Станислав Малозёмов
Дуракам всегда везёт

1. ВСЕ СВОИ

Рассказ

Новогодней ночью 1959 года шли из гостей в четвертом часу муж и жена Комлевы. Город Зарайск гулял на улицах. До двух пили и плясали по хатам, а потом набирали хлопушек, серпантина и конфетти, да вываливались из домов. На каждом, даже крохотном перекрёстке, горисполком поставил и украсил фонарями с игрушками высокие ели. Их было жутко много в лесах, поднимающихся к близким уральским горам. Непроходимые чащи лесные уже в семидесяти километрах от Зарайска пугали городской народ. Ни пройти, ни проглядеть – что там дальше десяти метров. До экологических коллапсов ещё далеко было. Ну, лет тридцать точно. Население гуляло на улицах с гармошками и баянами, водкой и закуской. Все встречные поздравлялись половиной стакана водки и обнимались, хотя далеко не все были знакомы. Тот же горисполком к новому году заливал на перекрёстках маленькие катки, лепил высокие горки с ледяными дорожками сверху до низу. Крики весёлые носились над городом, ноты мажорные, треск хлопушек и шорох летящих лент серпантина. Хорошо было. Дружно, по-братски почти.

Вот на подходе к дому, метров за пятьдесят до него, из-за придавленного снегом палисадника вышли на дорожку трое. Высокие, ладные парни лет двадцати с хвостом. Они стояли и ждали, затолкав руки в карманы полушубков.

– Бандиты. Разбойники, – вслух сказала тридцатилетняя красавица местная Лариса Комлева.

– Не, – ответил хорошо выпивший муж Леонид, крепкий мужик, лыжник и шофёр первого класса. Людей возил на автобусе. – Не допили они просто. А у меня же есть поллитруха. Я им налью. Не жалко.

– Вот тут остановились, – тихо приказал один, достал руку из кармана и ножом показал место, где Комлевым остановиться.

– Из карманов всё выложили перед собой на дорожку. Ты, мадам, из ридикюля тоже высыпь всё, – добавил второй.

– С шеи всё сняли, все цацки. Часы, само-собой, – хрипло закончил общий приказ третий. Все они вынули руки из овечьих тулупчиков и выставили ножи. Довольно большие. Под луной они отбрасывали ярко желтые отблески и казались зловещими.

– А не жирно будет? – зло сказал Лёня Комлев. – Деньги возьмите, да и хватит вам Новый год проводить.

Он достал из пиджака пятьсот рублей. Это большие деньги были. Костюм бостоновый столько стоил.

– Лавэ убери. У нас своих девать некуда, – хмыкнул первый.

– А зачем грабите, если у вас всего полно? – спросила, как ей показалось, храбро Лариса.

– Вот так я тебе всё и расскажу сейчас. Зачем, почему… – третий парень перешел на шепот когда заметил, что Комлев скинул пальто и засучил рукава. – В драку не лезь, герой. Попишем в три пера. Тебе надо? Голыми руками против трёх финок? Рожа у тебя не дурацкая, вроде. И не бухой всмерть. Подумай. Всё аккуратно выложите – не тронем, разойдёмся без кипежа.

Комлев подумал и правильно решил. Его то порежут – ладно. Если не до смерти, то мужик со шрамами на руках и морде – не пугало. А вот если жене достанется… Это уже драма, если не назвать резаные шрамы на лице красивой Ларисы трагедией.

Уложили они на дорожку всё, что им дорого было. Всё, что дарили друг другу на праздники: кольца золотые, медальоны на цепочках из золота, серьги Ларисы с рубинами, часы «Победа» на браслетах из хорошего серебра. В общем, весь набор украшений для выхода на люди, для больших праздников.

– Ай, молодца! – сказал средний. – Теперь на три метра назад отступили. Ты, парень, шапку ещё сними. Ондатра? Сними. А ты, дамочка, вот этот свой шифоновый шарф. Разуваться, ладно, не надо. Да и обувка у вас не больно-то…

Они собрали всё со снега в холщёвый мешочек, Закрутили конец в узелок и пошли на другую сторону улицы.

– Приятно с умными людьми дела вертеть, – попрощался с улыбкой самый, видно, главный. – И нам мазёво, и вы целенькие. Как новенькие. Купите ещё. Ну, с Новым годом. Не обижайтесь. Вы на отдыхе. А мы в такой праздник – на работе. Они сунули финки в фетровые бурки, спокойно дошли до угла и исчезли.

– Да не переживай, Лёня, – погладила его жена по волосу. Шапки-то не было. – Караваевых сильно побили и порезали. Оба в больнице лежали. Я уже рассказывала. Они из театра шли около десяти вечера. Так Виктор в драку полез. Ну и что? И против лома нет приёма, и против ножа. Один чёрт – всё ценное забрали. А ты молодец. Ты не струсил. А за меня побоялся, да?

– Ну, – кивнул Леонид. – Один бы я помахался, да убежать мог бы в худшем случае. А с тобой… Они бы тебя достали ножом. Какая с того радость? Барахло всё равно отняли бы. Они знают, как надо.

– Купим, – Лариса подхватила мужа под руку. – Побежали. Ты ж без шапки.

Дома Комлев выпил водки, съел два солёных помидора и успокоился.

– Давай спать. Днём пойдём в милицию. Заявление дадим. Может, и найдут.

– Они узнают, что их ищут, подкараулят тебя после работы, да прирежут возле дома. Были же случаи, – жена переоделась в бархатный халат.

– Мало ли где что было, – засмеялся Лёня. – Один я их не боюсь. Мне за тебя было страшно. Пошли спать. Всё. Утро скоро.

Днём они пошли в городское управление милиции, написали заявление, дежурный офицер занёс его номер и упоминание – от кого бумага – в толстый журнал, и разрешил идти домой.

– Как понадобитесь, повестку пришлём, – пояснил он.

– А найдёте бандитов? – спросила Лариса недоверчиво. – Их в Зарайске каждый пятый. Я так считаю.

– Даже если каждый первый, всё одно – найдём, – офицер аккуратно поправил фуражку и одёрнул китель. – Полная тюрьма-крытка и зона «четвёрка» забита до отказа. Кто их туда определил? Пожарники? Нет, женщина. Мы!

Он довольно улыбнулся и взял под козырёк.

– Честь имею. Можете не сомневаться, поймаем гадёнышей. Недельку подождите.

Комлевы ушли домой и через день вообще забыли о новогоднем злоключении. Ой, нет, помнили, конечно, но вслух о нём не говорили. И из соседей никто не знал. Вот что хорошо. А то бы носилось по округе звоном тёткиных истеричных голосов сильно искаженное при пересказах событие. И точно имело бы очень жуткие подробности, каких и в помине не было.

Третьего января начальник отдела борьбы с бандитизмом подполковник Онищенко вызвал к себе молодёжь. Трёх лейтенантов, только десять месяцев назад выпущенных с годичных курсов подготовки офицерского состава МВД. Тихонова вызвал, Габриладзе и Маловича.

– Тут гоп-стоп несложный образовался под утро первого января, -ходил начальник отдела перед строем из трёх лейтенантов. – С праздника муж с женой домой шли от друзей. Забрали у них рыжьё в шести экземплярах. Две серьги с рубином. Медальоны на золотых цепочках и хорошие часы «Победа» у обоих тиснули, два экземпляра в серебряных браслетах. Ну и по мелочи: шапку ондатровую, накидку дорогую шифоновую. Втроём это дело раскручивать – стыдоба. Один легко справится. Кто?

– Я! – сказали все трое, делая шаг вперёд.

– Малович, ты дело в суд сдал по ограблению пивного ларька?

– Ивашкин с Марченко уже по шесть лет «общего» получили. В СИЗО пока оба, в зону не этапировали ещё, – сдал рапорт Малович.

– Ну, Александр Павлович, тогда ты этот разбой бери! – подполковник Онищенко мельком глянул на остальных. – Вы тоже без дела сидеть не будете. Тридцать первого вечером таксисту дали по башке возле моста, забрали тысячу семьсот рублей. Материалы, показания таксиста, в канцелярии. Изучайте и вперёд. Вольно всем. Малович, останься.

– Надо ждать звонков от скупщиков, – поднял указательный палец Онищенко. – От известных им и нам больших барыг с репутацией. Их тут семь человек по городу. Им всё несут. Мы их всех давно знаем, собирали у себя пару раз. А сегодня вызвали именно по этому эпизоду всех и сказали хорошие слова. Обрадовали. Онищенко улыбнулся

– Жить мы вам дадим. Но в обмен на добрые дела. Чтобы вы дальше своё имели, дружите с нами. Чтобы на вас урки не подумали, будто вы их нам сдаёте, говорите жиганам, что по вещицам этим ориентировка от нас пришла. И чтобы они пока грабленное не скидывали в продажу, а сховали чтоб до безопасных времён. Через десять дней, скажете, мусора дело это, не очень борзое, спишут как «висяк». Тогда, мол, принесёте. А сейчас, скажете каждый, кому барахло принесут: если я возьму, то хомут нам всем. Раз ориентировка есть – они, мусорята, у меня пастись будут кажен день. Если повяжут меня, мол, то я один «паровозом» не пойду. Вас возьму с собой. Так барыги им скажут. Как мы научили. Им же за скупку преступно добытого сидеть не в масть. Уловил, Саша? А потом они «постучат» нам – кто приносил. Не сами же грабители понесут. Шестерки. Начнём с них. Ну, а потом по цепочке и отловим всех троих главных. Мысль понятна?

– Так точно! – щелкнул каблуками Александр Павлович. – Разрешите выполнять?

– Разрешаю. Но не суетись. Через десяток дней отлежится товар и понесут его к барыгам. По опыту знаю. «Стучать» они будут мне. Я тебя вызову. Свободен.

За неделю с небольшим Малович, используя природный дар – нутром чувствовать источники хороших или плохих событий, отловил на автовокзале двух «жиганов» из местных, которые почти на выезде из Зарайска, за мостом, остановили пожилых колхозников на телеге с лошадью, дали им по мордам и отобрали базарную выручку. Три тысячи шестьсот семьдесят пять рублей наторговали с копчёного сала мужики. Целый воз сала смогли они за день сбагрить населению, после встречи Нового сильно обедневшему на продукты. Разбойники следили за ними от въезда в город, на базаре, а потом обогнали их на такси и ждали у спуска с моста. Маловичу умный и проницательный внутренний голос подсказал, что лихие пацаны маленько денег пропьют с кентами в городском кабаке. То есть просто обязаны форсу дать, «рисануться» перед своими. А остальное должны свезти в схрон. В какую-нибудь деревеньку, где в лесочке у них давно уже есть ямка. В неё вставлен металлический бак с крышкой, а в нём до поры лежат, присыпанные сверху срезом земли с травой золотые безделушки, часы разные, ну и другие дорогие «бебехи», а также «антрацит», он же – редкий для тех времён кокаин, да ещё, конечно, « листья». Крупные, значит, купюры. Их брали из бака изредка по паре штук и «гудели» на них, либо давали взятку «вертухаям» в зоне. Чтобы они передавали кентам – зекам всякий разный «подогрев»: чай, курево, «марафет» и самогон в грелках, спрятанных внутри мешочка с конфетами и печеньем. Колхозники оказались мужичками наблюдательными и, несмотря на травмы голов, запомнили, что один их бандитов имел на руке наколку, «партак» – по ихнему, в виде цифр 1937 на пальцах левой руки, а правое его запястье украшало синее солнце с лучами, выползающее из-за горизонта, и суровое слово поперёк солнца – «север». Второй был худой, наголо стриженый и сильно кашлял. Александр Павлович решил, что отобранные деньги урки обязательно повезут в тихое место, ни своим, ни чужим не известное. Он дал указания сержантам на вокзале и автовокзале, чтобы они выпасли бандитов с такими приметами и задержали их, придрались к якобы липовым паспортам. Ну, и сразу чтобы позвонили ему в горотдел УВД. Через три дня с автовокзала позвонил сержант Маслов Володя. И сказал, что пришли оба. Взяли билеты в Сормовку. Отправление через полчаса.

– Шоферу скажи – пусть начинает ковыряться в моторе и с ухарей глаз сам не убирай. Еду, – сказал Малович и побежал во двор к мотоциклу.

Бандюганы сбежать не успели. Да и не побежали бы. Себе дороже. Убегать от милиционера приравнивалось к сопротивлению законной власти. Год сверху – минимально. Александр Павлович тормознул прямо перед скамейкой, на которой они сидели уютно и безмятежно. Залили внутрь по стакану самогона и мороза январского не улавливали. Малович взялся рукой за кобуру и громко прошептал.

– Оба быстро в коляску прыгнули. Один на колени к другому. Или ноги прострелю. Ехать молча, не дергаться и выпрыгнуть не пробовать. Догоню один хрен. Но побег нарисую обоим.

– Начальник, мы чё, арестованные? – заныл «расписной». – А чё за шняга, начальник? Честно, едем в Сормовку к бабке моей.

– Сапёрной вот этой лопаткой новый погреб ей долбать будете? – засмеялся Александр Павлович, лейтенант. – Двадцать семь градусов минуса. Взрывать землю надо только динамитом. Лопаткой да апреля будете маяться. Ну, прыг- скок в люльку! В момент! В отделе разберёмся. Честные фраера, поедете в Сормовку другим автобусом. А напылили если, то ответку держать надо. Вы ж мужики! За себя в ответе. И за дела. А?

Бандиты молча и сопя втиснулись в коляску. Малович в отделе допросил их, используя добрые и нехорошие слова, кулаки и ноги в хромовых сапогах. Дал им потом полотенце и пальцем показал на умывальник.

– Умойтесь. И если не порожняк мне тут прогнали, то привезём из Сормовки схрон и я в протоколе напишу, что «Листы лавэшные» в количестве шестисот семидесяти пяти рублей я у вас нашел на хазе вашей по адресу…

– Улица Чапаева, семнадцать.– Быстренько сказал худой, кашляя и прикрывая рот ладонью.

– При плановом шмоне нашем, – закончил Малович. – Сумма эта, если вы напишете, что подрезали её за неделю в автобусах из «лопатников», тянет на полгода каждому, не больше. А вот три тысячи шестьсот семьдесят пять рубликов отвезёте сами. Лично мужикам, которых на «гоп-стоп» взяли. Знаете из какой они деревни?

– Откуда знать нам ? – удивился татуированный.

– Они живут в Янушевке Зарайского района. Сразу за Владимировкой. Фамилии мужиков Подколзин Иван и Лемешко Фёдор. Найдёте. Пока искать будете, шевелите мозгами. За три тысячи шестьсот семьдесят пять рублей париться вам лет по семь. Большая сумма потому что.

Малович сделал паузу.

– Я шмон на хазе реально делать не буду. Возьмёте все деньги полностью и отвезёте мужикам. А они заберут заявление. Напишут, что ошиблись. Что выпили с радости и забыли, куда их сами спрятали на обратной дороге. Бандитов несуществующих придумали, чтобы жены не подумали, будто они эти деньги спрятали от семей. А дома на трезвую голову нашли свёрток с деньгами в соломе на телеге под подстилкой, и всё стало хорошо. Заявление заберут, я сразу оформляю на вас довольно мелкую карманную кражу. Вы садитесь на полгода или получаете условно. Но вот, мля, попадётесь ещё раз хоть кому из наших, пришьём вам все «висяки» и «качаться» вам тогда, урки, по червонцу минимум. А «висяков» у нас достаточно». Всех бандюг в городе за месяц не переловишь. Ну, так что?

– Базару нет, начальник! – обрадовался «расписной. – Завтра все деньги будут в Янушевке. Отдадим колхозникам. Век воли не видать.

– А наказание от меня лично такое. Доставайте из своего схрона шестьсот семьдесят пять рублей. – Малович взял обоих за грудки. – И завтра я приеду к вам в адрес часам к десяти утра, сразу же рванём сюда с деньгами и оформим изъятие. Потом напишу, что вы их выдали при обыске добровольно и отдаю вас с этой благородной бумагой следаку Очкасову. Он учтёт добровольное признание, помощь следствию, напишет это и двинет дело в суд. Тогда увидимся через полгода. Или в этот же день. Если пойдёте по условному сроку. С раскладом таким согласны, фраера?

– Да! – дуэтом крикнули оба. – А бить больше не будете?

– Вы же нам навстречу идёте, – усмехнулся Александр Павлович. – Значит, не буду. Всё. Исчезли. До завтра чтобы всё сделали!

– Зуб даём, – ответили по очереди жиганы, получили пропуска на выход и как ветром их сдуло.

Десять дней быстро пробежали. Тех, которые грабанули колхозников, осудили, как и предложил следователь Очкасов в заключительной бумаге для суда – на полгода с отбыванием наказания условно, учитывая их активную помощь следствию и суду, а также чистосердечное раскаяние. Они после суда, откуда их сразу и отпустили отбывать срок условно, то есть жить дома, ждали Маловича с работы возле его двухэтажки, поскольку принесли «благодарственную». Ящик армянского коньяка и серое зимнее пальто из толстого мягкого рифлёного драпа с каракулевым воротником и каракулевой шапкой. На одежде были этикетки московской фабрики «Большевичка».

– Всё куплено. Вот чеки на одежду. На коньяк не дали нам. Но мы его тоже купили. Клянёмся свободой. Примите, не отриньте. Не как от уркаганов примите. Как от людей. Мы же люди, – сказал умоляюще худой. – Мне всё одно помирать скоро. Закрытая форма тубика. Год, может, протяну. А вы – человек! Уважение вам от нас и от братвы!

– В натуре, от души всё идёт! – подтвердил татуированный. – Не обидьте нас, гражданин офицер.

– На второй этаж поднимите, – Малович улыбнулся. – В хату сам занесу. За ответку я не в обиде. Понимаю вас. И мне вашу жизнь, честно – жаль. Но вы сами выбрали такую. Силком вас в неё не окунали. Живите. Не попадайтесь. Одна только человеческая, не милицейская просьба у меня есть. Если где гастролёров встретите или попадётся вам на слух или на глаза «гоп-стоп», а, может, «скок» по беспределу или с особо тяжкими последствиями, которые не по понятием, вы лично меня вот здесь ждёте и рассказываете. Потому что даже для вас – не по понятиям западло работать, а для нас – тем более. И совесть ваша воровская мучить не будет поэтому. Лады?

– Хоре. Всё в жилу. Сделаем. Сами ненавидим «мутных», – провел ладонью по горлу худой. На том и разошлись.

И день этот лёгкий прошел. Удалился в прошлое. Которое было у Александра Павловича хорошим и чистым, как сам он после баньки во Владимировке, в отцовском дворе.

А вот после дня этого удачного произошло то отвратительное, чего Александр Павлович не смог бы придумать даже по заданию Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича. Само вышло. Как всё самое плохое. В любой жизни, у всех без исключения, оно всегда появляется обязательно, причём всегда внезапно и нежданно. Как смерть.

И случилось через десять дней, да потом целый месяц тянулось вот что. Позвонил, как и обещал, подполковнику Онищенко барыга с погонялом «три карата», который скупал только драгоценные камни, рыжьё, золото, значит, и дорогое чистое серебро. Маловича Онищенко вызвал и пояснил звонок барыги.

– Малец пришел к Лёве Перцу, скупщику. Притаранил две серьги с рубинами, две золотых цацки с медальонами и «котлы» при браслетах из чистого серебра, – доложил скупщик. – Крови на них нет. Так сказал жиган. Я, сказал Лёва, его помаял полчаса, но объяснил потом, что по деньгам решу вопрос только завтра утром. Надо мне, мол, тщательно серебро проверить вечерком. Вот он завтра к десяти придёт.

– Наш оперативник тоже подъедет. Так я ответил барыге Лёве, – сказал Александру Павловичу Маловичу подполковник.

Есть! – козырнул Александр Павлович и каблуками сапоги громко стукнул. – Разрешите действовать?

– Давай, Саша. Закрой это дело. Групповое ограбление раскроем – большой плюс нам генерал в личные дела нарисует.

Взял Малович у барыги дома «амаску», помощника бандитов по сбыту вещей с разбоя, связал ему руки ремнём за спиной, кинул в коляску и привёз в отделение. Дежурный конвойный сержант оттащил его в камеру предварительного заключения, где отловленных допрашивали. Подержал его Малович в КПЗ сутки, чтобы паренёк созрел для откровений, потом взял три листка чистых, ручку с чернильницей и пошел «колоть» посредника. Сначала начинающий вор Чистяков с плохой «погремухой» Гнус молотил что-то традиционно невнятное. Откуда цацки он не знает. Просто попросили старшие продать их барыге. Имён старших и кликух он не знает. Сам в шалмане неделю всего обретается. Переехал в Зарайск из Миасса. От мусоров сбежал. Лепили ему квартирную кражу, а он был натурально не при делах. Хату не трогал. Потому и сбежал от незаработанного срока. Тут пока не освоился ещё и отнести вещи продавцу ему поручили впервые. Откуда они взялись, вещицы, не спрашивал. Меньше знаешь – целее будешь. Александр Павлович не имел столько времени, чтобы честно и скоро дождаться когда Гнус начнёт говорить как было на самом деле. Поэтому он снял китель и бил Чистякова долго, от всей большой души, добавленной природой к мощной мускулатуре. Он дал Гнусу возможность переночевать на нарах для частичного восстановления всего организма и особенно памяти. Утром Малович ещё и китель не успел снять, а Гнус уже «запел». Похоже, пару рёбер лейтенант ему подломил, руку вывихнул и сапогами отбил икры ног. Стоять Гнус не мог и руку левую не держал. Она висела как полотенце на гвозде перед умывальником в камере.

– Я вспомнил. Я вчера со страха обманул Вас, гражданин начальник. Клянусь мамой – со страха. Вы не бейте меня больше. Я расскажу как на духу всё, что знаю.

– Обещать не могу, – Малович сел на нары рядом. – Тут всё дело от тебя зависит. Мне не надо то, что ты знаешь. Мне надо услышать то, как оно есть по-настоящему. Имена, фамилии точно, погоняла, где живут, когда бывают в шалмане. Я должен точно знать, кто взял молодую семью на «гоп-стоп». Конкретно. Понял? Тогда и бить не за что. Если горбатого лепить не будешь.

– Зуб даю, – поклялся Гнус. – Ушатали мужа с женой трое. Один – Дубак. Он по гражданке – Федоренко Витёк, значит. Главный в маленькой своей банде. Потом Шмайсер, то бишь Прибылов Андрюха и ещё Тухлый, по гражданке Алексеев Миша. Всё. Сказали, если продам барыге так, чтобы им пошло в масть, то мне отстегнут целую тыщу. Кусок, значит.

– Второго повтори ещё раз, – у Маловича почему-то стало нехорошо на душе. Щипать начало внутри и давить. – Ну!

– Сказал же, Прибылов Андрей. Отчества не знаю, – Чистяков на всякий случай отодвинулся от лейтенанта. Очень уж резко у него лицо потемнело и стало злым.

– Кто может отчество знать и кем младшая сестра его работает? – Малович аккуратно придвинул Гнуса к себе и упёрся тяжелым взглядом точно в зрачки жигана.

– Кто-кто? Маруха его. Наташка Солопова. На заводе буфетчицей почти отдыхает. В конторской столовой. Они-то женихаются по-серьёзному. Потому Натаха про него всё знает. – Могу сходить и спросить.

– Сходи, – Малович снял с рук его ремень. – Одёжка вон где твоя. На верхних нарах. Пропуск тебе дам на выход и на вход. И час времени. Свалишь – найду хоть где и посажу за убийство в Садчиковском магазине. Мужику, вору залётному, в очереди горло перерезали. Слышал? В начале декабря ещё. Убийцу не нашли. Вот тебя и назначим. Расстрел за вора не дадут, но пятнашку – вполне могут влепить. Тебя эта Натаха знает? Не спросит, на кой пёс тебе его отчество?

Гнус кивнул: – Они давно с ней. Я из Миасса в натуре-то три года уже как перебрался. Так они ещё тогда спарились. Пожениться хотят. Я ей скажу, что договорился в совете профсоюзов, чтобы ему выписали удостоверение дружинника, а самого обыскался – не могу найти. А где сестрёнка его работает? Так я спрошу Наташку – может он у неё на работе. Мало ли. Тогда я сам сбегаю, мол.

– Умный ты, Чистяков. Балабас варит! Тебе бы честную жизнь вести. Жил бы нормально. Умные редко плохо живут. – хмыкнул Малович. И Гнус убежал, несмотря на травмы.

Александр Павлович, благодаря своей редкостной интуиции и врожденному безошибочному предчувствию, до возвращения Чистякова уже всё понял и впал в транс, чего не должно было случаться с мужественными милиционерами. Потому как заранее чувствовал, что отчество Прибылова будет Николаевич, а сестра окажется терапевтом в третьей больнице. Куда распределили её в прошлом году из свердловского мединститута.

Гнус прибежал минут через сорок и рассказал всё то, что Александр Павлович уже без него давно вычислил. Прибылов Андрей Николаевич, Шмайсер в мире уркаганов, к несчастью приходился родным братом его, Маловича, родной жены Екатерины.

– Короче так, – сказал он Чистякову. – Чтобы твои дружки-ухари, тебя, лопаря, натурально не загрызли за провал у барыги и изъятые мусорами как вещдоки цацки, ты посидишь без следствия в КПЗ неделю. Потом расскажешь своим, что просто попал под случайный шмон, про который в этот раз ни барыгу сами мусора не предупредили, ни тебя, тем более. Что били тебя крепко и посадить хотели. Но статьи не нашли. Потому, что ты клялся, будто дружки твои случайно нашли свёрток с бирюльками на кладбище, на могиле попавшей в аварию летом директорши центрального продмага. И кто их ей в память о себе подкинул на холмик – неизвестно.

– А чё мне? Отосплюсь у вас. А то гоняют меня то на бан лопатники вышибать, то бензолку для старшаков искать по городским малинам, чтоб кайфовали они без марафета. А тут отдохну целую неделю. Справку дадите потом, что меня на неделю задержали до выяснения и отпустили как невинного?

– Дам, – пообещал Малович и поехал на мотоцикле к жене на работу. Вытащил её в коридор и рассказал очень подробно о том, в какое дерьмо и насколько глубоко вляпался её придурок-братик. И стали они в этом коридоре шепотом придумывать, как сделать, чтобы Андрюша не влетел на зону. Причём лет на десять за групповое ограбление.

– Вот же козёл, – определила текущий статус брата Екатерина и заплакала. – Как связался со шпаной десять лет назад, так и стал закономерно бандитом! Сволочь!

– Так что, пусть садится? Лет десять корячится брательнику, – Александр Павлович расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и слегка расслабил резинку на галстуке. – Сейчас не сядет, так вляпается всё равно. Раз уж начал бузить. Только попасть может в историю похлеще. Аппетит-то, он во время еды… Ну, понимаешь.

– А в больнице что скажут? – Катя плакать прекратила и задумалась. – Сестра бандита уголовника людей лечит? А может она и сама – того? Отравит больных какой-нибудь гадостью. Семейка-то одна. И выгонят меня к такой-то матери. Ни в одну больницу потом не возьмут. Давай, вынимай его из этой ямы. Чтобы его не судили.

– Катюха! – Малович нежно взял её за плечи. Мы уже год и три месяца с тобой живём. Ты меня знаешь. Я же офицер. Честь имею. Да и брат твой не нравился мне никогда. Чувствую, что он всё равно нахлопочет на свою задницу или срок большой, или вышак. Да и тебе подляну обязательно подкинет неизвестно какую. Но ждать недолго. Отца, царство ему небесное, одного боялся. А мать, покойницу, сроду не слушал. И померла-то она от переживаний. Инфаркта при спокойной жизни не дождёшься… Пусть посидит. Глядишь – одумается на киче.

– Ты что хочешь думай, но мне он – брат родной, – Екатерина повернулась и пошла в кабинет. – Посадишь его, значит и меня сможешь предать. Давай тогда сразу отдельно жить.

– Во, дура, мля, – сказал негромко вслед Малович и долго ещё сидел на подоконнике, соображал – как быть. Нрав у Кати был мамин. Крутой. Упрётся рогом в точку – трактором не оттащишь. А уходил он из больницы уже с планом, который позволял почти без эксцессов оставить Андрюху, идиота, на свободе. Правда, без потери совести и чести мероприятие не проскочит. Но Катю он любил, строил большие хорошие планы на жизнь с ней. Плюнуть на её слёзную просьбу? А тогда дальше как жить? Всегда виноватым? Женщины и на пустяках легко могут сделать из мужика виноватого на всю жизнь. Так управлять семьёй куда легче. Почти все жёны этот приём знают и филигранно его исполняют. А тут не пустяк. Родной муж родного брата жены засадил за колючку на десять лет. Жизни дома не будет точно. Будет период бесплодных попыток искупить вину. Но попытки эти ничего не исправят.

–Да, блин! Попал я. Самому не распутать. Надо идти к начальнику. К самому Онищенко. Он вроде ко мне по-доброму. Может, подскажет, как крутнуться. Семью – то надо сохранить. Катька хорошая. Но упёртая. Единственный у неё недостаток. Вот сейчас упёрлась. Пожалела козла-братца. Ну, ладно.

Всю историю Малович рассказал подполковнику за час. С деталями.

– Что мне делать, Игорь Валентинович? Она от меня уйдёт. Я точно знаю. Брата за решетку определил. Что хуже может быть? Любовница? Вряд ли. Поорёт неделю, ну, месяц. Да и ладно. А тут брат родной, в неволю заточённый, бляха, собственным мужем. Хоть и за дело. Если бы его вообще другие отловили, она бы всё равно вынудила меня его отмазывать. А откажусь – хана. Развод. Не помог семье своей. Это не прощается.

– Согласен, Саша, – Онищенко закурил и сел на подоконник думать. Долго сидел, не глядя на Маловича. Три беломорины высосал. – Я тебе помогу. Но тут надо сделать всё очень аккуратно. Как ювелиры работают. Никто в УВД не должен ничего понять и, конечно, не заподозрить тебя да и меня в махинациях. Закон мы с тобой практически не преступим. Но подлог делать придется. Фокусы бумажные показывать. Без этого никак.

– Но я же с Вами в жизни за такую помощь не рассчитаюсь, – вздохнул искренне Александр Павлович.

– Жизнь длинная и витиеватая, лейтенант, – улыбнулся начальник. – И никто не знает сейчас, чем ты лично мне когда-нибудь сможешь помочь. А ты сможешь. Ты – надёжный. Ладно. Давай обмозгуем. Есть у меня толковые соображения. Проверенные. Но, ещё раз напомню. То, что мы говорим, не должен знать никто. Даже твоя жена и братец её тем более. Ну, слушай и запоминай.

– Надо забрать у барыг ещё шапку ондатровую и накидку. Лёва Перец, он же – «три карата», шмотки не берёт. Только драгоценности. А видных барахольщиков в городе трое. Ты пока всех не знаешь. Даю адреса, – он протянул старую бумажку. – У кого-то из них ондатровая шапка и накидка шифоновая. У Лёвы всё изъяли? Серьги, цепочки-медальоны, часы с браслетами?

–Так точно! – Малович бодро ответил и сел напротив подполковника. – Готов вернуть ценности пострадавшим. Шапку вот только изымем и накидку. Я сейчас за ними сгоняю и можно звать потерпевших и при понятых всё им вернуть.

– Саша, дорогой, – главная цель наша – не вернуть терпилам всё, что нашли, а какая? – Онищенко поднял вверх палец.

– Грабителей посадить, – Малович скис. Помрачнел. – Ну, сейчас скрутим мы всех троих, выбьем признания, что вот эти все вещи они отняли с угрозой насилия у Комлевых. А терпилы должны и вещи свои опознать, и преступников. Брат жены будет стоять. Его опознают. И что тогда? Андрюху в оборот и материалы – следствию? А там суд и по десять лет каждому на нос. И мы с Катькой разводимся. Она мне не простит точно.

– Короче, собирай остатки вещей, – Онищенко стал ходить по кабинету, постоянно наклоняясь, чтобы поправить «гармошку» хромовых голенищ на сапогах. – Не сегодня, а только на послезавтра, часа на два дня, назначай Комлевым опознание. Завтра с утра бери двух сержантов, веревку и дуй в шалман на малину. Вроде бы для проверки документов. По документам скрутишь двоих нужных и везёшь к нам в КПЗ. А сегодня пусть твоя жена найдёт брательника, ты вечером тащишь его к себе домой и после доходчивых разъяснений отправляешь его вон из Зарайска. На год-два пусть ночью этой сваливает в Челябу или Свердловск. А чтобы не пыжился, для обострения внимательности к словам твоим, вломи ему пару раз по печени. Ночью лично посадишь его на любой поезд, проходящий до Челябинска или Свердловска. Пусть там потеряется. Сидеть он ни разу не сидел. Паспорт, значит, чистый. Что дальше делать, потом проинструктирую.

Вышел Малович от начальника, сел у себя в кабинете, дверь на ключ закрыл и стал в окно глядеть. Позёмка усиливалась, сгибала прохожих, слепила шоферов. «Дворники» не успевали сбрасывать снег со стёкол. В голове Александра Павловича было пусто как в январской степи. Только невидимый холод и мутное солнце где-то очень далеко, ближе к горизонту. Так, что его, считай, почти не существовало. Главной была пустота. Пыталась обосноваться в мозге какая-то очень нужная мысль, скреблась и медленно в него вползала. Только через полчаса он её уловил и понял.

– Ты, Малович, сам преступник, – съедала его, откусывая куски от души, мысль эта. – Третьим вместо Андрея, брата Катиного, посадишь ты человека невинного. Другого нет у тебя выхода. И не будет по-другому. Посадишь безвинного. Вариантов-то нет. Грабителей было трое. Андрей ночью уедет с глаз подальше. А ты на опознание должен поставить третьим вообще не пойми кого. Хоть с улицы прохожего хватай. Но третий должен быть. Иначе – всё в прах. Все старания. И раскрытие генерал не зачтёт. В заявлении потерпевших – грабителей три человека. Да. Шах пока. А может превратиться и в мат. Катерине-то, видно, без разницы – загадит муж свои честь с совестью или честно поступит. Она об этом и не думает. Ей важно только брата спасти от срока немалого. Уйдёт – не смогу я без неё. Вот же приворожил меня кто-то. Может, она сама. Ладно. Начнём делать дело по оговоренному с умным подполковником плану. А там уже по ходу править, если что пойдёт вкось.

Побежал он во двор, завёл мотоцикл и через полчаса забрал у барыги Розенфельда и шапку, и накидку шифоновую.

– Из урок спросит кто, почему не продал, ты скажи, что мусора по своей ориентировке вещи с того «гоп-стопа» целым взводом по городу искали. Терпилы, мол, друзья генерала, начальника УВД. Во как! Понял?

– А шо, правда друзья? Шоб-таки генерал кентовался с водилой автобуса! Да не рисуйте мне узоры на воображении, гражданин лейтенант.

– Он не водила автобуса, Яков Аронович. Он начальник автобусного парка области. Вас обдурили, – Малович сложил вещи в свою большую кожаную сумку и уехал. – Не знают ваши клиенты ни хрена толком.

Дома Катя ничего не спрашивала. В квартире было так душно и мрачно, будто отсюда только что вывезли на погост покойника. Александр Павлович поискал в буфете, что можно съесть. Нашел ржаные хлебцы в рваной пачке и бутылку лимонада. Больше ничего не было. Кастрюли на плите стояли пустые и холодные. За окном в форточку был вмонтирован естественный холодильник. Клетка из толстой сетки, где внавал лежали сырое мясо, рыба и половина курицы. Готовить жена сегодня не стала. Или от расстройства чувств. Или начала уже наказывать мужа за слабохарактерность и пустые, оказывается, слова об огромной любви к ней и вечной преданности. Выпил лимонад и зажевал его половиной пачки трещащих на зубах хлебцов. Больше заняться было нечем. Катерина пока решила не разговаривать. Можно было газеты почитать, но он понял, что ничего ему сейчас не интересно. Снял форму, достал из шкафа запасное покрывало для постели, лёг в зале на велюровый диван и отвернулся к его спинке. Считай – к стене. Долго не мог уснуть, но через пару часов заставил себя ни о чём не думать и потерялся, наконец, во сне без снов. Не успел он этим вечером заманить в дом к себе Андрея. И выгнать его из города не получилось тоже поэтому.

Он проснулся рано. Катерина ещё не выходила из спальни. Накинул Малович на себя всё милицейское, шинель застегнул поплотнее и спустился к мотоциклу. Ехать было холодно. Ветровое стекло как будто пропускало сквозь себя порывы метелицы с острыми как иголки микроскопическими снежинками. Сержанты тоже прибежали раньше. На хазу брать всех трёх бандитов вылети они на трёх мотоциклах. Воры и бандиты облавы не ждали, а потому сразу после рассвета ещё дрыхли в своё удовольствие, полученное ещё с вечера с помощью «дури» и водки.

– Подъём, блатата! – заорал сержант Ануфриев, огромный как бык, вставший на задние ноги. Все мгновенно спрыгнули со шконок, таких же как на зоне. Привыкли к ним, видно. Сами себе и сколотили похожие. – Все ксивы на стол кинули. Паспорта, справки об освобождении. Мухой, мля!

Малович увидел Андрея Прибылова. Он сидел на шконке и доставал из маленького дерматинового чемодана прочный кулёк, в какие детям в подарок упаковывают новогодние конфеты с мандаринами. Сержант Ануфриев забрал у него паспорт, проглядел все остальные и сказал небрежно.

– Федоренко, Алексеев и Прибылов – с нами поехали. Остальным спать дальше. Разрешаю до девяти кемарить. А потом бегайте по автобусам, стригите с лохов лопатники. Зарабатывайте себе сроки на киче!

– Паспорт Прибылова мне, – протянул руку Александр Павлович. – Вы, товарищи сержанты, берёте Алексеева и Федоренко. А Прибылов поедет со мной. И вот что ещё. Привезёте их, сдайте в КПЗ и дежурному скажите, чтобы вызвал на работу Онищенко. Я через час буду.

– Дядь Саш, ты чего? Куда повезёшь? – Андрей заволновался. Даже свитер надел навыворот. – Ты же знаешь – паспорт чистый у меня. Приводов в милицию не имею.

– А ты в милицию и не поедешь, – сказал ему на ухо Малович. – К Екатерине поедем. Домой к нам.

– Помочь надо в чём-то? Так с превеликим нашим! – Андрей накинул полушубок и кроличью шапку.

– Валенки есть? – Дернул его за рукав Александр Павлович.– Нет? Ладно, мои возьмёшь.

Разъехались. Катерина брата увидела и зарыдала, повиснув у него на шее.

– Кать, ты чего? Живой же я! Чего расстроилась? – Андрей гладил её по голове и целовал в мокрые щёки.

Малович оторвал его от сестры, посадил напротив себя в кресло и долго рассказывал ему о его жизни и о том, что с ней может стать. Он настолько подробно описал ему картинку ограбления Комлевых, что Прибылов не выдержал и спросил.

– Ты что, сам видел? А чего нас сразу не взяли?

– Короче! – Малович неожиданно для себя рассвирепел. – Катька тебе всё, что надо, соберёт. Чего нет – пойдёт купит. И ты бегом, тихими улочками сквозишь на вокзал. Лавэ у тебя навалом, я знаю. Первым поездом едешь в Челябинск. Там устраиваешься дворником, потому, что дворникам дают сразу прописку. И два года не выползаешь никуда. Дворы метёшь. У тебя тут денег останется – на пять жизней хватит. А через пару лет мы здесь загладим все воспоминания о вашем разбое и вернёшься. Работать будешь. Ты, Катерина, разрешаешь мне его потом посадить, если он приедет и опять начнёт ночами с урками людей ножами пугать и грабить?

– Да, – ответила жена и повернулась к брату. – Но сейчас пусть убегает. Сейчас не надо на зону. Выйдешь через десять лет инвалидом.

– А пацаны? Витька с Мишкой? – Андрей с надеждой уставился на Маловича.

– Они сядут, – сказала Катя. – На десять лет. Может и больше дадут. Скажи дяде Саше спасибо, что он тебя спас. Ты должник его по гроб жизни. Понял?

Александр Павлович поднялся, сказал, чтобы письма Андрюха писал только на главпочтамт «до востребования», и что они будут делать так же .Сказал и не прощаясь ушел.

– Спасибо! – крикнул вдогонку Прибылов. – Долг верну втройне.

– Да пошел ты, мать твою! – под нос себе произнёс Малович. Через полчаса он уже был в КПЗ. Там же сидел за привинченным к полу столом Онищенко.

Сейчас третьего привезут и надо звать Комлевых на опознание вещей и преступников.

– А с повинной не можете помочь? – тихо сказал Алексеев. – Андрюху вон вообще отпустили.

– Сделаю я вам явку с повинной, – Онищенко подошел к обоим и крепко прихватил их за волосы. – Но только если на опознании вы про Андрюху вообще забудете. Вот кого привезут сейчас, тот и был у вас третьим. Зовут Антипенко Георгий. Погоняло – Ржавый. Он рыжий. Убийца. Но пойдёт с вами по грабежу. И чалиться с вами станет не 25 лет, а, может, пять. Повезёт волшебно этому экземпляру. Отца родного зарубил. За дело, правда, но всё равно – гад! Мог бы просто поколотить батю на долгую память. Тот пьяный был всегда и мать сильно бил. Ну, однажды Ржавый домой пришел раньше, как раз когда он жену избивал. Взял топор и – в затылок. Короче – сделаете, как сказал, я вам «повинную» точно напишу. Артачиться начнёте – не напишу. Пойдёте на десятку строгача.

– Не, мы согласны! – вскрикнули оба грабителя и опустили глаза.

Привезли Ржавого, невысокого паренька одного с пацанами возраста.

– Запоминай, – строго сказал ему Малович. – Главный у вас вот этот. Витёк. «Гоп стоп» был после трёх ночи первого января на улице Ташкентской за пятьдесят метров до угла. Взяли вы вот это всё. Смотри внимательно и запоминай.

– А вот это что за хрень? – ткнул Ржавый пальцем в серьги.

– В серьгах – драгоценный камень рубин. Запомни, блин! Рубин.

В КПЗ заглянул конвоир.

– Там терпил привезли и понятых. Куда их?

В мой кабинет, – махнул рукой подполковник. – Через десять минут доставим всё и всех на опознание.

– Ну, ухари, не вздумайте о……..ь нам всю малину, – прошептал Александр Павлович. – А то прокурор вам отмотает всю катушку. Мяукнуть не успеете.

На опознании всё шло поначалу гладко. Вещи свои Комлевы признали, убедились в их целости и сохранности. Но дальше благостная атмосфера рассосалось.

– Вот этого грабителя не было, – сказала Комлева. – Двое эти были, а вместо этого был парень повыше. Красивый, плечи широкие. Я в красоте мужской очень понимаю. У меня и муж – как по моему заказу сделанный. Не этот человек был в банде.

– Да ты чё, тётка! Я в натуре был с Витьком и Мишаней. Ты чё? Глаза разбуй! – Ржавый аж покраснел. – Ну как это? Я тебе лично сказал – клади на снег цацки. Забыла?

– Говорил. Но не ты, – вступил в разговор Лёня Комлев. Муж. – Мы ж не слепые.и не пьяные были. И фонарь на столбе горел рядом. Тот был выше и в плечах шире. Точно. Лариска правильно говорит.

– Ну, хорошо, Разберёмся.– Успокоил Комлевых подполковник.– Вы распишитесь, что все вещи получили, забирайте их и наша машина отвезёт вас домой. Спасибо за содействие и терпение.

– Ничего мы забирать не будем и расписываться нигде пока не станем, – Лариса уперла руки в бёдра. – Вещи и купить снова можно. Мы не самые бедные. Но один грабитель остаётся на свободе. Его вы не поймали. И он на днях может кого-нибудь опять ограбить, а то и зарезать. Может, нам с Лёней за дружков отомстить захочет. Не, мы не согласные. Не подпишем. Мы за то, чтобы преступников на свободе не оставалось вообще. А вы? Вы против такой постановки вопроса? Или просто не хотите работать? Ловить реальных бандитов не умеете? Пошли, Лёня. Пока в областное Управление жалобу не будем подавать. Подождём неделю. Пусть найдут того, кто по правде на ограблении был. Пусть скажут, какое наказание их троих ждёт. И на суд мы придем. А сейчас вы нас обманываете. И потому мы уходим.

– Хорошо. Сержант отведи их к дежурному. Скажи, что я приказал пропуска на выход им выписать, – приказал начальник. – А Вас, товарищи, мы теперь повесткой вызовем. Когда надо будет. Из города прошу не отлучаться. Вы обвиняете в некомпетентности милицию, но мы тоже можем привлечь вас за лжесвидетельство и недоверие к органам власти. Имейте в виду. До свиданья!

– Все арестованные остаются в КПЗ до особого распоряжения.– Скомандовал Малович и тоже вышел.

– Вот же сука какая! – разозлился начальник. – Все цацки им отдаём. За одиннадцать дней всё распутали. Так ей красивого бандита подавай! Дура, мля! Завтра, Саша, начинай ездить с сержантами по «малинам». Ищи похожего на вашего Андрея. И тащи сюда.

– Так! А если он хоть и похожий, но вообще чистый? За что брать и вязать? – Малович стоял мрачный и злой.

– Был бы человек, а статью ему найдём всегда. Чистый только Господь Бог. Прости меня, КПСС! А у любого другого можно найти гнильцу для срока. Просто надо уметь сделать человека виновным. – Похлопал его по погону Онищенко и ушел к себе. – Всё сделаем, не тушуйся раньше времени. Да из терпил наших тоже можно виноватых сделать. Ты-то пока не знаешь – как. А я давно умею. Не переживай. Всё будет так, как нам надо.

За месяц, в котором дни перетекали из одного в другой так лениво, как второгодник листает учебник в поисках станицы с противной и глупой задачей, Александр Павлович раз пять ездил домой к Комлевым. По вечерам мотался, естественно, когда они уже с работы приходили. Он пил с ними чай индийский, подружился с обоими и искренне увлеченно слушал историю их жизни до женитьбы и после неё. Лариса рассказывало о своих родителях, о том, почему у неё нет детей и про мужа Лёню. Так тепло она говорила обо всех его редких достоинствах, что Малович в эти мгновения замирал и вспоминал – было ли, рассказывала ли его Катя при нём о самом Александре Павловиче и об их прекрасной семейной жизни? Оказывалось, что жена об их любви и слова нигде никогда не выронила. Может, говорила о муже знакомым, но тайно и не известно что. Потом, после чаепития и бесед душевных он подолгу объяснял тонкости своей службы. Особенно напирал на то, что дело об ограблении Комлевых очень сильно бьёт сейчас по его карьере и авторитету. Ведь вещи найдены, что происходит не всегда. Обычно – многое из награбленного бандиты быстро успевают продать и тогда уже концы найти практически нельзя. А в данном случае милиция применила хитроумную тактику и вынудила бандитов придержать вещи с разбоя. А неохотно, но помогающие милиции спекулянты, вовремя сообщили, когда появились продавцы. Не сами грабители, а посредники. И как непросто было вытащить из них информацию о настоящих преступниках. А вот теперь дело находится в зависшем состоянии и авторитет Маловича, а также возможность его скорого повышения в звании тают на глазах. Малович замолкал и грустно глядел в окно. Дело-то в действительности он сделал, а формально выходит, что нет.

Но действовала его печаль только на Леонида. Он наливал стопку коньяка и произносил тост за Александра Павловича, мастера своего дела, благодарил его и зарайскую милицию в лице Маловича. В конце визита офицер почти жалобно просил Ларису войти в его нелепое положение и подписать результаты опознания. Но она смеялась кокетливо и закатывала устало глаза.

– Да какая загвоздка-то, товарищ лейтенант? Вы же все прекрасно умеете. Я про Вас узнавала в милиции. Там говорят, что вы специалист высшего класса. Да и дело-то пустяковое. Нашли двоих, найдите и настоящего третьего.

А муж Леонид, когда провожал Маловича до двери, закрывал её с обратной стороны и на улице шепотом разъяснял Александру Павловичу, прижав руку к груди.

– У Лариски принципиальность – это наследственное. Мать такая же. Бабушка. Весь род по женской линии. Вот подавай ей в лучшем виде правду и справедливость, и без вариантов! Не добьется здесь, так дойдёт до первого секретаря ЦК. Ей и Вас жаль. Вы ей по душе. Она говорила. Но преступник-то, действительно, был не этот рыжий. Другой. Мне то по хрену. Вещи нашли. Двоих посадите. Третьего потом найдёте. Но без неё один подписать опознание не могу. Не жизнь мне тогда дома. Она считает, что я тоже за чистую справедливость жизнь отдам.

– А ты не готов отдать, да? – улыбнулся Малович.

– Да случай не тот, – тоже улыбнулся Лёня. – Вот за то, чтобы власть поменять и умных посадить на верхушку – головой бы пожертвовал. Хреновая у нас власть. Кричат о любви к народу. А мы для власти – бараны и ли просто трудовые руки- ноги. Но я Вам этого не говорил. А то посадите ещё как антисоветчика.

– Этим КГБ увлекается. А я бандитов ловлю, – Малович пожал ему руку и уехал. Теперь ему всё было понятно. Женщина зла милиции не желала, но имела большой недостаток – повышенную принципиальность. Придраться не к чему.

Сержанты, преданные Онищенко, искали в шалманах и даже на зонах человека, похожего на Андрея Прибылова. Начальник им фотокарточки раздал. Но ничего не получалось. Дело остановилось и грозило Маловичу серьёзными наказаниями от генерала. По документам, не подписанным потерпевшими, выходило, что он совершил документальный подлог. А это штука опасная. Дискредитация власти её же представителем. Подсудное дело. С Катериной отношения испортились, хотя брат её был в безопасности. Она тоже ждала. Пока дело не закрыли, тот же Онищенко мог разозлиться и вытащить Андрея из Челябинска, да поставить его на опознание. Поэтому жить Малович уехал во Владимировку. К родителям. Сорок километров всего. На мотоцикле за двадцать минут добирался. Но на душе, где теплилась надежда, всё равно было погано, как в неухоженном общественном сортире городского парка.

– Потерпи, Саша, скоро найдём грабителя похожего. Я попросил друзей из Караганды и Алма-Аты. Найдём. Мама родная не отличит, – уверенно говорил ему подполковник Онищенко. – Но Маловичу становилось всё хуже. Он впал в ступор и практически прекратил работать.

Через бесплодный месяц офицер, запутавшийся а сети вранья и, как ему понималось, потерявший совесть, уставший от унижений перед Комлевыми и начальством, Александр Павлович сел однажды вечером на стол в кабинете, достал свой «ТТ» и, возможно, застрелился бы от безысходности непролазной, но начальник помешал. Он постучал в кабинет и крикнул.

– Саша, я знаю, что ты здесь. Открой. Поговорим.

Малович, как во сне, с трудом затолкал пистолет обратно в кобуру и открыл замок. Говорить он ни с кем не хотел и как выпутаться из клейкой паутины придуманных им хитроумных обходов Закона и многих изощрённых обманов – уже сам не понимал и выходов не видел

– Как человек я всё понимаю, – глядя в пол произнёс мрачно начальник Онищенко. – Но как начальник твой я ведь обязан был подать на тебя рапорт генералу о подлоге документов и введение следствия в заблуждение. Но я не буду рапорт писать. Честно. Тебя ведь тогда – с работы вон метлой поганой. Меня в рядовые розыскники. Звёздочку оставят одну из двух. Ни тебе не надо такой судьбы. Ни мне – моей такой же. Давай держаться вместе до конца. Думать вдвоём и вытягивать друг друга из болота, в которое, спасибо тебе, оба врюхались уже по горло.

– Ну, – тихо сказал Малович. – А то я уже…

– Разнести себе башку из ТТшки – проще простого, – взял его за плечо широкое Онищенко. – Кроме жены не заплачет никто. Да и она теперь вряд ли рыдать будет. Но мы и без этого попробуем грязь с себя смыть не кровушкой. Хотя, конечно, налипло дерьма на тебя побольше, но и мне хватает. Тоже – с головы до сапог хромовых. Что, договорились?

Малович сказал – «так точно!».

– Ну, следовательно теперь без обсуждения со мной даже в сортир не ходи. Понял? Кроме меня, тебя и двух верных мне сержантов в управлении никто не догадывается про наши финты. Всё мне говори. Каждую мелочь. И обсуждай со мной всё, что придумал сделать. А я тебе тоже всё буду говорить. Скоро сварится эта каша. Верь мне! Найдём двойника и всё! Затихарим дело. Так оно между нами и останется. Да! На честь с совестью, конечно, здоровенными камнями нам ляжет это приключение обоим. Ещё как ляжет. Но отчистим грязь потом. Дел-то ещё – ого-го! И работать на девяносто девять процентов будем, как и раньше – честно. А сейчас давай вытерпим как-нибудь.

Ещё месяц прошел и в день мартовский, яркий и сочный как обложка журнала «Мурзилка» для детей, забежал Онищенко с улыбкой такой счастливой, будто его только что назначили начальником МВД СССР с присвоением звания Генерала Армии.

– Едет! – крикнул он и обнял Маловича.– Едет, сука, наш спаситель!

– Нашли двойника? – поразился Александр Павлович.

– Гляди! Прислали по телетайпу его «дело», – он вынул из портфеля большой свёрток ленты, раскрутил её и нашел фотографию.

– Товарищ подполковник, вы серьёзно? – ахнул Малович. – Это же и есть Андрей Прибылов. Как вы это сделали? У меня не было такого снимка.

Начальник сел на стул и без расчёски аккуратно уложил свои седые наполовину волосы. Помолчал. И потом добил Маловича радостью, чего не удалось сделать печалью.

– У тебя, Саша, с нервами не очень. Точно. Поедешь в санаторий. Отпуск дам. А на снимке Завадский Олег Анатольевич, студент Алма-Атинского сельскохозяйственного института. Находился под следствием за тройное убийство и нападение на милиционера. По пьянке в ссоре порешил перочинным ножом двоих студентов-собутыльников и вахтёра общаги, который на шум прибежал. А когда его брали, подрезал живот старшему сержанту из отдела убийств. И готовилась следствием ему высшая мера. Но Валерка Никитин, Начальник следственного управления Советского района Алма-Аты, мой однокурсник по школе милиции, отдал его мне. Я ему снимок настоящего Андрея посылал. Взамен мы ему отошлём нашего убийцу. Ржавого. Он правда, только одного прикончил. Но мужики в Алма-Ате всё раскатают и подгонят как им надо. Валерка сказал. А ихний убивец у нас под своей фамилией пойдет. Чего ты не радуешься, лейтенант?!

– Вот Комлева его признает – тогда, – буркнул Александр Павлович.

Завадского привезли самолётом и доставили в КПЗ. Три часа Онищенко умело вставлял ему в мозги всё, что тому надо было знать, делать и говорить. Вышло. Получилось. Завадский, волшебным образом соскочивший с «вышака» на десять лет, соглашался на всё. Александр Павлович зашел в камеру и остолбенел. Перед ним Онищенко инструктировал Андрея Прибылова. Именно его.

– Чего только не бывает на белом свете. Каких аномальных чудес! – он не стал слушать начальника и пошел во двор на скамеечку. Кололо сердце.

Вечером, чтобы Комлевы видели бандитов при электрическом свете, начальник привез их в свой кабинет и сержанты привели всех троих.

– Вот! Я знала, что вы его поймаете! – воскликнула Лариса. – А обманывать нехорошо, подполковник. Подсунули упыря какого-то. А вот этот – он и есть. У меня глаз-алмаз. Да, Лёня?

Муж кивнул:– Ну, давайте бумагу. Будем расписываться по опознанию бандитов и принятию своих вещей.

Вечером, после восьми уже, Малович и Онищенко пили водку дома у Александра Павловича. Подполковник долго перед этим разговаривал с Екатериной и под конец беседы она уже смеялась, а потом накрыла на стол и во время тихой радостной пьянки сидела у мужа на коленях, обняв его за шею.

*****

В две тысячи первом году пенсионер Александр Павлович сидел на кухне дома у старшего брата Бориса. Пили водку в честь пятого мая, бывшего в СССР Днём советских журналистов. Днём печати. Борис раньше на пенсию ушел. Но сорок четыре года был журналистом. Хорошим. Уважаемым.

– Ну, ты и сволочь, Шурка, – обнимал его Борис. – Я вот пахал как трактор в газете, а на пенсию ушел заведующим отделом. Три человека – отдел. А ты вышел полковником с должности первого заместителя Управления нашей милиции. Пятьсот, считай, «орлов» в погонах осиротил. Молодым был – ловил негодяев красиво. Помню. Сотни три отловил, не меньше. А с сорока пяти лет из кабинета не вылезал. Сколько штанов суконных протёр!

– Положено начальству следить за властными подчинёнными. Они ж, блин, такого могут наворотить! Если за ними не приглядывать. А я отработал на всё здоровье своё. Много чего для здоровой жизни потерял. Но совесть сохранил с честью. Это куда дороже здоровья!

– Ну, тогда за тебя, господин полковник! Хоть праздник сегодня мой. За тебя!– Улыбнулся старший брат.

И полковник Малович Александр Павлович встал и высоко поднял рюмку.

– Честь имею!

2. ГОРЬКО

В деревне так говорят: – «Как свадьбу сыграешь – такую семью и получаешь». Потому на селе женятся и замуж выходят весело, радостно. Гостей много – значит, семья крепкой будет. Ничем не взорвёшь, не сглазишь и дурной молвой не погубишь. Еды должно быть столько, чтобы в гостей она уже через пару часов не влезала, а самогона с водкой самый достаток – когда к концу свадьбы самостоятельно ходить могли бы только более аккуратные в общении со спиртным женщины и не знакомые с «дурман-питьём» малолетки.Гармошки должны быть. Через древние проникновенные голоса их из прошлых времён на молодую семью благодать снисходит. Так старики говорят, которые всегда знают, что и когда надо сказать. В общем, много, всё не перескажешь, разных своеобразий и ритуальных обязательств у правящих свадьбой избранных. Кроме поставленного законно тамады на гулянье втихомолку «правят бал» отдельные граждане из числа познавших правила жизни до глубин глубоких. И вот они с утра уже управляли всеми процессами, от правильной расстановки столов до украшения алыми лентами большой, уложенной дощатыми щитами площадки, куда сносили подарки приглашенные.В общем, в конце сентября 1968 года, сразу после уборки урожая, в последнюю пятницу, собирались стать дружной, на любовь опирающейся семьёй, Илья Пилкин, комбайнер, и знаменитая на весь район доярка Нинка Мятлева.Вот когда застольная свадьба уже началась – всегда все правильно и всё как надо. Без сюрпризов и неожиданных недоразумений. Когда положено – орут «горько», тосты произносят по ранжиру. Сперва самые уважаемые, потом родители, а после них уже нетрезвые односельчане. И музыка тебе во время, и драка – когда положено, и невесту воруют всегда в нужный момент. Строго по графику, Часа через два, кстати, потом находят слегка пьяную да весёлую и жених её выкупает. Всё на свадьбе деревенской здорово, от души.А вот перед ней – суета безобразная, разброд, шатания и сплошные нестыкухи. Вот, скажем, Нинке Мятлевой платье подвенечное сшили за полтора часа до торжественной регистрации в районном Дворце молодоженов. Нинка с утра обильно поливала всё окружающее трагическими слезами в холле районного ателье индпошива первого разряда, а тётка её по отцу, Галина Аркадьевна, билась за правоё своё дело с заведующей ателье.

– В квитанции, вот она, бумажка ваша, сказано, что готово будет к двадцать второму. А сегодня какое число, а? – прошибал обитую коричневой кожей дверь кабинета похожий на визг циркулярной пилы тёткин голос.– Вам с директором облбыткомбината хочется на его ковре поплясать в кабинете?! Так я организую вам это развлечение за полчаса. Это, конечно, если вы сейчас же не включите все свои потаённые резервные скорости, не найдёте быстренько заказ и через пару часов кралю нашу не украсите той моделью, какую мы с вами месяц назад выбрали! Излагаю доступно? Вот телефон Василия Степановича, областного вашего царя и бога.Тетка Галина Аркадьевна потрясла открытым блокнотом перед носом заведующей, после чего всё прекрасным образом воплотилось в идиллию быстрого и качественного обслуживания. Подавленная темпераментом и уровнем знакомства Галины Аркадьевны, заведующая вместе с ней стала в темпе грандиозного аврала метаться от закройщиков к швеям, в кабинет для уточнений и снова по тому же кругу.

– К двадцать второму, значит к двадцать второму! – добивала тётка заведующую, Субботину Н.Г. Как докладывала табличка на её кабинете. – А вот как вы работаете, так племянница моя может запросто и без мужа остаться!

– Ах, вы мне ещё до свадьбы начали нервы грызть! – скажет жених наш. Вот такой парень, скажу я вам! А потом вообще со свету изничтожите! Тьфу, скажет, на вас! И прав будет.От этих несуразных предположений Галины Аркадьевны жених, Пилкин Илья, сидевший там же, на подоконнике под сенью десятилетнего фикуса, нервно бледнел и мысленно грубо выражался. Но вслух произносил тихо, чтобы никого не отвлекать.

– Ну, ты ж глянь, чего она такое несёт, чего она, дура, лепечет! Это ж надо такое сморозить, что я из-за какого-то платья скажу «тьфу на тебя, Нинка, и на всех вас тоже тьфу!» Да по мне ты хоть в фуфайке регистрируйся! Какая разница!?

– Правильно, в фуфайке!– временно прекратила рыдать бегающая с тётками невеста. Как расслышала? Загадка. – Когда сам в финской тройке, по блату из города доставленной, то ты, жена без трёх минут, хоть в пододеяльник завернись с поясом от рабочего халата – сойдет ему. А люди что скажут? Что у Мятлевых для дочки денег нет на модель французскую, не всем доступную? Вообще-то Нинка хорошая была, мягкая, культурная, покладистая и добрая. Но тут же случай-то какой! Единственный в жизни! Регистрация брака. Торжественная! И гулянка свадебная с самыми распрекрасными гостями. Стресс! Нервы плавятся просто. Но, хорошо, заведующая оказалась умная, к доводам Галины Аркадьевны прислушалась чутко и дала указание – платье доработать в присутствии заказчицы и её, Субботиной Н.Г. Начальницы строгой и справедливой. Тут же будущую супругу Ильи Пилкина начали всячески тискать в пределах трудовой необходимости три немолодых закройщика. Они вдоль и поперек по нескольку раз изъездили сантиметровой лентой крепкую фигуру Нинкину, крутили её перед собой как пустой стакан вокруг своей оси и даже на табуретку её один раз вознесли. Так, видно, требовалось для ускорения шитья. Потом примерки пошли. Нинка с лицом ошалевшей козы, потерявшей родное стадо, носилась раз пятнадцать за бархатную ширму, где пряталось большое зеркало, после чего её ещё с часик перебрасывали от закройщика к портному, от него к вышивальщице, которая нитками такого же цвета делала снизу вверх красивые рельефные узоры. Потом – снова за ширму и опять – по кругу. Наконец, когда у всех, кто вершил красоту, да у самой Нинки и даже у Галины Аркадьевны и у жениха глаза вылезли на лоб от ожидания, старания и сотен перебежек – тожественное платье было готово.В половине третьего молоденькая швея, возле машинки которой стоял воткнутый в кусок пластилина флажок с вышитым словом «лидер», мелкими стежками вручную прицепила прямо в начале декольте роскошный бант с розовым отливом, все счастливо заулыбались. Работники ателье, видимо, установили какой-нибудь яркий рекорд скорости качественного пошива. Жених с невестой светились как самые яркие звезды небесные – тоже понятно почему. А Галина Аркадьевна, тётка невесты излучала лицом радость, поскольку добилась своего и, главное, доброе дело сделала. А это с ней случалось довольно редко. А и действительно: радостной красоты и удивительно приятного фасона вышел наряд невестин.

–Я его потом подрежу, перекрашу в голубое и буду в нём с тобой в город ездить. В облдрамтеатр, – шепнула Нинка пока ещё жениху Пилкину Илье.– Во, дурная-то! – ласково оценил мысль невесты Илья и пошел на улицу к машине, запутавшейся в лентах, бантах и воздушных шариках. Шофер отцовской «волги», он же – брат Нинкин Славик, упоительно дрых на заднем сиденье, схоронив лицо под газетой «Известия»– Жениться мне, штоль? – с удивлением рассмотрел боевую раскраску машины Пилкин Илья и сел на живот другу Славику. – Отдашь сеструху за меня, Славян? А я тебе свой мотоцикл покататься дам. На целый час. А? Отдашь?– Перетопчешься, – проснулся Нинкин брат, потягиваясь и складывая газету вчетверо. Чтобы почитать в свободное время. От всего. От работы, ото сна, свадьбы сеструхиной, да и других напастей.Илья со Славиком выросли лучшими друзьями с самого горшочного возраста. В Алданском совхозе на улице Пушкина в домах двадцать четвертом и двадцать шестом. Отцы их тоже дружили по-братски с войны. В пехоте в одном взводе – все четыре года. Не убило обоих и поехали они жить в деревню, где деды раньше жили и прадеды. В Алдановку. В совхоз Алданский. Это его с пятидесятых теперь так зовут. Между дворами не было забора и всё, кроме жён, было у друзей, прошедших без ран и смерти жуткие военные дороги, общее. От чего оба они испытывали гордость и удовольствие.Славик с Ильёй были всегда вместе. Нинка, родившаяся на четыре года позже. обоих считала родными братьями с того дня, когда научилась ходить. И носило её всюду, куда решали пойти, поехать на велосипедах, поплыть на лодке или покататься между вагонами от станции Алданская до вокзала городка Шатёрск и обратно. Сообразила Нинка, что Илья чужой поздно почему-то. Годам к шестнадцати. В связи с этим внезапным открытием у неё на три года так испортилось настроение, что обиделась она на Пилкина за невольный обман и стала его презирать, ненавидеть и испытывать к нему острейшее отвращение. Она завела дневник и всё, что думала о лжебрате скрупулёзно туда вносила. Попутно все заметили, что стала Нинка дерзкой, ехидной и своевольной. Делала, что хотела. Родителям хамила мимоходом, а в школе хоть и училась хорошо, но учителей истязала тем, что злорадно и напоказ нарушала школьные правила. Губы красила, форму не носила, слушала на географии, например, музыку из транзисторного приёмника «Романтик», ну, и так далее и тому подобное.А вот после девятнадцати что-то в душе нежданно взорвалось, и открылось после взрыва Нинке неожиданное: настоящий брат Славик навсегда братом и останется, а вот Пилкин Илья, который ей никто и которого она презирает за всё сразу – вот он может однажды взять, как шутили в деревне, все свои ноги во все свои руки, и исчезнуть из села. Унесет его к чертовой матери какая-нибудь очередная комсомольская путёвка, которые райком комсомола пачками развозил по деревням. И Пилкина Ильи, ненавистного, больше никогда в её жизни не будет. Это открытие потрясло пока не успокоившиеся гормоны Нинкины, заставило их кипеть и через край выплёскиваться в виде града слёз, которыми она три дня подряд, не вставая, смачивала сено в стогу за сараем. А на четвертый день сила неведомая сбросила её с сеновала и унесла к Илье, который во дворе перетягивал цепь на велосипеде. Нинка полчаса говорила ему самые гадкие гадости, после чего иссякла, заплакала неслышно и без слёз, да и прижалась к Пилкину Илье. Постояла, собрала в горсть всю дерзость, накопившуюся за последние годы, и призналась ему в любви таким тоном, каким могут произнести суду самые трудные последние слова приговоренные к смертной казни.А к свадьбе дело подошло как-то шибко уж обыденно. Вечером в предпоследнюю субботу августа отец Ильи Пилкин Николай Ильич помылся в баньке своей, приоделся в модные бостоновые штаны и поплиновую рубаху военного цвета «хаки», выкопал из старого тряпья в сарайчике бутылку столичной и пошел к Нинкиному отцу Гришке Мятлеву. Ну, это он только для него и мятлевской жены Варвары был Гришкой. С женой он жил, с Николаем под пулями бегал и на пузе ползал ниже колючки, сливаясь с песком, травой и грязью. А для остальные алдановцев Гришка был только Григорием Егоровичем, главным человеком в Алданском. Директором. Уважаемым за много лет и почти родным. Только Пилкину одному приходился он и не другом страшной, украденной войной короткой юности, и не соседом дорогим,А второй своей половиной. И жена, с которой Мятлев жил в радость и с обоюдным удовольствием, никогда не возражала против такой расстановки приоритетов.Вернулся Николай Ильич Пилкин через полтора дня, в воскресенье под утро. Он разбудил сына и, стараясь не уснуть стоя, высказался так:

– Иди, Илька, к своей и женись. Решенный вопрос. Это мы с Гришкой одобряем. Потому, что и любите вы друг дружку, и на морде у обоих нарисовано, что хотите вместе жить. Дом мы вам с Гришкой построим. Хотите – позади наших избушек перед огородами, а хотите – построим там, куда пальцами ткнёте. Ну, пойди к Гришке и подтверди, что он не против. Он не стал ответа ждать, а чтобы жену не беспокоить прошел в пустую комнату, где хороший диван стоял, упал на него и растворился в хороших, конечно, снах.

– Батя, прям счас и бежать жениться? – зевнул Пилкин младший, пытался снова уснуть, но благословление отцовское, ожидаемое, кстати, сон отшибло всё равно. – А к дяде Грише мне зачем? Не на нём, чай, женюсь. И вместо сна стал он размышлять, где лучше место для дома выбрать. С этими раздумьями он аж до самых первых петухов дотянул.А дней за десять до свадьбы сели все за круглый стол у Мятлевых в светлице и стали составлять список гостей. Угрохали на это дело весь вечер, но гостей набрали где-то всего под сотню. Фильтровать народ было труднее всего.

– Райком, мать его, запретил руководству совхозов устраивать пышные праздники. Стукнет, не дай бог, кто-нибудь, что я половину деревни собрал, да и поеду на бюро получать пинков за нескромность и партийную расхлябанность. А так бы я мог и всю деревню собрать.

– Да, по шее получишь. Директор же, – огорчился Пилкин Николай Ильич. – И меня подтянут до пары. Хоть я простой главный прораб стройконторы.Короче, решили кроме родственников и близких друзей своих да жениха с невестой позвать передовиков, парторга, председателя профсоюзного и комсомольского секретаря и уважаемых деревенских стариков.

– Правильно, – сказала Нинка Мятлева. – Как раз человек сто и набирается.

– А потом самоходом народ попрёт как водится, – развеселился Пилкин Илья. – Так что ты, дядя Гриша, один пёс, попадёшь на разборки в райком!

– Чего радостный такой? – прикрикнула Варвара Мятлева. – Вот отменим к свиньям собачьм вам свадьбу и празднуйте её в городе, в кафе «Мороженое». Вам и на лимонад ещё должно хватить .Бутылки на три.Все развеселились. Поболтали ещё часок на вольные темы да и разошлись довольные. Треть дела сделали. Теперь зарегистрироваться торжественно и свадьбу провести с размахом, чтоб гости надолго запомнили.Утром женщины стали открытки пригласительные подписывать. Григорию из района зампред исполкома пригнал на Волге полную сумку хозяйственную. Там открыток чуть ли не тысяча была.

– Во даёт Сёма.! Провокатор! – Мятлев долго смеялся. – Думает, мы столько народа позовем, а меня потом на бюро! Вот жук! Хотя это он, видать, без задней мысли, от души.

Григорий Егорович раз пять перечитал список. Всё вроде бы нормально было в нём. Но какой-то нервный червь сомнения грыз душу и потому неспокойна была душа Мятлева, волновалась и тужилась подсказать хозяину, где он чего не додумал.

– Ё!!! – неожиданно он вкатил себе с размаха ладонью в лоб. – Ванина-то нет! Ванина забыли! Пиши, Варя, ему открытку! Нет, не надо. Я его лично по телефону позову. Это ж дорогой мне человек. Ангел мой хранитель. Не он бы, так..

– Гриня, угомонись! – Жена стукнула кулачком по столу. – Ты ещё на общем собрании расскажи, почему Ванин тебе дороже отца с матерью, упокой, господи, их души, дороже дочери да жены. Блин! Надо – звони иди. Но молча. Мы и так все знаем, что без Ванина агрономил бы ты сейчас в колхозе далёком и задрипанном. Если б, конечно, живой сейчас был…Мятлев хмыкнул, пригладил волос и пошел в контору. Звать дорогого ему человека, действительно спасителя от беды неминуемой, на лучший из семейных праздников – свадьбу дочери.Ванин, второй секретарь областного комитета партии – чин огромный по областным меркам. К нему на приём за месяц вперёд записываются. А в те годы, когда у Григория судьба резко крутнулась и понесла его вверх, сидел Ванин в кабинете председателя исполкома Покровского района. И это он после трех встреч с Григорием быстро сообразил, кто ему нужен в заместители. Да через месяц согласований забрал Григория Егоровича вот из этого самого директорского кресла в Алданском себе под крыло. А директором Мятлев как-никак, а седьмой год уже вкалывал и давно себе место среди самых уважаемых занял. А Ванин так технично надавил на него, что Григорий плюнул, да согласился.

– Если что, вернусь обратно. Кого после меня посадят – уберут. Моё это место. Прежнего зама своего попросил Ванин начальство забрать инструктором райкома. Послушный был зам, но глупый и без искры в груди.Перевез Мятлев семью в Покровку. В большой райкомовский дом. Работать начал лихо, с задором и потому с Ваниным скоро сложилась дружба. Не вынужденная рабочая, а мужская, настоящая.

– И чего тебя на совхозе столько лет держали? – искренне изумлялся Ванин после пары рюмок коньяка в конце рабочего дня. – Ты же минимум – районный масштаб. Минимум! А то и в области запросто потянешь лямку не короче, чем у завсельхозотделом. Он действительно поражался тому как много Мятлев знал и мог. Реакции его мгновенной и точной удивлялся. Любое сложное дело Григорий исполнял так, будто кто-то сверху подсказывал ему на ухо – как и что.И всегда светило бы над головой Григория Егоровича солнце ясное и ласкало безоблачное небо голубое. И перспективы манящие уже подогревались солнышком жарким и авансом забрасывали порции радостного тепла в душу. Но было так год всего. Ну, чуть, может, больше. А потом внезапно для него самого, совсем неожиданно для Ванина и всех приближенных, включая жену, судьба Гришина простыла, приболела, закашлялась до полного задыха и стало ей на время всё равно, что будет с хозяином.И сломала Мятлева за год руководящая должность. Скомкала его охромевшая и больная судьба и выбросила из обоймы руководителей. Вбок, в сторону. Близко к помойке и отхожим местам. Да, впрочем, и многих других. Тех, кто не догадывался, что невинная с виду и обязательная в среде руководящей забава – беспрестанная выпивка, одним не даёт заболеть и утонуть в бутылке, а других превращает почти в калек. Безвольных рабов «московской», «столичной» и пятизвездной отравы с красивым именем «коньяк армянский пятилетней выдержки». Кого-то похожий набор после года искренней страсти к нему, гробил насмерть, кого-то просто опускал ниже колен тех, кто ещё недавно был позади по росту и хлипче перспективами. Мятлеву повезло, но относительно. Он не помер, а только опустился ниже всех пределов и с должности, как ни защищал его Ванин всюду, слетел.И ведь как просто и легко оказалось уронить в грязь лицом даже сильного мужика. А Григорий и был сильным. Только вот, когда мотался он по хозяйствам с инспекцией или по другим делам, когда вопросы решал сложные на заседаниях и украшал собой всякие важные президиумы, то после них не принято было расходиться без обеда или ужина. Руководители всегда уходили куда-нибудь перекусить и «попить чайку». Это традиция была. Не блажь. Не распущенность. Это было одним из незыблемых правил руководящего клана. В те времена никто, наверное, не понимал, а, вероятно, что от учёных не долетали до народа утверждения, что алкоголь у кого-то почти ничего не меняет в организме, а многих прихватывает за горло как клещами и обращает в раба своего. Которого истязает, мучает, лишает всего, превращает в калеку. Но сам клещи никогда не отпустит. И человек превратится в ничто. Которое не нужно никому. Кроме тех, кто догадается или выяснит у врачей, что пленник водки тяжело болен. И спасет его только медицина. Как и всех больных. С гастритом, почками и сердечной недостаточностью. После «чайка», бывало, так худо становилось зампреду Мятлеву по утрам, что бился он лбом о стены, рвал на себе рубаху, не снятую на ночь, и клялся: ни в жизнь, никогда, ни с кем и даже в день Великой Октябрьской Революции не опрокидывать в горло первую рюмку. После которой будет и пятая, и двадцатая. И боль всюду. В душе, теле, сердце, печени и совести, если она ещё оставалась через пару лет активного питья. Но как пломбир под июльским солнцем таяли клятвы Григория Мятлева под обиженными взглядами «своих». Райкомовцев, тружеников исполкомов разных, директоров совхозов, давно знакомых ему по долгой и непростой хозяйственной работе. Застегнуться на все пуговицы и стать живым непьющим памятником означало одно. Человеческого дружеского контакта с деловыми, нужными людьми точно больше не будет.И вот пришло время «Ч», которое уже нельзя было ни изменить, ни перенести.. Стал зампред Мятлев после очередных посиделок вынимать из портфеля рано утром бутылку, которую из дома с собой прихватывал, когда по совхозам ездил. Закрывал дверь в гостинице-люкс на ключ и «поправлял здоровье». Стакана водки сначала хватало. Он бодрел, свежел и был как пионер готов выполнить любой завет мавзолейного вождя Ленина В.И. Но потом стакана стало не хватать и дела приходилось вершить под шафе. А получались они уже не так четко, быстро и умно. Пили в любую погоду «на капоте», когда провожали до околицы Григория Егоровича из подшефного совхоза, заглатывали почти смертельные дозы в баньках после солидных совещаний. Многие после этого деловито работали, выделяясь из не пивших вчера только красными глазами. А Мятлев однажды пошел ночью, когда у одного парторга дома собрались после совещания «на чаёк», в нужник. И пропал. Искали его до утра и нашли в поле. Километрах в трёх от села. Трое соседей парторга рассказали поисковой бригаде, что в пять утра он ломился во все двери. Забыл, откуда пришел. Просил водки или самогона. Одному мужику, у которого дома спиртного не было, дал по морде, а последний, механизатор Проскуряков, вынес ему четушку самогона, после чего заместитель главы района пошел в поле. Там он уснул, а когда его нашли, выпил самогон и обматерил всех совхозных руководителей за сволочное отношения к районной власти. Кто стукнул в райком – неизвестно. Но после короткого разговора на бюро его тихо, без шума освободили. Ванин потом бегал к первому секретарю, в грудь себя бил, на поруки брал, клялся держать Мятлева под пристальным взглядом. Но не уговорил.

– Бюро решало, не я, – сказал первый, не глядя на Ванина. – Пусть завяжет с этим делом, раз организм её, проклятую, не выдерживает. Тогда приходи. Самолично назначу. Обещаю. И начал Григорий Егорович снова от печки плясать. Вернулись они с женой Варварой и Нинкой в Алдановку. Варькины братовья денег дали на стройку кирпичного дома из четырёх комнат. За месяц и построили. Переехали когда ещё тепло было, в сентябре. Ванин из райисполкома позвонил директору совхоза новому и сказал, чтобы ему привели Мятлева на разговор.

– Слушай меня, Гриша. Жить хочешь? – сразу спросил он. Не поздоровался даже. – Тогда езжай сейчас в город на улицу Пролетарскую, дом 17, кабинет номер девять. Там Алексей Свиридов. Неделю поживешь в гостинице. А Алёша поставит тебе семь специальных капельниц. От него уйдешь и никогда больше пить не будешь. Если, конечно, сам решишь.

– Решил, – ответил Мятлев. – Спасибо, Сергей Данилович.

– Я тут до тебя с директором перетолковал. Будешь работать вторым агрономом пока. А там видно будет. Не переживай. Выберешься. Поможем.

Съездил Григорий Егорович в город на неделю и вернулся другим человеком. Вернее – прежним. Каким был до взлёта в исполкомовское поднебесье. Стал Мятлев окончательно выбираться из болота, откуда его вовремя потянули Ванин с Алексеем. Рюмку на праздниках поднимал. Но символически. За год глотка не сделал.

– Ну, у тебя воля, Гриня! – удивлялась жена Варвара. – Как у космонавта.

– Сравнила тоже! – радовался вместе с ней Григорий Егорович. – Никакой воли. Не хочу – не пью. И не буду. Воля тут каким боком? Выпил своё с запасом. Агрономом он поработал с полгода, а потом Ванин перебросил его заведующим шестым отделением совхоза. После того как заведующий Фёдоров уехал к сыну в город. И здесь Мятлев за год сделал из отстающего зернового отделения лучшее по совхозу. За год всего.

– Ну, вот, а ты боялась, дурочка! – долго смеялся в телефонной трубке Ванин.– Орёл! Мужчина!

И через неделю директор совхоза убыл в район управлять отделом в заготовительной конторе. А на Григория пришло из области обкомовское предписание-распоряжение. Назначить его директором совхоза. Два с половиной года всего прошло. Такая малость. Сел Григорий Егорович в своё кресло, которое новый директор не менял. Он вообще ничего не тронул в кабинете. Понимал, видно, что Мятлев сюда обязательно вернётся. Сел он, значит, в кресло, достал из правого ящика стола свой чернильный набор, пресс-папье, маленький портрет Ленина на откидной подставке. Поставил всё это туда, где раньше стояло. И заплакал. Хорошо, что не было никого. Засмеяли бы. Мужчины плакать не должны ни с горя, ни в радости. А тут как раз и Ванин позвонил. Поздравить.

– Давай! – сказал он – Дыши как дышал. А там видно будет. Ты всё же масштабный работник. Покрутись пару лет ударно – верну в район. Хотя самого меня через пару месяцев пересаживают туда, куда и взгляд не дотянется, и шапка свалится. Аж вторым секретарём обкома партии. Во как, брат. А ведь не просился, не намекал.

– Спасибо, – глотая перегородивший горло комок, произнес восставший из руин и пепла Мятлев. – Спасибо душевное, что не забыли обо мне.

– Так мужик ты толковый, – серьезно закончил разговор Ванин. – Чего тебе пропадать по глупости? У нас у всех её полно. Только разная у каждого. Живи. Вкалывай. Меня не забывай тоже. Ну, привет семье! Григорий стал чаще в район ездить. Крутился по всем серьёзным организациям специально. Изображал пустяковые потребности и просил всех подсказать решение. А на самом деле и надо-то ему всего было, чтобы все его увидели живым, здоровым, деловым как раньше.

– Пусть видят, что я в порядке. Хуже никому от этого не станет. Спасибо Ванину.

Пять лет прошло. Ванин правил всей областью, Мятлев держал совхоз в тройке лучших. Урожаями поражал своими, качеством молока и свинины. И прошлое утонуло. Григорий Егорович чуял нутром, как скребётся оно на волю, душу царапает, но рассуждал жестко.

– Это тебе, сука-водка, пожизненное заключение. Ты меня чуть не похоронила. А я, вишь ты, добрый. Упрятал тебя на задворки души, но пощадил. Убивать не стал. В конторе Мятлев долго держал трубку «вертушки», настраивался. В обком звонить на самый верх – это вам не по-маленькому в сортир сбегать. Хоть и звонишь высокому, но другу, можно сказать. Ванин взял трубку сразу. Обрадовался. А когда узнал, что Нинка замуж выходит, обалдел натурально.

– Да я же, бляха, её такой куклой помню. В кармане можно было носить! – Засмеялся он искренне, по-доброму.

– Я Вас, Сергей Данилович официально приглашаю ко мне домой на празднование свадьбы. Двадцать второго к восемнадцати часам местного времени. От имени молодых приглашаю и от жены Варвары. Вы запишите. У Вас столько забот в обкоме. Можно и запамятовать.

– А вот на календаре и записал. Это получается – через десять дней. Постараюсь, Гриша, вырваться. Спасибо за приглашение! Ну, Нинка! Ну, коза! Всё. Жди. Благодарю, что позвал! Ну, пока. Отбой!

Десять дней мелькнули как скорый поезд мимо стоящей на переезде машины. Мгновенно. И уже вернулись с регистрации молодожены. Совсем другие люди приехали. Взрослые. Семья. Муж с женой. Нинку уже не стесняло непривычное пышное одеяние и фату она сдвинула набекрень. Прекрасно чувствовал себя в образе мужа и Пилкин Илья. В голове его струились невнятные пока ещё мысли о семейном счастье, а карман пиджака топорщился от твердой корочки свидетельства о браке. Тёща со свекровью носились вместе с молоденькими девчонками от пятнадцатиметрового стола, стоящего посреди двора под брезентовым навесом. Бегали они до кухни и обратно, путаясь под ногами у серьёзных электриков, делающих не просто освещение, а сложную праздничную иллюминацию. Потому на тёток и девчонок добродушно злились и покрикивали.

– Только сами не ешьте пока! А то народу не останется ничего!

– Кто ест? Сдурели вы, пацаны! – урезонила электриков Нинкина подружка Наталья, дожевывая кусочек окорока. – Нам нельзя. Мы ж на работе. Вы, смотрю я, лампочки свои не едите! А пора уже. Время ужина.

– Дура ты, Натаха! – радовались специалисты по электрификации. – Потому мы тебе дадим откусить только одну лампочку на сто ватт. Иди бегом сюда, а то прокиснет!

Весело было перед началом свадьбы. Радостно. Торжественно. Хорошо. Славик, брат Нинкин, от души выспался на заднем сиденье «волги» пока буйствовала суматоха в ателье. Поэтому сил у него скопилось – девать некуда. И он тратил их на развешивание динамиков, из которых гостей будет заливать замечательная музыка. Магнитофон Славик пристроил возле розетки на крыльце дома. А вот динамиков всяких у него было штук пятнадцать, поскольку охмурил его пяток лет назад радиолюбительством совхозный киномеханик и вдвоём они собирали то приёмники, то передатчики, из которых делали рации для механизаторов и даже спаяли натуральный радиоузел в клубе. Из него на весь совхоз местная библиотекарша вещала утром и вечером о новостях своих да районных. А так же о всяких предстоящих событиях. От дней рождения до коммунистических субботников по облагораживанию родимой Алдановки. Так вот Славик придумал так сделать, чтобы музыка на свадьбе не с одной стороны долетала до последних столов, а окружала гостей. Чтобы весь празднующий народ ел, пил и радовался за молодую семью, находясь внутри музыки. Чтобы проливалась она дождём прекрасных мелодий сверху, струилась снизу, как бы из-под земли, и как нежный ветер овевала народ с боков. Славика видели то на крыше, то на столбе возле ворот. Потом он залез в погреба – свой и соседский, поставил там по большому громкоговорителю, а в маленькие ямки, которые выкопал под столом и вокруг него, тоже разложил по динамику. Он радовался, что хватило провода и задумка реализовалась. Вскоре пришли почти все деревенские собаки, которым ветер подробно доложил всю мясную кухонную программу. Собаки поменьше, суетливые и взволнованные сразу же стали беспорядочно бродить по двору, ласково заглядывая в глаза братьям своим большим и наступая им на туфли и босоножки. А крупные экземпляры такими глупостями не занимались. Они солидно расселись вдоль забора, подстелив под себя хвосты, и погрузились в спокойное ожидание. Они знали, что всем на праздниках огрызков достаётся столько, что хозяева их потом пару дней не кормят. Не лезет ничего в собак сразу после больших мероприятий с изобилием еды. Мужчины возрастом от восемнадцати до семидесяти совместными усилиями истязали глубоко народную футбольно-хоккейную тему, а юные невестины подружки, не отвыкшие толком от школьной формы, торчали тонкими хворостинками посреди двора в неудобных пока «взрослых» платьях. Они как-то испуганно перехихикивались и сверлили завистливыми взглядами незнакомую взрослую женщину в потрясающем наряде и с лицом подружки Нинки Мятлевой. После четырёх, с опозданием в рамках приличия, дружно подтянулись знатные люди, передовики производства. Механизаторы и животноводы. Все были в костюмах, украшенных всевозможными значками, медалями, а Ляпин, выдающийся комбайнер, имел на лацкане орден «Знак Почета». Передовики пришли солидно. Молча. И лица их отражали внутреннее состояние души. Состояние было уважительным и торжественным. Четверо из них несли огромную коробку, опоясанную почти по всей территории лентами. Ленты сходились в толстые пучки, зажатые в большие кулаки механизаторов. Они аккуратно приземлили коробку перед площадкой для подарков и все свободные от дел подбежали и прочли надпись: Телевизор «Рубин-102». В деревне было всего три телевизора. У Мятлева и ещё двух рекордсменов-хлеборобов. Но Илья с Нинкой не собирались жить у Мятлевых, поэтому подарку этому были рады больше, чем другим. В пять часов общий невнятный гул перешиб скулящий стон тормозов директорского «УАЗика», хлопнули дверцы и окрестности расцвели от серебряных переливов аккордеона. Это привезли клубного худрука Шевцова, присланного в совхоз по распределению, странного человека, который с радостью играл часами на всех больших праздниках, Но ни на одном из них не выпил ни капли спиртного, несмотря на творческую натуру и душевную утонченность. Играл он часа полтора, ни разу не повторившись. Богатейший был у худрука репертуар. Около семи часов вечера Варвара, жена Григория Егоровича, вышла из дома на крыльцо и крикнула сестре мужа, плясавшей что-то цыганское.

– Аркадьевна, мы тут все в доме. Родители, значит. Тебя не хватает. Посоветоваться надо.

Надежда Афанасьевна Пилкина, и директор Мятлев сидели с усталыми лицами за круглым столом, уперев локти в розовую скатерть, а кулаки в подбородок. Николай Ильич пристроился на подоконнике и сосредоточенно грыз ноготь. Варвара села рядом с мужем.

– Чего думаешь, Галинка-малинка? – спросил её брат Гриша. – Удобно будет начать без Ванина? Или обождём-таки ещё маленько?

– Да ты что, Гриня! – воскликнула Галина Аркадьевна, описывая круг невдалеке от стола. – Почти сто человек во дворе, да за забором двадцать. Жених с невестой целоваться хотят. Аж не могут уже терпеть. Там уже горько всем гостям-то! Да и нажарили всего. Остынет потихоньку. Надо садиться да начинать!

– Ну, допустим, они-то нацелуются ещё. Аж надоест. Жизнь вся впереди, – тихо проговорила мама Ильи Пилкина Надежда Афанасьевна. – Тут другой вопрос. Людей чего мурыжим? Свадьбы так не делаются. Бестолково. Полный двор гостей. И семья такая ж будет бестолковая. Ни уму, ни сердцу. Чего ждём? Большого начальника твоего? Шишку! Свадебного генерала! Да он, небось в областном театре премьеру с почетной ложи смотрит сейчас. Или в Москву срочно вызвали на ночь глядя. У них, у верховных, всё не как у людей. А мы тут над гостями измываемся. Не говоря уже про молодых.

– Он сейчас кем служит, Гриня? – Пилкин старший ноготь-таки отгрыз и выплюнул за окно. – Вроде как второй человек в области он теперь? То есть, занят под самое не хочу. Он, может, никак совещание со своими раздолбаями не закончит. Или с Первым секретарём великую думу в две мудрых головы думают

– Ага, как же! – вставила ехидно Галина Аркадьевна. – В сауне, небось, пиво пьют все областные командиры. Устали же за день. Горы сворачивали, реки вспять пускали. Умаялись.

– Вот ты, Гриша сам прикинь картинку, – Пилкин Николай разыскал на пятерне ещё один ноготь, чтобы погрызть. – Ну, будто не его пригласили, а тебя.

Ты ищешь и берёшь подарок, потом с трудом отбиваешься от неотложных забот обкомовских, прёшься почти за сто километров с улыбкой на лице, поскольку знаешь, что тебя очень ждут. Что гость ты почетный и долгожданный. Приезжаешь, а все кругом вдрызг, на столах объедки, парни по углам девок тискают, а молодые устали исполнять команду горько и удалились на время передохнуть. Одни объевшиеся собаки бегают и тётки-посудомойки. Во дворе – пьяные за столом, мордой в салаты воткнутые. Из трезвых только собаки вот эти и магнитофон на крыльце. Как себя чувствовать будешь? Почетным и долгожданным, или будто на тебя из окна ведро помоев вылили?

– Ты, Коля, прямоугольный такой! – обиделась на мужа Надежда Афанасьевна. – Как дверной косяк. Разве ж в еде да в питье дело? Он что, пожрать едет, накваситься до зелёных человечков в глазах? Он уважение Грише выказал, когда согласился. Гриша у него в долгу по самый похоронный оркестр. До гроба в долгу. Кабы не Ванин, то и свадьбы сейчас не было. И ты, Гришка, копал бы силосные ямы штыковой лопаткой на третьем отделении. Я, Варя, так говорю или нет? И она поднесла к глазам краешек шелковой розовой скатерти. Не было платочка.

– Не, а я к чему клоню! Не слышите никто меня? Пилкин нервно отгрыз маленький кусочек ногтя и катал его пальцем по ладони. – Я ж к чему клоню? Обождем ещё! Невелики персоны, гордость тут свою как флаг над головами не носим. А Ванина обождать надо. Он – общее наше спасение как-никак. Да и времени – десять минут девятого всего. Сейчас подъедет. Чувствую.

Мятлев, директор, невестин отец, медленно поднялся. Подошел окну и уперся лбом в стекло. За окном было темно и прохладно. Сентябрь-таки. Перед собой вместо палисадника и вялых георгинов, да осыпающейся желтой акации увидел он просторную комнату, райкомовский зал заседаний. Стол, красной тканью покрытый, члены бюро на стульях. А в торце стола тогдашний первый – Шагалов. Он глядит из темноты в упор на Григория, стоящего перед бюро в позе виноватого и говорит зло: – Такую шваль как Мятлев мы на любой мусорной свалке найдём. А вот они, со свалки которые, партию и дело общее позорят. Исключать не будем тебя. Ванин упросил. Спасибо скажешь. Но от работы его заместителем мы тебя освобождаем. Есть кто против? Нет! Свободен, Мятлев.

– Черт знает что. Чего оно вылезло-то? – сказал директор, отворачиваясь от видения. Он размял пальцами виски. Сел. Закурил.

– Эй, да что вы все подурели одновременно? – весело заворковала Галина Аркадьевна, сестра Гришина. – Вот проблему слепили на ровном месте! Тоску развели. Похороны у нас или свадьба, черт возьми? Обождем и никаких вариантов! Все подождут. Делов-то! Пошли на улицу, пусть гости сами скажут – ждать Ванина, генерала нашего, или начать «горько» орать и хлестать водку под курочку в тесте? Ну, пошли, пошли!

– Во, шалая! – вздохнула Надежда Афанасьевна Пилкина, но тоже встала и пошла за всеми во двор.А сестра директорская уже доходчиво разъясняла народу ситуацию. По её версии выходило, что уважаемому Сергею Даниловичу припасено первое слово и первый тост. Как крёстному отцу этой замечательной свадьбы. Потому, что это он упросил обком вернуть Мятлева на своё место. А то жила бы Нинка в Покровке, а Илья в Алдановке. И разошлись бы пути их и любовь не разгорелась. Да и ответит Ванин далеко не на любое предложение. У него их – мильён в месяц. А нам вот не отказал. Уважил. Подождать, в общем, надо! Как, народ?

– Одно слово – «надо»! – крикнул за всех передовой механизатор-орденоносец Косенков. – Мы и трезвые потанцуем – аж пыль столбом встанет. Да, девки?

– Ещё как попляшем! – хором подтвердили веселые женские голоса.

Славик врубил пластинку с фокстротом «Лисичка». Все, кто смог разбились по парам, а подружки Нинкины тоже стали ритмично топтаться посреди двора, смущенно хихикая и стараясь на ходу не слететь с высоких «шпилек».В комнату, куда вернулись родители и Галина Аркадьевна, лениво вошли молодожены. Нинка швырнула фату на подушки кроватные, а Илья Пилкин расстегнул жилетку на финской «тройке», облокотился о косяк, закурил и стал разглядывать родных и близких.

– А вот без этих штучек, без экспериментов с высочайшими покровителями никак нельзя было?

Надежда Афанасьевна, мама Пилкина Ильи расхохоталась, показывая новые золотые зубы. – Ты вон смотри, чтоб твоя женитьба экспериментом не стала. Вот об чём заботься. А взрослых, ответственных людей понимать учись. Без тебя уж серьёзный народ решил, что делать, не печалься.

– Ну, глядите сами. Ваши деньги, значит ваша и правда, – Илья выбросил к потолку толстое кольцо дыма и вышел.

В половине десятого Мятлев старший тоже во двор вышел. Народу, конечно, поубавилось, но не так чтобы опустел двор. Кто-то ещё за воротами анекдотами перебрасывался. Ржали человек десять. Не меньше. Только дружков Ильи не видно было.

– Да они к Самохину, к деду пошли самогону хлебнуть, – объяснил Пилкин. То ли муж, то ли жених всё ещё. – Придут после двухсот граммов.

Директор Мятлев остановился возле девственно нетронутого стола, взял из вазы светившееся изнутри янтарём яблоко, погрел в ладонях и волчком крутнул его между тарелками с закуской. Гости глядели на него молча. Понимающе. Врагов не было среди них. Враги по домам сидели.

– Ты, Григорий Егорыч, скажи, когда подойти, мы и подойдем к сроку. Да, мужики? – громко сказал старик Ромашин. Уважаемый. Отработал своё по первому классу. – Как он подъедет, ты к Сашке Прибылову пошли кого, так он нас всех быстро и оббежит. Тут же объявимся!

– Такое, понимаете, дело…Тонкое. Сразу всё не объяснишь, – подключился Николай Пилкин, отец жениха. Но на Егорыча не обижайтесь. Ему самому неловко. Но он Ванина позвал, а тот слово дал, что приедет. Вот Григорий наш и стоит как витязь на распутье. Направо пойдешь – неизвестно что будет. А налево свернешь – вообще ничего не ясно.

– Да чего уговаривать? Понимаем ситуацию. И Егорыча знаем как мужика слова. Обещал дождаться. Вот и ждёт…

– Ты, Егорыч, Славку пошли к кому-нибудь из наших когда «генерал» прибудет. Долго ему на машине проскочить? А нам недолго и обратно собраться. Да, мужики? Да, бабоньки?

– А то! – крикнули все вразнобой.

В двенадцать часов ночи две старых семьи и одна новая сидели молча под навесом. Под фиолетовой лампочкой из гирлянды. От неё подал мертвенный мутный клин слабого света на жену молодую. Или на невесту. Она зевала откровенно, не прикрыто. А фиолетовый свет делал в эти мгновенья лицо её покойницки умиротворенным.

– Не, я не верю! Не может быть, чтобы он просто из вежливости тебе не отказал. Свадьба всё же! Событие. Да и слово своё такого ранга человек держать просто обязан. На кого ж нам, бедолагам, равняться? – Рассуждала Варвара Мятлева.– Ты-то с ним вообще как, Гриня? Нормально? В друзьях?

– Да нормально. В друзьях, – Мятлев ответил устало, грустно и стал рыться в карманах. Папиросы искал.

Ну, это самое! – поднялся Илья Пилкин, муж всё таки после ЗАГСа. – Нинка, слышь!? Брачную ночь всё равно бы мы без Ванина у изголовья и со свечкой провели? Верно? Хрена он бы торчал у нас в спальне? Потому скажу я, что свадьба, конечно, на сегодня накрылась, но первую брачную никто не отменял. А, Нинок?

Он взял Нинку на руки и унёс в спальню с хохотом и громкими поцелуями.

– Одно на уме! – фыркнула мама Надежда Афанасьевна. – Ну, дурной!

Ну, так а мне что, завтра поутряне народ собирать, или как? – спросил Нинкин брат Славик, накидывая большие полотняные куски ткани поверх салатов и фруктов.

– Само собой. Прямо с девяти и собирай, – Григорий Мятлев нашел-таки папиросы. Достал одну. Смял в кулаке и ссыпал пыль табачную под ноги. – Суббота же завтра. Только трём учительницам на работу. Так что можно прямо с утра. Погуляем пару суток. Не люди мы, что ли?!

3. ДВЕ ЖИЗНИ МИШИ КОЛЫВАНОВА

Рассказ

Портвейн номер двенадцать Дерябин с Тихоновским пили каждый день после шести вечера в кафе «Колос». Сюда собиралась всегда публика чистая, уважаемая, достойная, имеющая рабочие места в центре города Зарайска, областного центра. Здесь с одиннадцати утра и до полуночи действовал клуб по интересам, которых было у культурного народа целых два. Первый – вмазать добротной советской бормотухи до полного смягчения души. Второй – потрепаться с членами клуба с помощью всей смягчённой портвейном и облагороженной им же сущности своей хоть о чём. Значительном и достойном их интеллигентого статуса. Сюда не забредали даже случайно много взявшие на грудь работяги с завода железобетонных изделий или знаменитого в стране СССР камвольно-суконного комбината, почитаемого всеми. У них свои места были для душевных бесед под вермут или «Солнцедар». Столовая «Белочка» на одной рабочей окраине и столовая «Целинная» – на другой. Шоферы вечерком пили в кафе «Радуга» возле вокзала, пуская к себе по доброте шофёрской всех неприкаянных, которые не желали пить под кустами сквериков и на задворках магазинов.

Но перед возвращением домой стакашек-другой пропускали с самыми актуальными разговорами и свежими анекдотами почти все мужики. Ну, скажем так, каждый пятый. Подкаблучники после работы утрамбовывались в автобусы и в мучениях, стоя на ботинках друг у друга и сдавливаясь в воняющий папиросами ком, ехали к своим справедливым женам. Кафе «Колос» в юбилейном одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, когда Великой революции стукнуло пятьдесят, расширили. Пристроили ещё один большой зал с огромными окнами и автоматами, разливавшими бормотуху в стаканы как газировку.

Пол в кафе выложили гранитной плиткой, стены облагородили натуральным деревом и покрыли тёмным лаком. С потолка свисали, на трёх цепях каждая, пять люстр, а вся обслуга и метрдотель носили белые рубахи под тонкими бирюзовыми пиджаками из «бумажного поддельного бархата», то есть из тонкой плисовой ткани. В общем, всё это манило в «Колос» народ крайне интеллигентный. На углу сразу за кафе сто лет стоял уважаемый народом драматический театр. Рядом с ним – проектный институт «Гипрогор». Чуть левее – редакция областной газеты, радиокомитет и геологоуправление. На другой стороне центральной улицы Ленина украшали город названиями управление сельского хозяйства, областной совет профсоюзов и городской комитет комсомола, составленный из ребят без комплексов. Ещё и городская милиция, сплошь собранная из самых лучших интеллигентов, через дом от «Колоса» стояла. И это была единственная контора, откуда сюда никто не заходил даже в «гражданке». Стеснялись. Власть всё же! Потому герои-милиционеры пили у себя в кабинетах, но и без них в «Колосе» совсем не протолкнуться было от рабочих умственного труда.

В июле шестьдесят седьмого, отпахав тяжелый понедельник, стандартно закусывали портевешок свой винегретом и любительской колбасой промеж прочей интеллигенции Тихоновский и Дерябин. Вкалывали они до шести вечера инженерами-проектировщиками в «Гипрогоре». Перед отбытием к милому домашнему телевизору каждый день кроме выходных ругали они пару-тройку часов в «Колосе» тупое своё начальство, тупых американцев, не желавших дружить с социализмом, а также заочно грызли за разные несоответствия их умам придурков из обоймы родных, близких и товарищей по работе. В этот вечер тема выпрыгнула очень знатная. Две недели назад начальник отдела проектирования общественных сооружений Колыванов загремел, по непроверенным слухам, в больницу имени Пирогова с инфарктом. Потом выяснилось, что инфаркт только намечался, но проскочил пока мимо Миши Колыванова. А то мог бы он и дуба дать. Но это всё ерунда в сравнении с последующими действиями несостоявшегося покойника. Он, точно, не уволился из института, но пропал. Жена и сын Витька гуляли по центру маленького города со спокойными рожами, что вводило в подозрительное состояние общих знакомых и колывановских «братьев» по проектному делу.

– Знакомый мой видел его позавчера на автовокзале, – вспомнил Валерий Тихоновский. – В очень дурацком виде, что самое главное!

Прояснилось из воспоминаний знакомого Валеры, что одет Колыванов был в спортивный трикотажный костюм, на голове имел тонкую фетровую шляпу, а ноги поместил в мягкие вельветовые тапки с пяткой и шнуровкой. Но, главное, в одной руке он держал блёклый алюминиевый бидон на пять литров. А в другой – свисавший почти до земли моток бельевой верёвки. Сел в автобус «Зарайск – совхоз «Денисовский». Вот до самой Денисовки поехал он или по дороге спрыгнул в любой деревне – не известно было никому. Спрашивали у жены. Она смеялась и говорила, что муж вообще перебрался в Москву. Устроился там в известный институт «Мосгосстройпроект» и скоро перевезёт в Сокольники семью. Так ему повезло.

– Значит, близко ничего инфарктного не было у Михаила. Жена бы тогда говорила и плакала. Так все женщины делают, – вслух подумал Дерябин. – А вот с головой что-то вполне могло стрястись. Ум да разум в его отделе запросто могли вытечь из башки. Сволочная у них работа. Придумывать современные Дворцы культуры или санатории-профилактории для текстильщиков – это тебе не пятиэтажку жилую слепить по трафарету общесоюзному. У него всё должно быть оригинально и неповторимо. С ума соскочить, короче, как не фиг делать. А там, по трассе к Денисовке областной дурдом как раз полкилометра занимает. А? Чего думаешь, Валера?

– Вот попал ты, Гена, прямо в тютельку! Ё-ё-ё! – изумился версии Дерябина

Валера Тихоновский. – В той стороне и деться больше некуда. Не в Денисовку же он переехал бобылём. Жена-то с сыном бродят в городе, не прячуся. Лица светлые, от тяжести какой-то избавленные. Значит, попал Миха в «дурку». Но, видно, не с самой тяжкой олигофренией, раз по хозяйственным нуждам выпускают его на пару часов. И то хорошо.

Через три рабочих дня весь большой «Гипрогор» обсуждал за чаем, который пили весь день, Колыванова Михаила, доведённого директором института и заместителями до паранойи.

– Она не излечимая и заразная, – говорили женщины.

– На любимую работу не вернут его, – сожалели мужики, поскольку был Колыванов человеком. Мало таких. Умный, честный, дружелюбный. А специалист – просто редкий.

– В дурдом, слышал я, не пускают посетителей. Кроме самой близкой родни, – говорил вахтер Петрович.

Ему верили. Он всех, опоздавших к девяти, не записывал и начальству не докладывал. Хороший был человек. Свой. Потому и верили.

– Ну, стало быть – судьба Мишкина такая, – жалели все Колыванова примерно этими словами. – Все мы под богом ходим. Сегодня тут, а завтра – куда судьба втиснет или зашвырнёт.

Поговорили так с недельку, да и почти забыли про Колыванова. Ну, в дурдоме, так в дурдоме. Не в могиле же, и ладно. Пусть лечится, раз так приспичило. Но через месяц после исчезновения, вахтёр и трое чертёжников, бегущих по коридору из туалета в свои кабинеты, видели не привидение, а точно – самого Михаила. Он пришел в лёгкой поплиновой расписной рубахе, белых штанах из хлопка и с большим коричневым тубусом в руке. Чертежи, видно, нёс. Появился, значит, и прямиком в приёмную. Секретарша Валя потом рассказывала, что нырнул он в кабинет заместителя директора, торчал там час, потом она, Валя, отнесла заместителю шесть больших листов ватмана, после чего Колыванов выбежал, помахал ей ручкой, побежал в кассу и получил зарплату рядового чертёжника. Это лично кассирша в столовой рассказывала. Никуда потом больше не заходил и исчез. Вахтер засёк, что понесло Колыванова в сторону автовокзала, откуда до психдиспансера шесть километров всего.

И вот тут уже надо рассказать читателю правду. Потому, что куда более фантастическая история, чем потеря не шибко уж гениального разума, случилась с Колывановым. Остался он, к счастью, в полном душевном здравии. Только сердце болело, не выправилось полностью. Беда эта, неизвестная многим посторонним, и судьба-заступница жизнь его собственную свинтили так круто, что конкретно разделили её на две противоположно разных жизни. До девятнадцатого июля имел Колыванов свои сорок три года на горбу, ишемию сердца, хроническую усталость нервов и гастрит, а после девятнадцатого родился как бы по новой. Начал существовать с уважением к своей судьбе, которая всегда знает, что и как надо делать, стал жить с той же фамилией, именем и отчеством, но категорически иначе. Можно сказать, с головы на ноги перевернула его житуху судьба, перед этим на десяток лет отвернувшаяся от Миши неизвестно с какой обиды. И произошло это второе рождение в действительности вот как.

Колыванову жена вызвала скорую второго июля. В субботу. Сдавило ему грудь, будто автобус в неё упёрся и прижал к фонарному столбу возле остановки. Дышать Михаил начал не ровно, часто и мелко. Кожа побелела и руку левую ощущать он перестал. В пятницу после работы посидел Колыванов с Дерябиным и Тихоновским в «Колосе» с бутылкой двенадцатого портвейна на нос. Поговорили хорошо, даже вроде и закусывали поначалу. Но привыкшему к этому почти благородному напитку Колыванову в этот раз неважно пошел портвешок. Голова зачесалась внутри и к десяти часам вечера всё вокруг стало вертеться то по часовой стрелке, то против.

– Чего-то как-то хреново мне, – успел доложить он друзьям и уронил голову в винегрет.

Мужики поймали такси, занесли его в квартиру и сдали супруге Галине Дмитриевне. Колыванов спал. Его, одетого, уложили на диван, попрощались с Галиной и разбежались по домам. Утром приехала скорая. Две худые и почему-то сердитые девушки раскрыли коричневый саквояж и много чего выложили на стол. Он сел, снял рубашку с майкой и протянул руку для измерения давления. Скорую жена вызывала не впервые. Слабый был «мотор» у Колыванова. С детства. Как понервничает, колет что-то в сердце или давит на середину груди. Ну, одна девчонка обмотала небольшой бицепс колывановский черной полоской плотной ткани со шлангом и серебряным определителем пульса. Она аккуратно воткнула в уши слуховые трубки и стала накачивать резиновую грушу. Вторая в это время обстучала Мишу согнутым пальцем от спины до груди и спросила первую.

– Ну, чего там?

– Почти двести на сто тридцать, – без выражения сказала оператор тонометра.

Она взяла со стола толстый шприц, две ампулы и взглядом приказала больному лечь на живот, и приспустить штаны. Пока она медленно выдавливала лекарства в Мишину задницу, вторая быстро исписала целый тетрадный лист, вырвала его и отдала супруге. Колыванова такой объём писанины насторожил и он спросил тихо.

– Что, совсем швах – дело?

– Ну, не швах пока окончательный, а предынфарктное состояние имеете. Пили вчера?

– Да вот же, блин. Посидели в «Колосе» с друзьями. И выпил вроде немного.

Как обычно.

– «Как обычно» для Вас, Михаил, как отчество-то? Иванович? Так вот оно кончилось. «Как обычно»-то пить теперь Вам нельзя категорически. Или однажды мы доехать не успеем на адрес.

Жена, стоявшая у дверного косяка, закусила губу.

– Ну, как же оно? – тихо изумился Колыванов. – Даже меньше выпил, чем привык. А ты глянь-ка, во что вывернулось.

– Работаете где? – поинтересовалась та, которая давление мерила и потом ещё белый холодный фонендоскоп к спине да груди прикладывала. Ну, Галина, жена, им и расписала все нервные перегрузки в Мишином отделе «Гипрогора», которым он бурно руководил.

– Жить хотите? – снова без выражения поинтересовалась та, которая врач. – Хотите. Вам сколько лет? О! Сорок три всего. Надо жить дальше, Вы что!? Только, считай, начали. Но только жить надо теперь совсем по-другому. С этой работы уходите. Потом, после месяца отдыха, найдёте другую. Где писиховать не надо и перегружать организм срочными заданиями.

И они уехали.

– Я ж проектировщик, – сказал жене Колыванов. – А куда пойду потом? В «Гипросельхозстрой»? Так там та же песня. Потогонная система. Как у буржуев. Совхозы сейчас приказано из ЦК укрупнять. Свозить из мелких деревень народ и для него создавать все бытовые и производственные блага. Усиливать мощность хозяйств укрупнённых партия велит теперь. Проектировать столько всего надо для укрупнённых этих – ужас! Не, там я ещё быстрее сковырнусь.

– Ничего, поменяешь профессию. Ты же художник хороший, – Галина обняла Колыванова. – Во Дворце пионеров изостудию будешь вести вместе с дядей Сашей Никифоровым. Благородный труд. И в искусство уйдёшь с головой. Куда лучше, чем дурацкие быткомбинаты и комнаты смеха для парка вычерчивать, которые горком партии потом заставляет на свой вкус по пять раз перекраивать. Тьфу на них и на такую работу! Придумаем. Главное – ты вот отдохни сперва. Таблеточки выписанные попей, витаминки.

– А как отдохнуть, Галка? – задумался Колыванов. – Не рыбак я. Не охотник.

Грибы тоже собирать не люблю. Чего делать-то? Вот проблема. Не в санаторий же мне ехать. Там всё по расписанию. Даже в сортир бегать строго по часам. Блин! Некуда деваться. Дома телек смотреть сутками? Так одурею и сожру вас с Ванькой. Он, кстати, где ночевал?

– Они с десятым «Б» объединились и в поход пошли на Урал. Горы посмотреть. Тут тридцать километров всего, – жена принесла Мише молока и булочку. – Сейчас я сестре позвоню. Она точно посоветует правильный выход. Золотая голова, да?

– Ну, – согласился Колыванов жуя булочку. – Вот она – да! Умница. Как и ты. Но у тебя самой с отдыхом ни фига не дружится. Ты и в школе своей учительница, и дома. Тетрадки проверяешь, конспекты пишешь. Вон, блин, аж зелёная лицом! Самой надо работу менять и отдохнуть нервами. Ну, я начну отдыхать и тебя подтяну. Это даже не обсуждаем.

– Мишаня, а я к Людке лучше съезжу. Поговорю не по телефону, – жена стала собираться. – А ты пока ложись, смотри телевизор. Во, гляди, фильм идёт спокойный. Похоже, про любовь. А я побежала.

Пока Галины не было, сосед пришел. На площадке его дверь – прямо напротив. Видел, что скорая приезжала к Колыванову. Не в первый раз уже. Поэтому и знал Сергей Василенко, что точно – к нему машина с крестом красным приезжала..

– Полегче? – он мягко пожал Мише руку и сел рядом на диван. – Хорошо, что в больницу не бросили. Там от одного духа санитарного взбесишься и лечение туго пойдёт. Казематы у нас, а не клиники. По шесть рыл в палате. И от каждого какая-нибудь микроба вылетает на соседей. Одно лечишь, другое калечишь. Да…

– Врачи сказали, работу надо сменить на тихую и отдохнуть душой и телом месяц хотя бы, – Колыванов налил обоим чаю, конфеты в вазе вытащил из серванта и булочки с изюмом. Долго сидели. Беседовали о жизни, которая ну, никак не хочет быть послушной, лёгкой и плыть себе плавно и красиво, как голос Людмилы Зыкиной в песне «Течет река волга».

Звякнул дверной звонок. Галина вернулась, жена.

– У Людки знакомый есть, дачу в аренду сдаёт! – загрузила она с порога ум мужа. – Правда, аж двадцать пять рублей за месяц просит. Но дача, Людка говорит, отличная. Она много раз там была. Незамужняя, чего ей? Пять комнаток, веранда. Яблоки, сливы, помидоры ещё, огурцы поздние, клубника отошла уже, соседи нормальные. Гости только вот по выходным у них всегда гуляют. Пьют, песни орут под баян. Но так ведь всего раз в неделю. Ну, с воскресеньем – два выходит. А все другие дни – только птички свиристят.

– Они Мишку за выходные до инфаркта доведут, – уверил Василенко Сергей Галину, супругу Мишкину. – Да ещё пить заставят. У нас же как? Откажешься – почти враг. Ну, ладно, если и не враг, то просто сволочь неуважительная. Какая разница? А пить, реально, не стоит вообще. Я вон капли не нюхал уже лет двадцать из сорока возможных. Вот! Цвету, пахну и жениться не тянет пока. Гуляю, радуюсь! И работа хорошая. Сторож в зарайском музее. Сутки работаю, двое – гуляю. От души! Девчонок – море! А? Нормально?

– Болячку не схвати венерическую, – хмыкнула Галина. – Девахи сейчас шустрые. Меняют вас, дурачков, чаще, чем помаду. Рисковый ты мужчина, Василенко.

– А вот у меня насчёт отдыха получше вариантик есть, – Сергей удачно пригнулся вовремя и слова Колывановой Галины мимо ушей просвистели. – Месяц назад мы с Натусей… Вы её пока не знаете. Познакомлю, если задержится… Так вот, мы с ней случайно по совету одного спившегося агронома с конца мая до первого июля жили в деревне. Недалеко от Зарайска. Шестьдесят семь километров всего. Вот где отдых. Никого. Тишина. Озеро за околицей. Лес рядом. Там от первого лесного дерева километра три усыпаны ягодой всякой, луга в перелесках большие, бархатные, трава изумрудная. Сказка. Повторяю – и никого вокруг. Только птички, бабочки и зайцы по улицам бегают. Двадцать девять человек живёт там. Из них – шесть бабушек, которые уже всё в сундуки сложили для отбытия в последний путь. А деревня большая была. Сто семнадцать дворов. Триста человек примерно должны жить или чуть поболее, если с детьми считать.

– Чума там, что ли, прошлась? Чего народ вымер? – Колыванову стало жаль опустевшее село.

– Перевели всех в совхоз Знаменский. Укрепили рабсилой, – Серёга хотел матюгнуться, но передумал. Люди-то культурные перед ним. – Работу дали, дома построили каждой семье. Теперь этот Знаменский – совхоз гигант. А Ветровка, деревня эта, сейчас не нужна больше. У гиганта всё есть. И всего много. Полей, людей трудовых, техники, магазинов, клубов три штуки, универмаг двухэтажный, ЗАГС, своё отделение милиции и городское снабжение всем добром. От еды до шмоток. Ну, все молодые да работяги среднеспелые туда из Ветровки и рванули. А чего? В новых домах – центральное отопление, газ, свет, водопровод. В ветровке двадцать три мужика старых осталось и шесть бабушек. Зато Знаменский теперь – поселок городского типа. Скоро каждому в дом телефоны поставят.

– Ну, чёрт с ним, со Знаменским, – переключил Серёгу Колыванов. – Ветровка-то что мне даёт положительного для души и сердца нездорового?

– Ну, гля! – оживился снова сосед. – Мужик, знаменский теперь, а он же – бывший шофёр из Ветровки Витёк Дементьев, так свой брошенный дом пятистенку из шести комнат продаёт, дурак, насовсем. Причём, за пятьдесят всего!

– Где ж мы их возьмём? У нас всего семь тысяч на книжке в сберкассе.– охнула Галина.

– Каких, ёлки-моталки, тысяч?! – крикнул Сергей весело. – Рублей! За пятьдесят рублей – дом вам насовсем! Крепкий, бревенчатый! Тёплый, светлый, с садом и огородом! Колодец во дворе. Мотоцикл мужик в придачу дарит. ИЖ-56. Знатный самокат!

– Подвоха нет? – спросил осторожно Колыванов. – Может, брёвна для дома ворованные? Или плесень-отрава в погребе?

– В ажуре там всё. Просто они, дурачки деревенские, торговать не умеют, – Сергей достал из заднего кармана мятый блокнот.

– Он мне телефон брата из Зарайска оставил. Если будет покупатель, ему звоню. Берёте дом за полтинник?

– Возьмём, – шлёпнула по бедру ладошкой жена Колыванова. – Но наперёд глянуть-то всё равно надо. Не вслепую же покупать. Хоть и даром почти. Жить же потом в нём. Может так, что и всё лето. А той весной опять поедем. В общем, надо посмотреть домишко.

– Лады! – Василенко поднялся. – Решу вопрос – сразу приду. Ждите. Я быстро.

И он хлопнул входной дверью так, что звонок на косяке сам три раза громко звякнул, без электричества.

В пятницу после обеда приехал с Серёгой на своём «москвиче» большой лысый пятидесятилетний брат того мужика, хозяина дома в Ветровке.

– Игорь я, – протянул он руку Колыванову и слегка поклонился его жене. – В городе зовут Гариком. В Ветровке жил – называли Гаврюхой. Во, как сильно город от деревни отличается. А меня сорвало в Зарайск только безденежье. Иначе бы ни в жисть не свалил. Готовы ехать вы? Ну, так пошли в машину. По дороге наговоримся. Они сели в «москвич» и быстро выбрались из города на трассу.

– Детей у меня, вишь ты, шестеро, – продолжил знакомить публику с собой Игорь. – Жена не работала, за детишками приглядывала, воспитывала. А я комбайнером был. Вроде косил как все, получал деньгами аж тысячу рублей. Но только раз в год. После уборки. И вот мусолили мы с Машкой эти деньги до следующей жатвы. А дети, однако, растут, заразы! Не только едят больше, но и барахло им надо менять часто. Полгода – и не втискиваются в прежние штаны, платья, пальтишки да обувку. А зимой нет работы никакой. Да и весной все места на посевной заняты. Летом я бы шоферил, сено возил бы, силос. А машин – восемь штук всего. Мужики их оккупировали до самой пенсии. Ремонтников тоже полный комплект. Ветровка – это было четвертое отделение совхоза Знаменского. А нам, отделению, технику и всё прочее отписывает центральная усадьба. Хозяин наш. Знаменский совхоз, значит. И штатное наше расписание тоже там придумывали. Ну, короче, с одной только уборки не прокармливал я семью.

– Да… – задумалась Галина. – Трудная судьба. Но зато дети всегда в радость.

– Ну, вот это справедливо сказано. Даже дурные дети – они ж от тебя. Кусок плоти твоей. Значит надо их любить, какие бы они ни стали. Ну, как жизнь. Она тебя гнёт, потом обнимает, целует, а следом опять душит. И ты ж её любишь. Потому, что твоя она. Единая и последняя. Так вот, значит… Звали меня в райцентр слесарем, – после паузы стал далее оголять душу Гаврюха. – А я Серёгу, братана, попросил и он мне в нашем Зарайске нашел работу. Из Ветровки забубённой – прямо в областной центр меня сдуло. И я уже десяток лет там – второй заместитель директора мебельной фабрики. И жить, твою дивизию, стали как люди. Дети подросли. Трое ПТУ закончили. На токарных работают. Получаю сам я двести пятьдесят рублей каждого шестнадцатого числа. От авансов отказался. Да пацаны – токаря мои, каждый по сто пятьдесят приносят домой. И всё! Жизнь наладилась. Но как тянет в Ветровку! Ребята, вы даже на полпроцента не угадаете, как упорно меня сюда зовёт кто-то. Земля сама, видно, а скорей всего – души родителей да дядек родных с тётками. Все они на ветровском погосте вечный покой имеют. Я, бывает, просто так приезжаю на любимом «москвиче» сюда. Раз пять за год. Тут Вовка Завертяев, дружбан с детства, живёт с инвалидностью второй группы. За инвалидность собес платит ему пятьдесят рубликов. А он один. Жена его бросила через месяц. Это когда ему гусеницей от ДТ-54 на посевной ногу отчекрыжило аж до бедра. Ну и хозяйство мужицкое напрочь раздавило. Какая тридцатилетней бабе с таким мужем радость? Она теперь тоже в Знаменском. Бухгалтер в конторе. И муж новый – тож бухгалтер. Много общих интересов. А ему, Вовке, полтинника, денег этих дохлых – за глаза хватает. Муки да сала свежего купит в Озёрном, сало посолит, как дед научил, хлеб сам печет. В погребе с огорода всю зиму хранятся картоха с морковкой да свёклой. Чеснок и лук ещё. Ну и капуста солёная, грибы – грузди пряного посола с укропом и перчиком. В нашем лесу их режет. Ух, садимся это мы с ним вечерком, да всю ночь под самогончик его же собственный песни поём, жизнь вспоминаем без зла. Нельзя на неё обижаться. На себя – пожалуйста. А жизнь ты себе не на дороге нашел. Тебе её, дураку, дали на время. Береги дарёное как сумеешь и не обижайся, что не всегда она тебя гладит, а и пинает иногда. Но ведь только за дело. Вот так оно вот.

– А чего так дёшево большой бревенчатый дом стоит? – спросил Колыванов и смутился. – Крыша течёт или окон-дверей нет? Может, пол провалился? Подгнил, может? Совсем ведь задарма отдаёт. Да ещё с садом-огородом. Странно.

– Так он сюда не воротится больше. И два сына тоже, – Игорь-Гаврюха достал пачку «севера» и щелчком вышиб папиросу. – А без хозяев дом пропадает за год-два. В землю уходит. Трескается, крыша сползает, полы гниют. Жить в доме положено. Тогда и он живёт. Ну, и жалко ведь. Сам же строил с батей на пару. Да ведь и живое это существо – любой дом. В каждом – свой домовой, добрый человечек. Хранитель. Тоже людского рода он, только из другой жизни. Мы её не видим и не чуем. Она рядом идёт с нами

.

Приехали в сумерках уже. Солнце, только вот ещё минут десять назад висело как сковородка раскалённая в полуметре над горизонтом, а вдруг вроде яблока от ветки – оторвалось от неба и рухнуло, завалилось за Землю, оставив над собой дрожащую бордовую полосу-окаёмку вокруг поверхности. Несколько невидимых больших и маленьких собак прямо-таки обалдели от счастья облаять чужих. Они же – гости очень редкие теперь. Тявкали они самозабвенно, виртуозно, с придыханием и стонами. Причём, заливаясь, брали такие высокие ноты, что им бы позавидовали лучшие обладательницы редкого колоратурного сопрано.

– Во, кому сейчас плохо. Собакам. Хуже, чем людям, – грустно сказал Серёга, молчавший всю дорогу. – Кто при хозяевах, тем нормально. Без собаки жилых дворов не бывает. А вот которые брошенные, те мученики. Им-то за что наказание? Верным и невинным? Ни еды, ни погладить тебя некому. Те, кто не уехал, сироток подкармливают. Молодцы. Люди в Ветровке всегда путёвые были…

Гаврюха резко свернул с дорожки по-над домами и Колыванов сквозь разметавшиеся стволики сирени разглядел светящую известкой стену низкой мазанки, к которой прилип дощатый забор с калиткой между двумя серыми, толстыми, вколоченными в землю брёвнами. На калитке желтела широкая и большая медная щеколда с сыромятным ремнём, которым её и открывали. Подергал он за ремень, потарахтел щеколдой, но только минут через пять в окне маленьком, выходившем стёклами на забор, появился свет, а вместе с ним и дед седой в белой нательной рубахе и в кальсонах. Створки окна открылись и прокуренный голос сказал сонно.

– Свои, так открывай, заходь, а чужие, так какого рожна надо тут? Берданку возьму, так год потом дробь выковыривать будете, если насмерть не зашибу. А я могу, мать вашу!

– Это я, дед Иван! – крикнул Игорь. – Остальные со мной.

– Гаврюха! От же ты хлыст! Какого шастаешь по ночам?! – узнал дед Игоря и вышел к калитке во всем белом. И почему-то в валенках. – Заходьте. Про ночь – это я лишку сболтнул. Но спать, однако, ложусь уже. Потому как встаю в пять. Коров выгонять, курей кормить.

Зашли в избу. Дед снял притвор с печи, достал круглый хлеб и большим острым ножом отрезал пять закруглённых ломтей, уперев буханку в грудь.

Затем выставил на стол помидоры, огурцы, редьку порезанную и посоленную, а в центр стола поместил бутылку самогона и пять гранёных стаканов. Уважал, значит, гостей, какие без зла приходят.

–У-у-у! – выдохнул Гаврюха.– Ну, какой же ты сообразительный дед! Уважаю!

Посидели с полчаса. Кроме Игоря никто не пил. А он опустошил бутылку, сунул руку под дедовскую кровать и достал полушубок, лежащий шерстью вверх. Кинул его в угол, упал на мягкую овчину и мгновенно уснул.

– Мы дом хотим купить, Который Дементьев Виктор продаёт. – К кому нам обратиться? – спросила деда Галина Колыванова.

– Так обратились уже, – дед смел крошки хлеба со стола ладонью в ладонь и засыпал в рот.– Витька-то средний сынок мне будет. Счас тут в Ветровке за него все полномочия у меня. Сколько он назначил?

– Пятьдесят рублей, – уверенно и быстро вставил Михаил.

– Давай по рукам, да пошли смотреть. Платить зараз будете, али как?

– Понравится – сразу заплатим, – Колыванов пожал деду руку и обрадовался, что торговаться не надо.– Повышать цену не будете?

– За чужое имущество грех накидывать цену, чтоб себе перепало, – дед порылся под подушкой, достал кисет с махоркой, скрутил из куска газеты «козью ногу» и с удовольствием затянулся едким дымом. – Он-то хоть и родня мне, Витька мой, но дом – его предмет. Если накину себе хоть десятку – всё равно что украл. А за это дело в правильных государствах руки отрубают. Но вот я лично с малолетства гвоздя в чужом дворе с земли не взял себе. Стыдоба это.

Перешли они через дорогу и остановились перед домом, который слева направо имел в длину метров пятнадцать, не меньше. Вошли внутрь. Включили свет. И сладко стало больному колывановскому сердцу. А жена даже присела от неожиданности на табуретку возле порога. Перед ними была сказочная горница-светлица. Шлифованные, ничем не крашенные брёвна, ажурные голубые занавески на окнах. Дубовый стол на толстых фигурно точёных ножках, шесть гнутых стульев из того же дуба с коричневыми бархатными вставками в сиденья и спинки. Абажур розовый с длинными свисающими золотистыми кистями. А на стенах – десятки разных картинок в рамках, в основном вырезок их журнала «Советский экран». А ещё балалайка на гвозде, часы с кукушкой, длинными цепями и грузилом на каждой. А кроме всего – ружьё двуствольное без курка и затвора. Ремнём зацепленное за невидимый гвоздь.

– Витька, как и все, кто в Знаменский или в город убёг, отсюда ничего не забрал кроме одёжки и трёх кроватей со всеми причиндалами к ним. Свою да две детишкиных. Спать на новых кроватях, перинах да подушках – к этому натурально привыкать надо долго. А остальное всё там покупают. Мебеля современные, городские. Хлипкие, неказистые. Тьфу, не по мне это, – дед Иван огорчённо хмыкнул. – Свои старые домашние вещи – это, мать-перемать, твоя история семейная. В них запечатан запах прошлого твоего времени. И дух предков, мать-перемать. Так это ж мы сами с нашим социализмом как шашкой и порубали историю человеческую. Новую начали. И что? Пропал, сгинул дух деревенский. Да и городской, старинный, испарился. Деревенские убегают в город и мотыляются там, не пришей-пристебай. Ни городские они ишшо и не деревенские ужо, а не пойми кто. Потому, что деревенское всё – простое, без форсу и лоска. Как его в город везти? Срамота же! Городские засмеют. Тьфу, ещё раз! А быстренько сотворить новую историю никак нельзя. Век, самое малое, пройти должон. Витька вон почти всё оставил. Красоту такую. Стол дубовый этот мой батя делал. В прошлом веке ишшо. Вручную. Ножки точил самодельной фрезой. Шкафы вот эти, красавцы ясеневые, тоже он, царствие ему небесное. А брёвна в этом доме по всем комнатам я сам руками шлифовал. Нулёвкой, дерюгой да бархатом после всего. Красиво же?

– Красиво – не то слово! – сказал Миша. – Есть, наверное, поточнее выражения. Только я сейчас не вспомню. Ну, мне жутко нравится. Хорошо как! Тепло от всего.

– Ещё пять комнат здесь. Вон спальня. Сегодня в город не поедете. Гаврюха не проснётся до утра. Бутылку оприходовал. Соскучился по самогону. А то всё дрянь эту пьёт. Коньяк, будь он трижды неладен. Придумал же кто-то такую гадость, – дед отвёл Галину, спальню показал и другие комнаты. В одной она увидела пианино.

– А документы оформлять на дом где? – спросил деда Колыванов.

– Этой деревни нет больше. На земле она есть, а на бумагах государевых – тю-тю, – дед выкинул чинарик от курева в ведро возле печки. – Снесли вроде бы как Ветровку и народ расселили в Знаменском. На бумагах отчётных соврали, что с землёй сравняли село. И потому её три года уж как с карты убрали. Так что документ я тебе напишу, что я тебе свой дом подарил. А он и есть мой. Я его построил и на себя записал давно уже. А поселил сынка. И ещё троим своим деткам дома построил. Но этот – самый удачный вышел. У меня раньше денег много было. Я из Кишинёва в Зарайск и Ветровку вино возил от облпотребсоюза. Платили почти как министру. А сейчас мне и пенсии много. Девать-то её некуда. Еда почти вся своя. Одёжка не снашивается. Крепко сшитая. Раньше умели. Да…

Переночевали Колывановы в спальне с большой стальной кроватью на пружинах, поверх которых лежал толстый матрац и пуховая перина. Вставать не хотелось. Но Галина сказала тихо.

– Идём, Миша, деду отдадим деньги, возьмём расписку дарственную и поедем за вещами. Жить теперь здесь будем.

– А как же работа твоя да моя? Деньги где брать? Сын где учиться будет? – задумался Михаил.

– Ну, допустим, квартиру в городе никто не отнимает у нас, – жена от души засмеялась. – Сын большой. Школу закончил уже. Работать пойдет и жить будет, где жил. А ты здесь здоровье вернёшь. Да и я годик-другой без работы посижу. За тобой приглядывать буду. Не пойдём же по миру. Проживём как-нибудь. Дед же живёт, не помер с голодухи.

И они пошли оформлять как будто бы настоящий документ и отдавать деду реально настоящие маленькие деньги за сказочные хоромы.

В городе Колыванов сразу пошел в свой проектный институт. Напросился к директору. Валя, секретарша зашла и сразу выскочила с довольным лицом.

– Зовёт, заходи, Миша.

Директор вышел, обнял Колыванова, поцокал языком.

– Да, похудел немного. А так – ничего. Не болит сердце-то?

– Я уволиться хочу, – вздохнул Михаил. – Врачи сказали, что сердце сдало от перегрузок и нервотрёпки. Сказали, отдохнуть надо в тихом месте. Я вчера за пятьдесят рублей дом купил в деревне. Там спокойно, тихо. Двадцать с лишним человек осталось.

– Да, удирают люди с родных мест сельских, – директор сел на место. – За гроши свою родину продают малую. Жалко. Но есть указание ЦК КПСС. Надо индустриализацию усилить и укрупнить сельские жилые массивы. Не так всё пока. Раздробленность сельская мешает производительности, но затрат требует огромных. Я как член обкома это знаю из первоисточников.

Колыванов взял чистый лист со стола и начал писать заявление.

– Отложи. Не надо ничего писать. Увольнять я тебя не буду, – сказал директор и листок забрал. – Я тебя переведу приказом из начальника отдела в инженеры. Будешь чертёжником высшей квалификации. Берешь задание и выполняешь его в своей деревне. Как её?

– Ветровка. Знаменский район, – растерялся Колыванов. Не ожидал такого поворота.

– Зарплата на двадцать рублей меньше. Ничего?

– Нормально, – Михаил встал позади стула и держался за спинку. – То есть – начертил, сразу привёз и сдал. Кому?

– Лично мне, – улыбнулся директор. – Зарплату получай как все. Помнишь?

Шестнадцатого числа получка. И ещё. Зайди к завхозу. Я ему позвоню сейчас. Он даст тебе рейсфедеры, карандаши, тушь, ластики и кульман новый. Вот только как ты его увезёшь в свою деревню?

– Да увезу. У меня приятель есть с машиной. Привяжем к багажнику на крыше. Не проблема, – Колыванов сказал директору «спасибо за всё», пожал ему руку и пошел к завхозу.

С крупным кульманом пришлось домой шлёпать пёхом. Жена уже сбегала в школу к директорше Мясниковой и уволилась по собственному желанию. Мясникова, конечно, порадовалась за то, что Колывановы будут теперь в деревне жить и Михаил здоровье выправит. Но и против увольнения не возразила. Из учителей, страдающих без работы по профилю, очередь стояла.

Дома на путь верный весь вечер направляли сына Ваньку. Он соглашался со всеми родительскими предложениями и наставлениями, обещал с сентября устроиться на работу в парк культуры и отдыха контролёром на аттракционы. Знакомый там работает. Уже насчёт Ивана договорился с начальником парка. Сто десять рублей – оклад. Нормально.

– В институт буду через год поступать. В сельскохозяйственный. На ветеринара учиться. – Закончил он деловую беседу и ушел к своей девочке Светлане, которая и родителям нравилась. Добрая была, скромная и умная.

В общем, через два дня переехали Колывановы. Михаил за две бутылки столичной уговорил шофёра с автобазы № 2556. В ЗиЛ с будкой для перевозки разнорабочих вошло всё. А и всего-то было ничего. Одежда в основном. Телевизор, радиола, постельное бельё, фотоаппарат ФЭД и посуда всякая. Из инструментов Колыванов имел только плоскогубцы и отвёртку. Которыми, кстати, ни разу ничего не делал. Повода не было.

Ворота дома никто не закрыл, дверь в дом – тоже. Пока носили узлы и технику в комнаты, пришли дед Иван с Гаврюхой.

– Ты что, Игорь, не уезжал в город? – удивился Колыванов.

А чего там делать? – укатился от смеха Гаврюха. – Я ж начальник. Второй зам. Мне можно указания раздать, а через неделю проверить. Ещё пять дней погуляю тут, в краю родном, навек любимом, да поеду. Чего спешить? Как мебель делать, мужики лучше меня знают. И делают. Без начальства работа повеселее идёт.

Дед Иван ничего говорить не стал и ушел под навес в конец двора поправлять разложенную траву.

– А это что и зачем? – крикнул Михаил.

– Шалфей и душица. От всяких хворей и просто для удовольствия, – дед принёс по веточке каждого и дал Колыванову понюхать. – Вместо чая завариваю. И тебе дам. Научу как правильно травяные чаи гонять.

От необычного пряного, быстро вплывающего в лёгкие аромата и голова у Михаила закружилась, и во рту появился странный привкус. Сладкий и горький одновременно.

– У тебя ещё другие сушатся. Я много нарвал. Зверобой, мать-и-мачеха, иван-чай. В лесу этого добра – на все городские аптеки хватит, – дед развеселился. – Но я им не дам. Городские когда-нибудь допрут сами, что травы полезнее таблеток. Они книжки читают. А в книжках так и сказано. Хорошие таблетки вот из таких трав делают.

– Для сердца что растёт в лесу? – Галина схватила деда Ивана за руку. – Михаилу надо позарез!

– Горицвет и можжевельник. Вон там, с краю сушатся. Дед махнул рукой под навес.– Научу потом как заваривать и пить. С мёдом их надо. А мёд у Гришки Панова есть. Пасека у него на лугу. У него оба сынка сбёгли в Знаменский. Шоферят на элеваторе. А он пасеку лет сорок держит, почитай. Сыны вроде и не звали его с собой. Хотя он бы точно не поехал. Так Гришка их послал по матушке. Мне, сказал, пчёлы – родня. А вы отца бросаете, значит, не чтите. Ну, так и пошли, сказал, к такой-то маме! Не вертайтесь боле. Не приму. Да, я насчет мёда же говорил .Сбился, мать-перемать. Так вот, все, кто остался, его мёд едят.

– Дорогой? – спросил Миша.

– Бесплатный, – дед удивленно глянул на бывшего городского интеллигента. -

Мы тут друг другу всё делаем за спасибо. У нас коммунизм. Всё бесплатно для своих. А свои – это те, кто землю свою не предал. Кто рядом с могилами отцов, матерей и предков остался жить по совести. Ну а мёд…. Мёд и чужим продаёт в пять раз дешевле, чем он на городском базаре стоит. Так и мёд какой! Сравнишь с базарным? Да ни в жисть! Янтарь, мать-перемать! Ешь мёд и вообще всё в организме расцветёт! Точно говорю. Забудешь, где больницы да аптеки находятся. Ты теперь тоже свой. Ветровский. Если не сбежищь к зиме. Знамо дело и тебе всё бесплатно. И ты людям помогай за доброе слово, чем можешь.

– Гаврюха слушал всё не впервой. Особо не прислушивался, а хитро разглядывал Колыванова.

– Чего, Игорь? – отвлекся от деда Михаил.

– Ну, мавр сделал своё дело, мавр может и на грудь принять полбанки!

– Ё! – встрепенулся Колыванов. – Я быстренько сейчас в магазин и обратно. Забыл, блин, извини!

– Да ты не колготись, мил человек! – дед Иван подвинул Гаврюху и пошел в сарайчик. – Я ему своего дам. Какой он любит. А магазина у нас четыре года как нет.

– Вообще без магазина живёте? – почему-то с дрожью в голосе спросила супруга Колыванова. – А как это? Где соль, сахар, крупы брать? Консервы, мясо, рыбу? Конфеты, в конце концов, шоколадки?

Гаврюха, пока дед ходил за самогоном, вытаращился на Колыванова с таким изумлением на похмельном лице, будто в пивной встретил трёхлетнего пацана с полной кружкой и воблой в зубах.

– Так ты, Миха, не знал, что ли, что деревня Ветровка – мёртвая? Труп это, не преданный земле, не закопанный. У нас, то есть, у них. Нет, у нас-таки! Нету у нас ничего. Только домов пустых семьдесят два. И пока заселённых двадцать девять. Не все вымерли старики покуда. Мёртвая деревня, спасибо советской власти.

– Мёртвая! – как эхо повторил Колыванов и сел на завалинку. – Ну, так это ж по всей стране сейчас так. Молодые в город часто ездят. Их комфорт и сманивает.

Дед вернулся с бутылкой и отдал Игорю. Он, видно, слышал весь разговор.

– Да какие, мать-перемать, молодые?! Вон, половине из тех, кто убёг, за пятьдесят давно. Так они в город и не поехали. А в Знаменский. На центральную усадьбу. Там газ, паровое отопление, сортир в избе. Весь тебе комфорт. И денег получают на червонец-два больше. И ради этого? Да на хрена селянину комфорт? Веками без него жили что на Руси, что в Казахстане, Эстонии, в Туркмении. Ветровка четвертым отделением совхоза Знаменского пятьдесят лет была, и ничего. Страна не развалилась. Мы много чего совхозу давали. Мясо, молоко, картоху. А тут, года четыре назад, некие умники, десять толстых рыл, из области пять раз в Ветровку приезжали. Во все щели лазили и писали что-то. Потом директор Знаменки объявил, что совхозу иметь пять отделений нетре… не тарене..

– Да нерентабельно, дед – помог Гаврюха. Он историю убийства деревни тоже знал хорошо. – И сперва магазин ликвидировали. Мол, народу с гулькин нос, а товаров сюда заказывают как на центральную усадьбу. Значит, товар долго залёживается, а в других местах его ждут-дожидаются. В Ветровке решили, что меньше станут привозить всего. А они, блин, магазин вообще прихлопнули. Наши, которые ещё не уехали, перед закрытием магазина всё там скупили до последней спички.

Потом закрыли школу. В Знаменском три штуки есть. Возите детей туда, сказали. До Знаменки восемь километров. Как возить? На чём? Автобус не дали. А в Ветровке школа – это расточительно и нерационально. Двенадцать учителей плюс директор с завучем. Они, блин, видать, весь областной бюджет сожрали. Остались люди без работы – да и в город. А там – кто куда. Фельдшер наш, единственный лекарь, пацана имел десятилетнего. Ему учиться стало негде. Ну, он извинился перед населением, да и в город с семьёй. Снял квартиру. Только в прошлом году государственную получил. Клуб тоже быстро исдох. Клубные, они ж тоже люди. Детям ихним учиться надо, они конфеты любят и пряники, да вместе с родителями болеют иногда. Ну, собрались да уехали. И тогда повалил народ уже массово. Остались те, кто может на лошади или мотоцикле поехать за шестнадцать километров в райцентр. Раз в месяц, например. Продадут на базаре кто семечки, кто картошку, кто сало, купят еды, какой нет в Ветровке, и – домой. Не сахар тут жизнь, Мишаня.

– Да ладно бы от этого великого переселения кто-то выиграл, – дед снова закурил «козью ногу». – Так не же. Как была Знаменка средненьким совхозом, так им и осталась. Люди-то те же, что и были. Техника та же. Только денег у государства стали забирать побольше. Зарплаты выше, чем в Ветровке. А вот народу прибавилось вдвое.

– Но какая-то логика у начальства должна была существовать, – задумался Колыванов.

Старик отвернулся от Галины и тихонько выругался: – Забыли они за тягой к красивым показателям, что в нашей деревне такие же люди как они сами. Вот тебе, мать-перемать, и вся логика.

Ну, а с утра началась обычная жизнь. И через год после утра первого, деревенского, внезапно понял Колыванов, что он больше не работает за зарплату, нужную семье, а живёт полной жизнью, не замечая, что получает в городе двести тридцать рублей каждого шестнадцатого числа. С огромным наслаждением живёт он и вдохновенно дышит ветрами, пахнущими травой с покосов, а зимой ловит ртом вкусные снежинки. Как в детстве. И в организме ничто даже не пытается заболеть. Жена помолодела, добрее стала и дороже почему-то. Хотя ничего, чтобы больше нравиться мужу, не делала. Колыванов за год под руководством доброго деда Ивана научился делать всё своими руками. Мотоцикл довел до ума. Как новенький стал ИЖ десятилетний. Крышу отладил, погреб сделал новый, колодец почистил и сделал глубже. Висел над водой на канате и лопатой с трёхметровым черенком снял со дна большой пласт грунта. Вода потекла резвее и стала чище. Да и вкус у неё стал как у родниковой. Окна зашпаклевал, вторую входную дверь сам сделал и поставил. Дом утеплил с чердака и в подполе толстым слоем стекловаты. Печь вторую сам сложил. Дед помогал, конечно, но больше советами. И в трёх из шести комнат тоже стало очень тепло зимой. В ноябре он купил в городе две пары лыж и они с Галиной изъездили большой лес ближний вдоль и поперёк. На мотоцикле вдвоём мотались в райцентр и город за нужными вещами и едой, которая не росла у них в огороде. В общем, вышла вторая жизнь у Колыванова лучше, чем первая. Про сердце он напрочь забыл. А ничем другим они за год ни разу не заболели. Даже не простывали. Ванька приезжал с невестой. Обещали пожениться, купить мотоцикл и в Ветровку переехать. А работать через год зоотехником Иван уже договорился в Знаменском.

Следующим летом собирали Миша с женой вишню кустарниковую на поляне. В июне, в самом конце, солнце не жгло ещё, а ласкало теплом нежным, ветерок южный приносил издали большие порции звенящей свежести и много незнакомых ещё, но удивительно притягательных запахов. Было уютно и на воле, и в душе. Жизнь в «мёртвой» деревне была куда живее и полезней, чем в суматошном и запыхавшимся от бесплодности суеты своей городе Зарайске.

А в последний день июня к ним на поляну приехали с незнакомым Мише своим приятелем Толиком на «запорожце» Дерябин и Тихоновский. Тоже поползали меж колючек дикого вишарника, потом вечером сходили в баньку русскую колывановскую, которую они с дедом Иваном довели да уровня экстра класса. Неделю пожили у товариша в огромном доме, а однажды ушли с утра, ничего не объясняя, и вернулись аж после обеда. Довольные, будто им только что выдали сразу по три квартальных премии.

– Мы дома себе купили. За сорок рублей мне. За сорок пять Тихоновскому. – доложил Дерябин. – На улице Семененко. Кто это такой?

– Антон Степанович Семененко – это первый председатель первого в Зарайской области колхоза «Ветровский». Колхоз создали здесь ещё в двадцать восьмом году. И был он колхозом до шестьдесят третьего. Потом стал четвертым отделением Знаменского совхоза. Ну, а сегодня это «мёртвое» село. Его вы видите, – рассказала Галина.

Мы долго, год целый, везде, где могли – про вас рассказывали, – Дерябин выпил чашку настоя шиповника с мятой и разгорячился. – Никто, ни один человек о вашем переезде слова плохого не сказал! Наоборот. Одобряли и задумывались. Мужики, так прямо очень глубоко в себя уходили. Мы как-то сидели в «Колосе». Шестеро нас было. И Димка Волынец, терапевт из заводской больницы, сказал, что живёт он как врач полноценно, а как мужчина – совсем неважно. Как же он сказал тогда? А! Вспомнил! «Только что разве долг супружеский всегда отдаю, говорит. Так это всё, блин! Как мужик я больше не годен ни на что. Лампочку ещё могу сам вкрутить. Было такое года два назад. А за пять последних лет в квартире газ исправно шел, зимой батареи не текли, обои не отклеивались, холодильник морозил и телевизор показывал. Даже утюг ни разу не перегорал. В окна не дуло, носки жена не штопала, выкидывала. У меня их много. Самая тяжелая работа моя дома – полностью обед сожрать. Ложку не выронить. Блин!!! А в деревне бы я сам всё делал. Там куда денешься? Ни аварийной по электричеству, ни быткомбината, чтоб стиральную машину оживить, если что. Снег во дворе городском два здоровенных лба лопатами и мётлами убирают. Потому и здоровенные! А я в это время телек смотрю с дивана. Мускулы на заднице накачиваю. Я же, блин, забыл, как гвоздь забивать. Потому, что уже некуда. Все вбили ремонтники из СМУ-2. Это что, жизнь мужчины? Везите, говорит меня в эту колывановскую Вишнёвку.» И, между прочим, не он один такое же примерно нам говорил.

– Ветровку, – улыбнулся Колыванов – Да… Терапевт бы не лишним был в деревне. Медпункт пустой стоит, но в нём всё целое. Всё есть. Заходи, работай. Да тут вообще ничего не пропало. В клубе проекторы как новые, магазин просто закрыли на два замка, а внутри всё готово ожить. Но как, ёлки-моталки, оживить Ветровку? Это ж по верхам надо нудно ходить, слезу пускать, выпрашивать разрешения школу открыть снова, клуб. Магазин, больничку маленькую нашу, машинный двор, комбайны дать, трактора, машины, сеялки плуги да бороны… Много просить надо. А нам скажут: «Линию партии мечтаете отвергнуть? Родину не любите? Центральному комитету не доверяете?» И сожрут с ботинками и штанишками, не подавятся..

– А хрень это всё! Оживим, – пообещал Тихоновский. – Зря, что ли, отец мой – министр сельского хозяйства в республике? Надавлю на папу.

– Знаешь, куда давить- то? – засмеялся Колыванов. Не поверил.

– Я сказал – оживим деревеньку! – повторил Тихоновский почти сердито. – Ничего и просить не будем. Сами властители тут всё снова откроют, и что захотим, построят. А людей из города мы с Дерябиным наберём. Лучших спецов. Я сказал!

Ровно через неделю утром рано мужики уехали.

– Дня за два подготовимся, да в новые свои дома переедем. Жди, – сказал из окна «запорожца» Дерябин.

– А с работой как? – крикнул Миша.

– А вот так же как у тебя. Директор института тебя, Колыванова, в пример поставил и нам тоже разрешил. Надомники мы теперь тоже. Чертежи у тебя здесь получше получаются. Точнее. И авторские разработки интереснее. Так весь институт считает. Директор – первый. Всю жизнь мечтал я работать, но в институт не ходить, – засмеялся Дерябин и маленькая уродливая машина пропала за пеленой дорожной пыли.

Ну и начались чудеса. Тихоновский в Зарайске имел огромное количество друзей. Имел такую врождённую потребность – много общаться и обрастать знакомствами. Ну, и министра-папу имел, чего никто из своих и знать не знал до его откровения. Вот со своими дружками, с Дерябиным, Толиком Мухиным и Геной Шитиковым летали они в столицу. Неделю их не было. А когда вернулись, через пару дней такая завертелась карусель, что Мишане Колыванову с дедом и Дерябиным присесть было некогда. Бутерброды на ходу ели, запивая лимонадом. Народ повалил как на финальный матч чемпионата мира по футболу. Толпами ехали и покупали дома учителя, врачи, трактористы, комбайнеры, шофёры. Даже два киномеханика и три продавщицы из городского центрального продмага. Раскупили все дома, в каждом дворе прицепили собаку, взятую с улицы.

– Вот же, мать-перемать, незадача, – хватался за голову дед Иван. – Строиться надо. Нету боле пустых домов.

– Это не вопрос вообще, – хмыкнул Тихоновский и убыл в Зарайск.

Через три месяца в Ветровке быстро поставили ещё тридцать пенельных домов. Целых четыре новых улицы.

– Всё, далее пока не мутим ничего больше. Набрали всего необходимого под завязку, – предложил Колыванов.

Тихоновский напечатал в областной газете через знакомых корреспондентов объявление: «Приём специалистов и расселение в село Ветровка Знаменского района временно приостановлено в связи с избытком деловых предложений и нехваткой жилья. О возобновлении приёма заявок будет сообщено дополнительно».

Потом целую неделю ездили на «волгах» всякие комиссии из райцентра и Зарайска. Обкомовские, исполкомовские, профсоюзные. Ставили всё на контроль и сыпали хорошими обещаниями.

То есть сначала Колыванов заново родился в «мертвой» деревне, а потом чудесным, именно чудесным воздействием больших сил и властных связей на маленькую проблему – ожила и Ветровка. Тоже родилась во второй раз. Да так удачно всё вышло, что снова люди, другие, правда, городские, стали жить поживать как в сказке, да добра наживать. Ветровку сделали совхозом, который через год стал образцово-показательным. Так и не могло иначе быть. Люди-то какие заселили деревню! Сплошь мастера всех нужных дел.

…Разбудил Колыванова грохот мусорного бака за окном и бодрый голос дворника, который радостно с утра пораньше орал на молодого напарника:

– Когда ссыпаешь с лопаты мусор, наклоняй бак, придурок!

– Галинка, а сколько уже времени? – крикнул Михаил в направлении кухни.

– Без пятнадцати восемь, ёлки! – жена уже шумно выставляла на стол сковородку с яичницей. – Вставай уже. Мне-то до школы пять минут ходу, а тебе ещё на укол в больницу, да в институт к девяти. Можешь не успеть. Запишет тебя вахтёр как опоздавшего два раза за месяц и ку-ку квартальной премии. А ты мне обещал новое пальто к зиме купить.

Колыванов вставил ноги в тапочки возле кровати и пошел умываться.

– Что-то снилось вроде. Хорошее что-то, раз сердце не колет.

Но у любого сна одно свойство дурацкое есть. Если сразу его не вспомнил, то, считай, уже и забыл насовсем.

4. ДУРАКАМ ВСЕГДА ВЕЗЁТ

Рассказ

В субботу Васяткин всегда читал газету. Если рано просыпался, успевал купить престижную, «Свисток», например. Но чаще опаздывал и брал уж то, что оставалось: когда «Аргументы и факты» или, когда уж совсем не везло – «Вечерние новости». В этих случаях он так искренне огорчался, что слабонервная киоскёрша не выдерживала и давала ему из-под прилавка дефицит похлеще «Свистка» – местную газету «Впереди авангарда», которую свободно можно было купить только на чёрном рынке, да и то за валюту.

В эту субботу Васяткин снова проспал и «Свисток» расхватали.

– Люди прямо как с ума пососкакивали, – сказала баба Катя, подавая спрятанную в «коммерческие новости» местную газету. – Они, понимаешь, с пяти утра за «Свистком» очередятся! А самые шустрые вовсе спать не ходят для верности. Так тем даже «пластилинавая скульптура» иногда перепадает и «Блокнот мелиоратора».

Васяткин дал киоскёрше, как обычно, рубль сверху, выбросил за углом «новости» в урну, а «Впереди авангарда» сунул под рубаху, от завистливых глаз подальше, и побежал домой.

– Ну? – крикнула супруга Нина Петровна с кухни. – Достал?

– Пятёрку переплатил, – устало сказал Васяткин. – Это ж такая мафия!

– На хорошее дело не жалко, – успокоилась супруга. – Пусть подавятся.

Васяткин покрыл полированный стол скатертью, положил на неё газету, потом надел выходной костюм и сел читать. К обеду он осилил три статьи. Одна была про ветерана труда Мухина, который за тридцать лет ни разу не опоздал на работу, за что был награждён путёвкой в санаторий, где лечат нервы. Вторая статья сообщала о судебном процессе над продавцом Сидоровым, обсчитавшем покупателя сразу на шесть копеек, а в третьей слесарь Крюков подробно рассказывал о том, как ему удалось усовершенствовать червячную передачу от маховика на редуктор.

– Кипит жизнь, мать! Кипит, зараза! – радостно воскликнул Васяткин и собрался было пойти перекусить перед обедом, как взгляд его натолкнулся на заголовок: «Повезло, так повезло!»

– Дуракам всегда везёт… – хмыкнул Васяткин и начал читать. Ровно через минуту он отчётливо сказал: «Ни черта себе!», после чего потерял сознание и рухнул со стула.

Супруга Нина Петровна полчаса била его по щекам и таким образом отомстила за свою тяжёлую женскую долю, но в чувство Васяткина всё же привела.

– Теперь все они у меня во где! – слабым голосом высказался розовощёкий Васяткин. – Читай, мать!

Заметка сообщала: «Вчера в центральный сбербанк города Айлюлютинска пришёл счастливый обладатель лотерейного билета № 37821 серии 016, служащий «Райкрайоблгорсельконторы» Васяткин Борис Васильевич. Он выиграл автомобиль «Газ-24»! Присоединяясь к радости товарища Васяткина, добавим, что это уже вторая его крупная удача за последнее время, так как совсем недавно он, вскапывая огородный участок на даче своей тёщи Трубецкой З.Х., нашёл клад и, передав его государству, получил большое вознаграждение.

– Почему лотерейку утаил, змей? – поинтересовалась супруга страшным шёпотом, от которого тонко взвизгнула хрустальная ваза в серванте.

– Какую лотерейку? – хихикнул Васяткин. – Не было у меня никакой лотерейки!

– А «Газ-24» откуда?

– Ты что, читать не умеешь? – сказал Васяткин с издёвкой. И снова сунул жене газету. – Наша пресса – сама правдивая пресса в мире! Раз написано выиграл, значит, выиграл! А в нюансах пусть уж сами ковыряются.

Он взял паспорт, спрятал газету под рубаху и пошёл в сбербанк.

– Н-да… – почесал затылок управляющий. – Хохма!

– Хохмв в «Крокодиле» печатают, – вежливо сказал Васяткин. – А это – наша серьёзная газета. Вы что, печатному слову не верите?

– Ну, а билета-то у вас нет… – трепыхнулся управляющий.

– А вот тут уже ваши проблемы! – Васяткин грустно усмехнулся. – Человек выиграл «Волгу», об этом знают тысячи ни в чём неповинных граждан, пионеры, наверное, уже постановили пригласить этого счастливца на сбор, а его, извините, даже билетом вовремя не обеспечили. Интересно, что по этому поводу ваше начальство скажет?

– Ладно, – сказал управляющий и зачем-то поглядел газету на свет. – Чёрт с вами. Тем более, что билет совершенно случайно купила наша кассирша. Но мы его отдадим вам. К тому же она случайно три «Волги» выиграла. Подождёт до следующего тиража, не треснет.

Он вышел и скоро вернулся с билетом.

– Завтра оформлю всё как полагается, пообещал Васяткин, сверив серию и номер по газете, и поехал к тёще на дачу. Мартовское солнце съело весь снег на тёщином огороде, но землю не отогрело. Васяткин вынес из дома всю дачную мебель, разобрал веранду с крыльцом, порубил всё это на дрова, и стал жечь костры, чтобы легче копалось. До темноты он углубился в грунт по колено, а к утру перепахал участок полностью. Но никакого клада не нашёл.

– Невероятно! – поразился Васяткин и ещё раз перечитал заметку в газете. Там всё было по-старому.

– Но не мог ведь я уже сдать клад государству раньше, чем его выкопаю…

Вскоре приехала тёща, но нисколько не помешала, так как сразу же брякнулась в обморок. От полноты разнообразных чувств. А Васяткин к полудню перелопатил огород ещё раз с тем же успехом.

Тогда он оставил тёще записку: «Мамуля, мой скромный труд не стоит благодарностей!» и рванул в редакцию.

Редактор внимательно изучил заметку, проверил паспортные данные Васяткина, и сказал устало, как положено редактору солидной газеты:

– Что вас не устраивает, товарищ?

– Как что? – попёр Васяткин. – Сказано – нашёл клад. А его там и близко нет! Но вы ведь не западная пресса, чтобы так дурить читателей?

– Извиняюсь, – сказал редактор ещё более устало. Взял газету и стал с любопытством её разглядывать: – Вы, милый, где взяли этот номер?

– В киоске, где ещё… – Васяткин отвернулся.

– Так вот, с киоском и разбирайтесь! – редактор захохотал и стал крутиться в кресле. – Газета-т, глядите, за послезавтрашнее число. Мы её ещё не выпустили, понятно? Завтра с утра копайте. Завтра клад найдёте. А послезавтра, в понедельник, заметка как раз и появится. Всё логично.

– А как же лотерейный выигрыш? – обалдел Васяткин. – Сбербанк мне его уже подтвердил.

– Не знаю, не знаю, – отмахнулся редактор. – Розыгрыш тиража тоже завтра. Во Дворце первопроходцев.

Весь следующий день Васяткин работал на огороде и клад всё же нашёл. Правда, деньги оказались наши – червонцы да четвертаки. Да к тому же выяснилось, что закопала их сама тёща, уходя на пенсию из ресторана «Вишенка». Но он всё равно сдал его государству, а вознаграждение за клад сунул в банку и снова зарыл, но дома, в кадке с пальмой.

Кое-как дожил Васяткин до понедельника и с огромным трудом выпросил у бабы Кати «Впереди авангарда». Пришлось взять в нагрузку весь комплект неликвида: «Российский колокол», «Литературку», «Аргументы», «коммерческие новости» да ещё какой-то там «Новый мир»… Забежал за угол, развернул газету и обомлел: заметки «Повезло так повезло» не было нигде!

До позднего вечера он изучал газету, перелистал на всякий случай «Литературку» и «Новый мир», но заметка как в воду канула. Около полуночи в дверь позвонили. Пришёл управляющий Сбербанком.

– Гони билет, – сказал он с хамской интонацией. – А то душу выну!

В полночь Васяткин сидел на кухне, пи чай и убеждал свою Нину Павловну:

– Я ж тебе, мать, говорил: кругом мафия! Чёрта с два что-нибудь поймёшь! Такое закрутит – волос дыбом!

Хорошо, что супруга уже давно почивала в спальне и всей этой чепухи не слышала…

5. ЗЕМЛЯ В ИЛЛЮМИНАТОРЕ

Рассказ

Лёха Малович, корреспондент областной газеты, набив блокноты бодрыми строчками, а плёнки «свема» шедеврами фотоискусства, попрощался с директором совхоза Кайдурунский и пошел на край села. На аэродром. Ехать зимой почти четыреста километров до Зарайска на автобусе готовы были или сильно пьяные, или полные придурки, которым вообще по фигу: сегодня ты доедешь до места, завтра, или снёсёт гололёд машину в кювет и сутки ты будешь хлебать припасённый в путь самогон до полусмерти, чтобы не вникать в мороз и не понимать, что трактор-тягач приехал не как «скорая помощь», а почти через сутки. Потому как встречные автобусы и грузовики на таких расстояниях в феврале – редкость. То есть подать сигнал об аварии в какую-нибудь попутную деревню почти некому. Хорошо тренированный степными путешествиями инстинкт самосохранения побеждает в водителях страсть заработать побольше, а в их начальниках – перевыполнить план.

Февраль в шестьдесят девятом году кривлялся как красивая, но очень глупая девка на танцплощадке. То он прикидывался апрелем дня на три, истязая городских пешеходов грязными, бешено бегущими ручьями, то за пару часов переделывал быструю воду в лёд, обдувал его низким северным ветром с улетающей к низу города позёмкой и превращал любое передвижение по пространству в пытку.

Кайдурунский аэропорт назывался так, потому, что все места в райцентрах да больших деревнях, куда приземляются и откуда взлетают «кукурузники», и санитарные «ЯК-12», принято гордо именовать именно аэропортами. Хотя кроме прочищенной грейдерами и утрамбованной дорожными катками широкой длинной дороги для взлёта и приземления там ещё есть полосатый, надуваемый ветрами в разные стороны парус да маленький «скворечник» с антеннами на крыше, чаще всего дощатый, где сидят управляющие полетами, кассир и десяток смелых граждан. Смелые они потому, что читают газеты и знают, что чаще всего разбиваются машины на земле, на втором месте по числу жертв – железная дорога, а летать в наших аэропланах – безопаснее всего. Лёха Малович был редакцией отдрессирован ускорять время и сжимать пространство. Статья нужна была всегда быстрее, чем здравый ум и самое лёгкое перо газетчика могло её создать. Вот говорил, допустим, редактор, загоняя ушлого корреспондента в какой-нибудь «чёртов угол» огромной области, что опубликовать статью надо в следующий четверг, значит с этого момента переставали действовать законы физики, механики, химии и биологии. Не существовали больше понятия географические и ещё всякие хорошие науки. Метеорология, скажем, физика атмосферы, ну, там климатология и синоптическое метео. Оставались только задание радактора и сама редакция, куда надо было треснуть, но доставить готовый материал ещё вчера.

А в Кайдуруне десятого февраля был праздник метели, буйного ветра с востока, холодрыги в тридцать четыре с минусом и смоляного цвета туч, готовых в любую секунду начать бомбардировку Земли огромными как оладьи и такими же увесистыми пушинками снега. Точнее – застывшими слёзами небесными.

А Лёхе хотелось быстрее в редакцию. Часа два, от силы лёта до Зарайска, да там пятнадцать минут – бегом через рельсы и вокруг длинного бетонно-стеклянного, извивающегося «червяка» – железнодорожного вокзала, придуманного каким-то рехнувшимся на авангардизме архитектором. И сел бы Лёха за стол свой, которому лет тридцать, а перед этим скинул бы плёнки в лабораторию и провалился в другой мир. Там правят эпитеты и метафоры, там бушует как шторм сюжет статьи, да мечтает красивее принарядиться в слова фабула рассказа о тяжкой работе сельской – снегозадержании. Он купил билет и сел на пустой металлический стул с дерматиновым сиденьем, какие обычно расставляют в городских столовых. Их сломать невозможно даже если в день их подвигает грубо и помнет задницами пара сотен человек. Дверь в комнату, где сидели начальники и лётчики забыли закрыть, и совсем готовые, как вороны к полёту, восемь мужиков и три тётки слушали громкий, не целиком понятный, но пугающий разговор.

– Я не разрешаю. Как начальник перевозок я сяду на нары первым из оставшихся в живых. А вы гробанётесь, погубите насмерть крестьян, сами на фрагменты порвётесь, но вам, мля, ничего не будет. Кроме похорон. Может, даже с дудками и большим барабаном.

– Мы и при крайнем боковом на двадцать метров в секунду взлетали. Я, мать вашу, двадцать лет на этом сундуке-«кукурузнике» порхаю. В прошлом году при буране садились. С двух метров земли не видно было. И вот он я. Да ещё поздоровей тебя, Алексеич, буду. Вы тут чахнете в диспетчерской и умом и телом,– это так, похоже, добивался разрешения на полёт командир.

– Элероны оторвёт нахрен ещё при рулёжке. И руль горизонтального поворота. Ты нос высунь, Серёга Михалыч, на парус глянь. Его мотает за минуту пять раз то на восток, то на запад,– орал диспетчер. – Ветер сегодня, как шалава в кабаке. То к одному столику, то к другому да сразу к третьему. И всего за пять минут. Я даже ваши жизни в тюрьму с собой не заберу на память. Нечего забирать будет. Одни валенки от всех останутся.

– Триммер закрылок хвостовых при эшелоне пятьсот метров раскудрячит вашу лоханку на мелкие дюралевые кусочки, да турбулентность поболе, чем на двадцать метров станет вас ронять! – кричал начальник порта. – А силёшек у движка хватит, чтобы из ямы выскочить? У вас, бляха-цокотуха, не ТУ-104 и не ИЛ-18. У вас, мля, чудом не выкинутая из авиации «аннушка». Хорошая птичка, конечно, но не для катастрофических условий взлёта. Гляньте, блин, внимательно в окно. Машину с керосином сейчас перевернёт пурга!

– Денисыч Виктор! – надрывался командир воздушного судёнышка. – Если натурально вот в эту минуту не выпустишь меня, то больше винта моего в Кайдуруне не будет. Я пилот первого класса, мля! Я без крыльев полететь могу. Мотора одного хватит. И я на тебя, Витя, рапорт подам в областное управление авиации. Пока его рассмотрят, уже штиль стоять будет мёртвый. Листок не шолохнётся на дереве. А я доложу, что при ветре в четыре метра за секунду ты меня приказом пригвоздил к земле, керосина не дал и людей не позволил по срочным делам доставить. Вот каждой заклёпкой клянусь – настучу! Плохо ты меня за двадцать лет вызубрил.

– Да какие четыре метра? Глянь на прибор! – зверел начальник перевозок. – Тут же все семнадцать. Сам выйди сейчас на природу. Унесёт в другой конец Кайдуруна, а то и чёрти куда в степь. Если ни за что не зацепишься.

Потом в комнате стало тихо. Минут десять все там кашляли, сопели, чиркали спичками и пускали в «зал ожидания» гадкий дым от разных папирос.

Наконец диспетчер сказал тихо и мрачно.

– Вот я пишу, что я тебя не выпустил такого-то числа в такое-то время. А ты лети. Долетишь – позвони. Порву бумажку. Не долетищь – ко всем на похороны не попаду, конечно, но к тебе загляну. Но венок не принесу и землю в могилку не кину. А потом из-за тебя сяду лет на пять-семь. Потому как ты, Сергей Михалыч – долболом и своевольник. Жить вечно будешь в аду. Если, конечно, такого идиота туда возьмут.

– То есть я полетел? – неуверенно вскрикнул командир.

– Людей-пассажиров сперва спроси, – зло ответил начальник порта. – Может, кто натурально думает, что пора завязывать жить. Пахать, сеять, убирать в поту, да ещё премии получать смешные. Может, обрыдло им надрываться в полях и они согласны гробануться в прах где-нибудь над озером Камышным! Спроси!

– Товарищи, если кто отказывается лететь – сдайте билет. Получите деньги, – вышел из двери второй пилот Геннадий Колесников. Его тоже все знали. Он с командиром лет пятнадцать летал. – А кто с нами, те пошли гуськом в лайнер.

Лёха улыбнулся и поднялся первым. К выходу направился. За ним плечом к плечу, как в последний решительный бой, двинулись молча все. Только один мужик с мешком, из которого пахло копчёным салом, засеменил к кассе под ехидные смешки односельчан.

До самолёта было метров сто. Народ одолел их короткими рывками, падая, отталкиваясь валенками от наста, замёрзшего под мягким снегом, придерживая руками по очереди всё, что ветер мог вырвать и утащить к чёртовой матери. То есть неизвестно куда. В салоне «АН-2» было бы совсем уютно и тихо, если бы не скрипели переборки фюзеляжа и самолёт не покачивало как на аттракционе «пьяная карусель» в горпарке культуры.

Летчики сняли свои синие пальто и повесили на штыри перед кабиной.

– От винта! – мощно заголосил второй пилот положенную по инструкции фразу, хотя вокруг самолёта колыхалась снежными катящимися валиками только степь ровная и даже храбрые вороны сидели вдали за длинными высокими сугробами. Взревел движок, «аннушку» стало трясти и понесло тихо на тормозах против ветра, бьющегося об винт на скорости семнадцать метров в секунду. Колодки тормозные техник убрал заранее, иначе пришлось бы сильно рисковать под пропеллером, если бы машину развернуло вбок до разгона.

– Все держитесь за скамейки или переборки, – высунулся Колесников, второй пилот. Он же штурман. – Отпускаем тормоза. Возможен резкий подъём носа.

Предсказание его сбылось мгновенно. Мотор тужился так обречённо, как гражданин, страдающий ничем неизлечимым запором. Потом пол самолёта переместился почти в вертикальное положение и народ вместе с ручной кладью ссыпался в хвост, глухо врезаясь в десяток мешков с пшеницей. Её кто-то вёз на базар, на продажу. Лёха выронил портфель в процессе падения, но через секунду он сам рухнул ему на голову. Двигатель продолжал битву со встречным ветром и победил. Минут через пятнадцать « АН-2» полетел ровно. Народ спокойно поднялся с мешков и расселся по своим местам.

– Полет будет проходить на высоте пятьсот метров со скоростью двести, а если ветер поменяется, то и двести пятьдесят километров в час, – высунулся из кабины командир. – Разрешаю курить, пить и закусывать. Дорога дальняя. Голодать глупо.

Лёха Малович не пил, есть тоже не хотел, а потому стал пялиться в толстый иллюминатор. Летели над трассой Омск-Зарайск. Она была ровной и прямой как путь к коммунизму. Жаль, но лежала асфальтовая тропа в сорока километрах от Кайдуруна, а то бы по ней без приключений и на скорости можно было добраться наземным ходом до города. Больше в степи не было ничего. Снег и редкие маленькие лесопосадки для задержания снега, каких в Кайдуруне почему-то не высадили. По трассе навстречу самолёту как во сне плелась машина с будкой. Продукты, наверное, везла. Лёха наклонился, вытянул шею, чтобы посмотреть назад, но не успел. «Кукурузник» мотнуло вправо, после чего он, как прыгун в воду с вышки, рухнул вниз.

– О-о-о-о! – заверещали все, кроме пилотов.

– Чё, всё, что ли? – крикнул в кабину дед лет шестидесяти, одетый в городское пальто с каракулевым воротником и оторочкой на рукавах из того же каракуля. На голове деда, лихо сдвинутая на ухо, держалась чудом кроличья шапка. К родственникам, видно, погостить летел. – Можно начинать тихо молиться?

– Это, мать-автомать, нормальная воздушная яма, – вылетел, но успел зацепиться за поручень возле кабины второй пилот. – И прошу всех записать на чём угодно. Эти самолёты, «Ан- 2» – не па-да-ют! Ну, не падают, блин, они! Планируют как планеры даже если мотор отвалится. Всем ясно?

– А ям этих ишшо много наклёвывается? – спросила тётка в шали и толстом полушубке. – А то я не успела провалиться вместе с самолётом и башкой треснулась вот об эту штуку под крышей.

– Не разбила? – пригляделся пилот. – Это фонарь для пассажиров. Когда по темну летим – включаем, чтобы народу не скучно было впотьмах тосковать.

Тут «кукурузник» стукнулся об дно ямы, заскрипел всеми деталями и снова полетел ровно. Успокоился.

– Мля, что-то меня блевать тянет.– Заныл пьяный мужик с курчавой причёской, которая постоянно пружинками волос скидывала с головы шапку.– Тошнит, если совсем по-культурному выражаться. Так что пол заляпаю сейчас. А, может, и стены.

Лёха сбегал в кабину, притащил пять пакетов из серой прочной бумаги. В такую магазины масло заворачивают или жирную халву.

– Остальные тоже, наверное, кому-нибудь пригодятся, – сказал он и уложил пакеты между двумя мужиками. Тот, кого тошнило, от пакета отказался.

– Прошло, – заржал он. – Такой у меня крепкий организм.

Примерно полтора часа летели почти без приключений. Если не считать ещё пяти падений в «ямы». А началось всё основное уже за восемьдесят километров, как сказал потом командир, до города Зарайска.

– Три ноля четвёртый,– захрюкала рация. – Вы в зоне верного управления полётами диспетчерской службы аэропорта города Зарайска. Принять эшелон двести пятьдесят. Коридор третий. У нас северный ветер. Двенадцать метров в секунду. Заходите по правому кругу с юга против ветра. Как понял, Сергей Михалыч?

– На хрена такой высокий эшелон? Там воздуха нет. Выдуло. Там почти стратосфера,– крикнул командир. – Винту зацепиться не за что. Давай двести! И без захода с юга. Я по ветру лучше сяду.

– Выполнять! – истерически захрипел диспетчер. – Нелётная погода. Зарайск закрыт. Тебя, наглеца, одного принимаем. С женой дома спорь, сколько вытянешь. А мой приказ выполнять!

– Да мать же твою, Володя, умник ты хренов. Меня опрокинет назад, если против ветра пойду. – Командир озверел. – Обороты же сбросить надо. Опрокинет меня через хвост!

– Я на себя ответственность объявил начальнику порта, – крикнул Володя. -

Меняй эшелон и пошёл на круг.

– Живыми сядем, я тебе из морды блин сделаю! – свирепо ответил командир, резко поднял нос и завалил машину на правое крыло.

Самолёт стало кидать в стороны, он проваливался, выбирался из ям, нырял кабиной почти вертикально к земле, снова становился горизонтально. Но ветер дул уже со стороны, и «аннушка» полетела боком. Причём, это не для любителей острых ощущений сказано. Их в самолёте не было. Он реально с километр летел боком. Его выбивало из заданного коридора, а вернуться на курс у славного «кукурузника» не было сил. И вот с этого места, за шесть километров до посадки, в салоне началась настоящая паника. Такую Лёха Малович видел только в фильме про заблудившийся чешский самолёт, снятый на киностудии «Баррандов». Пассажиров кидало по дюралевому, ничем мягким не обитому салону. Они до крови бились лицами и руками о заклёпки, матерились, но прицепиться к чему-нибудь не могли. Тётки визжали и в свободном падении и лёжа вверх ногами то ли на потолке, то ли на полу. Смешалось всё. Мешки летели как снаряды в людей, пассажиры запутались в длинном толстом тросе, который хаотичное движение «АН-2» принесло с потолка в конце салона. Из кабины пилотов посыпались мелкие предметы. Отвёртки, пассатижи, ящички с шурупами и стеклянные запасные квадратики в резиновых рамках для ремонта окон. Всё это образовало в пространстве салона опасную травматическую смесь. Ушибленные ящиками с шурупами люди теряли сознание и как брёвна носились от стенки к стенке, зашибая других и раздирая в кровь всё, что не сумели разодрать раньше.

Лёха Малович как-то ухитрился доползти до кабины и высунул голову на уровне колен Сергея Михайловича.

– А что, товарищ командир, вам важнее команду дурака исполнить или всё же людей спасти?

Михайлович глянул на Лёху, подумал, потом посмотрел на второго пилота и ещё минуту подумал. После чего снял наушники, отключил рацию и громко крикнул: – Генаха! Левый крен двадцать градусов, пике десять градусов на эшелон сто метров и заход по ветру с нижнего разворота по малому кругу.

– Есть! – крикнул Геннадий радостно и улыбнулся. Появился шанс на нормальную посадку. Но способа остановить панику в салоне пока никто из лётчиков не придумал. Не до того было.

– Разобьёмся, – визжали тётки.

– Вашу мать! – кричали мужики. – Совесть поимейте. Летите ровно. Вы же мастера. Сдохнуть-то проще простого. Но жить охота, мля! А вам?

Снова высунулся Геннадий, второй пилот и закричал так, будто орёт он в последний раз и больше не будет, потому, что ему запретил командир.

– Я вам что, радиоприёмник, по пять раз на день одни и те же последние известия вдалбливать в ваши крестьянские головы?! Повторяю, мать вашу-автомать! Самолёты «АН-2» не падают!!! Не раз-би-ва-ют-ся, бляха-матрёха!! Ну, не придумал конструктор Антонов сделать так, чтобы они стукались об землю! Не смог! Хотя – гениальный человек! Но не вышло у него. Не падают эти самолёты, хоть всё с них открути! Четыре крыла настроены на планирование. Не упадём. Сядем скоро. Всем приказываю: остыли, успокоились и равномерно дышим носом. Понятно? Выполнять, мля!!!

Но запсиховать-то куда легче, чем возвратиться к покою и смирению души. Стали пассажиры по одному пытаться, но выходило плохо и не у всех. Самолёт уже ровно летел, хотя его крепко покачивало. И мотор уже вовсе не надрывался, а тарахтел мягко, посвистывая скидывающим с себя ветер пропеллером. Вдруг кто-нибудь отрывался от скамьи дюралюминиевой, покрытой мягким войлоком и уносился в кабину пилотов.

– Щас я поубиваю вас обоих, козлы в форме! – визжал смелый мужик угрожающе. – Вот этим пудовым кулаком раздвою напополам бестолковки ваши и руки выдерну! Мне пятьдесят два года, я только жить начал по уму! Я в ентом годе дом новый построил и мотоцикл купил! А раз летать не умеете, то и жить вам впустую нехрен!

Мужика втроём за штанины стягивали в салон менее нервные и били по морде с укоризной:

– Тебя, мытаря вшивого, кто в самолёт на аркане тащил против воли, какой у тебя и не было сроду!? Ну-ка сиди ровно, как вроде тебя на паспорт фотографируют. А то обмотаем вот этим канатом и на три узла завяжем. И вот хрен кто потом распутает. Будешь в таком гадском виде спать с женой в своём новом доме, осёл!

Аэроплан в это время снизился почти до земли. Ну, может, метра три было до снега. Так Лёха определил, разглядывая степь в иллюминатор. Малович поднялся и пошел к лётчикам, заткнув уши пальцами, чтобы не слышать стонущих голосов тёток, дружно и протяжно певших скорее всего священную литургическую «Херувимскую песнь», которая по задумке должна была поднять все силы божественные и не дать помереть так неразумно, хряпнувшись внутри металлической бочки о грешну землю.

Метра три было до кабины. Но пройти их оказалось сложнее, чем выучить, например, наизусть пушкинского «Евгения Онегина». На полу сплелись телами в тулупах те, кто верил, что самолёт не рухнет и все попадут не в рай, а туда, куда летели. Они ухитрились оказаться сверху и наотмашь колотили трёх таких же, в тулупах и валенках, которые материли лётчиков, всю авиацию и Советский Союз, разрешивший возить по небу честной народ на таких древних, чуть дышащих самолётах, которых во всем мире давным-давно уже распилили на мелкие части и закопали в пустынях. Только дед в пальто с каракулем сидел спокойно, как дома за обеденным столом и хлебал из горла поллитровой бутылки самогон. Вёз, наверное, родственникам.

Из кабины Лёха увидел город. Лететь до него оставалось минут пятнадцать, не больше. Он стоял за спинами у пилотов и очень удивлённо разглядывал улетающую с сумасшедшей скоростью под днище аэроплана степь. Когда летишь высоко, земля внизу замедляет вращение и мимо какого-нибудь полевого стана, где три вагончика и пара лент транспортёров, проползаешь ты в воздухе как детский «змей летучий» на длинной нитке.

– А чего так снизились-то? – поинтересовался Малович. – Метра три до земли, да?

– Мы же по ветру идём. То ли ветер нам вдогонку, то ли мы за ним угнаться не можем, – крикнул Сергей Михайлович, командир. – Со ста метров можно клюнуть носом, если ветер нагнёт. Тогда из пике не выскочим. А три метра – фигня. Даже если придавит, то мы ведь на лыжах. Они амортизируют. Снег глубокий. Покатимся, движок вырубим и остановимся. Позжее дорулим до

стоянки своей. А что в салоне, дерутся вроде?

– Ну, – сказал Малович. – Уверенные в том, что сядем нормально, клёво гасят провокаторов, которые заставляют всех пойти в кабину и вас придушить. Поскольку, мол, всё равно подыхать, а виноваты вы, лётчики. А раз уж точно грохнемся все, то какая разница – сейчас или через полчаса. И греха у нас, мёртвых, на душе не будет. Так они обосновывают.

– Блин! – засмеялся в голос Геннадий с правого кресла. – Вот за пятнадцать лет ни одного полёта не было, чтобы хоть одного психа в салон не занесла нелёгкая. На меня и с ножом один притырок кидался. Качало самолёт тогда сильно. Гроза справа шла. Ям много было.

– А помнишь, Ген, в меня бутылку полную пульнул грузин из Кайдуруна, строитель? – вспомнил командир. – Тогда летом летели. Жарко было внизу. А у нас эшелон – километр. А верхний воздух с нижним мешается и на тебе, летун, турбулентность да триммер на все закрылки. Швыряло вниз метров на сто. Вот он на грузинском помолился, а мне крикнул, что он сам получше летает. Чачи выпил много, видать. «Иди, орал, в салон и пей мою чачу. А я людей спасу, себя и долбанный ваш самолёт».

– Да помню! – опять залился смехом второй пилот.– Я ж его тогда вырубил и в хвосте к опорной переборке привязал кабелем на сантиметр с половиной в диаметре. Когда сели, он нас обнимал и звал в гости. Там у него на родине село Чохатаури. В Кайдуруне шабашил летом на стройках.

Неожиданно машину свалило на правое крыло, оба пилота рванули рули влево, ориентируясь на стрелку горизонта, но было слишком низко и «АН- 2» не успел мгновенно выровняться, зацепил нижним крылом большой сугроб, который сдуло с крыла полностью только через минуту.

– Ни хрена так, – хмыкнул командир. – На ровном месте, бляха-Натаха!

Из салона сквозь хрип движка просочились в кабину многоэтажные матюги и проклятья двух работниц сельского хозяйства.

– Да мы сядем когда-нибудь? Землю вон скребём уже. Хорош порхать! Приземляйтесь. Дальше пёхом дойдём, – ворвался к лётчикам давно и сильно побитый мужик с кровящей губой в облёваном соседом тулупе. Выражение лица у него было как у ребёнка, которому обещали шоколадку, но обманули.

Город приближался. Появилось здание аэропорта и слева нечищеная полоса, по бокам которой горели синие фонарики. Они тянулись примерно на километр.

– А что, с диспетчером связаться не хотите? – спросил Лёха.

– Так он нас потерял давно. Там аврал сейчас. Все на ушах стоят. Ни радары, ни высотомеры нас не видят, – веселился Геннадий. – В военной авиации мы бы назывались сейчас – низколетящая цель. Сбить нельзя, потому как засечь невозможно. А диспетчер уже в столовой набирает сухарей. К тюрьме готовится.

Тут из салона прибежала тётка, а впереди неё летели в пространство кабины визг, вой, истерические рыдания и слова: «Господи, спаси и сохрани, укрепи и направь!»

– Убился! – орала она, разбрызгивая на приборы слюни и слёзы. – Погиб, блин, Васька Мелентьев.

– Сердце? Инфаркт? Так сейчас сядем. Скорую вызову к самолёту. Может, и откачают, – успокоил её командир.

– Он выпрыгнул из самолёта. Открыл дверь и вылетел.– Тётка рыдала и смазывала слезами кресло командира.– Я видела. Все видели. Его кувыркнуло раз двадцать и назад унесло. В степь, – крестилась и визжала она.

– Что за хрень? – сказал Геннадий голосом человека, не верящего в чудеса. – Как он мог дверь открыть? Там же секрет. Не знаешь, что сперва нажать, то просто за ручку не откроешь.

Он выглянул в салон и свистнул.

– Ё-ёё, Михалыч! Дверь открыта и этого дурака облёванного да побитого нет. Который тебя убить хотел Он что, точно выпал, мужики?

– Да мы сами обалдели, – сказал дед в пальто. – Стоял вот тут, пил нервно самогонку. Потом сорвался с места, подскочил к двери, что-то нажал снизу и дверь потянул на себя. Крикнул: «Суки вы, а не лётчики! За Родину! За Победу!» и сиганул. Вот с того ряда видно было, как его кувыркало, а потом он пропал.

– Мля! – возмутился Сергей Михайлович. – Звали меня, бляха-Натаха, недавно переучиться на ИЛ-18. Отказался, идиот. А там летишь на эшелоне – семь-восемь тысяч и горя тебе мало, и счастья полные штаны. Изредка бросит метров на пять вверх-вниз, да и весь тебе ужас смешной. А тут, мля, любой дурень может парашютистом прикинуться. Он же литр, наверняка, сам засосал со страха. Всё. Сядем здесь.

Гена скинул обороты до предела и «аннушка» мягко опустилась на лыжи, утонув в снегу почти до хвостового фюзеляжа. Метров сто самолёт несло ветром по инерции. Когда он остановился, все, кто мог – четыре мужика, считая Лёху, и пилоты, выпрыгнули на снег и побежали назад.

– На, тулуп мой. Замерзнешь,– один из пассажиров накинул шубу на командира. Другой отдал свою второму пилоту. У нас вон свитера толщиной как пальто. Давайте быстрее.

– А кто он, этот долболом, который парашютист без парашюта? – крикнул Геннадий.

– Не надо так о мёртвых, начальник, – сказал мужик в свитере, толстом как пальто.

– С чего б он помер? – засмеялся командир. – Со страха вряд ли. Ему пузырь первача страх погасил наглухо. Летели мы на скорости восемьдесят кэмэ. Высота три метра. Снижался он с такой скорости медленно. На землю свалился в глубокий снег. Не, так не разобьёшься.

– Это он мешки с пшеницей вёз на базар. Десять мешков, – доложил второй в свитере потолще.

– Да вон он! – Лёха увидел человека в белом от снега полушубке. Он стоял почти по грудь в сугробе и размахивал руками. Молча. Но спасателей своих он точно видел. Шли к нему долго, почти до груди поднимая ноги, и проваливаясь в мягкий, лёгкий снег.

– Живой? – крикнул командир. – Не сломал себе ничего?

– Целый я. Не ушибся даже. Снег- гляди какой! – мужик пошел навстречу.

– А ты с какой дури-то выбросился? – спросил его Лёха. – Побили тебя, поэтому, что ли?

– Не помню, – ответил мужик, держась за колено. Задел, похоже, землю слегка. – Никто меня не бил. Сам побью кого хошь. Вон кулаки какие. А выпил – да! Литровый пузырь. Я по пьяному делу в Кайдуруне один раз с крыши конторы принародно соскочил. В знак протеста. Директор меня из агрономов перевёл в весовщики на току. Пью я. Поэтому. Агроном пьющий – это, считай, трындец урожаю. Да…

– Так завязал бы, – командир похлопал его по плечу. – В следующий раз нажрешься и на высоте в километр дверь откроешь, да сразу и высосет тебя наружу. А это точно – полёт прямо в гроб. Оно надо тебе?

– Ты это… – Геннадий взял мужика за грудки. – Не вздумай про свой тупой геройский полёт сегодняшний никому в аэропорту и в городе рассказывать. А то командира посадят. А я тебя тогда в Кайдуруне найду и пристрелю вот из этого ТТ табельного. Мне без Михалыча летать нельзя. Не могу никого переносить. Михалыч – человек. И летун – бог! Усёк, весовщик?

– Да усёк. Все одно обратно выбьюсь в агрономы. Пить брошу, так директор сразу попросит обратно.

– А чего не бросаешь? – Лёха взял мужика под руку. Так легче шлось обоим. – А вот не созрел покедова. Есть волнение внутри, – он остановился и ударил себя в грудь. – Жена шалава. А бросить не могу. Люблю её, суку, говорят про меня посторонние. Но я брошу бухать. В городе больница есть. Пять капельниц ставят тебе и всё. Стакан в руку не ложится. И от одного запаха водяры инфаркт можно словить. Летом поеду в больничку эту.

Пришли к самолёту. Расселись. Тётки молчали и грызли семечки, сплёвывая лузгу на пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.