Дон Нигро
Армитейдж/Armitage

Дон Нигро

* * *

Действующие лица:

ЗАХАРИ ПЕНДРАГОН

ДЖЕЙН ЛЭМ – его мать

КРИСТОФЕР РАМПЛИ – его отец

ДЖЕЙМС КОРНИШ – его друг

ЕВА ТРИЛАУНИ – жена ДЖЕЙМСА, потом ЗАХА

МАРГАРЕТ КОРНИШ – старшая дочь ДЖЕЙМСА и ЕВЫ

ЭЛЕЙН КОРНИШ – младшая дочь ДЖЕЙМСА и ЕВЫ

ДЖОН ПЕНДРАГОН – сын ЗАХА и ЕВЫ

РОЗАННА РОУЗ – домоправительница ЗАХА

ФЭЙ МОРГАН – служанка

НИКОЛАС РОБИ – конокрад

ДЖЕЙСОН ЛЕЙК – плотник и палач

Декорация:

Одна декорация представляет собой и объединяет все места действия: особняк Пендрагона в Армитейдже, маленьком городе в восточной части штата Огайо, другие места в Нью-Йорке, Мэриленде, где-то еще, в различные годы от 1804 до 1863. Каждая часть декорации представляет собой различные места и времена в зависимости от того, как актеры используют ее в данный конкретный момент. На авансцене справа и слева скамьи. Справа по центру, у лестницы, ведущей на правую площадку, круглый деревянный стол и стулья. Скамьи у правой и левой лестниц. Библиотека, с письменным столом и стулом слева от центра. В глубине по центру арка, ведущая за кулисы. Ступени справа и слева ведут на правую и левую площадки, с каждой из которых можно уйти по задней лестнице. С площадок лестницы вверх ведут к спальне Евы с кроватью (правая площадка) и к спальне МАРГАРЕТ с кроватью, письменным столом и стулом (левая площадка). Балкон по центру соединяет обе спальни. Скамьи на балконе по обе стороны лестницы по центру, которая ведет на чердак. Туда можно попасть и по лестницам из спален. На чердаке скамья, пара табуреток, мольберт Элейн. Есть еще две лестницы вниз, справа и слева от чердака.

О возрасте, костюмах и движении спектакля:

Люди в различных картинах в разном возрасте, перемещаются вперед-назад во времени, и это должно показываться исключительно их поведением, но никак не лихорадочными попытками изменять костюм или грим, в каждом персонаже есть основа, которая не очень-то и меняется с возрастом. Маргарет всегда кажется молодой, даже в почтенном возрасте, Зах всегда будет старше в тех картинах, когда он молод, а стариком – энергичным и крепким. В большинстве своем актеры большую часть времени будут на сцене, взаимодействуя друг с дружкой в разных временных пространствах. Мы имеем дело с сущностью этих людей, неизменной во времени, а не с их портретным сходством, не с тем, как они выглядели или одевались в том или ином времени и месте. В пьесе иногда указывается возраст или год описываемых событий, чтобы помочь актерам, но в любой отдельно взятый момент первостепенное значение всегда имеет эмоциональная составляющая. У зрителей, когда они смотрят на сцену, нет времени уловить точный возраст персонажей или дату события. Они просто следуют череде эмоциональных образов, которые ведут их по спектаклю. Актеры всегда в движении. Действие не останавливается в конце картины: оно продолжается без разрывов, без затемнений, без пауз. Актеры двигаются, декорация – нет. Деление на картины сделано для удобства актеров на репетициях, но в постановке нет никаких разрывов и пауз, все связано с чем-то еще в пространстве и во времени. Актеры всегда в роли, никогда не застывают, и часто начинают следующую картину до того, как заканчивается предыдущая, двигаются естественно, в образе, и никогда – все сразу. Эта плавность абсолютно необходима, и ни при каких обстоятельствах пьеса не должна ставиться с изменениями декорации и затемнениями. Движение спектакля – неотъемлемая часть спектакля.

Действие первое

Картина 1

(Тикают часы, завывает ветер. Под медленно набирающий яркость свет, один за другим в населенном призраками доме появляются люди: ЗАХ появляется из арки и проходит на авансцену справа, ДЖЕЙН ЛЭМ с левого края балкона выходит на его середину, РАМПЛИ спускается с балкона на правую площадку, потом к арке по центру, ЕВА с авансцены слева идет в правую часть, поднимается на площадку, потом по лестнице в правую спальню, ДЖЕЙМС по задней лестнице поднимается на правую площадку, РОЗАННА по задней лестнице поднимается на левую площадку, спускается с нее на сцену, идет к столу справа. РОБИ с авансцены справа идет к левой площадке, поднимается на нее по лестнице, ФЭЙ спускается на левую площадку, потом с нее – к письменному столу, ЭЛЕЙН по задней лестнице поднимается на правую площадку, потом на балкон и, наконец, на чердак, ЛЕЙК выходит из левой кулисы и садиться на скамью на авансцене слева, МАРГАРЕТ проходит по балкону в письменному столу в спальне слева, а ДЖОН из арки проходит на центральную часть авансцены. Никакой спешки, если чьи-то пути пересекаются, и уместен обмен взглядами, избегать этого не следует. Когда все занимают положенные места, МАРГАРЕТ говорит, но не обращаясь к зрителям, а словно ее дневник, хотя она ничего не записывает. Смотрит в воображаемое окно на ЗАХАРИ ПЕНДРАГОНА. Высокий, худой, по-прежнему уверенный в себе, 81 года от роду, он ходит под ветром по семейному кладбищу).

МАРГАРЕТ (ей 58 лет). Армитейдж, штат Огайо. 12 ноября 1859 года. По моим ощущениям, Захари Пендрагон наконец-то понял, что ему пора отойти в мир иной. Сегодня очень холодно, но старик ходит среди надгробий, как призрак отца Гамлета, которого он иногда напоминает. Уникальность остается живой и на пороге забвения, вот Зах-зомби и бродит, не находя покоя, среди засохших сорняков и разбитых надгробий. Похоже, мозг его наконец-то превратился в овсянку, или он хочет умереть, во что мне верится с трудом. Во всяком случае не могу я позволить, чтобы вновь все пошло, как ему того хочется, вот и послала Джонни, чтобы он увел этот чертов анахронизм в дом, хотя едва ли этот монстр будет кого-то слушать.

ДЖОН (ему 49 лет). Папа, иди домой.

МАРГАРЕТ. Приятное это занятие, наблюдать как этот старый Титан, всегда обуреваемый развратными мыслями, бредет к аду и заслуженному проклятью.

ЗАХ. Да пошел ты.

ДЖОН. Иди домой.

ЗАХ. Отстань от меня. Я умираю.

ДЖОН. Ты умрешь быстрее, если не спрячешься от этого ветра под крышей.

ЗАХ. Чем быстрее я умру, тем раньше тебе достанутся мои деньги.

ДЖОН. Маргарет интересуется, где ты.

ЗАХ. Маргарет интересуется, умер ли я.

ДЖОН. Она тревожится о тебе.

ЗАХ. Она тревожится, что я до сих пор жив. Ты думаешь, моя смерть станет космическим событием. Величайшей природной катастрофой с тех пор, как Бог дал женщине разум? Что Ему должно хватить смелость протянуть заляпанные кровью желтые пальцы, чтобы уничтожить меня, единственное разумное существо в обозреваемой вселенной, жестоко разобраться со мной после того, как я провел здесь восемьдесят один год? Я ожидаю, что звезды, как минимум, взорвутся, галактики сложатся, ангелы схватятся за сердце, пошатнутся и пернут. Почему все идет так, словно моя смерть ничего не изменит?

ДЖОН. Не знаю.

ЗАХ. Тогда какая от тебя польза? Почему я вообще поспособствовал твоему появлению на свет?

ДЖОН. Я до сих пор этого не понимаю.

ЕВА (спокойно сидит и наблюдает из правой спальни, но в голосе слышится сексуальное наслаждение, получаемое пятьюдесятью годами раньше). О-о-о. О-о-о-о. Зах. О-о-о. Зах. О-о-о-о-о-о-о!

ЗАХ. Это был несчастный случай.

РАМПЛИ (наблюдает с левой лестницы). Кроме жизни, других несчастных случаев нет.

ДЖОН. Иди в дом.

ЗАХ. Я пойду в дом, когда захочу пойти в дом. Это мой дом, и я могу прийти, когда мне этого захочется, черт побери, и ни на долбаную секунду раньше, это понятно?

МАРГАРЕТ. Дом этот – огромный, дурно пахнущий мавзолей. Мы все гнием в этих заплесневелых коридорах и забытых комнатах. Когда идет дождь, мы один за другим превращаемся в фантомов и стекаем по потемневшим от времени стеклам древних окон.

ЭЛЕЙН (1823 г., ей 20 лет). Я – королева дождя.

ЗАХ. Я построил себе дом в лесах восточного Огайо и заселил призраками.

ФЭЙ (1846 г., ей 16 лет). Я люблю этот дом. Придет день, когда я стану его хозяйкой[1].

ЗАХ. Я тащил эту страну, орущую и брыкающуюся сквозь говняное младенчество и жестокую, глупую, заносчивую юность.

ЕВА. Зах.

ЗАХ. Я совершал прелюбодеяния.

ЭЛЕЙН. Это не грех.

МАРГАРЕТ. Убийца.

РОБИ. Я никогда не убиваю женщин.

ЗАХ. Я нарушал законы, устанавливал законы, нарушал установленные мною законы, потом устанавливал новые законы, наказывал людей за нарушения установленных мною законов, сам нарушал их тысячи раз и с радостью продолжил бы нарушать следующие десять тысяч лет, если бы не это жалкое, грязное и предательского тело, в котором я заточен, снова и снова не подводило меня. А ты вот стоишь здесь, в расцвете среднего возраста, еще с крепкими мышцами и унынием в сердце, и требуешь, чтобы я пошел в домой.

ДЖОН. Хорошо, оставайся здесь и замерзай. Весной, когда сойдет снег, мы тебя найдем и похороним.

МАРГАРЕТ. Джон Пендрагон, если ты хочешь остаться в здравом уме, ты не уйдешь в дом без своего отца.

ДЖОН. Он хочет замерзнуть до смерти.

МАРГАРЕТ. Нет, он хочет, чтобы ты замерз до смерти, стоя там, как жена Лота, в ожидании, что он уйдет в дом. Набрось ему на шею веревку и затащи в гостиную. Мы привяжем его к ножке рояля и нарядим к Рождеству вместо елки.

ЕВА. В Рождественскую ночь, в половине четвертого, палач займется со мной любовью под облепленной воронами виселицей, и я буду стонать и впиваться пальцами в его бедра, и кошки будут кормиться твоими глазами, и черви будут есть твое сердце, и вороны – выклевывать твой мозг, а кроваво-красные розы вырастут там, где он затрахивал меня до смерти.

ЛЕЙК. А как же твои дети?

МАРГАРЕТ (1863 г.). Вчера, в старом сундуке на чердаке я нашла, такое, что безмерно меня опечалило.

ФЭЙ. Почему ты не пишешь мне?

РОЗАННА. Скажи ему. Объясни ему это сейчас.

ДЖЕЙН ЛЭМ. Никогда ничего не объясняй.

ДЖЕЙМС. Поклянись мне.

МАРГАРЕТ. За всю жизнь я отдала свою плоть только одному человеку, и никто не узнал об этом.

ЭЛЕЙН. Вода здесь очень холодная, любовь моя. Вода такая холодная.

Картина 2

(Пока МАРГАРЕТ говорит, ЕВА спускается к ЗАХУ, в другое пространство-время. ЭЛЕЙН рисует на чердаке. РОБИ сортирует письма. РУМПЛИ ушел в акру и появится позже. ЛЕЙК наблюдает за ЕВОЙ. Как и ДЖЕМС. ДЖОН в библиотеке с ФЭЙ. РОЗАННА суетится на кухне. ДЖЕЙН наблюдает за ЗАХОМ. Весь спектакль эти люди на сцене, перемещаются с места на место, словно их что-то притягивает или отталкивает).

МАРГАРЕТ (ей 47 лет). Четвертое июля, 1848 год. Восточная часть Огайо прекрасна в это время года. Жимолость вся в цвету, сладкий аромат заставляет меня содрогаться по утрам. Полагаю, однако, что мне лучше воздержаться от катания голышом по траве, это больше присуще Элейн. Мне сорок семь лет, хотя все говорят, что я всегда буду выглядеть очаровательным ребенком, но, с другой стороны, когда здесь хоть кто-нибудь говорил правду о чем-либо. Я пишу этот дневник, бессмысленный отчет о смене сезонов, о гротескном движении человеческих желаний сквозь время навстречу смерти. Зах Пендрагон по-прежнему силен и здоров и, вероятно, будет жить вечно. Гуляя по саду во второй половине дня, я вдыхаю аромат жимолости и вспоминаю сад моих родителей в Нью-Йорке, пусть я не видела его с тех пор, когда мы с Элейн были маленькими девочками, и вижу маму и Заха, прохаживающихся там, более сорока лет тому назад. Маме чуть больше двадцати. Зах только что вернулся из Европы. Почему он заглянул к нам? Не мог не знать, как это опасно. Если бы держался подальше, наша жизнь была бы совсем иной. И такой скучной.

(Она наблюдает, как ЗАХ и ЕВА, в Нью-Йорке, прохаживаются по саду в 1804 г.).

ЗАХ (26 лет). Мы здесь как Адам и Ева, в саду твоего отца.

ЕВА. Ничего подобного.

ЗАХ. Я говорю метафорически.

ЕВА. Так перестань. Я это ненавижу. Во-первых, мы полностью одеты, хотя, полагаю, это легко исправить. Во-вторых, ты просто незваный гость. Если мне и отведена роль Евы, Адамом должен быть мой муж.

ЗАХ. И кто тогда я?

ЕВА. Не знаю. Ты можешь глотать мышей?

ЗАХ. Думаю, да, если ты меня попросишь.

ЕВА. Думаю, нам лучше пойти в дом. Что-то мне очень жарко.

ЗАХ. Солнце только что зашло.

ЕВА. Я говорю не о солнце. Не мог бы ты держаться чуть дальше от меня?

ЗАХ. Я к тебе не подхожу.

ЕВА. Ты слишком близко.

ЗАХ. И где мне, по-твоему, быть?

ЕВА. Как насчет Вермонта?

ЗАХ. Я вижу, твой острый язык по-прежнему при тебе.

ЕВА. Не могу вспомнить твоего близкого знакомства с моим языком. Ты знаешь очень мало, если хоть что-то знаешь, о прошлом и настоящем моего языка или любых других моих внутренних органов. Язык, по моему разумению, может рассматриваться внутренним органом, за исключением тех моментов, когда его высовывают, а я делаю это лишь по особым случаям. Не прикасайся ко мне.

ЗАХ. Я к тебе не прикасаюсь.

ЕВА. Что-то прикасается.

ЗАХ. Возможно, моя относительная близость вызвала череду воспоминаний?

ЕВА. Нет. Нет у меня никаких воспоминаний. Я их не одобряю. В настоящее время целиком и полностью от них воздерживаюсь.

ЗАХ. Ты не помнишь тот бал-маскарад?

ЕВА. Абсолютно.

ЗАХ. В аду есть особое место для лжецов и красавиц. Надеюсь, после смерти попасть туда.

ЕВА. Я уверена, что попадешь. В любом случае, тогда я была ребенком.

ЗАХ. На бале-маскараде.

ЕВА. Да.

ЗАХ. Который ты не помнишь.

ЕВА. Именно.

ЗАХ. Но прошло лишь каких-то четыре года.

ЕВА. Четыре года и тридцать шесть дней.

ЗАХ. Тридцать пять.

ЕВА. У уверена, в своих расчетах ты упустил високосный год. Кроме того, тогда я еще не вышла замуж. Мне было только шестнадцать. С тех пор я родила двух, думаю, двух, да, двух дочерей. Теперь мне двадцать. Старость начинает изнурять меня. Я чувствую, как моя душа начинает пузыриться и трескаться под воздействием гравитации и званных обедов. Бог обжигает мне мозг. Если ты подойдешь еще на сантиметр, я вызову местного констебля. Закричу невероятно громко. Это я практикую во сне, а иногда, занимаясь сексом. Я иду в дом.

ЗАХ. Не хочешь ты идти в дом.

ЕВА. Не понимаю, это тут причем.

ЗАХ. Тебе следовало задержаться на том бале-маскараде.

ЕВА. Останься я подольше, ты, несомненно, раскрыл бы, кто я. В любом случае, ты ушел первым.

ЗАХ. Нет, первой ушла ты.

ЕВА. Я не собираюсь спорить о событиях, которые отказываюсь вспоминать из принципа. Если мы должны говорить друг с дружкой, давай обсудим жимолость, моих прекрасных детей, твои путешествия по Европе.

ЗАХ. Почему ты ушла с маскарада?

ЕВА. По той же причине ты отправился в Европу.

ЗАХ. Чтобы увидеть Наполеона?

ЕВА. Чтобы избавиться от моего мужа.

ЗАХ. Тогда он не был твоим мужем.

ЕВА. Мы были обручены.

ЗАХ. Тогда почему ты позволила мне обнять тебя?

ЕВА. Потому что была обручена. Все шестнадцатилетние женщины – предательницы. Все шестнадцатилетние мужчины – недочеловеки. Восход сексуальной осведомленности – это закат человеческого достоинства. Я, разумеется, не говорю с тобой столь открыто, ты понимаешь, поэтому мне очевидно, что ты галлюцинируешь, и не собираюсь стоять здесь, в саду, живой галлюцинацией. Я, в конце концов, невероятно респектабельная молодая женщина.

ЗАХ. Ты невероятно умная молодая женщина.

ЕВА. Надеюсь, эти две категории не взаимоисключающие? Ты занимаешься любовью с каждой умной женщиной, которая встречается тебе на пути?

ЗАХ. Не знаю. Ты – первая.

ЕВА. Какой же ты отвратительный мужчина. Ты не собираешься поцеловать меня, так? Потому что меня всю трясет, и я боюсь, если ты поцелуешь, то меня вырвет тебе на рубашку. Господи, мне необходимо перенестись куда-то еще. Может, если я закрою глаза и очень этого захочу, то открою их уже на Барбадосе?

ДЖЕЙМС (24 года, спускается по лестнице в сад). Ага, вижу, вы двое встретились.

ЕВА (резко поворачивается к ДЖЕЙМСУ). Нет, ничего такого.

ЗАХ. У твоей жены, очаровательное, пусть и несколько странное чувство юмора.

ЕВА. У меня нет чувства юмора, и я не очаровательная. Как ты посмел приписать мне такое? Джеймс, убей его.

ДЖЕЙМС. Так вы уже и подружились. Я знал, что вы приглянетесь друг дружке. Видишь, какая она красивая, Зах? Ты думал, я преувеличиваю, так?

ЗАХ. Теперь я вижу, что ошибался.

ДЖЕЙМС. Зах рассказывал тебе истории о моем ужасном поведении в Йеле?

ЕВА. Он вообще о тебе не говорил.

ДЖЕЙМС. Ох. Это огорчительно.

ЕВА. Я думаю, он просто забыл о твоем существовании.

ДЖЕЙМС. Как я и ожидал. Вы двое только что встретились, но уже плетете какой-то заговор против меня.

РАМПЛИ (наблюдая за ними с правой части балкона). Когда собираются трое, всегда льется кровь.

ДЖЕЙМС. Я намерен украсть ее у тебя, Зах, чтобы она сказала детям «спокойной ночи». Дети тебя видели?

ЕВА. Разумеется, дети меня видели. Я их родила. Во всяком случае, думаю, что родила. Это такое грязное дело, доложу я вам. Мой вам сосет, мистер Пендрагон, никогда ничего не рожайте.

ДЖЕЙМС. Я так рад, что теперь ты будешь жить в Нью-Йорке, Зах. Мы с Евой сможем видеться с тобой каждый день. Почему, скажи на милость, ты так долго не приезжал?

ЗАХ. Я заблудился.

ДЖЕЙМС. Ты заблудился до того, как уехал. Будь с ним настороже, Ева. Он провел четыре года в Европе.

ЕВА. Не верю я, что Европа развратила мистера Пендрагона. Куда более вероятно, что мистер Пендрагон развратил Европу.

ДЖЕЙМС. Зах, ты должен зайти и познакомиться с нашими маленькими девочками. Они невероятно красивые. Маргарет три годика, Элейн – один, и они обе отчаянно влюбятся в тебя, я знаю. Все девочки рано или поздно влюбляются в Заха. Это самое важное, чему я научился в Йеле, за исключением умения пить.

ЕВА. Нет, конечно же, не каждая.

ДЖЕЙМС. Да, он – мужчина, благословенный Богом. Или проклятый, в зависимости от того, как посмотреть. Они все находят его неотразимым.

ЕВА. С их стороны это слишком глупо.

ДЖЕЙМС. Ты хочешь сказать, что не находишь Заха неотразимым?

ЕВА. Совершенно верно, дорогой. Я нахожу тебя неотразимым. А Заха я нахожу опасным. Мне нужен мужчина, который добр ко мне.

(Она берет ДЖЕЙМСА под руку и улыбается ЗАХУ).

ДЖЕЙМС. Она так прекрасна, когда лжет.

(ЕВА демонстративно целует ДЖЕЙМСА. ЗАХ отворачивается).

МАРГАРЕТ (наблюдая, как ЕВА и ДЖЕЙМС поднимаются по правой лестнице в свою спальню). Зернышко предательства уже было посеяно, и отец каким-то образом это знал, от тихого голоса, который предпочитают не слушать, хотя он выложил всю правду о том предательстве и ужасе, которое принес нам, мне и Элейн, Зах Пендрагон, источник нашего последующего отчаяния, готический злодей моей мрачной истории. Отец, конечно, был прав. Элейн и я были потрясающе красивыми. Она даже в большей степени, но что хорошего это нам принесло? А виноват во всем Зах Пендрагон, демон, поднявшийся из ада, пусть его душа извивается в муках и горит, расплачиваясь за беды, которые он принес своим бесчисленным жертвам, обнаженная и кричащая, в темном месте, забытом Богом.

Картина 3

(Карканье ворон. ЗАХ снова в саду. Для этого ему достаточно повернуться к надгробиям у авансцены справа).

ЗАХ (1859 г., ему 81 год). Быстро, я умираю, я должен извергнуть свою автобиографию. Пусть даже всем на нее глубоко плевать. Тысяча семьсот семьдесят восьмой год. Я родился. Революция в Бостоне. Мой отец – то ли предатель, то ли шпион, которого знали Кристофер Рампли, его то ли убила, то ли нет, моя мать, хозяйка таверны «Гроздь винограда»[2].

МАРГАРЕТ. Лжец. Предатель.

РАМПЛИ. Лучшие женщины всегда убивают тебя. Это их обязанность.

ЗАХ Предатели-мужчины и убийцы-женщины с годами прекращаются в их противоположность и обратно.

ДЕЙК. И что это, черт побери, означает?

ДЖЕЙН ЛЭМ. Никогда ничего не объясняй, Захари.

ЗАХ. Меня воспитывали в заведении Клитемнестры. Моя мать, Джейн Лэм, которой согласно имени, предстояло стать человеческой жертвой, решила вместо этого пойти другим путем и стала убийцей моего отца, если только история эта – не ложь, что очень может быть…

РОЗАННА (теперь стоит с ДЖОНОМ на холоде у него за спиной). ЗАХАРИ, с кем, скажи на милость, ты говоришь?

ЗАХ. Я сочиняю свой некролог.

РОЗАННА. Так иди в дом и делай это в тепле.

ЗАХ. Ты теперь с ними заодно, так?

ДЖОН. Я позвал Розанну, потому что меня ты никогда не слушаешь.

ЗАХ. Чего мне тебя слушать? Я – твой отец, я не должен слушать не пойми кого. Я всегда слушал своего отца.

РАМПЛИ. Ну и лжец.

ДЖОН. Твой отец умер до твоего рождения.

ЗАХ. Да, но я все равно слушал его.

РОЗАННА. Как ты мог слушать своего отца, если он лежал в могиле?

ЗАХ. У него был громкий голос.

ДЖОН. Он лишился разума.

РОЗАННА. С разумом у него все в порядке.

ДЖОН. Почему ты всегда его защищаешь?

ЗАХ. Розанна меня любит. По крайней мере, хорошо притворяется, особенно в постели. И посмотри, какая она красивая. Ей за сорок, а она по-прежнему самая желанная женщина в округе Пендрагон, и единственная хорошая женщина, которую я встретил за свою жизнь, за исключением Мег Скарборо, которая позволяла мне спать с ней, когда я был ребенком, и бедной Офелии, совершенно безумной, и моей матери, убившей моего отца, которого я слушаю, черт побери. В критические моменты он приходит ко мне из могилы, оставляя за собой след глины и червей, в сгнившей форме времен Революции, чтобы дать мне дельный совет. Его рот, похоже, набит землей. Никогда не могу понять, что он такое говорит.

РАМПЛИ. Советы проклятым – напрасный труд.

ЗАХ. Не уходи от меня, Джон Пендрагон. Я знаю, почему ты думаешь, что ненавидишь мен, но это был наилучший выход. Я спас тебя от этой Морган и обеспечил жизнь твоему внебрачному ребенку. Ты даже не представляешь себе, от чего я тебя спас.

ДЖОН. Не говори со мной о ней. Не смей говорить со мной о ней.

РОБИ. При таком раскладе мне от тебя никакой пользы.

РОЗАННА. А теперь успокойся. Маргарет послала тебя, чтобы ты убедил его вернуться в дом, а не злить до белого каления. Хочешь убить его?

ДЖОН. Такая мысль приходила мне в голову, да.

ЗАХ. Да что вообще приходило тебе в голову, кроме как образов голых женщин, по большей части, несовершеннолетних.

РОЗАННА. Прекрати!

ЗАХ. Он все узнает на себе. У него есть сын. Я спас его рожденного вне брака сына. Это прерогатива детей, заставлять нас расплачиваться за мучения, которым мы подвергали родителей.

ДЖЕЙН ЛЭМ. Мой сын, Захари Пендрагон, был всеми любимым ребенком, который однажды утром, совсем маленьким, забрел в комнату моей подруги Мег Скарборо. Она подняла его с пола, под одеялом прижала к своей голой груди и заснула вместе с ним. От нее пахло духами и чистым бельем, и мой сын Захари решил, что умер и попал в рай. С тех пор его всегда возбуждал аромат чисто вымытой и надушенной женщины.

РОЗАННА (1845 г., ей тридцать лет, обращается к ФЭЙ). Давай, девочка, раздевайся.

Картина 4

МАРГАРЕТ. Четвертое сентября 1845 года. По какой-то причине, мне неведомой, Розанна взяла в дом бедную девушку-оборвыша, дочь неудачницы Морган. Грязную, наглую и мелкую, но с фигурой явно не детской, исхудалым лицом и пронизывающими насквозь, злобными глазами. Когда Зах узнает об этом, кому-то придется дорого заплатить.

ЗАХ (приводит ФЭЙ, ей 15 лет, крепко держа за руку). Розанна, почему эта маленькая шлюха шныряет по моему дому?

ФЭЙ. Отпустите меня.

РОЗАННА. Отпусти ее. Ты причиняешь ей боль.

ЗАХ. Я намерен причинить ей боль. Почему она шпионит за мной?

РОЗАННА (оттаскивая от него ФЭЙ). Она – дочь моей кузины. Я взяла ее в дом.

ЗАХ. И кто дал тебе разрешение брать в дом разных приблуд?

РОЗАННА. Я могу делать, что захочу. Это мой дом.

ЗАХ. Это не твой дом, это мой дом. Мне принадлежит и твой жалкий домишко. Твой жалкий домишко расположен на заднем дворе моего величественного, огромного, лабиринта-особняка, где я обнаружил это существо, ползающее по моей библиотеке, словно крыса. Тебе ничего не принадлежит. Ты работаешь у меня.

РОЗАННА. Судя по всему, больше нет. Пошли, дорогая. Нас с тобой выгнали на улицу. Как я понимаю, Заху Пендрагону в будущем придется спать в одиночестве.

(Берет ФЭЙ за руку, и они направляются к выходу).

ЗАХ (хватает ФЭЙ за другую руку и тянет на себя). Я не хочу тебя выгонять. Я просто хочу знать, с чего у тебя вдруг возникло желания подбирать детей с улицы.

ФЭЙ. Я – не ребенок. (Кусает его предплечье).

ЗАХ. О-О-О-О-О!

РОЗАННА. Видишь? Она взрослая. Все зубы при ней. Ей почти шестнадцать. Ее мать умерла, и идти ей некуда.

ЗАХ. Я сотню раз пытался помочь этой бедной, заблудшей женщине.

ФЭЙ (пытается ударить его). Не смейте так говорить о моей матери!

РОЗАННА (оттаскивает ее). Веди себя прилично. Я беру ее в дом, Зах, и говорить тут не о чем. Нравится тебе это или нет, все будет так, а не иначе, или ищи себе новую домоправительницу и бутылку с горячей водой.

ЗАХ. И что ты собираешься с ней делать? Она будет сторожевой собакой?

РОЗАННА. Она будет помогать мне прибираться. Если ты и дальше будешь добавлять комнату за комнатой, словно лунатик, я одна поддерживать в них чистоту не смогу.

ФЭЙ. Я не останусь, если он этого не хочет. Его милостыня мне не нужна.

РОЗАННА. Останешься, так что заткнись.

ЗАХ. Посмотри на нее. Маленькая, воинственная, грязная. Тряпичная кукла с грудями. НЕ можешь ты ее хоть немного отмыть?

РОЗАННА. Я как раз собиралась посадить ее в ванну, когда ты ворвался сюда, как разъяренный лось.

ЗАХ. Ты. Подойди сюда. (ФЭЙ смотрит на РОЗАННУ, та кивает, подходит к ЗАХУ). Что ты умеешь делать? Готовить умеешь.

ФЭЙ. Я умею все.

ЗАХ. Что ж, с такими способностями польза от тебя определенно будет. Кусаться и пинаться ты точно умеешь.

ФЕЙ. У меня и кулаки крепкие.

ЗАХ (смотрит на нее, вздыхает). Я учту. Розанна, ты могла бы сделать вид, что спрашиваешь меня, хотя бы для приличия. Если станет известно, что моя домоправительница рулит в моем доме, это негативно отразится на моем образе местного тирана. И если это существо доставит хлопоты мне или Маргарет, если не будет вести себя, как полагается, она отсюда уйдет, и уйдет навсегда. Это понятно?

ФЭЙ. Думаю, я поняла вас очень хорошо, мистер Пендрагон, сэр.

ЗАХ. Звучит пугающе. Надеюсь, больше к этому разговору нам возвращаться не придется.

РОЗАННА. Раз всем все ясно, выйти отсюда, пока Фэй будет принимать ванну. Давай, давай, уходи, тиран. Потом я тебе кое-что покажу.

(Выталкивает ЗАХА за дверь. Целует в щеку, пошлепывает по заду).

ФЭЙ (после ухода ЗАХА). Какой же он ужасный.

РОЗАННА. Выглядит ужасным и ведет себя соответственно. Но есть в нем и много другого. А теперь раздевайся. Эту твою одежду, похоже, придется сжечь. А ты выросла милашкой, несмотря на всю твою злость. И еще похожа на его умершую жену и его приемную дочь, Элейн. Может, поэтому он был так суров с тобой.

ЭЛЕЙН. Маргарет, я хочу тебе кое-что сказать.

ФЭЙ. Я думала, его приемная дочь Маргарет.

РОЗАННА. Элейн была ее сестрой. Нарисовала все эти картины, давным-давно. Умерла молодой. И тебя это ждет, если ты не научишься сдерживать себя.

ФЭЙ. Тогда научи меня. Его ты быстро окоротила. Научи меня, как это делается. Научи меня всему. Я учусь очень быстро.

РОЗАННА. Кто бы сомневался.

ЕВА. Императрица воды и ее пеликаньи дочери.

Картина 5

(Сцена темнеет. Гроза)

МАРГАРЕТ. В 1818 году, когда мне было семнадцать, а Элейн пятнадцать, мы проснулись ночью, и шел очень сильный дождь, и сверкали молнии, и гремел гром, и мне полагалось оберегать остальных, потому что я была старшей, а мама к тому времени, по большей части замыкалась в себе, бродила по дому и сочиняла какие-то странные стихи. Так что мы, Элейн, я и наш брат Джонни, его тогда было восемь, могли надеяться только на себя. Но я испугалась, в те дни я всегда чего-то боялась, а вот Элейн – нет. Она как раз ничего и никогда не боялась.

ЭЛЕЙН (подходит к кровати МАРГАРЕТ и утешает ее). Не плачь, Маргарет, гроза не причинит тебе вреда. Это всего лишь Бог, а Бог никогда не причинит тебе вреда, потому что ты такая красивая, а Бог никогда не причиняет вреда красивым людям. Это закон.

МАРГАРЕТ (когда ЭЛЕЙН ведет ее вниз по лестнице). И она взяла меня за руку, и повела вниз по лестнице, в темноте, и за дверь, в дождь. Я испугалась и метнулась назад, а Элейн смеялась и стояла под льющим как из ведра дождем, среди грома и молний, и ее ночная рубашка промокла, и прилипла к грудям, и ее длинные волосы намокли, но она плевать на это хотела, а из окна под крышей кто-то наблюдал за ней. Это был Зах Пендрагон. И его глаза сверкали при вспышках молний, как глаза вервольфа, и он наблюдал, как она танцует в грозу и смеется, и он не произнес ни слова.

ДЖОН. Элейн?

ДЖЕЙМС. Элейн?

ФЭЙ (смотрит на ДЖОНА). Что? О чем ты думаешь? Что там произошло?

(ЭЛЕЙН стоит по центру авансцены, закинув голову. Все остальные смотрят на нее).

Картина 6

МАРГАРЕТ. Поздним летом 1805 года мама, папа и Зах Пендрагон взяли меня и Элейн на пикник к северу от города. Мне было четыре года, Элейн – два, и мы играли среди луговых цветов, тогда как взрослые сидели и разговаривали под дубом, посаженном давно умершим датчанином, и уже тогда среди них взошли хрупкие ростки предательства. Все это напоминало райский сад из моей книжки с картинками.

ЕВА. Лето умирает.

ДЖЕЙМС. Оно до смерти нам наскучит, если не умрет.

ЕВА. Зах, я думаю, это твой долг – поднять настроение Джеймсу. Я надеялась на пикник, но он только загоняет его в философскую тоску. Он все еще в депрессии из-за того, что этот ужасный Аарон Бёрр остался на свободе после убийства бедного мистера Гамильтона.

ЗАХ. Если он в депрессии, то напрасно. Бедный мистер Гамильтон сам напросился.

ДЖЕЙМС. И как это понимать?

ЕВА. Я не позволю вам цапаться из-за политики. Какая потеря времени. Если хотите, цапайтесь из-за меня. Борьба за женщину, по крайней мере, приносит сексуальное удовлетворение.

ЗАХ. Дуэль между Бёрром и Гамильтоном в большей степени связана с женщинами, чем с политикой.

ДЖЕЙМС. Это ложь.

ЕВА. Джеймс, негоже тебе называть Заха лжецом. Мне известны примитивные мужские законы, и я не потерплю никакого варварства в моей семье и среди близких мне людей. Да и какое это имеет значение? Гамильтон мертв, как Навуходоносор.

ДЖЕЙМС. Как вы можете быть такими бесчувственными? Он был моим другом.

ЕВА. Чушь. Это всего лишь отговорка, и ей не хватает убедительности.

ДЖЕЙМС. Отговорка?

ЕВА. Ты пытаешься скрыть то, что тебя действительно тревожит?

ДЖЕЙМ. И что меня тревожит?

ЕВА. Кто знает? Прислушайтесь к пчелам. Господи, в конце лета есть в их жужжании что-то такое, от чего по моей коже бегут мурашки.

ДЖЕЙМС. Так что, по-твоему, меня тревожит?

ЗАХ. Джеймса тревожит жестокость Бога.

ЕВА. Я не верю, что Бог жесток, хотя должна признать, что иногда он предпочитает выглядеть глуповатым.

ДЖЕЙМС. Нельзя так говорить.

ЕВА. Джеймс думает, что мы отправимся в ад, Зах.

ЗАХ. Нам нет нужды отправляться в ад. Мы живем в Нью-Йорке.

ЕВА. Нью-Йорк прекрасен.

ЗАХ. Ад прекрасен. В этом все дело. Красота дает нам надежду, и уничтожение надежды, то есть предательство доверия или уродование красоты, и есть ад. Европа – карта ада. Мы отправляемся туда в поисках красоты и находим скелеты. Я шел следом за Наполеоном, и везде в траве мне попадались мертвецы, словно заросли кроваво-красных роз. Через несколько лет дети, такие, как Маргарет и Элейн, будут играть среди сгнивших европейцев. Посмотри, мама, что я нашла. Что это? Это кость, милая, брось ее. Ты же не знаешь, от какой она части тела. Ад – органический мир, и все что у нас есть, сделано из него.

ДЖЕЙМС. Почему тебе доставляет такое удовольствие, стремиться к собственному проклятию?

ЕВА. Да, Зах, замолчи. Я не хочу, чтобы дети подслушали эти отвратительные слухи об аде.

ЗАХ. Подслушают или нет, скоро им там жить.

ДЖЕЙМС. Ты говоришь, они вырастут, чтобы их соблазняли такие мужчины, как ты.

ЕВА. Не пытайся говорить, как Зах. Тебе это не идет.

ДЖЕЙМС. А Заху идет, так?

ЕВА. Зах такой, как он есть, и ты такой, как ты есть, и я такая, как я есть.

ДЖЕЙМС. При условии, что мы знаем, какая ты.

ЕВА. Мы знаем, какая я, и мы точно знаем, какой ты. В этом твое очарование, дорогой, и человеку достаточно одного взгляда на тебя, чтобы сразу понять, какой ты. За это я тебя и люблю.

ДЖЕЙМС. Нет, ты еще не знаешь, какой я. Зах знает, но он джентльмен, как и дьявол, а потому ничего не скажет.

ЕВА. Не скажет что?

ДЖЕЙМС. Зах, ты говорил о том, что Бёрр застрелил Гамильтона, потому что они обе любили одну женщину?

ЗАХ. Нет, потому что твой друг Гамильтон обвинил моего друга Бёрра в инцесте с собственной дочерью.

ЕВА. Конечно, с собственной дочерью. Инцест с чьей-то еще дочерью невозможен, так?

ДЖЕЙМС. Такое было?

ЗАХ. При любом раскладе поднимать этот вопрос – самоубийство.

ДЖЕЙМС. Это всегда опасно, любить женщину.

ЗАХ. Всегда опасно говорить об этом.

ЕВА. Кто-нибудь может передать мне мед, пожалуйста?

ЭЛЕЙН (1823 г., ей 20 лет). Маргарет, я должна тебе что-то сказать. Что-то ужасное.

Картина 7

(ДЖОН пьет в полутемной библиотеке).

МАРГАРЕТ. Октябрь 1845 года. Эта Морган стала хорошей горничной. Невысокого роста, красивая, как мама и Элейн, думаю, умная, но что-то в ней тревожащее. Джонни в последнее время не сиделось на месте, он явно заскучал, и пьет слишком много. Я хочу, чтобы он поговорил со мной. Прошлой ночью, когда он читал в библиотеке, я увидела, как туда зашла эта девица. Не выходила долго. Я боюсь худшего.

(ФЭЙ входит в библиотеку и идет к книжным полкам. ДЖОН говорит, сидя в темноте).

ДЖОН. Могу я тебе чем-то помочь?

ФЭЙ. Господи! Как вы меня напугали. Извините, сэр. Я не хотела вам мешать. Не знала, что вы здесь. Я зайду в другое время.

ДЖОН. Подожди минутку. Не убегай.

ФЭЙ. У меня много работы, сэр.

ДЖОН. Ночью? Какая у тебя ночью работа? Почему ты сюда пришла?

ФЭЙ. Я здесь кое-что оставила.

ДЖОН. Что?

ФЭЙ. Я забыла. Извините, сэр. Мне действительно нужно…

ДЖОН. Ты ведь меня не боишься, так?

ФЭЙ. Разумеется, не боюсь.

ДЖОН. Тогда почему избегаешь с того момента, как появилась здесь?

ФЭЙ. Может, немножечко боюсь.

ДЖОН. Почему?

ФЭЙ. Не знаю. Может, потому что вы старше.

ДЖОН. Мне тридцать пять. Не такой я и старый. А сколько тебе лет?

ФЭЙ. Шестнадцать.

ДЖОН. Ох. Тогда я все-таки старый. Мог быть твоим отцом.

ФЭЙ. Вы не имеете права так говорить. Моя мать была добропорядочной женщиной.

ДЖОН. Я не ставлю под сомнение добродетель твоей матери, просто скорблю о моем преклонном возрасте. Ты боишься меня не потому, что мне тридцать пять?

ФЭЙ. Я боюсь неистовости, которую вижу в вас.

ДЖОН. Довольно странно слышать, что горничная говорит такое сыну хозяина особняка. Ты так не считаешь?

ФЭЙ. Вы спросили – я ответила. Теперь можно мне уйти?

ДЖОН. Ты думаешь, я собираюсь изнасиловать тебя?

ФЭЙ. Насилие бывает разным.

ДЖОН. Где ты научилась так говорить?

ФЭЙ. Что не так с тем, как я говорю?

ДЖОН. Ты говоришь, как образованная.

ФЭЙ. Я не глупа. Умею читать и писать.

ДЖОН. Тебя научила этому твоя мать?

ФЭЙ. Да.

ДЖОН. Ты любишь читать?

ФЭЙ. Да. Очень.

ДЖОН. И что ты читаешь?

ФЭЙ. Дома у нас были «Путешествие Пилигрима в Небесную страну», «Робинзон Крузо», «Путешествия Гулливера», Шекспир, Том Джонс, «Тристрам Шенди»…

ДЖОН. «Тристрам Шенди» – на та книга, которую положено читать добропорядочной молодой женщине, так?

ФЭЙ. К счастью, сэр, я не добропорядочная молодая женщина. Я всего лишь бедная служанка. Я думаю, добропорядочные молодые женщины, если они вообще умеют читать, читают Библию, которая полна насилия и похоти, как и любая другая книга в истории человечества. Полагаю, именно поэтому они и считаются такими добропорядочными.

ДЖОН. А ты у нас довольно безнравственная, так?

ФЭЙ. Почему? Потому что могу говорить длинными предложениями, не хихикая и не краснея, как идиотка?

ДЖОН. Я обратил внимание, что ты очень много времени проводишь в этой комнате.

ФЭЙ. Книги такие грязные, сэр.

ДЖОН. Тебе здесь нравится?

ФЭЙ. Мне нравятся все комнаты этого дома, но библиотека больше всего, потому что здесь живут книги, и потому что здесь так хорошо пахнет, и свет так красиво падает утром, и во второй половине дня, и… (Она замолкает, смотрит на него и видит, что сказала слишком много).

ДЖОН. Ты читаешь в этой комнате книги, когда никого нет рядом?

ФЭЙ. Ваш отец говорит, что я не должна трогать ничего, кроме пыли.

ДЖОН. И да поможет нам Бог, если мы посмеем не повиноваться моему отцу.

ФЭЙ. Да, сэр. Я могу идти, сэр?

ДЖОН. Если бы ты могла почитать одну из этих книг, какую бы ты взяла?

ФЭЙ. С вашей стороны задавать такой вопрос жестоко. Вы не знаете, сколь велика боль, которую я испытываю каждый день, потому что вижу эти книги, не имея возможности их почитать.

ДЖОН. Отвечай на мой вопрос.

ФЭЙ. Не хочу я отвечать на ваш вопрос. (Пауза). Байрона.

ДЖОН. Значить ты жаждешь почитать лорда Байрона?

ФЭЙ. Я не позволю насмехаться надо мной.

ДЖОН. Лорд Байрон был безнравственным человеком.

ФЭЙ. Как и вы. Я ухожу.

ДЖОН. Стой, где стоишь. (Она останавливается). Я тебя не отпускал. Тебе нравится работать по вечерам. У меня есть для тебя работа.

ФЭЙ. Какая работа?

ДЖОН. Возьми ту книгу в красном переплете. Да, именно. Нет, мне давать ее не нужно. Сядь. Да здесь. Сядь. Не бойся, я тебя не укушу. (Она садится у письменного стола). А теперь почитай мне.

ФЭЙ. Вы хотите сказать, что так и не научились читать, сэр?

ДЖОН. Я устал. Провел в городе целый день, прикидываясь, будто практикую юриспруденцию, и у меня болят глаза. Почитай что-нибудь.

ФЭЙ. Что именно?

ДЖОН. Мне все равно. Что выберешь. Давай.

ФЭЙ. Вы не подтруниваете надо мной? (Она смотрит на него, колеблется, все еще подозрительная, осторожно открывает книгу, словно это объект поклонения, переворачивает пару страниц, начинает читать, легко и уверенно):

Нам не безумствовать, увы,
Здесь по ночам с тобой,
Пусть сердцу хочется любви
Под яркою луной.
Как ножны острый меч сотрут,
Душа иссушит грудь,
Сердца успокоенья ждут,
Дать чувствам отдохнуть.
Да, ночь прекрасна для любви,
Но вновь спешит рассвет,
Нам не безумствовать, увы,
Под этот лунный свет[3].

(Она поднимает голову, видит, что он смотрит на нее).

ДЖОН. У тебя дар. Это очень хорошо. Ты будешь читать мне каждый вечер, это войдет в твои обязанности. Что именно, решишь сама, любую книгу из этой комнаты. Тебе все ясно?

ФЭЙ. Но ваш отец…

ДЖОН. С отцом я разберусь. Мы договорились?

ФЭЙ. Как вам будет угодно, сэр.

ДЖОН. Мое имя – Джон.

ФЭЙ. Я знаю ваше имя.

ДЖОН. Так меня и называй.

ФЭЙ. Как скажете.

ДЖОН. Хорошо. А теперь прочитай мне что-нибудь еще.

(Она смотрит на книгу, нежно проводит рукой по бумаге, улыбается ДЖОНУ, переворачивает страницу).

ДЖЕЙН ЛЭМ. Это самое сложное из того, что ты должен выучить, Захари, мой сладкий. Все, что начинается любовью и добротой, неизбежно заканчивается бедой. Все заканчивается плохо, но наихудший конец у того, что начинается лучше не придумаешь. И этому не помочь, это не изменить. Ты не должен привязываться к смертным существам, а если ты ничего не можешь с этим поделать, по меньшей мере, не допускай, чтобы кто-то это заметил. Как только Бог видит, что мы любим смертное существо, он плотоядно улыбается и начинает затачивать свои самые длинные ножи.

МАРГАРЕТ. За всю жизнь у меня был только один возлюбленный.

ЕВА. Я вам мешаю, мистер Лейк?

ЭЛЕЙН. Это не грех. Прикоснись ко мне.

Картина 8

МАРГАРЕТ. Я спрашивала себя, бессчетное число раз, почему мама позволила Заху Пендрагону жениться на ней и увезти ее в Огайо? Почему отдала себя мужчине, который убил моего отца?

ЕВА (1809 г., ей 25 лет). Лучше бы мы сюда не приезжали. Здесь ничего нет. Я хочу жить в городе, как живут нормальные люди.

ЗАХ. У нас город.

ЕВА. Это не город, а нагромождение домов.

ЗАХ. Ты хочешь вернуться в Нью-Йорк?

ЕВА. Я хочу уехать куда угодно, лишь бы подальше от тебя.

ЗАХ. Если ты так ко мне относишься, зачем вышла за меня?

ЕВА. Как будто у меня был выбор?

ЗАХ. Выбор у тебя был.

ДЖЕЙМС (наблюдает из другого времени и пространства). Это всегда опасно, любить женщину.

ЗАХ. Я никогда не желал ему смерти. Я никогда не желал ему вреда, как и ты. Я никогда не желал ему беды, но это случилось. Ни ты, ни я ничего изменить не можем, вот я и привез тебя в новое место.

ЕВА. По ощущениям это не новое место. Скорее, это старое место, потому здесь умерло много людей. И я скоро войду в их число.

ЗАХ. Люди умирали везде. В этом смысле любое место – старое. Огайо, Европа, Марс… Каждый обязательно умрет, где-то, когда-то.

ЕВА. Я просто не хочу здесь жить.

ЗАХ. У тебя две удивительные маленькие девочки, которым нужен дом. Я строю дом. Я дал твоим дочерям отца, а тебе – мужа.

ЕВА. Ты – не их отец, и это не их дом. Я останусь, потому что идти мне некуда. Но я боюсь за моих дочерей. Они такие хрупкие, что меня это пугает. И самое худшее, самое ужасное в том, что я, несмотря ни на что, хочу, чтобы ты занимался со мной любовью.

ЭЛЕЙН. Это не грех.

ФЭЙ. Мой дом.

МАРГАРЕТ. Моя тюрьма.

ФЭЙ. Займись со мной любовью.

ЭЛЕЙН. Я рисую мертвецов, и говорю с домом, и он мне отвечает. Я слышу голоса в комнатах, шепот, призраков из будущего, из прошлого. Я говорю со своим призраком, и она меня утешает, и я рисую потерявшихся девочек, и Иисуса и Магдалену, и Маргарет и Джонни, и утонувшую девушку с моим лицом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

О попытке Фэй Морган стать хозяйкой дома в пьесе «Колдунья».

Вернуться

2

Подробности зачатия Захари Пендрагона – в пьесе «Ужасная бойня в Бостоне».

Вернуться

3

Стихотворение Джорджа Гордона Байрона «So, we'll go no more a roving».

Вернуться