Виктория Лукьянова
Опекун

Глава 1

Я смотрю на отполированную столешницу, на которой аккуратно разложены листы и не могу понять, что же прочитала только что. Слова превращаются в черные кляксы и расплываются перед глазами. Возможно, из-за слез, которые обжигают нежную слизистую.

– Эрика, я ничем не могу вам помочь.

Голос Петра Сергеевича доносится до меня сквозь вату. В ушах стоит гул из мыслей.

Я поднимаю голову и теперь смотрю на адвоката, который всегда представлял интересы нашей семьи. Он мрачен, на испещренном морщинами лице пролегают темные тени. Он явно недоволен тем, что я заявилась к нему без приглашения и стала задавать неудобные вопросы. Для него неудобные. А меня эти вопросы беспокоили уже несколько лет.

Хочу кивнуть, но сил нет пошевелиться. Только моргаю и чувствую, как легкие то увеличиваются, то сжимаются, гоняя воздух, а кровь бьет пульсом в теле.

– Ох, не плачьте.

Он поднимается со своего места и, поковырявшись в шкафчике, протягивает мне распечатанную упаковку с салфетками. Я беру одну и красиво промачиваю покатившуюся по щеке слезу – как в кино. Я слишком много смотрю фильмов, и жесты некоторых героинь, которых люблю, становятся частью моей жизни.

Петр Сергеевич возвращается на свое место и со скрипом садится. Не знаю, скрипят ли его кости или дело в кресле, но не удерживаю кривую улыбку, которую он неверно истолковывает.

– Вот, уже лучше. Эрика, вам очень идет улыбка. Не отчаивайтесь.

Я все же киваю, пусть и не хочу. Вновь смотрю на листы и дотрагиваюсь до самого верхнего. Того самого, где расписан порядок наследования состояния моей семьи.

Кровь теперь пульсирует в голове. Я пытаюсь думать, но ничего путного на ум не приходит.

Мои родители погибли семь лет назад. Мне было одиннадцать, я гостила у друзей на итальянской вилле, когда пришла дурная весть. Девчонка, купающаяся в лазурном море, явно не ждала, что придут люди в темной одежде и скажут, что мои родители разбились. Их вертолет, на котором они отправились в небольшое путешествие, упал. Никто не выжил. Мое детское сердце разбилось тогда вместе с ними.

Я пыталась выжить и выжила. То есть моя оболочка. Со временем раны затянулись, жизнь закрутила меня, тряся порой вверх тормашками, но все было довольно неплохо, пока я не поняла, что с совершеннолетием не получу ничего, кроме красивой циферки.

– Почему он? – Голос скрипит и царапает горло.

Петр Сергеевич шевелится и кряхтит. Наверное, не ожидал моего вопроса. Вот такого вопроса, поэтому тут же переспрашивает.

– Кто он?

– Он. – Я тыкаю в ненавистную бумажку, и тогда до адвоката доходит. Он вновь хмурится, ерзает на стуле и не торопится отвечать. Я напрягаюсь сильнее, чувствую, как кожа зудит, кости ноют, а горло горит. Хочется крикнуть, чтобы он пошевелился наконец-то и ответил. Впрочем, он отвечает спустя минуту.

– Ян Давидович – ваш официальный опекун. Так гласило пожелание ваших родителей.

Я ненавижу его имя. Не хочу даже слышать, но молчу. Просто киваю.

Отец еще при жизни озаботился тем, чтобы все его имущество и активы, если с ним что-то случится, перешли законным наследникам. Мама была первой в списке, но она погибла. Оставалась я – единственная наследница огромного состояния. Завещание вступило в силу, как и хотел отец. Но я до сих пор не могла понять, почему именно этого человека сделали моим опекуном. Почему отец так распорядился, а мама согласилась? Хотя… Я понимала. Он был сводным младшим братом моей матери и пусть их отношения трещали по швам еще с детства, мой отец видел в нем приемника. Я понимала это, когда мне было одиннадцать, я понимала и сейчас, пусть и сильнее ненавидела своего опекуна. Лучше бы это он разбился в том вертолете.

– Я не хочу ждать.

Поднимаю глаза и отшвыриваю ненавистную бумажку.

Петр Сергеевич укоризненно смотрит на меня и изгибает седеющую бровь. Выглядит так, словно я его непослушная маленькая дочка, которая напрашивается на наказание в виде лишения сладостей и мультиков. Вот только я достаточно взрослая, но никто не хочет признавать факты.

– Эрика, что вы хотите от меня?

– Получить свои деньги.

Стараюсь говорить серьезно, едва удерживаясь от того, чтобы не топнуть ногой и не надуть губы. Я же взрослая! А взрослые не закатывают истерик.

– Вы получите их.

– Но не сейчас, – перебиваю я и злюсь, потому что не сдержалась. А ведь хотела вести себя в соответствии с возрастом и положением. Все же я не девчонка с улицы, а наследница металлургической империи. Вроде бы так.

– Позже. – Петр Сергеевич игнорирует мой выпад и кивает.

Он протягивает руки вперед и аккуратно собирает бумаги. Складывает их в серую папку. Ну вот, показал, что я просила, ответил на вопросы и аудиенция закончена. Я могу проваливать.

– Почему не сейчас?

– Эрика…

– Просто ответьте. Вы получаете деньги за работу. Мои деньги.

Он кривится, но не спорит. Пусть я еще не вступила в наследство, но рано или поздно получу все активы. И деньги-то все равно мои. Моей семьи. И никакой Ян Давидович не помешает мне быть той, кем я родилась.

– Потому что ваш отец так решил.

– Решил, что девчонка не может управлять компанией и грамотно распоряжаться состоянием.

Адвокат недовольно фыркает, но соглашается. Конечно же!

– Потому что он не знал, что случится с ними. Вот если бы он… – мой голос дрожит.

– Эрика, это его слово. Последнее слово и я его исполняю уже семь лет. И продолжу исполнять, пока вам не исполнится двадцать пять.

Цифра, которую я ненавижу.

– Это еще семь лет!

– Достаточно, чтобы получить хорошее образование и набраться опыта. Вы можете учиться быть управленцем или заняться частной галереей. Всё, что пожелаете, Эрика. И двадцать пять – это только начало вашей жизни. Не торопитесь.

Я надуваюсь как воздушный шар. Это во мне кипит злость, а ее пары, выделяемые при нагреве, туманят голову.

– Я готова ждать, но если с него снимут опеку. Пусть и дальше управляет компанией, раз так хотел папа, – ворчливо отвечаю, проговаривая про себя финальную часть фразы: «а после я вышвырну его».

Петр Сергеевич негодует. Он не понимает, почему я так ненавижу своего опекуна, но это его не касается. Я лишь хочу получить свое и убрать того, кто мне мешает.

– Вы и так получаете очень много.

– Карманные деньги, – кривлю ухмылку.

Адвокат кивает. Кажется, его шейные шарниры заело и теперь он как болванчик: на каждый вопрос – кивок.

– А еще вам оплачиваются жилье, машина, водитель, прочие работники, одежда, еда, развлечения, учеба. Мне все перечислить?

– Достаточно.

Он прав. Пока я училась в школе, за мной был уход по высшему разряду. Уборщики, повара, репетиторы, даже водитель, который оказался очень приятным мужчиной чуть за сорок, с которым мы всегда болтали. Он и сейчас возит меня, но сегодня я предпочла отказаться от его услуг. А если опекун следит за мной? Узнает, что я приехала сюда и надавит на адвоката. Хотя Петр Сергеевич может и сам ему все рассказать.

Я никому не могу доверять.

– Пожалуй, я пойду.

Поднимаюсь со стула, грациозно поправляю платье, которое надела специально, чтобы произвести на адвоката положительное впечатление. Хотела, чтобы он видел во мне взрослую девушку, а не ребенка. Не получилось.

– Эрика…

– Спасибо.

Поднимаю раскрытую ладонь перед собой, давая понять – мы поговорили. Он качает головой и замолкает. Чтобы Петр Сергеевич не хотел мне сказать, пусть лучше оставит при себе. Я и так на грани.

Еще семь лет терпеть опекуна. Ненавижу. Лучше бы он разбился на том вертолете, а не мои родители.

Поднимаю свою сумочку, прикусывая щеку с обратной стороны, – так я сдерживаю гнев, и выхожу из кабинета. Вслед мне летит прощание, но я молчу. Не могу говорить. Рот наполнен слюной с металлическим вкусом. Я прикусила щеку до крови.

Миную приемную. Опять прощание, которое я едва ли слышу. Спускаюсь, поражаясь, что ноги все еще двигаются, хотя чувствуются деревяшками. Напротив главных дверей, ведущих в это здание, стоит белоснежная машина Лекси. Моя подруга. Наверное, единственная. Она машет мне рукой.

Глава 2

Сегодня я предпочла, чтобы моим водителем стала одноклассница. Та, которой я могу доверить свои слезы.

Кстати, ее настоящее имя Александра Степанова. Но она ненавидит свое имя также сильно, как я ненавижу опекуна. Только причины разные. Ей кажется, что родители слишком просто ее назвали, а мои вон придумали и выпендрились. Лекси хочет такого же внимания. Ее желание выделиться всего лишь зависть, и я знаю об этом, но с ней просто. Просто потому, что она знает, кто я настоящая и дружит со мной. Хотя, в этой дружбе виноваты мои мифические деньги. Пусть и так. Мне достаточно и такой «дружбы».

Лекси хмурится, когда видит мое печальное лицо. Я забираюсь в салон, в котором прохладно и приятно пахнет. Лекси тянет ко мне руку и треплет волосы.

– Эй, ты чего?

Пожимаю плечами.

– Совсем жопа, да? Что этот старикан сказал?

Я хочу вывалить на нее всё, что думаю: всю ту злость, которая рвет на части, но сухо пересказываю слова адвоката. Лекси шипит.

– Вот же сволочь! – последнее, что она произносит прежде, чем замолчать. Ударяет руками по рулю и ворчит. – Куда теперь?

– Домой.

Я вновь пожимаю плечами, потому что говорить больше не могу. Ничего не могу. Платье становится невыносимо узким, стягивает кожу, которая зудит и ноет. Хочу сорвать с себя тряпки, залезть в прохладную воду и побыть наедине. Лекси навряд ли уедет, но плевать. Пусть ворчит, пока я буду стараться не утонуть.

– Домой так домой, – произносит она, заводя мотор и трогая быструю машинку, подаренную родителями на совершеннолетие.

Мы едем по проспекту. Я молчу, мрачно созерцая мир вокруг, а Лекси то и дело что-то бормочет, пока до меня не доносится ее воодушевленный голос.

– Слушай, а может, ну его? Ну, подумаешь еще семь лет ждать.

– Он тоже так сказал. Адвокат.

Лекси негативно реагирует на мой тон. Наверное, ее бы устроил такой расклад. Деньги же есть, париться ни о чем не нужно. Но дело не в деньгах. Дело в нём. В опекуне. Правда, я ничего не рассказываю, потому что одна мысль о нём заставляет меня трястись в приступе слепой ярости.

– Тебе нужно расслабиться, – безапелляционно заявляет подруга.

Я хмыкаю. Каждый раз если что-то идет не по плану, Лекси предлагает расслабиться. То в салон сходить, то за шмотками. У меня все шкафы забиты ненужной одеждой, которую я упрямо покупаю, лишь бы добавить опекуну лишнюю головную боль. Я ведь примерная девочка – отчитываюсь за каждую потраченную копейку. Хотя навряд ли он интересуется моей жизнью. Карманных денег и так хватает.

– Что предлагаешь? В кино?

Лекси отрицательно качает головой и зловеще усмехается.

– Черт! Эрика, у тебя не было нормального праздника. Восемнадцать лет! Пора бы покутить по-взрослому.

– Не думаю, что это отличная идея.

– Да ладно, не бойся. Все будет в порядке. Просто отметим твой день рождения как положено. Позовем только своих.

Я хмурюсь. Не нравится мне идея устраивать вечеринки, но Лекси в чем-то права. Я слишком долго была примерной девочкой, можно чуточку побунтовать. Совсем немного.

Лекси довозит меня до дома, но со мной не поднимается. У нее есть планы, в которые я вникать не собираюсь. Она зовет меня в салон, но я категорично отказываюсь и поднимаюсь к себе, еле перебирая ногами. Осколки желаний, которые я хотела бы осуществить, неприятно царапают сердце.

В квартире меня встречает Нина Николаевна. Она работает на меня (точнее, на опекуна) три года и присматривает за хозяйством. Заботится о еде, уборке и, скорее всего, докладывает опекуну о каждом моем шаге. Я морщусь, представляя, как эта низенькая полноватая женщина сорока шести лет от роду следит за мной, проверяет вещи, шарит в столах и шкафах, вытряхивает мусорные корзины, и каждый вечер передает письменное сообщение, сколько раз я ходила туалет или когда у меня в последний раз были месячные.

Накручивая себя, прохожу мимо и уныло киваю на ее приветствие.

– Эрика, вы сегодня рано уехали.

Я кривлю улыбку и сообщаю, что составила подруге компанию.

Нина Николаевна кивает так, будто принимает мой ответ. Хотя уверена, адвокат уже спешит с донесением опекуну. Вздохнув, прохожу мимо и закрываюсь в своей комнате. Мне вслед летит предложение пообедать, но я отказываюсь. Сейчас даже хлебная крошка не влезет в горло.

С тоской смотрю на кровать. Я заправляю ее сама, потому что в восемнадцать бросать смятые простыни и сваленные горой подушки уже как-то стыдно, но Нина Николаевна поправляет за мной всё, вплоть даже шторы распахивает так, словно тут только что снимали для обложки модного журнала. Идеально.

«Устроим вечеринку», – голос Лекси звучит в ушах эхом.

Я трясу головой, пытаясь заглушить ее слова, хотя за идею цепляюсь. Возможно, мне действительно пора перестать кусать себя за локти и повеселиться? Тем более по пути, пока мы возвращались от адвоката, Лекси уже накидала план: кого позвать, что надеть, что есть и пить. Звучало вполне съедобно и интересно, и я, кажется, успела пару раз кивнуть, пока она генерировала идеи, и поэтому не удивляюсь, когда забравшись в ванну и пытаясь смыть с себя ушат помоев, которыми показались мне отказ адвоката и треклятое завещание отца, я получаю звонок от подруги.

– Алло, Эрика? Ты чего так долго не отвечала?

– Я в ванне.

– Ааа, – протянула подруга. На заднем фоне слышалась музыка и шум дороги. – Слушай, так что там с вечеринкой? Мне звать ребят? Я кое-кого встретила. Намекнула, они не против.

Холодок забирается под толщу воды и морозит кожу. Я свободной рукой растираю бедро и отвечаю:

– Кого встретила?

– Да наших. Ден там, Матвей, Серега, и еще Алинка и Светик. Не все разъехались, как оказалось. Так что успеваем, если на этой неделе организуем.

Она еще что-то тарахтит, перекрикиваю музыку, и под конец нашего разговора я почти сдаюсь.  Мне нужно время подумать.

Распрощавшись с подругой, я продолжаю сидеть в остывающей воде и выбираюсь лишь тогда, когда вода становится совсем холодной, а кожа сморщивается до неприятных ощущений. Кутаюсь в полотенце и приближаюсь к зеркалу.

Оно блестит.

Утром я чистила зубы, и пара белоснежных капелек попало на самый краешек. Я слишком торопилась, чтобы стереть их. Нина Николаевна все убрала.

Отчего-то безупречная чистота и порядок начинают злить меня. Скорее всего, это остаточное после встречи с адвокатом, но удержать себя от рычания сквозь плотно сжатые губы не могу. Оно рвется изнутри, рвет меня, но я не могу позволить себе слезы. Я устала. Устала бороться, доказывать им, что могу сама. Устала завоёвывать его внимание.

Он ненавидит меня так же сильно, как и я его. У нас взаимная нелюбовь.

Я мочу руки и развожу влажные следы по зеркалу. Немного хаоса в размеренную жизнь. Завтра зеркало будет идеально чистым, а пока я бунтую.

Добираюсь до спальни, сажусь на кровать и, недолго думая, плюхаюсь назад. Покрывало подо мной мнется. Я продолжаю бунтовать. Тихо-тихо, так чтобы никто не слышал. Переворачиваюсь с боку на бок, собираю покрывало и простыни, рукой сгребаю подушки, которые чуть позже намокают от моих волос и слез.

Черт. Я плачу. Все время плачу, когда никто не видит.

Я помню, когда начала делать это в первый раз. По-настоящему. В одиннадцать. Мне сообщили, что родители погибли. Я разрыдалась и ревела, пока их не похоронили. Он тоже там был. Я ревела, а его лицо оставалось безучастным. Словно совершенно чужой человек для нашей семьи. В одиннадцать, когда мир обрушивается на твои плечи, сложно понять, что другому человеку плевать, но время расставляет всё на свои места.

Опекун управлял всем, потому что, черт побери, отец назначил его управляющим, но навряд ли папа думал, что даже его похоронами будет руководить этот человек.

Те дни до сих снятся мне по ночам. Раз за разом я просыпаюсь в поту и смотрю в потолок. Перед глазами мелькают мушки – наверное, это слезы.

В тот самый ужасный день, который мне довелось пережить, он не смотрел на меня, а когда все же взглянул на зареванного ребенка, ставшего вмиг сиротой, надменно бросил: «Перестань». То немногое, что я слышала от него.

Лекси права.

Мне нужна вечеринка, чтобы доказать себе – я имею право решать за себя. Он не указ.

Я резко соскакиваю с кровати, голова немного кружится, но я отправляюсь в ванную комнату, где оставила телефон. Набираю номер Лекси, она отвечает через три гудка. Недостаточно долго, чтобы я успела передумать.

– Я согласна. Организовывай.

– Класс, детка! – кричит Лекси и, скорее всего, пританцовывает, даже если сейчас находится за рулем. – Мы оторвемся! Обещаю!

Я пытаюсь улыбнуться, но через мутное зеркало вижу напуганное лицо девчонки из прошлого. Прошлое, которое не отпускает.

Глава 3

Я не понимаю, в какой момент вечеринка, устроенная Лекси, превращается в сумасшедший дом. Стою посреди гостиной и смотрю, как толпа неизвестных мне людей громко слушает музыку, трясется в такт, пьет алкоголь и курит сигареты. А может быть, что-то еще. В огромной квартире, в которой я живу три года, никогда не было таких вечеринок. Нет, их вообще не было. На прошлой неделе я отметила совершеннолетие и могла позволить себе оторваться. Хотя я лукавлю. Я мщу. Но моя месть выходит из-под контроля.

Кручу головой, пытаясь отыскать подругу, которая все это и организовала, чтобы попросить прекратить. Или хотя бы свести ущерб к минимуму. Потому что под моими ногами уже валяются затоптанные бычки, оставляющие черные пятна на паркете и ковре, грязные следы ботинок, ведь никто не разулся, а в углах копятся кучи из железных банок, пластика и еще чего-то.

Пивная вечеринка.

Комната наполнена тошнотворными запахами, от которых меня начинает мутить. Хочется прогнать всех, открыть окна и впустить холодный ночной ветер. Августовская ночь, которую я запомню надолго. Потому что проблемы у меня будут. Очень большие проблемы. Но сейчас мне не до мыслей о последствиях. Нужно решить текущие неприятности, пока все не превратилось в хаос, который уже не остановлю.

Я вновь осматриваюсь по сторонам, пытаясь найти Лекси. Среди приглашенных узнаю немногих. Кое-кто из наших теперь уже бывших одноклассников, но большинство выглядят так, будто школу они окончили года два как минимум назад, а может, и намного старше. Среди них много парней. И девчонок без комплексов. Они одеты в топы, обтягивающие футболки, короткие юбки или микрошорты. Если бы кто-то глянул со стороны, то усомнился бы в их воспитании или моральных качествах. Теперь и я сомневаюсь. Хотя выгляжу сама ничуть не лучше. На мне узкие голубые джинсы и белая майка, обтягивающая смуглую после летнего солнца кожу. Несмотря на то, что одежда на мне тонкая, мне все равно жарко. А еще по коже бегут мурашки, но почему-то кажется, что это волоски дыбом встают от осознания вселенского звездеца.

Тряхнув головой, я отскакиваю, когда меня кто-то ударяет в бок. Парень, проходящий мимо, с трудом держит банку пива в руке и шатается. Два часа и уже налакался до состояния зомби или пришел таким? Я не намереваюсь задавать ему вопросы, а просто отступаю, пока не добираюсь до стены. Здесь позиция для созерцания хаоса чуть лучше. По крайней мере, никто не пытается тебя потрогать за зад или пихнуть локтем, отплясывая под грохочущую музыку.

Лекси не видать, и мне становится не по себе. Надеюсь, она меня не бросила, потому что без ее громкого голоса и пугающего взгляда, который подруга умеет кривить, толпу не разогнать.

Покрутившись еще несколько минут на месте, но, так и не отыскав ее белоснежную шевелюру, выхожу из гостиной, мысленно попрощавшись с ковром, и бреду на кухню, совмещенную со столовой. Здесь тоже собрались толпой и что-то бурно обсуждают. Я не пытаюсь прислушаться к полупьяным разговорам, но гора банок пугает, как и хрипловатый хохот. Девчонок почти нет, и мне становится не комфортно, что меня могут заметить и… Даже не буду думать, поэтому пулей вылетаю в коридор и иду дальше. Всего в квартире три спальни и, похоже, каждая занята. Я слышу голоса и стоны, и в горле застревает немой крик.

Черт! Почему я согласилась на это?! Нет! Я на такое не соглашалась! Лекси меня подставила!

Покрывшись холодным потом, дотрагиваюсь до ручки двери моей спальни и застываю. Она заперта, а там кто-то есть. Кто-то в моей спальне!

По спине бегут мурашки, а отвращение застревает в горле комком. Хочу ударить кулаком и потребовать, чтобы убирались, но не решаюсь. Мне слишком тошно.

Этот день становится самым ужасным.

Я срываюсь с места, пробегаю коридор, по пути кого-то толкаю, вслед летят возмущения, но мне плевать. Попадаю обратно в гостиную, прохожу до широкой двери, ведущей на лоджию. Здесь тоже кто-то есть, но я миную и их, пока не добираюсь до самого конца. Не могу дышать и ясно мыслить.

Здесь есть дверь, за которой находится моя спальня. Не знаю, кто проектировал этот дом, но плюсы все же находятся, когда я дотрагиваюсь до ручки, то убеждаюсь, что она не заперта. Я никогда не закрываю замки внутри квартиры, а вот тот, кто решил повеселиться в моей комнате, явно напросился на проблемы уже лично от меня. Осторожно открываю дверь, и до меня доносятся глухие шлепки и протяжные стоны. Меня не замечают. А вот я могу рассмотреть две фигуры, занимающиеся сексом в моей постели. Черт! Я хочу кричать, но как пригвожденная смотрю на два тела, слившихся в экстазе.

Парень стоит ко мне спиной. Его крепкие бедра ритмично двигаются, а раскинутые по бокам женские длинные ноги колышутся в воздухе. Он держит ее под коленями и ритмично таранит. Девушка стонет и вскрикивает, когда удары оказываются слишком мощными. Это я понимаю по звукам, которые заполняют спальню и по рваным толчкам парня.

Вдруг он замирает и мне кажется, что я поймана на месте, но парень не оборачивается. Он поглощен процессом. Чуть отступив, он переворачивает ее так, словно девушка ничего не весит, ее ноги вновь разведены, только теперь я вижу обнаженные стопы. Парень приближается к ней и движения возобновляются. Набирает обороты, девушка кричит в голос и, кажется, зовет его по имени. Пытаюсь прислушаться.

Ден. Вроде бы Ден.

На ум приходит только один парень. Мой одноклассник, который в упор меня не замечал, зато я тайно сохла по нему примерно в девятом классе. Почти тайно, потому что о моей наивной влюбленности знала Лекси. Кстати, она его и пригласила на вечеринку, поэтому более внимательно присмотревшись к парню, начинаю подозревать, что это он и есть.

Мне становится тошно вдвойне. Вот она, любовь, которая трахает другую девчонку. Нужно это прекращать. Я собираюсь выругаться и хлопнуть дверью, чтобы привлечь их внимание, но парень тем временем начинает беспощадно таранить скулящую девушку. Она, взвыв, прогибается и падает на кровать. Матрас под ней неприятно пружинит и скрипит. Парень делает еще несколько рваных смертоносных движений бедрами и рычит. Ударяет ее по заднице. Девчонка вскрикивает и отползает. Мне кажется, что я слышу сквозь тяжелое дыхание ее всхлипы. Не знаю, больно ли ей или очень хорошо, но когда парень отходит в сторону и плюхается рядом на кровать, я точно знаю – это Ден. Он меня не замечает, так как глаза у него закрыты, да и я нахожусь в тени. А вот их я вижу отчетливо. И ее тоже.

Лекси.

Черт бы ее побрал! Она же знала и так со мной поступила!

К горлу поднимается рвотный позыв, а глаза прожигает слезы. Я выныриваю обратно на лоджию, не прикрыв дверь. Бесшумно крадусь, словно находясь в тумане, и оказываюсь в гостиной. Веселье продолжается, и никто не замечает меня с горящими от слез глазами. Опустив голову, бреду, не разбирая дороги, и в коридоре меня неожиданно застает голос какого-то парня. Он что-то кричит и машет руками. В моей голове каша из мыслей, и я не сразу разбираю слова, зато большинство гостей этой проклятой вечеринки понимают его с полуслова. Он кричит: сюда едут полицейские.

У меня проблемы. Огромные проблемы.

Глава 4

Здесь пахнет иначе. Нет того сладковато-тошнотворного запаха и нет дыма. Вполне сгодится, если бы не знать, что я нахожусь в отделение полиции. На меня посматривают недобро проходящие мимо люди. Все они одеты в форму, что пугает с одной стороны, но с другой я наконец-то могу выдохнуть. Вечеринка закончилась внезапно, большинство успели сбежать, а тех, кого поймали – либо уже допросили, либо ждут очень серьезные разговоры. Оказалось, что среди парней и девчонок были несовершеннолетие и им грозят проблемы. Хотя у меня их будет намного больше, ведь квартира-то моя.

Я выдыхаю и кладу руки на колени. Моя голова повисает, волосы, которые я еще днем так усердно накручивала, стараясь навести красоту, ведь в моих мыслях вечеринка должна была выглядеть совершенно иначе, падают на плечи и рассыпаются уродливыми кудряшками. От волос дурно пахнет, и я резко поднимаю руки, чтобы откинуть их назад и скрутить в узел. С руки снимаю резинку-пружинку, которую так ненавидит Лекси. Кажется, теперь я ненавижу Лекси в ответ. Собираю волосы. Вони нет, остается лишь запах помещения, в котором я сижу.

Вновь осторожно кручу головой и жду, когда же ко мне подойдет хоть кто-нибудь. Никто не спешит наказывать или отчитывать. То ли забыли обо мне, то ли ждут чего-то. Хотя нет. Ждут кое-кого.

Полицейские, прибывшие на вызов от соседей, сразу же узнали кто я. Впрочем, я не старалась сохранить инкогнито. Тогда-то и брякнула, что мне нужен адвокат. Они сначала удивились, а потом заржали как кони, будто не на вызов приехали, а попали на показ кинокомедии. Хотя со стороны именно так и выглядело, и это я пересмотрела фильмов. Я смутилась, но продолжила гнуть свою линию и они согласились. И, видимо, ждут  моего адвоката. И не только адвоката…

Я кручусь на месте, то складывая руки перед собой, то порываясь встать и выглянуть из комнаты. Здесь стоит стол, два стула, закрытый на замок шкаф. Нет, шкаф я не проверяла, но разве его оставят открытым с маленькой преступницей наедине?

Преступница.

Мне не нравится, как звучит это слово, но чувствую себя именно так. Хочется отлупить себя по заду ремнем, наказать за дурость и поспешные решения. Как жаль, что меня никогда не лупили. Хотя бы знала, каково это.

Прикусив губу, начинаю раскачиваться на стуле. Слышу посторонний звук. Замираю.

Стук раздается резкий и чертовски пугающий. Кто-то с хлопком открыл дверь за моей спиной.

Понимаю, что это не полицейские. Потому что они входили пусть и громко, но двери своего отделения берегли.

Это ОН.

Не знаю, интуиция ли кричит во мне и бьется в припадке, но знаю точно – он узнал и приехал открутить мою дурную голову.

Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть в его глазах презрение, ненависть, раздражение. Обычно он смотрит на меня именно так. Еще никогда я не видела в глазах своего опекуна хоть что-то светлое, а про привязанность вообще молчу. Наверное, будь его воля, он бы утопил меня в море, пристегнув к грузу. Чтобы наверняка.

Слышу шаги. Медленные, но громкие. Вокруг тишина, будто все звуки мира отключили и оставили только его. Его шаги.

Мое сердце бешено бьется в груди, проламывая ребра и разрывая легкие. Больно. Невыносимо больно ждать.

Он огибает стул, на котором я сижу, и встает передо мной. Я вижу его ботинки – они чистые и блестят. Слепят блеском.

– Поднимайся.

Я ненавижу его голос, потому что он пугает до седых корней, хотя мне до них далеко. Но рядом с ним… Я его боюсь, но упрямо смотрю на отполированные ботинки. Не знаю, реален ли блеск или мое воображение дорисовывает, но глаза начинает нещадно щипать.

– Поднимайся.

Он повторяет.

Я сжимаюсь. Меня начинает трясти.

– Вставай.

Он никогда не называет меня по имени, поэтому и я зареклась не называть его. Просто опекун. Просто он.

– Я жду.

Он любит командовать. Я ненавижу быть его дрессированной собачкой. Но все же поддаюсь вперед. В животе неспокойно. Меня начинает мутить. Одна выпитая банка пива в самом начале вечеринки неумолимо просится наружу. Я покачиваюсь, хочу встать и уйти, но муть, заполнившая рот, выливается из меня. На чертовы блестящие ботинки.

Желтовато-пенистое пятно с отвратительно-кислым запахом уродует то, что он так любит в себе. Безупречность.

Кажется, я наконец-то отомщена.

Между нами повисает тишина. Я молчу потому, что упрямая до безобразия, он… он потому что это он.

Дверь вновь открывается. Теперь тише.

– Вам помощь нужна? – слышится вежливый голос мужчины. Наверное, предлагают вытащить меня за руки, раз я уж сама встать не могу.

Резко подскакиваю, трясу головой, но взгляд не поднимаю. Пятно расползается под его ногами, медленно стекая с ботинок. Меня мутит вновь, но сжав зубы, не позволяю себе расслабиться и выдать остатки пива вместе с желудочным соком. Не помню, когда в последний раз меня тошнило, но чувство в горле и в желудке отвратительное. Будто кто-то пытается щипцами вытянуть внутренности и вывернуть их содержимым наружу. Вторую порцию пенистой жидкости опекун мне не простит.

– Нет. – Голос опекуна остается металлическим.

– Хорошо, – второй голос по-прежнему учтивый. – Тогда можете ее забирать. Лев Борисович с вами свяжется завтра утром.

Я без понятия кто все эти люди, говорящий или Лев какой-то там, но чует мой зад – проблемы растут в геометрической прогрессии, когда опекун перешагивает через пятно и направляется на выход. Я как верная собачонка следую за ним, повесив голову. И где моя храбрость, которой я бал преисполнена утром, когда решала последние вопросы относительно Нины Николаевны и ее желания вновь приехать, чтобы навестив квартире порядок? Я выпроваживала домработницу, сама занималась подготовкой квартиры к вечеринке и так облажалась в итоге.

Интересно Лекси поймали? Я ее не видела, когда началась суматоха, хотя зная свою подругу, то могу быть уверенной – она успела смыться. Не зря ее в школе считали скользкой личностью – в любую щель пролезет.

Мы идем по коридору, который вскоре заканчивается. За нашими спинами остается главный вход в отделение, а снаружи освещенная фонарями парковка. Машину опекуна я вижу издалека. Будто какая-то огромная светящаяся стрелка указывает на лакированный блестящий как его ботинки седан. Хотя теперь они не такие блестящие. Но за попорченное имущество я еще получу. И то, что он промолчал там, не значит, что стерпел. Просто опекун не устраивает сцен в людных местах. То есть я хочу так думать, когда для меня открывают дверь. Не водитель, который продолжает сидеть в салоне и ждать нас, а сам опекун. Будто хочет удостовериться, что я не сбегу. Черт побери, куда мне бежать-то? Ночь, я в незнакомом районе города, ведь раньше в полиции мне не доводилось бывать, да еще без денег и с облеванными губами.

Отвратительно!

Забираюсь в салон, сжимаюсь на сиденье и мечтаю исчезнуть. Особенно тогда, когда водитель здоровается со мной.

Ненавижу это напускное уважение. Для них я проблема. Для всех.

Превратиться в маленькую точку хочу тогда, когда соседнее со мной место занимает опекун. И почему я подумала, пусть и на секунду, что он сядет вперед? Наверное, давала себе отсрочку. Но опекун садится возле меня и впервые я счастлива, что он предпочитает такие комфортабельные машины бизнес-класса. Между нами остается место как минимум еще для одного человека, а это значит, что мы не соприкоснемся. Потому что, если он коснется меня или я его, меня вновь стошнит.

Автомобиль трогается с места в безмолвной тишине. Сквозь вату, забившую уши, доносится тихое урчание двигателя. И мое колотящееся с огромной скоростью сердце.

Мы едем не ко мне. Мы покидаем центр города, где находится квартира, в которой я живу три года и которая была так близко расположена к частной школе для богатеньких избалованных детишек. Я богата и в какой-то мере тоже избалованна, и моя выходка тому лишнее подтверждение. Но сейчас я не хочу думать о школе в двух кварталах от квартиры, куда я ездила исключительно на машине с личным водителем, не хочу думать о погроме, оставленном в той самой квартире, и даже плевать на то, что случилось с Лекси и остальными. Она слишком сильно меня огорчила.

Мы едем за город. Я понимаю это сразу же, как только автомобиль съезжает с главной дороги.

Холодок скользит по коже, пробирая до костей. Он везет меня к себе. В свой мрачный дом, в котором я никогда не бывала.

Глава 5

Лекси называет этот дом крематорием, я – пещерой. Для остальных дом моего опекуна – одно из лучших творений именитого архитектора и самое современное здание. Здание, из которого я не сбегу.

Машина притормаживает перед высокими воротами – первая преграда. Ворота бесшумно открываются, и мне украдкой удается разглядеть камеры, словно глаза, смотрящие на нас. Дальше за воротами идет дорожка, по которой автомобиль неспешно катится. Метров тридцать или сорок.

По оба ряда от дороги растут высокие деревья, которые прячут дом от посторонних глаз. Еще один пунктик для меня – никто не увидит и не услышит, даже если я буду носиться по крыше, махать руками и орать во все горло, моля о помощи.

Автомобиль останавливается у лестницы главного входа.

Не все так плохо. Наверное, на месте опекуна я бы привезла меня в дом связанной в багажнике и через черный вход, чтобы никто не видел. Не знаю, стоит ли рассчитывать на капельку снисхождения, но я вздрагиваю, когда передо мной резко открывается дверь.

Оказывается, водитель и опекун уже вышли из машины, и лишь я упрямо ворочу нос и размышляю о своей участи, пока меня не поторапливают. Опекун молчит, но я чувствую сгущающееся как грозовая туча давление и выпрыгиваю из салона.

Послушно иду вперед, смотрю в спину опекуну. Он, как обычно, опережает меня, открывает дверь и даже не ждет, когда я войду, и уж тем более не пропускает перед собой. Дверь закрывается, я успеваю ее удержать, хотя она чертовски тяжелая.

Похоже, здесь никого. Хотя кого я должна была увидеть в четыре утра?

Стоит мне об этом подумать, как из-за угла появляется высокая женщина в строгом сером костюме и, посматривая в мою сторону, обращается к опекуну. Я так и не смотрю на него. Кажется, если взгляну в его спину, то сожгу роговицу.

– Ян Давидович, что-то случилось?

Он игнорирует вопрос:

– Проводи ее в комнату для гостей.

Хотя бы для гостей, а не в подвал. Ехидная улыбка на миг расцветает на моих губах, но я быстро давлю порыв сказать какую-нибудь гадость.

Тем временем женщина, которую мне так и не представили, но которая, скорее всего, выполняет в доме функции той же Нины Николаевны, смотрит на меня. Вот ее-то я и разглядываю.

Глаза у нее серые под цвет костюма, волосы собраны в пучок на затылке. Лицо гладкое, но некий налет сна еще остался. Возможно, ее предупредили о нашем приезде.

– Идемте за мной.

– Нет, – чеканю я и впервые за долгое время смотрю не по сторонам, оставаясь безразличной к шикарному убранству пещеры, а на опекуна. Он все так же остается стоять ко мне спиной.

Я могу разглядеть, что помимо его любимых начищенных ботинок на нем безупречно сидит костюм: черный, с кромкой воротника рубашки белого цвета. Интересно он так вырядился ради меня или я оторвала опекуна от важного дела? Подумать об этом не успеваю, потому что он оборачивается и смотри так, что сердце падает с разгона в пропасть.

– Ты идешь в комнату, в которую тебя отведут, и будешь сидеть там, пока я не разрешу выйти.

– Нет, – упрямо гну, потому что страх окончательно спалил мне мозги.

Опекун молчит. Его темные брови неприятно изгибаются. По моей спине ползут мурашки.

– Что-то хочешь сказать?

– Да.

Но он игнорирует мое резкое заявление. Отворачивается, кивает этой стремной тетке и та надвигается на меня, получив безмолвную команду. Выглядит она так, словно может вцепиться в глотку, если я попробую издать еще один звук. А я хочу! Хочу, но понимаю, что бесполезно. Опекун уходит, скрывается в каком-то полутемном коридоре, а его ручной питбуль смотрит на меня кровожадно.

– Идемте, Эрика.

Она знает, кто я! Плевать.

Я выжидаю еще полминуты, давая себе шанс взбунтоваться, но в итоге приходится следовать за ней. Мы идем по другому коридору, который выводит в иное крыло дома, нежели то, в котором скрылся опекун. Я выдыхаю. Он далеко. Значит, можно вытаскивать свое сердце из пяток.

Комнату мне выделяют небольшую, но вполне комфортную. Здесь есть целых два окна, и они даже не заколочены. Хотя на месте опекуна я бы посадила себя в клетку. Кровать широкая, личная ванная комната, не такая большая, как в моей квартире, но тоже сойдет. Питбуль (а она так и не представилась) заявляет, что завтрак в восемь утра. Она придет за мной.

Выходя из комнаты, она закрывает дверь, а я слышу, как щелкает замок.

Нет, все же я в клетке.

Восемь утра наступает раньше, чем я рассчитывала.

Я так и не поспала, хотя пыталась. Сначала, как только захлопнулась дверь за домработницей, я бродила по комнате и осматривалась, занимаясь поисками. Что именно искала – не знаю. Против воли меня здесь удерживать не могут. Мне восемнадцать и я имею право выйти из этой чертовой пещеры и вернуться к себе. Правда опекуну наплевать на мои права: он все же управляет активами семьи, а не моей личной жизнью. Пожалуй, стоит ему об этом напомнить, но следом возникает вторая проблема – меня могут вернуть в полицию и тогда придется отвечать за вечеринку по полной и мне кажется, что всем будет наплевать, что организовывала ее Лекси, а не я.

В пять утра я хотела позвонить подруге и высказать все, что о ней думала, но поздно спохватилась – мой телефон остался в полиции.

До Лекси доберусь позже. Возможно, нам пора прекратить общаться. Если я все еще хочу дожить до двадцати пяти и получить свое наследство в полном объеме.

Покрутившись сначала у одного окна, потом у второго, так и не смогла разглядеть двор. Потом отправилась в ванную, умылась, нашла зубную щетку в упаковке, которой воспользовалась, чтобы вывести отвратительный вкус изо рта, и вернулась в спальню.

В восемь утра начинается новый день в новом доме.

Замок щелкает, будто кто-то снимает с предохранителя пистолет. В горле сохнет.

Кого я жду? Питбуля или опекуна? Мне кажется, что он войдет в комнату, посмотрит на меня теми черными от гнева глазами и уйдет. А я останусь гнить здесь и вряд ли протяну еще семь лет. Но на пороге к моему облегчению появляется домработница. На ней тот же серый безликий костюм. Волосы собраны на затылке, руки сложены перед собой.

Она смотрит на меня не так пронзительно, как глянул ночью опекун, но я все равно съеживаюсь от этого взгляд. Словно меня ругают.

Я ненавижу, когда меня ругают.

С одиннадцати мне пришлось учиться быть хорошим ребенком, как бы тяжело это ни было. Я не давала повода для сомнений, кроме вчерашнего вечера и теперь (впервые, черт побери) все может полететь в тартарары. От этого настроение падает ниже плинтуса.

– Доброе утро. Идемте.

Я молчу, игнорируя ее приветствие. Поднимаюсь с бархатной скамьи, которая стоит у кровати и плетусь за домработницей, не зная, что меня ждет.

В итоге все оказывается не так уж плохо, как я сначала подумала.

Меня кормят. Очень-очень вкусно. Я наедаюсь до отвала, за это время Татьяна Федоровна (так зовут Питбуля) рассказывает про дом, интересуется моим мнением относительно завтрака, сообщает, что будет на обед и в конце задает вопрос, от которого я удивленно смотрю на домработницу, опуская вилку.

– Что? – повторяю с набитым ртом.

– Ваши вещи. Напишите, пожалуйста, список тех вещей, которые нужно привезти, – голос ее звучит мелодично, что выглядит уж очень странно. Еще четыре часа назад она была похожа на цепного пса, готового вцепиться в мое горло, если я осмелюсь сказать что-то не так, а теперь чуть ли не ластится как кошка.

– Я не понимаю.

Татьяна Федоровна кивает и останавливается напротив меня. Складывает руки перед собой, и я фиксирую все внимание на ее длинных жестких пальцах, которые напряжены. Поднимаю взгляд на лицо – на нем добрая улыбка. Лжёт. А я чуть не попалась. Дура!

Кусок в горле застревает. Быстро запиваю водой, проталкивая еду.

– Вы будете…

– Ты будешь здесь жить.

Его голос словно тесак вонзается в позвонки. Я леденею от ужаса и жалею, что до этого момента даже не поинтересовалась, дома ли опекун или уехал. Да и она молчала, явно пуская мне пыль в глаза!

Не оборачиваюсь. Зато вижу, как меняется лицо домработницы. Теперь она – верный Питбуль, готовый вырвать мой язык, если я посмею пререкаться с боссом.

– Татьяна, проводи нашу гостью ко мне в кабинет, когда она закончит завтракать.

– Хорошо. – Мегера покорно кивает.

Пресмыкается.

Ненавижу.

– Еще что-то, Ян Давидович?

– Да, – каждый звук, вырывающийся из его рта, пугает до жути, но я упрямо смотрю на домработницу, отмечая каждую эмоцию, которая появляется на ее лице. Пока ничего, кроме слепого обожания, удачно замаскированного под деловитое выражение не вижу. – Приготовь мне кофе. Сегодня я работаю дома.

Она кивает, а уголки губ на миг превращаются в улыбку. Неприятная улыбка.

Меня начинает тошнить.

Глава 6

Я стою перед дверьми в кабинет, куда меня проводила домработница и тереблю край футболки. Одежда на мне мятая и несвежая, в подмышках образовались и засохли пятна пота, на животе несколько капель рвоты, которые я безуспешно пыталась отмыть малом. Я бы приняла душ, но переодеться не во что. После разговора с Питбулем разрастается сомнение, что меня отпустят домой. Опекун уже решил мою судьбу, мне лишь остается выслушать условия.

Буду ли я спорить? Скорее всего.

Выиграю ли я спор? Нет.

Выдохнув, стучу и не жду приглашения. Просто вхожу. Дверь не закрыта.

Здесь светло, что странно. В остальной части дома немного мрачно: много камня, дерева и бетона. Пещера есть пещера, а кабинет опекуна отличается. Высокие окна, через которые льется свет. Широкий стол из светлого дерева, шкафы с книгами. Много книг. Очень-очень. Я, наверное, не перечитала и десятой части от того количества, которое книги занимают на полках. И пока я хлопаю ресницами, рассматривая кабинет, до меня доносится голос опекуна. Он стоит за спиной.

– Проходи.

Я вздрагиваю от неожиданности и подпрыгиваю, будто пойманный на месте преступления воришка. Отскакиваю, пропуская его вперед. Ошалело смотрю на человека, которого ненавижу всем сердцем, и который так легко проходит мимо.

За семь лет, пока длится его опека надо мной и бизнесом семьи, мы не стояли так близко друг к другу. А теперь за неполный день на расстоянии вытянутой руки – дважды.

Прикусив губу, чтобы не выпалить свое возмущение, на которое по факту не имею права, покорно следую за ним, готовясь к обороне.

Смотрю ему в спину. Кажется, это скоро войдет в привычку – вот так следовать по пятам и разглядывать плечи, обтянутые светло-серой тканью рубашки и прямую спину.

Опекун приближается к столу и, обернувшись, указывает на стул. Видимо, туда я должна сесть, но ноги против воли останавливаются в полуметре от стула и я замираю, разглядывая опекуна. Он хмурится, расценивая это как жест неповиновения, и повторяет:

– Садись.

Делаю пару шагов и плюхаюсь. Несмотря на всепоглощающую ненависть, я его боюсь. Для меня опекун всегда был тем, кого ребенок старается избегать. Вот я избегала и видела его так редко, что не могла считать частью семьи. А ведь он был той самой частью, самой мрачной и самой неродной.

Опекун, то есть Ян Давидович Нармаев был сводным братом моей матери и тем, кому безоговорочно доверял мой отец. Они считали его идеальным кандидатом, я считала его своей главной проблемой. Смерть родителей принесла мне лишь бесконечное горе, а его вечно недовольный взгляд и команды, заставляющие трястись от страха, только усугубляли положение.

Мы ненавидели друг друга.

Он занимает место напротив – в хозяйском кресле. Немного разворачивает кресло – это чтобы меня не видеть. Я морщусь, но держусь. Не стоит кусаться, пока все не выясню. Смотрю на опекуна, подавляя желание отвернуться. Он похож на моего директора в школе, и я бывала в кабинете директора раза три каждый учебный год. Но причина была иной. Обычно меня хвалили, холили и лелеяли, лишь бы наследница богатой семьи ни в чем не нуждалась, а деньги продолжали поступать. Ведь опекун обеспокоился тем, чтобы школа получала благотворительные взносы, а я оставалась анонимной (по большей части) ученицей, на которую почти не обращали внимания.

– Рассказывай.

Порой мне кажется, что опекуну не хватает словарного запаса, чтобы общаться как полагается взрослому образованному, учитывая библиотеку за моей спиной, человеку. Он чеканит каждое слово, словно оно дается с трудом, и опекун предпочел бы вовсе молчать. Заниматься разгадкой я не планирую, как и отчитываться. Поэтому упрямо молчу, давясь собственным ядом.

Опекун подается вперед, опускает руки на гладкую столешницу и смотрит теперь на меня.

Сжимаюсь и чувствую, как подступает тошнота. Неужели меня будет мутить каждый раз, когда он так смотрит – словно чертов сканер, от излучения которого вскипают кишки?

– Ну же.

Я складываю руки перед собой, переплетаю их на груди и закрываюсь.

– Эрика.

Вздрагиваю.

Черт, когда он в последний раз называл меня по имени? Не помню. Может, когда я была крошечной и ходила пешком под стол? Может быть, тогда, но после смерти родителей… Никогда.

– Чем быстрее расскажешь, что вчера устроила, тем быстрее уйдешь.

Самое длинное на моей памяти предложение. И вполне дружелюбное, если не учитывать того, кто со мной говорит и какие мотивы имеет. Опекун явно не рад видеть меня в своем доме, а я еще меньше рада оставаться здесь.

Сглатываю тошнотворный комок и опускаю глаза, рассматривая блеклый след на футболке. Мне нужно уйти, помыться, переодеться. Просто поспать.

– Я планировала устроить вечеринку. Раз уж день рождения нормально не отметила.

Я отметила совершеннолетие неделю назад и даже получила несколько подарков от дальних родственников, друзей нашей семьи (кто все еще помнил), от компании и каких-то  неизвестных мне людей. От Лекси тоже. И всё. Опекун, скорее всего, вовсе не планировал вспоминать про меня.

– И?

Ему мало! Конечно же, он хочет знать всё.

– Просто вечеринка. – Пожимая плечами, поднимаю голову. Пусть смотрит мне в глаза. Я не вру. Все, что там случилось – дело рук Лекси, а не моих. Я лишь согласилась.

Опекун не смотрит. То есть смотрит в мою сторону, но словно поверх головы. Я мысленно хмыкаю и кривлю улыбку. Ему противно точно так же, как и мне. Взаимно.

– Там были несовершеннолетние и алкоголь.

Я пожимаю плечами.

– Их не приглашали. Должны были быть только мои одноклассники, которым уже исполнилось восемнадцать.

Нашим с Лекси одноклассникам раньше меня исполнилось восемнадцать. В классе я была самая младшая, так что за этот пункт я точно не переживала, когда Лекси все организовывала. Ох, если бы я только знала… Но молчу. Опекун не должен знать, что я раскаиваюсь, сожалею и хочу отмотать время назад. Хотя бы ради того, чтобы не видеть, как Лекси трахается с Деном в моей постели.

Тошнота вновь подступает к горлу.

– А наркотики?

Его вопрос бьет под дых.

– Наркотики?

Он кивает. Кровь отливает от моего лица и устремляется вместе с сердцем в пятки.

– Я… – впервые не знаю что сказать. В голове пустота.

Опекун встает и уходит. На миг теряюсь в реальности, а когда возвращаюсь в кабинет, не сразу его нахожу. Он отошел к окну и стоит теперь ко мне спиной. Видимо, терпеть мою физиономию может не дольше пяти минут.

– Я не знаю, – хрипло отвечаю, подозревая, что это бесполезно.

Вечеринка была, полицейские были. Меня вытащили из участка, но если все это всплывет, то… У меня проблемы.

– Как узнаешь, расскажешь.

Он все-таки оборачивается и возвращается к столу. В кресло не садится, а достает из ящика лист бумаги и толкает его ко мне. Рядом ложится ручка.

Я пялюсь на бумагу, от белизны которой в глазах режет, и не понимаю, что должна сделать. Написать расписку, чистосердечное признание, краткий пересказ вчерашнего происшествия или просить прощение за испорченные ботинки в письменной форме?

Форма для унижения, которую поставят в рамочку и повесят на стену. И будет опекун потом хвалиться таким же зазнайкам, мол, вон как девчонку опустил, да еще ее деньгами завладел. Мурашки бегут по спине.

– Что это?

– Напиши список самых необходимых вещей, которые нужно забрать из квартиры.

Я часто мигаю и перевожу взгляд на опекуна.

– Не понимаю…

Он хмурится, но сдерживается от раздраженного выпада. Просто повторяет, более размеренно что ли, как для ребенка.

– Напиши, что нужно забрать…

– Я слышала. Но зачем? Я хочу вернуться к себе.

А вот мой голос дрожит и переходит на крик. Действительно, веду себя как избалованная девчонка.

Опекун едва качает головой.

– Ты останешься здесь, пока пыль не осядет.

Мой зад намерены прикрыть? Но какой ценой!

– Я не хочу оставаться здесь.

Опекун раздражен. Я вижу, как меняется его лицо. Пропадает хмурость и сосредоточенность, замещается иными эмоциями, которые я предпочла бы не видеть. Я и так балансирую на самом краю и еще одно слово…

– Либо пишешь, что я сказал, либо отправляешься в комнату и будешь носить только эту одежду.

Мной командуют как щенком, а я, поджав хвост, хватаю ручку и хаотично чиркаю все, что приходит на ум. Самые важные и необходимые вещи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.