почему он не появлялся? – дрожащим голосом, сдерживая слезы, спросил я.

– У него появился ребенок в другой семье.

– А я что? Ему не семья?

Мать стояла в не меньшем оцепенении, чем я. Она сама не представляла, что делать, что говорить.

– Это было общее решение, – неуверенно произнесла она. – Так лучше для всех.

– Лучше для кого?! Для него? Для тебя? – Я уже не сдерживал злость, даже слезы отступили от ресниц. – А кто-нибудь из вас подумал обо мне? Один хоть из твоих ухажеров пытался заменить мне отца? Да я даже имена их уже не помню.

– Игоряш…

Она попыталась обнять меня, но я сразу же отстранился, а после нырнул мимо нее к выходу.

– Куда ты?

Пока одевался, взглянул на нее и увидел слезы. Ей было не легче, но жалеть ее не хотел. Надо побыть где угодно, лишь бы не дома.

– Прогуляюсь и вернусь, – мертвым безразличным тоном сказал я.

Я ушел, не дав ей себя остановить.

Глава 3

На улице уже смеркалось, в это время я должен был возвращаться домой, но на этот раз у меня был обратный план: уйти, убежать как можно дальше. Я просто двинулся по улице без какой-либо конкретной цели, не смотрел, куда шел и не обращал ни на кого. Родная мать меня предала. Я не мог в это поверить, что все эти годы она скрывала правду от меня. Черт возьми, знала сестра, но не я. Почему? Зачем надо было все это скрывать? Очередной приступ опеки? Но это уже не приступ, а чистой воды диктатура, мне просто не оставили выбора, а я имел право знать. Рассказывать об этом к восемнадцати годам очень жестоко, почему не в пять лет? Не в десять? Да черт возьми, с паспортом я должен был узнать об этом. А настоящие были имя и фамилия, что я знал? Вдруг и это ложь? Может, я не Олегович вовсе? Олег Ватин – существует ли такой человек? Я тонул в вопросах. Все мое нутро кипело и просилось наружу. Я пинал любой мусор, что попадался под ноги, будь то камень или бутылка. Мне было плевать на осколки, что оставлял после себя, только был рад, если кто-нибудь на них наступил. Это бы произошло из-за их невнимательности, а это куда проще пережить. Я был бы рад больше этой боли, чем той, что мне нанесли. А в место этого жил в зависти перед друзьями. Просто не мог жить счастливей их, у них было кое-что более ценное – семья, полноценная, может, не во всем нормальная, но семья. Я лишь ошибка двух взрослых людей. Помеха для нормальной жизни. Возможно, отец сделал правильно: он выбрал свою жизнь, а не мою. Тогда что я для матери? Тоже преграда для счастья? Ведь она ради меня вечно искала себе мужа, отца для меня. Может, не будь меня, она наконец-то бы смогла пожить для себя? Я был готов прыгнуть под первую проезжавшую мимо машину, но улицы как на зло были пусты. Видимо, весь мир был против меня, если не позволял прекратиться боль.

Ноги сами вывели на тропинку к нашей опушки у реки. Легкий ветерок хорошо охлаждал и приводил в чувства. Меня так и тянуло окунуться. Остановило лишь присутствие на мостике незнакомого сгорбленного силуэта, который водил ногой по воде. Он не видел меня, а я не знал, стоило ли приближаться. Пару минут назад я искал, как заглушить боль, но при виде незнакомца испугался того, что он может со мной сделать. Мать с детства учила не разговаривать с незнакомцами, но при мысли об этом я только сильней загорелся желанием завести заговор, ведь всю жизнь слушался ее, а в итоге получил ножом в спину. Может, все, чему она учила, было ложью?

– Эй! – крикнул я силуэту и не спеша направился в его сторону, ожидая, когда он обратит на меня внимание. – Какого черта ты тут забыл? Пшел вон отсюда!

Незнакомец повернулся в мою сторону, и у меня все отлегло. Это был Кулак.

– А ты тут что забыл?! – воскликнул он.

– Гуляю. Хотел побыть один.

– Та же фигня.

Мы еще некоторое время смотрели друг на друга, после чего я сел рядом с ним на мостике. Было приятно сидеть над водой. Это перебило любое желание окунуться в нее, хватало легкого прохладного ветерка.

– Поздно ты выполз, – сказал Дрон. – Ты уже к этому времени домой спешишь. Мать опять переживать начнет.

– В пизду ее, – прошептал я, но этого хватило, чтобы Кулак повернулся в мою сторону с вытаращенными глазами. Он ни разу до этого не слышал, чтобы я так говорил о матери.

– Я-я-ясно, – протянул он.

– Сам-то чего сидишь здесь? Дома же веселье.

– Да-а, отец снова нажрался… – Он замер на некоторое время, его движения ногой из обычного качания перешли в вырисовывание кругов на воде, зигзагов и восьмерок. – Ненавижу, когда он такой. Это мерзко… противно. Не понимаю, нахрена себя доводить до такого состояния? Я тогда с вами выпил у костра… такая мерзость. Какое в этом удовольствие? Ни мне, ни матери от этого никакой радости. Ему что, просто нравится таким образом приносить нам боль? Назло, что ли, делает? Не знаю. Не понимаю.

– Может, он хочет разделить свою боль с вами. Ему хреново оттого, что произошло на работе. Вспомни, он пытался нам это объяснить.

– Знаешь, когда он пьян, я не сильно вслушиваюсь в то, что он говорит. У него всегда кто-то виноват. Считает себя умнее всех. Постоянно одна и та же песня. Я уже хочу поскорей в Ястребск, чтобы поскорей это закончилось.

– Он все равно останется твоим отцом. Тем более Ястребск не так далеко, вы все равно будете видеться.

– Лучше дружно, но порознь. Мне будет хватать встреч раз в неделю или в месяц, но не больше. Надеюсь, хоть в мои приезды он будет адекватен. Он хороший человек, но только не когда пьян.

Фонари в парке на другом берегу отключались один за другим, оставляя все меньше света, и если бы не луна, то мы бы оказались в полнейшей темноте. С другой стороны, чистейшая природа успокаивала, хотелось просто остаться на берегу и никуда больше не двигаться по жизни.

– А у тебя что стряслось, друг? – спросил Дрон.

Я вкратце ему рассказал: про разбитый бампер, про сестру, а главное про отца, про то, как эта новость свалилась на меня. На самом деле подобные разговоры о жизни у нас случались часто, видимо, поэтому называл Кулака своим лучшим другом. Рядом с ним я чувствовал себя живым, что мои проблемы не единственные в мире и что этот самый мир весьма сложная штуковина.

– Хорошо, что ты вообще узнал об этом, мог бы и вовсе ничего не знать.

– Но почему нельзя было об этом рассказать раньше? Для чего нужно было так долго все это держать в секрете?

– Ты считал его героем, гордился им. Она, наверное, не хотела разбивать его образы в твоей голове. Да и чтобы изменилось, узнай ты раньше? Также бы психовал, чувствуя себя обманутым.

В его словах была правда, он хорошо знал меня, мои повадки и реакции. Я жил в сказке, созданной мной. У меня было оправдание на счастье, но теперь меня его лишили, возможно, не узнай до сих пор правду, то все было бы лучше. И кто в итоге виноват в моем несчастье? Я? Мать? Отец? Все! Я дитя несчастья. Мать осталась одна из-за меня, а отец выбрал другое счастье, другую семью, видимо, получше чем мы.

– Куда пойдем? – спросил Андрей. –А то нам же надо где-то ночку отсидеться. Ты же не собираешься возвращаться домой? – Я лишь кивнул ему. – Может, к Борьке пойдем? Он, наверное, опять допоздна в хлеве сидит. Может, там и перекантуемся?

Я не стал спорить. Это был неплохой вариант, тем более Борька был хорошим гостеприимным парнем, а главное, считал нас своими друзьями. Боря сын местного батюшки – отца Феофана. Они жили скромно: разводили коз, курей, гусей и кроликов и как-то на это все выживали. Они были вполне набожными людьми, жили по правилам, по божьему слову. Боря учился на дому и совсем не общался с другими детьми. Отец Феофан очень обрадовался, когда сын подружился с нами, ведь ему было полезно любое общение со сверстниками.

Андрей оказался прав. Подойдя ближе к церкви, мы приметили свет в сарае, для подтверждения, да и для избегания встречи с отцом Феофаном, решили тихо перелезть через забор и подкрасться к хлеву. Внутри ожидаемо были только Боря и несколько коз, которых по непонятной причине он решил ночью подкормить.

– Привет, Борь! – воскликнул Кулак, отчего наш друг подскочил.

– Напугали черти, – с отдышкой произнес он.

– Мы не черти, мы друзья, Боря.

– Если также будете подкрадываться, то я останусь без Святого духа, а так поступают только черти.

Мы все похихикали и переглянулись, на лице Бори красовалась улыбка, и от этого мы с Андреем успокоились – все нормально, он не обиделся на шутку.

– Чего хоть ты тут по ночам торчишь? Как не пройду мимо, вечно у тебя тут свет и шорох.

– Сон не приходит. Дурные мысли не дают уснуть.

– И что за мысли? – продолжал расспрос Кулак, пока усаживался поудобней на стог сена. – Что тебя гложет, друг?

Андрей игрался с Борей так же, как и со Славиком, но, в отличие от нашего спортсмена, Боря не обижался, а только веселел. Ему нравилось с нами просто проводить время, хотя кроме как подобных посиделок у нас встреч не было, но, по рассказам Дрона, он в последнее время зачастил так по ночам заявляться к Боре.

– Очень много грешников вокруг. Сил их отмаливать уже нет.

– Мы все грешны, Борь. Даже не спорь, у тебя бывают грешные мысли, за которые ты себя ругаешь.

– Мне стыдно за это.

Андрей развалился на сене и закинул ногу за ногу. Мы же с Борей лишь молча наблюдали за ним.

– А мне стыдно за прелюбодеяние с самим с собой, – продолжал Дрон, – но я ничего с этим подделать не могу. Так что успокойся, сон очень важен для здоровья, собственно, за ним мы к тебе и пришли. Ты не против, если мы у тебя здесь переночуем? А то у нас проблемы дома.

– Оставайтесь. Мы всегда рады детям божьим. Здесь любому найдется кров.

– Спасибо, дружище, – произнес Дрон, а я лишь кивнул в знак благодарности.

С Борей было просто приятно поговорить. Да, был он сильно верующий, но из-за этого он был очень добрым человеком. Таким людям я доверяю и из-за них готов говорить, что религия полезная и нужная обществу структура, но проблема в том, что есть исключения, которые портят мнение о вере.

Еще пару часов Дрон обсуждал с Борей грехи. Нашего молодого будущего батюшку очень волновало поведение жителей города. Он беспокоился о них от чистого сердца, печалился, что все катятся в ад. Мы ничего ему не предъявляли за такой фанатизм к религии, это его жизнь, даже пусть он ее не выбирал, но он теперь полностью в системе церковнослужителей, и там его ждет действительно счастливое будущее. Отчасти я даже завидовал. Его жизнь была предопределена, призрачной неизвестностью даже не пахло, а главное, его ожидали успех и счастье, о которых мне только мечтать.

Летняя ночь пролетела быстро, с Кулаком мы легли спать уже когда солнце появлялось на горизонте. Пару раз я просыпался из-за шороха животных вокруг, один раз увидел, как отец Феофан кормит их, но организм вернул меня в блаженный сон. Разбудил же нас громкий стук по входным металлическим воротам. Мы с трудом растолклись и выползли из хлева на непонятную ругань снаружи.

За воротами Боря спорил с худощавым парнем, который был с него ростом, хотя наш молодой поп был та еще детина, при этом на два года младше нас. Он размерами доходил до Славика, не хватало только мускулатуры, чтобы перегнать.

– Пшел вон отсюда, – услышали мы крик Бори у ворот, – чтоб на пороге божьем не смел появляться! Грязное отродье!

– Да что я сделал? Я хотел просто поговорить.

Подойдя поближе, я наконец-то разглядел парня: навскидку нам ровесник, первое, что бросалось, так это густые брови, которых до этого я ни у кого не встречал. Перед Борей он стоял уверено с прямой спиной и держал в руках книги, название которых из-за его ухвата я не мог разглядеть.

– Что ты сделал? Ты осквернил церковь и все православие своим верованием. Как ты вообще смеешь говорить о Лжебоге у ворот святого места?

Боря начинал наступать в сторону парня, а тот даже не думал шелохнуться, он уверено смотрел на обидчика.

– Борь, Борь, Борь, успокойся, – зароптали мы с Кулаком и ухватили нашего друга за плечи.

– Парень! – заговорил Дрон. – Если не хочешь проблем, вали!

Он спорить не стал, развернулся и быстрым шагом направился вдоль улицы прочь. Пока он не скрылся, Боря не отрывал от него глаз и пыхтел, как разозленный бык.

– Что случилось? – спросил Андрей.

– Говорит, мой Бог ненастоящий. Неистинный. Когда мой Господь его и покарает, посмотрим, кто истинный.

– Он просто сошел с пути, – отвечал ему Андрей. – Не злись. Бог всех прощает. Ведь так?

Порой я завидовал Боре, меня цепляло отношение Кулака к нему, они казались больше братьями, чем я с кем-либо из них. Мне была чужда такая забота.

– Он воздаст лишь тем, кто его восхваляет, а такое отребье не заслуживает даже ступать по его земле.

– Успокойся, друг. Такое бывает. В мире не одна религия, и у каждого человека есть право на выбор. Этот выбор надо уважать.

– Так почему он не уважает мой выбор? Почему он приходит в мой дом и утверждает, что мой Отец не истин мне?

– Прости его. Мир несовершенен. Просто будь лучше него. Вот и все.

На этих словах Боря успокоился и пошел домой. Порой мне казалось, что Андрей старше нас всех и мудрей, всегда находил правильные и разумные слова, способные достучаться до человека, всегда мог лучше всех подстроиться под мир человека, но при этом не предать свои принципы. Единственный, к кому он не имел ключа, так это к отцу, порой казалось, что и он не хотел его вытаскивать из запоев, но действительность заключалась в том, что понять мотивы близкого человека куда сложнее, чем успокоить разозленного друга.

Еще немного пошатавшись по улице, мы разошлись. Дрон ушел домой, а я в школу. Было уже поздно идти на репетицию, но видеться с матерью еще не был готов, поэтому хотел перехватить либо Владика, либо Мансура. Мне требовалась заткнуть кем-нибудь образовавшуюся пустоту, мне нужна была чужая жизнь, чужие проблемы, чтобы не думать о том, что происходило у меня.

Мои ожидания оправдались. Из школы одним из первых выбегал маленький наглый Владик, тот еще проныра, но меня ему обойти не получилось.

– Что, Игорек, решил сегодня забить на всю эту херню? – с усмешкой проговорил он и протянул мне руку для приветствия, при этом не сбавив темп своего побега, из-за чего мне пришлось в припрыжку спешить за ним.

– Проспал. С кем не бывает, но ты куда так бежишь?

– Хочу побыстрее помыться и поесть. Меня позвали на движ, где-то у вас там в Нижнем. Обещается хорошая шмаль.

– Да? – У меня в голове сразу же вспомнился Славик с его предложением. – Кажется, меня тоже туда звали.

– Правда? Так пошли вместе. Мне поспокойней будет, а то я там кроме Шпаги никого не знаю, а он… как бы сказать… ненадежный.

Да. Это точно была вечеринка Славика, ведь тот тоже крутился со Шпагой, а он, видимо, достал у учителя товар. Шпага – героиновый мальчик, по его виду порой казалось, что он скоро умрет, но столько лет прошло, а он все держится. Кажется, весь город знал о нем все, что у него можно узнать обо всех источниках или что-то урвать самого.

– Знаешь, а пошли. У меня там есть друзья, в случае чего присмотрю за тобой, чтоб не убили, а то там бывают нелюбители элиты.

– Славненько! – обрадовался Владик. – Все вырисовывается весьма так неплохо.

– Можно я у тебя перекантуюсь тогда до вечеринки?

– Обязательно. Перед таким тусичем надо хорошенечно перекусить.

Для меня вечеринка была местом, где мог переждать еще одну ночь. Возвращаться домой все так же не хотел, если бы вернулся, то вернулись бы и разговоры о прошлом, а они мне были ни к чему.

Родителей Владика дома не было: отец на работе, а мачеха ушла за покупками, поэтому квартира была в нашем распоряжении. Не то чтобы Вячеслав Николаевич был против, просто не хотелось слушать глупые родительские вопросы в духе: «Как дела в школе?», «Какие планы на будущее?» или «Куда вы собрались?». Мне порой казалось, что родители моих друзей, как, собственно, и моя мать, запрограммированы на одинаковые вопросы.

Владик ушел принимать водные процедуры, оставив меня одного. Он был чистюлей и порой часами торчал в душе, из-за чего о нем иногда забывали. По-хозяйски разрешил брать из холодильника все что угодно, но я не был голоден, хоть и ничего не ел с прошлого вечера, поэтому приготовил себе обычный бутерброд и сел за компьютер своего друга. Мне нравилось проводить время у Владика из-за быстрого, а главное – бесплатного интернета. В Нижний Родищенск не было возможности провести кабель, поэтому единственным вариантом выйти в сеть были мобильные телефоны и юсб-модемы. У обоих вариантов была одинаковая проблема: трафик кончался очень быстро, и родители не стремились нам его продлевать. Научитесь экономить – эта фраза порой относилась не только к деньгам, но и к используемым нами гигабайтам.

Я машинально зашел во Вконтакт. Пальцы сами знали путь, логин и пароль. Сообщений не было, да и интересных новостей тоже. Я просто залип на свою страницу, на себя в цветастой рубашке. Моя детская любовь. Любил одновременно строгость и неформальность, поэтому почти всегда был в рубашках ядовитых цветов. Забавно, я до сих пор ходил в двухдневной черной рубашке: мой траурный прикид, который предназначался для поддержки ястребских бойцов. Игорь Олегович Ватин. Иов. Иоша. Очень часто мечтал сменить себе имя, а после новости о своем отце это желание во мне разгорелось еще сильней. По детской наивности убрал из личных данных отчество. Этого для начала достаточно. Игорь Ватин. Мне все-таки было интересно, кто мой отец, поэтому забил его имя в поисковую строку. Никакой информации. После попробовал найти его в социальной сети. Тоже не дало результатов. Я оставил только фамилию, и несколько результатов все-таки выпало. Фамилия Ватин не такая уж и распространенная. Хотелось найти хотя бы родственника, кого-нибудь, кто связан с отцом. Искать долго не пришлось. Мое сердце замерло, когда на меня с аватарки смотрели томные глубокие глаза из квадратной головы с обрисовывающейся ямочкой на подбородке. Я как будто смотрел на свое отражение, но при этом это был не я. Более светлый оттенок волос и глаза не карие, а голубые.

Иван Ватин. Информация со страницы говорила, что он младше меня на год. Я полез в его фотографии, чтобы получше разглядеть, больше узнать о его жизни. Различные посиделки в ресторанах, катание на сноуборде, Европа, отдых на море с семьей. С семьей. Видно, что глаза с волосами от матери, а все остальное наше общее, от отца. Вот он, счастливый, со своей семьей, но не с моей. Я мог быть на месте этого Ивана, будь все по-другому, останься отец со мной. Зато по нему видно, как я буду выглядеть к пятидесяти: седой, с морщинами на лбу и с повисшими щеками. Мерзость. Как мать вообще могла быть с таким? Закинь его на нашу улицу с грязной одеждой, с легкостью можно было перепутать с местными беспризорниками, которые пропили все: свой дом, свою одежду, свою честь, а главное – свою жизнь.

Раздался дверной звонок.

– Игорек! – раздался голос из ванной. – Пожалуйста, глянь, кто там.

Я закрыл все вкладки и пошел к двери. Через дверной глазок увидел знакомые густые брови. Парень, с которым поссорился Боря. Видимо, направился в Верхний Родищенск продвигать свою веру об Истинном Боге. Я не стал ему открывать, но Владику сообщил, кто приходил. Уже все знали об этих фанатиках, и никто не открывал им двери, чтобы не тратить время.

К вечеру мы уже были на Ястребской улице в Нижнем Родищенске. Один из неприятнейших закутков города, там вечно шастали пропойцы и наркоманы. Вечеринка собиралась в доме у Славика. Родители уезжали на вахту в столицу, и поэтому он часто созывал всех своих друзей к себе. С каждым разом к нему все больше заваливалось незнакомцев, к примеру, тот же Владик, он толком не был знаком с хозяином вечеринки.

– Хо-хо, братишка, я рад, что пришел! – чуть ли не на весь дом прокричал Славик, когда меня увидел. – Решился все-таки вмазаться с нами?

– Не, я только по синьке, а вот Владик, – я хлопнул его по плечу, выставляя вперед, – к вам присоединится. Надеюсь, помнишь его.

– Да, конечно, помню! – Славик полез к нему обниматься. – Хорошо вместе посидели на твою днюху. Будь как дома, Владик, тут всем рады. Особенно четким пацанам.

Что бы Андрей ни говорил, но кому-то нетрезвое состояние очень даже шло, тот же Славик превращался в приятного добрячка, который источал любовь, располагал к себе, чего не скажешь в остальное время.

На этот раз на вечеринке были уже знакомые мне лица, может, я не знал всех поименно, но точно до этого с ними виделся. Всего было около сорока человек, большинство из которых бойцы с прошедшей потасовки, были также спортсмены из других секций и школ, включая Верхний Родищенск. Иногда я удивлялся, когда видел представителей из обоих частей города, проводящих весело время. С каждым годом внутренняя война рассасывалась, и только изредка можно было встретить конфликты, в основном их зачинщиками были старшие поколения. В нашем слое искали проблемы только те, кому основательно промыли мозги неравенством между берегов.

В доме было полно алкоголя, каждый приносил что нашел. Я же вписался с Владиком, и от нас были две бутылки коньяка из личных запасов Вячеслав Николаевича. Он бы не обиделся на пропажу, скорей всего, даже не заметит.

Среди гостей просачивался Леха Шпага, самый выделяющийся персонаж на этой вечеринке, но и самый незаметный для всех. На фоне спортсменов он смотрелся вызывающее худым, но никто не старался смотреть в его сторону, а я же совершил ошибку, взглянув в его пустые бездонные глаза.

– Здарова, Игорек, – промямлил он себе под нос, голос его давно изменился, говорил пискляво и протяжно, отчего в ушах резало любым его словом, а порой было сложно разобрать, что он говорит.

– Привет, Лех. Как дела?

– Пучком все. Вот Славик зазвал к себе. Попросил помочь с марь-иванной. А я что, откажу братану?

Я лишь улыбнулся на его слова в качестве поддержания разговора. Сказать прямо, что мне неприятно с ним говорить, не позволяло воспитание. Сильней всего смущало его постоянные почесывание вокруг локтя.

– Странные у него друзья. Высокомерные. Не то что ты или сам Славян. Да и ваш Дрон тоже свой пацан. Мои кореша все друг другу родные, а здесь как будто каждый сам за себя. Не по-братски совсем. И что это за музыка? Под нее не подвигаешь даже. Куда все катится? Раньше все собирались, чтобы узнать о друг друге, сплотиться покрепче, нарастить доверие, стать семьей, а сейчас это лишь требование общества, чтобы быть нормальным, ведь одиночки не шибко в почете. Общество считает их ненормальными. А нужны те, кто умеет вылизывать жопы всем вокруг. И кто из тех, что тут находится, нормальный? Каждый из них психопат, рассчитывающий на свое совершенство в будущем, для каждого важен он сам, а не те, с кем он здесь. Это они одиночки, а не мы. Мы всегда будем сильнее каждого из них, ведь мы вместе, мы одно целое. Так что, Игорек, держись за своих братков, они никогда тебя не бросят, вместе вы добьетесь всего.

– Да, Лех, я знаю. К несчастью, одни мои братья уедут в Москву, а другие и я сам в Ястребск. Связь пропадет, и это самое обидное.

– Это не так, братка. Не теряйте связь, вот и все. Вы же все будет возвращаться сюда, в Родищенск. Этот город вас просто так не отпустит. А здесь вы снова будете вместе одной командой, одной семьей. Так что не загоняй себя такими мыслями, сам не бросай их, помни о них и приходи им на помощь. А сейчас пойди пыхни со своим братаном, ему будет честью с тобой разделить хапку. Особенно первую. Я же чем смогу подсоблю, братюнь. Так что обращайся. Я буду здесь.

Он хлопнул меня по плечу и дальше побрел по дому в поисках, с кем еще поговорить, а я же продолжил наблюдать за весельем, поглощая очередную найденную в доме бутылку пива.

После слов Шпаги самому захотелось найти своих друзей и разделить хотя несколько минут счастья, отдалиться от тех проблем, что меня окружали. Выпитый алкоголь расслабил сознание. Внутри заиграла уже забытая доброта, которая грела лучше любой батареи.

В одной из комнат обнаружил группу из пяти человек, включая Славика и Владика. Все помещение было задымлено и окутано полумраком. Ребята по кругу передавали из рук в руки бутылку. Чтобы не мешать ритуалу, я аккуратно подсел к своим друзьям.

– Иош, – обратился ко мне хриплым голосом Славик, – ты с нами?

– Не знаю, я правда ссыкую. Лучше опиши, что чувствуешь. Может и решусь.

– Блин, чувак, просто это кайф, просто хорошо. Короче, счастье.

У меня действительно были сомнения. Мне было необходимо отдохнуть от происходящего. Где-то в глубине история с отцом все равно коробила меня, я ненавидел в ту минуту и отца, и мать. Хотелось доказать себе и им, что я из себя представляю, назло матери убиться, ведь она так боялась, что начну много пить, а вещества так вообще были всегда под запретом. С другой стороны, боялся, не знал, какой может эффект от всего этого быть, не подсяду ли с одного раза. Последствия – мой самый страшный враг, с которым не мог ужиться в своей голове. Всегда представлял во всем барабан вариантов того, что может произойти, и от количества позитивных и негативных исходов в итоге принимал решение, но оно никогда не давалось легко. Желание сделать больно матери в этот раз склонило весы в негативную сторону.

– Согласен, – уверенно сказал и уселся рядом со Славиком.

– Ес! – чуть ли не подпрыгнув, выкрикнул Мелкий.

Ребята в кругу приступили к готовке «трубки мира». Я не сильно вникал в обряд, а лишь доверял их действиям. Они уже знали, что делать, и передавали бутылку друг другу, после Славика она досталась мне, и я повторил все за ним. Дыхание, а главное жжение в горле, придушили меня, и я закашлял. Все смеялись вокруг надо мной. Это напомнило первый раз, когда закурил с Мансуром.

– Молодцом. – Славик хлопнул меня по плечу, а Владик зааплодировал. – Посиди чутка, и тебе еще заварим.

Я откинулся на пол и поплыл. Все звуки вокруг заглушились, а обстановка вокруг давила. Народ вокруг веселился, но я толком не мог вникнуть, о чем речь. При любой попытке вслушаться, голова завывала от боли и тянула вниз. Чтобы как-то облегчить давление, приложил свой затылок к подушке. Странное ощущение, как будто все вокруг замедлилось, растянулось.

– Как ты, друже? – где-то в пустоте прозвучал голос Владик.

– Прикольно, но нужно на свежий воздух.

– Пойдем, мне тоже нужно.

Не помню, ответил ли я ему что-то, но все вокруг так резко перевернулось, и я залипал в пробитую в стене дома арку, из-под которой красовались красные кирпичи. В этом что-то было, выполнено неровно, но стильно. В этом был вкус. Это удивило, ведь вкус и Славик не сочетались. Я стоял в середине комнаты и хихикал, пока меня дергали за рукав рубашки.

Щелчок. Кадр перед глазами изменился на разваленное крылечко. Внутри меня все расслабилось, и я наконец-то вернулся в привычный ритм.

– Что это было? – пробормотал я под себя и поднял голову. Уже была ночь, все небо окутали звезды, умиротворяющие, спокойные. Ничего не изменилось. Мир не изменился. Я оглянулся вокруг, со мной залипали Шпага и Владик. Совсем не помню, как мы оказались на улице. – Жесть. Я совсем потерялся.

– Это нормально в первый раз, – промямлил Леха.

– В первый? А в чем разница после?

– Просто будешь легче расслабляться.

– Ка-а-айф, – очнулся Владик. – Это лучше любого бухла… надо повторить в Москве.

– Зови к себе, – отвечал я, – с радостью приеду.

– Тогда лучше приезжай с концами. Будем регулярно так убиваться. Блин, давай поступай в Москву, нахрен тебе этот Ястребск С твоими мозгами надо расти вверх. Мой отец обрадуется, если будем держаться друг за друга.

«Интересно, а мой отец бы радовался моему приезду?» – это все, что крутилось в моей голове. От этого бесился, ведь пока был под кайфом, мысли о семье не стучались в голову. Было хорошо. Было.

– Не полагайся на батька, – влез в разговор Леха, – рано или поздно его не станет.

– А твой где батек? – спросил Владик.

– Без понятия. Последний раз видел, как забирают в отрезвитель. С тех пор его и не встречал.

– А мать что?

– А матери давно нет. Я сам по себе и хорошо. Никто мне не нужен. Только моя братва.

– Ребят, идите в жопу, – не выдержал я от разговоров о семье. – Не грузите так. Давайте о чем-то хорошем. Пойдемте за добавкой лучше.

Никто не спорил, и мы вернулись в дом. Вечеринка продолжалась, только увеличилось количество алкоголя, как и градус веселья, в который так и тянуло нырнуть. Народ в задымленной комнате разбрелся по дому, и уже никто не расслаблялся, как ранее, ведь все запасы, купленные Славиком, закончились, но, к нашему счастью, у Шпаги была своя заначка, которой хватило ровно на нашу компашку, чтобы убиться до конца.

Забвенье снова ударило в голову. Счастье превратилось из конкретного события в фоновое состояние, из которого не хотелось выходить. Краски перед глазами самостоятельно куда-то текли. Эффект отличался от предыдущего. Обстановка менялась. Казалось, что я был в лесу и мчался вглубь вместе с растекающимися оттенками вокруг. Память о том, что меня окружали прекрасные люди, которым я доверял и разделял свою свободу от проблем, возвращала меня на место. Перед глазами появлялся Владик, который уплывал в таком же блаженстве, и Шпага выглядел как отец-наставник, который всему нас учит и в случае ошибки не будет ругать, а только даст дельный совет.

Отец… какова его настоящая роль? Что значит быть отцом? У меня были лишь стереотипные ответы на эти вопросы. Кого-то отец научил играть в футбол, кого-то справляться с дрелью, а меня он научил, что людей с легкостью можно вычеркнуть из жизни.

От мыслей об отце моя голова тяжелела и хотелось ею удариться пару раз об пол. Мои руки то хватались за голову, то за сердце. Я не понимал, почему мне не по себе.

– Братан, с тобой все хорошо? – забеспокоился Леха. – Дышать тяжело? Пошли на улицу, воздухом подышишь.

Мне было все равно, где сгнить, поэтому лишь подчинился Шпаге, который взял меня под руку и повел прочь из дома. Когда я поднимался, то не отрывал взгляда от пола, и во время моего вывода наружу увидел блаженное лицо Владика, который получал удовольствие и не обращал внимание на происходящее вокруг, особенно на меня. Видимо, Леха действительно был нашей Матерью Терезой, который оберегал нас от неприятных последствий забавы.

Шум вокруг убавился, хотя только недавно все кутили на полную. Я не мог поднять голову, чтобы осмотреться вокруг. Свежий летний ветерок снова привел меня в чувства. Я с наслаждением поднял голову и любовался ночным небосводом. Все вокруг было отличным лекарством от всего, как подорожник от душевных ран.

– Легче? – спросил Леха, положив руку мне на плечо. Слов отблагодарить его у меня не нашлось, поэтому лишь кивнул в знак благодарности. – Хорошо. На будущее, не надо думать. Просто отдайся потоку. После второй хапки ты все правильно сделал, первый час был что надо, а потом тебя понесло.

– Первый час? – с удивлением спросил я. – Как давно мы в дом вернулись?

– Часа два или три назад. Я, честно, не следил. Просто кайфовал. – Леха тоже стоял и любовался моментом, умиротворенно и расслаблено. – Славик забегал, охренел от того, что вы до сих пор под кайфом. Я не стал говорить про добавку, а то обидится, что не позвали. Все всё выпили и свалили, а он сам остался ни с чем. Вот они, друзья.

Мне захотелось ему ответить в шутку, что он сам ничего ему не оставил, но не стал, не хотелось вмешиваться в его веру, что он лучше остальных, тем более я сам не ангел в этой ситуации.

– Мне же снова плохо не станет?

– Если останешься на улице, то все будет хорошо.

– Хорошо… – чуть ли не одновременно с ним протянул я. – Пойду тогда пошатаюсь по району. Может, вернусь к Славику ночевать, так что не прощаюсь.

– Давай, братюнь, – пробормотал он, не отрывая глаз от неба.

Нижний Родищенск уже давно был в глубоком сне, даже нигде не виднелось бандитов и наркоманов, о которых вечно трезвонила мать, чтобы я скорей возвращался домой. Может, она была и права, ведь в ту ночь, тем самым наркоманом был я.

Злая ирония. Меня как будто тянуло на наш пяточек на берегу. Очевидно, кого я там должен был встретить. Это своего рода контрольная точка. На ней сходились все потерянные души для умиротворения, ведь в остальное время обязательно бы кто-нибудь нарушил спокойствие.

– Ты так и не появлялся дома? – без приветствия спросил Андрей. – Твоя мать заходила сегодня. Ищет тебя. Говорит, ты телефон оставил дома, уже обзвонила все морги и больницы. Родителям твоих друзей тоже звонила. Никто тебя не видел.

– А ты не сказал, что видел меня? – Я уселся рядом с ним на берегу.

– Тебе самому надо разобраться со своими проблемами. Зачем я буду лезть?

С ним было хорошо. В душе наступала гармония. Это было лучшим лекарством от проблем, чем допинги, что я принимал у Славика. Андрей повернулся и посмотрел в мои глаза, отчего его лицо изменилось.

– Что с тобой?

– Лучше тебе не знать.

– Да у тебя зрачки из орбит вылезают.

Я смотрел на него и не знал, как лучше ответить: солгать или признаться. В обоих случаях он не оценит.

– У Славика был. Лучше в кругу друзей попробую, – я выбрал средний вариант.

Осуждающий взгляд прожигал, мне становилось стыдно перед ним, казалось, что я предал его, ведь он в моем лице искал поддержки в протесте таким легким радостям, тем более в Ястребске нас ждала совместная жизнь, которая явно подразумевала совсем другие развлечения. Порой я сомневался, смогу ли без вредных привычек жить с Андреем. Разделить кров со Славиком, Владиком или Мансуром было куда привлекательней. Вопрос был в понимании, ведь никто из них не стал бы роднее Кулака.

– Я в инете отца нашел. Он сейчас в Москве.

– И что ты будешь с этим делать?

– Не хочу связывать себя так тесно с матерью. Попробую встретить отца, получить ответы на все.

– Зачем? Разве так непонятно, в чем дело?

Все было понятно, но принимать такой ответ не собирался.

– В любом случае хочу чего-то нового. Кардинально все изменить, чтобы ничего не осталось из прошлого. Ястребск точно не вариант. Поеду лучше в Москву, поступлю там. Прибьюсь пока рядом с Владиком. Его батя по любому всем поможет, так что есть от чего отталкиваться в будущее.

– Делай как знаешь, – его слова прозвучали безразлично, пусто. В ту минуту я осознал, что теряю друга.

– Поехали со мной. Мы найдем, куда тебе поступить в Москве. Работу найдем.

– Я не ты. Как бы сильно я ни ругал свою семью, бросать их не собираюсь. Говорил же, для меня лучше порознь, но рядом. Меня устраивает та жизнь, что меня ждет.

Потрачено. Забавное прилипшее слово, которое лучше всего характеризовало сложившуюся ситуацию. Уже тогда у меня мелькали мысли, что после моего отъезда в Москву мы потеряем связь друг с другом. Такова реальность. Появляются новые друзья, новые развлечения, и если не уделять время прошлому, то оно просто исчезает, остается лишь удивление при встречи и классическое начало в духе: «Сколько лет, сколько зим». Мы предсказуемы, наши жизни предсказуемы. Даже в моей истории легко догадаться, кто как закончит. Проблема только в пути, что мы пройдем, и той злой случайности, что с нами произойдет и между собой свяжет в страшную, но прекрасную картину. И о чем она будет, зависит все-таки от нас самих. Я предсказывал Кулаку спокойную, но счастливую жизнь, как у наших родителей: выучится, покутит, найдет семью, работу, возьмет ипотеку, заведет второго ребенка, чтобы получить материнский капитал и те бонусы, что предлагает наше доблестное правительство, будет сетовать на власть (именно сетовать, ибо для такого образа жизни жаловаться или упрекать не годится), радоваться обычным вещам, вроде поездки на море или посещения приезжего цирка. На самом деле, это хорошее будущее, обычное, но хорошее, так как ты знаешь, что тебя ждет за поворотом, ведь при блуждании в тумане мы способны потеряться и опуститься на самое дно.

Я витал в облаках, пока мы сидели на берегу и, когда Андрей внезапно вскочил с места и нырнул в воду, не придал сразу этому значения. Обычный подростковый поступок, который сам исполнял. Но я ошибался, на реке плыло тело. За ним Кулак и поплыл. Внутри все закипело, кроме паники ничего не осталось, броситься в след не решался, поэтому лишь вскочил на мостик, чтобы проследить за своим другом, как бы что не произошло с ним. Меня не волновало тело, потому что издалека было видно, что ему не помочь: человек уже длительное время плыл спиной вверх без каких-либо признаков жизни. Но я зря сомневался в Кулаке, его спортивной сноровки хватило, чтобы ухватить тело и притащить на берег. Чтобы как-то посодействовать, уже у самого берега зашел в воду и помог вытащить человека на сушу. Густые черные брови. Я узнал того самого парня, что проповедовал свою религию. Его руки были пробиты насквозь и сочились кровью. Меня сразу же стошнило в реку. Дрон же приступил к проверке признаков жизни, всему тому, чему его учили в лагере, но результат оказался предсказуемым: парень мертв.

Глава 4

Дневник. Мне не стоит его читать, чтобы вспомнить обо всем, что было. Достаточно пробежать по диагонали, чтобы воспоминания сами выстроились в моей голове. Записи послужили ровно тому, на что рассчитывал, но спустя десяток лет сожалею, что так поступил. Для чего пишут дневник? Только ради того, чтобы кто-то их прочитал, прочувствовал тебя. Я мог забрать его с собой в Москву, но оставил дома, чтобы мать однажды нашла его и прочла мою ненависть к ней и к отцу. Дурак. Малолетний придурок. Решение было спонтанным, на эмоциях, хотя после нахождения четвертой жертвы Родищенского палача произошло еще много грязи в жизни, но мать в качестве наказания заслуживала только такую концовку, поэтому в дневнике были вырваны последние страницы, ими я точно ни с кем не хотел делиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.