Виктор Глумов
Враги по оружию

Пролог

Последний радиосигнал от Тео они получили в полдень, что-де на место прибыли, всё в порядке. Обычно взимание платы занимало полчаса-час, после чего колонна отчитывалась о проведенной операции и отправлялась в гарнизон. Но Тео не спешил выходить на связь во второй раз. Молодой радист Рон безрезультатно насиловал передатчик.

– Наверное, точка накрылась, – наконец проговорил Рон и стянул наушники. Щеки парня горели пунцовым, уголок глаза дергался.

Радист недавно выпустился и недостаточно хорошо освоился – Лекс сомневался в его компетентности, потому решил самолично проверить связь. Потупившийся Рон замер в сторонке.

Связи действительно не было. За два года службы лейтенант Лекс не помнил, чтобы передатчики ломались. По Уставу в подобной ситуации ему подобало выждать два часа – ровно столько времени требовалось, чтобы преодолеть расстояние от фермы Хмурого до гарнизона, – и лишь потом принимать меры. То есть высылать на место штурмовую группу.

– Вольно, Рон. – Лекс отложил наушники, смерил кабинет шагами и, заведя руки за спину, уставился в окно, из которого открывался вид на красновато-желтый холм, поросший щетинистой травой.

Восемь сезонов назад в гарнизон явился проситель – Юри Хмурый, да не один, а с десятком отборных головорезов. Прослышал бандит, что в Цитадели Омега разработана бурильная машина, с ее помощью роют колодцы фермерам в обмен на сотрудничество: Омега фермерам – воду, фермеры Цитадели – продукты. Как мог, Юри рассыпался в любезностях, пообещал всяческую поддержку и солидную плату. Устал-де старый разбоем промышлять, мирной жизни ему захотелось. Лекс прикинул, решил помочь. И ни разу не пожалел. Сейчас на ферме Юри трудились несколько сотен человек.

В начале сезона он жаловался на неурожай: пшеница не заколосилась, кукурузу жара побила, скотина передохла, и просил уменьшить плату. Лекс отказался. Во-первых, как бы ни шли дела на ферме, хозяин всегда ныл, а во-вторых, продовольственный план уже был составлен и заверен в Цитадели. Пожалей Лекс Юри, придется других обирать.

Получив отказ, остепенившийся бандит поник, потоптался у выхода, обернулся…

Вспомнив его взгляд, Лекс метнулся к радиоточке и приказал:

– Сержант Рик! Штурмовую группу срочно на ферму Хмурого!

Из наушников донеслось «Есть!».

* * *

Лекс наплевал на Устав и к ферме ехал не в танкере, а в грузовике, чтобы обозревать окрестности. Он до последнего надеялся, что вот сейчас из-за поворота вырулит колонна, окутанная облаком пыли. Ни разу фермеры не оказывали сопротивления Омеге – с какой стати? Выгоднее от омеговцев откупиться и жить себе спокойно, чем бороться с ордами кетчеров и прочих неудачников, охочих до чужого добра. Но чем ближе колонна подъезжала к ферме, тем отчетливей становилось дурное предчувствие.

У ржавых ворот стоял танкер, а вот ни грузовика, ни омеговцев поблизости не обнаружилось.

– Полная боевая готовность, – скомандовал Лекс по рации.

– Так точно, – отозвался Рик.

За два года службы лейтенант успел привыкнуть к своим бойцам и отказывался верить, что мог их потерять.

В знойном мареве тонула ферма. Не обычная ферма Пустоши – ощетинившаяся колючей проволокой, огражденная забором из побитого ржавчиной железа, – а мирное поселение с невысоким каменным забором, за которым угадывались сложенные из известняка постройки. Дозорная башня напоминала обычный дом, стекла отражали лучи закатного солнца и отливали золотом. Как правило, завидев омеговцев, дикие начинали суетиться и заранее отпирали ворота. Сейчас же в окрестностях фермы – ни души.

Танкер, шедший в авангарде колонны, затормозил. Лекс подождал, пока экипаж займет боевые позиции, и спрыгнул на землю. Поскрипывали петли незапертых ворот, да ветер со свистом вращал лопасти ветряков. Нехорошая тишина – мертвая.

Экипаж танкера, восемь человек с автоматами на изготовку замерли у въезда. Трое рядовых устремились за ограждение – хлопая крыльями, в небо взвилась стая ворон. Птицы покружили над фермой и расселись вдоль забора. Донеслись сдавленные ругательства. Сжимая автомат, Лекс побежал к воротам, забыв о том, что ему может грозить опасность.

В середине двора, у колодца, на виселице болтались голые тела. Еще три трупа распластались на земле. На спине ближайшего краснела расклеванная рана, лица двух других вороны изуродовали до неузнаваемости.

Танкист ногой перевернул тело, лежащее на спине, и многоэтажно выругался. Плечи его опустились, он сел на корточки возле мертвеца и ссутулился. Лекс, подойдя поближе, узнал в погибшем рядового из новеньких. В трех шагах лежал сержант Тео. Наверное, проклятые дикие напали внезапно, перебили бойцов и раздели, пуленепробиваемые жилеты – отличная добыча. Нелюди. Падальщики. Они ничем не лучше ворон, пирующих на трупах. Никому не будет пощады!

Лекс сжал кулаки, кровь прилила к щекам.

– Обыскать деревню! – крикнул он. – Найти выродков любой ценой!

Но бойцы отлично знали свое дело и уже прочесывали ферму.

– Пусто! – донеслось издали. – Они ушли.

Пока ребята из второго танкера снимали повешенных, взбешенный Лекс обходил дом за домом, сарай за сараем, хотя отлично понимал, что бунтовщики побросали пожитки в угнанный грузовик и покинули деревню. Найти бы хоть кого-нибудь! Растянуть на воротах и оставить медленно поджариваться. И предсмертные вопли будут ласкать слух, как самая нежная музыка. Смерив шагами очередную комнату, Лекс на миг остановился у почерневшего зеркала и не узнал себя. На него глядел хищник, замерший перед прыжком. Лекс ударил – зеркало рассыпалось осколками.

На трупы, сложенные в рядок у колодца, он старался не смотреть. В груди бурлила и клокотала ярость. Отодвинув танкиста, смолящего самокрутку, Лекс вскарабкался на танкер, надел наушники, связался с гарнизоном и доложил:

– У нас потери. Восемь рядовых и сержант Теодор. Ферма Хмурого взбунтовалась. Срочно доложить командиру гарнизона. – После чего откинулся в неудобном кресле, ожидая распоряжений. Впрочем, он заранее знал реакцию руководства. Поимка бунтовщиков была делом чести. Отныне Хмурый вне закона.

* * *

Спустя два часа поступило донесение: беглецы расположились на ночлег на свалке недалеко от фермы Артура, названого брата Лекса. Женщинам и детям приют предоставил Артуров сосед Феня, хотя в каждом поселке была радиоточка и всем уже сообщили, что людей Хмурого ищут омеговцы.

Лекс получил приказ зачистить деревню.

На место прибыли, когда Пустошь укутала серая шаль сумерек. В мареве, поднимавшемся над раскаленной землей, трудно было разобрать детали, и ферма на вершине холма напоминала навечно застывшего гигантского киборга с дозорными вышками вместо глаз – сейчас он равнодушно обозревал дорогу.

Лекс сгорал от ненависти к каждому дикому и всей Пустоши, ведь недалекий, немного наивный добряк Тео был его единственным приятелем. Месть мутила рассудок, как черный дым пожара застилает разрушенный город. Он мечтал сравнять с землей ферму предателя Хмурого, а с каждого его человека живьем содрать кожу. Вторая жена бандита – старшая дочь Фени, неудивительно, что он вызвался помочь мятежникам. Предатели – убийцы в перспективе. Лекс горел желанием зачистить помойку и с наслаждением наблюдать, как пламя пожирает преступников, но по рации он получил приказ поддержать лейтенанта Ашера, который прибыл на ферму раньше.

За распахнутыми воротами угадывались очертания танкера, преграждавшего путь. Пришлось оставить боевую технику при въезде. Как только Лекс высунулся из люка, до слуха донеслись бабьи вопли.

Застрекотал автомат, выстрелы стихли. По-видимому, дикие не сопротивлялись.

Их выстроили вдоль ограждения, склепанного из ржавых кузовов. Бабы толклись слева, угрюмые мужики, все как один бородатые, – справа. Мужчин и женщин разделяли двое солдат с автоматами, еще двое прохаживались вдоль ряда пленных. Диких было человек тридцать. Возле офицера семенил коротконогий пузатый доносчик – Вымя. Феня стоял на коленях между автоматчиками и вытирал расквашенный нос.

– Где мятежники? – спросил Лекс, шагнув к офицеру.

– Прочесываем деревню, – бесстрастно ответил Ашер и ткнул прикладом Феню, пытавшегося встать с колен.

Лекс схватил доносчика за грудки, встряхнул:

– Наврал нам, паскуда?!

Вымя втянул плешивую голову в плечи, выпучил белесые глаза и затрясся:

– Я н-не знаю, н-не знаю, где они прячутся! Н-не знаю! Я все сказал, что знал!

Подоспевший сержант Рик, пожилой мужчина из диких, схватил за волосы первую попавшуюся девчонку, швырнул в пыль и прицелился ей в висок.

– Где мятежники?

Девчонка заскулила, закрыла лицо руками.

– Считаю до трех, – проговорил он. – Если не ответите, я вышибу ей мозги. И раз, и два…

Все, даже тощая баба, похожая на высушенную рыбу, поняли, что он не шутит. Баба закричала:

– Пощадите! Скажу! Все скажу!

Феня выругался и сплюнул – тягучая слюна, смешанная с кровью, повисла на подбородке. Девчонка попыталась уползти к домам, но Рик пнул ее, и она распласталась на земле. Баба, по-видимому мать, указала на железные пластины ограждения:

– Там убежище…

Тотчас односельчане отшатнулись от нее, как от зачумленной. Женщина всхлипнула и, будто молясь, сложила руки на груди.

– Проверить! – Лекс стволом автомата указал на ограду.

Бойцы подчинились. Со скрежетом отошла крайняя пластина, и Рик воскликнул:

– Вот они! А ну на выход, свиньи!

Их было человек двадцать: молодые женщины семенили гуськом, прижимая к себе скулящих детей. Тонкая, как тростинка, девушка с младенцем на руках рухнула на колени и запричитала, пытаясь схватить Рика за руку:

– Отпустите нас… мы не виноваты…

Рик скривился и оттолкнул ее.

– Да будьте же людьми! – перешла она на крик.

Стройная брюнетка, замыкающая шествие, споткнулась, откатилась в сторону – в ее руке блеснул кинжал. Ударить Рика она не успела – ее прошила автоматная очередь.

На выстрелы прибежали люди Ашера, выстроились напротив пленных. Судьба их ждала незавидная: мужчин и баб, потерявших товарный вид, было приказано пустить в расход, молодых женщин отобрать, чтобы продать подороже на Мосту, на невольничьем рынке, как и детей.

Ашер ткнул автоматом в двух старух, кивком указал им направо. Ничего не подозревающие бабы подчинились.

– Вы обвиняетесь в предательстве, – огласил приговор Ашер, прохаживаясь перед пленными мужиками. Подождал, пока рядовые прицелятся, и рявкнул: – И приговариваетесь к расстрелу. Готовься… Целься… Огонь!

Рука Лекса не дрогнула, когда он нажал на спусковой крючок. Эти люди пошли против порядка. Если сегодня дать слабину, завтра другие последуют их примеру.

Грохот выстрелов утонул в женском вопле. Бабы продолжали орать, даже когда автоматы стихли.

Довершить операцию надлежало взводу Ашера. Рядовые оттеснили молодых женщин и приготовили ножи – резать им уши. Когда девочку лет четырнадцати поволокли в сторону, она ошалелыми от ужаса глазами посмотрела прямо в душу Лекса. Сглотнув, он отвернулся и приказал своим бойцам:

– Уходим. Дальнейшее – дело людей лейтенанта Ашера.

Командование – там, откуда не разглядеть заплаканных женских лиц. Высший офицерский состав должен принимать жестокие решения – во благо погрязшей в невежестве Пустоши. Когда-нибудь и Лекс научится держаться отстраненно. Сейчас же ему хотелось вымыться и содрать форму, пропахшую кровью, ведь раньше лейтенанту не доводилось участвовать в зачистках, да и справедливость он представлял себе иначе. Но приказ обжалованию не подлежит.

Глава 1
Манисова ферма

– Ах ты, волчье дерьмо!

Артур вздрогнул от неожиданности – бас Выползня, парняги тупого, но исполнительного, разорвал послеполуденную дрему, вспорол зной и громом пророкотал над Пустошью. Что у них там опять случилось? Кричали у загона с молодыми манисами, предназначенными на продажу. Артур отложил выменянную у торговцев двустволку, вытер о шорты руки, испачканные смазкой. Надо бы посмотреть, чего Выползень разоряется, но так лень идти из тени на солнцепек…

– Заешь тебя некроз! – надрывался Выползень. – Сейчас Самому́ скажу!

«Самому» – это значит Артуру. Скажет такой… Ох, скажет – все услышат. И точно, из дома послышался детский плач. Разбудили малявку. Артур представил, как вышибает Выползню зубы прикладом. Полегчало. С кем там Выползень? Второго голоса не слышно… Тяжело вздохнув, хозяин фермы поднялся с тюфяка и выбрался из-под навеса. По темечку будто сковородой стукнули – сезон дождей миновал давно, и Пустошь вместе с людьми, мутантами и мутафагами плавилась, выгорала, блекла под жаркими лучами.

Во дворе фермы Артуру не встретилось ни души. Отсыпались гости, дрыхли рабочие, валялись на вонючих постелях шлюхи. Утоптанная потрескавшаяся земля обжигала ноги сквозь подошвы ботинок. Над крышами домов дрожало марево. У коновязи под навесом дремала одинокая кобыла. Ворота фермы были закрыты, от дозорной вышки доносилось тихое пение и пахло съестным. Артур любопытства ради свернул туда – дежурный Зяма жарил на листе жести выпотрошенную ящерицу. Костер Зяма разводить не стал – металл и так раскалился. Дежурный напевал себе под нос:

Я снимаю с камней ящерят,
Даже если они не хотят,
Даже если пищат и орут,
Понимая, что скоро умрут.
А потом потрошу ящерят,
И они так забавно скворчат!

Увидев Артура, Зяма замолчал и подобострастно улыбнулся. Хозяин фермы с достоинством кивнул в ответ.

– Дерьмо жрать будешь! – пообещал кому-то Выползень.

«Это мы еще посмотрим, кто и что будет жрать». Артур взял от ворот правее и поспешил вдоль забора. Зря, ох зря Выползня на работу принял. При отце, покойном Шакале, такие здесь жировали, Артур же тупых исполнителей не жаловал. Надо было гнать этого шумного громилу, как на ферме появился. Сейчас всех переполошит, и вечером мужики Выползню морду начистят, а драки – последнее дело. Плохое дело…

Артур потянул на себя калитку загона. Манисов не видно – попрятались в тень. А Выползень, должно быть, в хлеву с детенышами. Внимательно глядя под ноги, чтобы не вляпаться в дерьмо, Артур пересек площадку. Дверь в хлев была приоткрыта, оттуда тянуло кислятиной. Он скользнул внутрь и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Перед Выползнем, кряжистым, огромным, будто из камня вытесанным, мялся Высь – мелкий задохлик, шлюхин сын, предмет насмешек и издевательств молодежи. Артур Выся опекал. Не напоказ, чтобы парню еще сильнее не доставалось, но помогал и словом и делом. Вот на ферме приставил за молодняком следить…

– …скажешь – ты недоследил, понял? Скажешь – заснул, понял? А так и было, понял?

– Нет, – с упрямством обреченного возразил Высь.

Выползень набрал в могучую грудь воздуха и рявкнул:

– Шлюхино отродье!

– Хватит. – Артур шагнул к спорщикам.

Уже все было понятно, осталось уточнить масштаб убытка. Тупица Выползень, впрочем, не отказался от попыток все свалить на Выся:

– Эта манисова задница…

– Хватит, я сказал. По делу давай. Что произошло? – Артур говорил нарочито тихо. Пусть прислушиваются. Его ровный голос действовал лучше, чем вопли Выползня, и звучал страшнее.

Высь хмурился и грыз ноготь. Выползень лихорадочно придумывал новую отмазку. Артур огляделся. Выползень заслонял стойло, в котором держали молодую самочку на продажу.

– Эта… тут такое дело, Артур… – Громила скривился. – Сдохла тварюка-то… По недосмотру. Сожрала не то или специально потравили. Это все шлюхин сын виноват!

Выся аж передернуло. Артур в очередной раз вспомнил, что́ вырастает из таких вот на весь свет обиженных шлюхиных сыновей, и посочувствовал Выползню.

– Да меня здесь не было даже, – пробормотал Высь.

– Где падаль? – Артур отодвинул Выползня и заглянул в стойло.

Морда манисихи – в хлопьях засохшей пены; пасть приоткрыта, длинный язык вывалился, и по нему уже ползают мухи. Сено на полу разметали удары мощных лап, по настилу тянулись борозды – животное в агонии скребло доски. Артур присел на корточки. Что делать – не понятно. Высь-то не виноват, его забота – дерьмо выгребать. Это Выползень недосмотрел, и подозрительно много он кричит, будто отвлечь хозяина хочет, а мозгов не хватает. Нужно коновала[1] Курганника звать, пусть вскрывает дохлую… Ох, досада. Людей Артур не жалел так, как своих манисов. Пока ферма была под его папашей Шакалом, он относился к тварям ровно, даже не любил, а теперь переживал, к недужным вставал ночами, кладки яиц проверял постоянно. И не столько из-за денег – манисы были под его ответственностью, а значит, и в гибели самки он виноват, как ни крути.

– Потравилась, – жалобно повторил из-за спины Выползень.

– Исчезни, – не оборачиваясь, посоветовал Артур, – ступай в лачугу и сиди там. Не отсвечивай. Попробуешь удрать – найду и шкуру спущу. Высь! Подойди.

Рядом зашуршало, и Высь опустился на корточки рядом с хозяином. Тот глянул искоса – парнишка переживал, похоже, из-за Выползня, а может, из-за манисихи, но виноватым не казался.

– Что произошло, знаешь?

Высь обернулся, удостоверился, что Выползень вымелся из хлева и кивнул. Артур подождал, пока парень решится. Высь не отрываясь смотрел на мертвую манисиху.

– Это он ее потравил. Выползень. И на меня свалить хочет. Орал… Убить обещал. Только он тупой.

– А зачем ему нужно было? – удивился Артур.

– Не нужно. Он по дурости. Нечаянно. Тут крысы завелись, вот Выползень ядом всё и присыпал. А о манисах не подумал. Я когда заметил, поздно было, даже Курганника позвать не успел, как она издохла.

Артур поднялся. Ему было досадно: ладно бы происки конкурентов или болезнь – нет же, обыкновенная человеческая тупость. С ней Артур бороться не умел. Подлость и трусость окружали его со всех сторон, полноправно царили на Пустоши, и не было силы, способной вымести их, как сор из избы. Каждый – сам за себя, каждый – сам себе господин, но ферма держится на одном Артуре, на его уме и чувстве ответственности. Именно поэтому здесь хорошо людям и хотят наняться всё новые и новые, и приходится отказывать им ради стабильности. Над Пустошью же нет хозяина.

– Зови коновала, – велел Артур Высю.

И вышел под палящее солнце, под белое небо Пустоши.

* * *

Почему коновала прозвали Курганником, доподлинно не знал никто. Артуру рассказывали, что манисов доктор раньше лазал по старым кладбищам и могилам, золото искал, побрякушки, а на развалинах городов – книги… Рассказывали и другое, мол, коновал слегка свихнулся, шарясь по курганам – местам захоронения даже не древних, а пранародов, – силу там думал обрести, а нашел одиночество и легкую сумасшедшинку. Как бы то ни было, Курганник людям предпочитал животных, а живым – мертвых. Был он уже старый, Артуру в отцы годился, здоровенный мужик с обожженным солнцем лицом. Руки – как у кузнеца, говор нездешний, и прошлое неизвестное. В общем, странный человек.

Но дело свое коновал знал. Он пестовал и лошадей, и мутафагов, да и бордельным девкам снадобья выдавал, случись чего.

Артур уважал и побаивался этого человека, пришедшего к воротам шесть сезонов назад (Ника как раз малу́ю носила) и попросившего работу. Сейчас коновал склонился над дохлой манисихой, осматривая ее морду.

– Как есть крысиным ядом потравили… – пророкотал Курганник. – Кто, начальник, не знаешь?

– Выползень, – признался Артур.

Он понимал: Курганник с Выползня шкуру спустит и будет прав. Но оставлять гада безнаказанным или вершить над ним справедливый суд Артур не желал. Нужно отвечать за свои поступки, даже совершенные по глупости.

Курганник почесал выдающийся нос.

– Значит, так, начальник. Нужно весь хлев вычистить, промыть всё, чтобы другие манисы не подохли. А с этим…

– А этого повесим, – решил Артур. – Соберем людей и вздернем. Чтобы другие сначала думали, потом делали.

– Добро. – Коновал погладил оскаленную морду дохлой манисихи. – Тогда до ночи я его не трону. А не повесишь ты – я придушу.

* * *

Срочный вызов пришел во время обеда – Лекс вместе с другими офицерами сидел за столом и жевал кашу, заправленную жестким мясом. С другой половины столовой, где питался рядовой состав, доносился мерный гул, командование же чинно молчало. Когда вбежал радист, Лекс чуть не подавился, настолько диким казалось нарушение дисциплины. Первая мысль была: пожар, беда, кетчеры напали. Но радист не выглядел испуганным.

Лекс поднялся из-за чисто выскобленного стола, кивком извинился перед товарищами по оружию. Подтянутые, опрятные, в черной форме Омеги, они ответили лейтенанту вежливыми кивками. Мимо солдат, замолкающих при его приближении, Лекс прошел к выходу из столовой. Помещение длинное, здание одноэтажное, стоит особняком. Окна большие, но ничего за ними не разглядишь – вместо дорогого стекла они забраны шкурами ползунов. Сейчас обедали сто рядовых и пятнадцать офицеров, и это не считая обслуживающего персонала.

Гарнизон напоминал Цитадель Омегу в миниатюре: несколько бараков, отдельно стоящие дома руководства, полоса препятствий, учебный плац, гараж, лазарет, подсобные помещения, и все это – за стеной, увенчанной дозорными вышками. От главных ворот дорога уходила к ферме Артура, земляка, товарища по первым боям… Ворота закрыты, и около них под козырьком замер караул.

Лекс спешил за радистом. Срочный вызов из Цитадели – с этим не шутят. Сейчас всему составу положено питаться, потом отдыхать, а не бегать по солнцепеку. За безопасностью гарнизона следят дежурные. Руководство об этом знает.

Сегодня Лекс – дежурный офицер, случись срочное в другой день, остался бы за столом, и кусок в горло не лез бы от любопытства. О чем еще думать? Служба рутинна и скучна, что, конечно, признак профессионализма личного состава… Но надоедает размеренный быт: тренировки, пища, сон, снова тренировки. Выезды случаются редко, и начинаешь понимать Артура, который ушел со службы.

У связистов было прохладно и пахло озоном. Лекс с удовольствием опустился на табурет, нацепил гарнитуру, щелкнул переключателем и подал голос:

– Лейтенант Лекс. Прием.

– Майор Кова. Срочная радиограмма, – отозвался собеседник, – совершенно секретно, командованию гарнизона.

Лекс напрягся. Он слышал о случаях, когда радистам не доверяли сведения, но сам не сталкивался. А майор продолжал как ни в чем не бывало:

– Провести мобилизацию всех мужчин, способных держать оружие, на территории, подведомственной гарнизону. Явку диких в гарнизон обеспечить не позднее чем через три дня. Должны быть созданы поименные списки вновь прибывших. Дезертиров расстреливать без суда и следствия. О дальнейших действиях будет сообщено дополнительно. Прием.

– Майор, – прохрипел Лекс, – майор, что случилось?

– Война, лейтенант. – Майор не обратил внимания на обращение не по Уставу. – Мы идем на Москву.

Лекс выслушал инструкции, ответил по форме и больше не перебивал старшего по званию. Он мечтал об этом давно: собрать все силы, в кулак сжать пальцы-гарнизоны и ударить по Пустоши, по Москве, вышибая всю дурь, выбивая жажду убийства и уничтожая беззаконие. Объединить разрозненные кланы. Покарать подлецов.

С тех пор как рвань и голь напали на отряд Тео, с тех пор как Лекс во главе карательной экспедиции зачистил местность, он мечтал об одном: повторять это бесконечно, повторять от Кавказа до Москвы, а от Москвы – до Минска и Киева.

Рутина кончилась, скука бежала. Лекс доложил руководству о радиограмме, от имени командования, как и полагается дежурному офицеру, зачитал радиограмму, встреченную дружными аплодисментами.

Солдат выстроили на плацу, объявили о начале операции.

Этот сезон выдался особенно засушливым, припасов едва хватало, интендант помчался на склад выяснять, достаточно ли будет пропитания для мобилизованных. Сразу появилась куча неотложных дел, и Лекс закрутился, отвечая на вопросы, отдавая распоряжения, счастливый и свободный, как человек, нашедший смысл жизни.

* * *

На площади перед борделем собрались все жители фермы – от малых детей до наемных рабочих. Закат полыхал на полнеба, обещая ветреный день. По указанию Артура Выползню связали руки, и теперь наемники волокли его, растерянного, мимо людей.

Народ безмолвствовал. Артур почувствовал, как холодеют ладони: ему приходилось убивать и на Полигоне, и позже, когда служил в Омеге под началом Лекса. Но ни разу еще он не отдавал приказа повесить преступника.

Ника сначала не хотела идти на казнь, но все-таки решилась и теперь стояла рядом – поддерживала мужа. Лана сидела у нее на руках, с интересом рассматривая сборище. Артур тронул темные, такие же, как у него, кудряшки дочери, и девочка зашлась счастливым смехом. В тишине младенческий голос прозвучал неожиданно страшно.

Выползень рухнул на колени и пополз к Артуру, держа связанные руки перед собой:

– Начальник! Погоди, начальник! Манисиха же… Тварь… Случай! Я ж не специально! Не губи!

Наемные рабочие подхватили Выползня за локти, рывком поставили на ноги. Артур смотрел на небо: с каждым ударом сердца закат наливался кровью. Плохой закат. И то, что должно свершиться, не назвать хорошим. Необходимость. Це-ле-со-об-раз-ность, как сказал бы Лекс. Вот уж у кого рука не дрогнула бы… Острое сожаление кольнуло грудь: будь рядом лейтенант, Артуру не пришлось бы решать. Но Лекса рядом нет, на площади собрались люди Артура, и сейчас он поступит по-мужски. Может быть, жестоко, но по-мужски. А потом вернется домой с Никой и Ланой… Нет, маленькая дочь на казнь смотреть не должна, надо сказать Нике, чтобы увела ее. Значит, Артур вернется домой один, позже. И напьется.

По толпе пронесся легкий ропот. Артур понял, что молчит чересчур долго.

– Люди. Перед вами – преступник. Вина его доказана.

Выползень сделал попытку снова рухнуть на землю, но его держали крепко. Громче загомонили собравшиеся: все уже знали, что погибла манисиха, и мало кто разделял негодование Артура. Ну прогнать. Ну высечь. Но вешать?! За зверя?!

– Его вина, – попытался объяснить Артур, – не в том, что ферма понесла убыток, а в том, что он не думал… не воспринимал свои обязанности всерьез. Поставь такого дежурным – забудет закрыть ворота…

– Так выгнать! – посоветовали из толпы. – Пусть катится!

– Какой! – отозвался кто-то рассудительный. – Он у нас все входы-выходы знает, сдаст кетчерам…

– А Омега на что?! Мы им платим!

– А Омега может и не успеть, – упорствовал рассудительный.

– Короче. – Коновал Курганник растолкал народ и вышел вперед. – Люди, сегодня он манисиху потравил, а завтра яд по двору рассыплет – и дети наглотаются. А?! Что делать будете? Он же не первый раз подлость творит! Выся сейчас подставил, до того Клопа дрянью напоил, Клоп дристал три дня… Выползень Нюру за титьки хватал при муже! Драки зачинял, народ ссорил. От него всякого можно ожидать. Может, он вообще ферму поджечь хочет? Я мужик простой, вы меня знаете. Я говорю: повесить, пока беды не приключилось.

Стоявшие в стороне от девок мужние жены зашушукались: Курганнику удалось их напугать.

– Да я к яду… Ни в жизнь не трону! Мамой клянусь! Чем хотите клянусь!

– Заткните его, – приказал Артур.

Выползень даже не сопротивлялся, пока ему в рот заталкивали тряпку. Только из глаз верзилы неожиданно полились слезы.

– Мы его повесим, – припечатал Артур. – Потому что я так решил. Кому не нравится, пусть в тряпочку молчит. Здесь вам не кетчерский клан, здесь есть закон. Этот закон – я. Понятно?

Свет заката мерк. Артур вглядывался в потемневшие лица.

Напуганная отцовскими интонациями, заплакала Лана. Ника на миг прижалась к плечу мужа, повернулась и молча пошла в сторону дома.

– Вот это по-нашему, – обрадовался Курганник. – Хозяин сказал – так и сделали. А то еще обсуждать… Как по мне – правильно решил.

И вслед за коновалом другие поддержали: правильно, мы с тобой, Артур. Не важно, думали они так на самом деле или просто боялись уходить в неизвестность. Артур чуть не крикнул: «Хватит! Не надо! Он достаточно наказан!», но встретил взгляд Курганника и промолчал. Измени хозяин сейчас свое решение, никогда ему больше не поднять авторитет.

С вышки донесся нечленораздельный вопль, будто кого-то резали, а следом Зяма замолотил в рынду, оповещая ферму о нежданных гостях. Артур недовольно обернулся: кого еще нелегкая принесла?.. Зяма свесился с вышки и крикнул:

– Омега!

Омеговцы никогда не приезжают на закате. Их время – день, им незачем таиться в ночи. Артур бросил наемникам:

– Держите этого… – и поспешил к воротам.

Туда уже стягивались дежурные. Артур велел Зяме открывать. Неужто Лекс пожаловал?

По дороге, поднимая тучи белой пыли, катили три грузовика и танкер.

Артур опешил: Омега никогда, с того дня, как они с Лексом наводили порядок на ферме покойного Шакала, не приезжала таким составом.

– Открывай! – скомандовал он.

И Зяма – нелепый, длиннорукий, встрепанный – скатился с вышки, ухватил засов на воротах, крякнул от натуги. Дежурные пришли на помощь, вместе сдвинули рельсу, прилаженную на толстые скобы, и створки со скрипом распахнулись. Артур стоял на въезде, поневоле копируя повадку отца: руки в бока, рубаха с короткими рукавами застегнута только от пупка, ноги расставлены широко. Утихший было ветер взъерошил его волосы.

Грузовики притормозили, танкер остановился, из распахнувшегося люка вылез Лекс. Артур не видел его сезона четыре – когда Лана, доченька, родилась, по радио связались с лейтенантом, и он приехал. Гулял со всем поселком и казался обычным человеком, но ближе к ночи не сдержался и набил морду двум обидчикам, которых с детства простить не смог. Артур тогда оттащил бывшего сослуживца, спать уложил в своем доме. И утром, завтракая, они вспоминали прошлое: как на Полигоне выживали, как Артур в самоволку к Нике бегал… А после Лекс ферму своим вниманием не баловал: связывался по радио, если давно не было новостей, да еще приезжали его подчиненные плату взимать – налог на спокойствие.

Артур поднял руку, приветствуя названого брата. Лекс был в полной форме, даже шлем надел. Спрыгнул с брони, зашагал к воротам. Из грузовиков и танкера высыпали бойцы – много, больше необходимого. А ведь недавно плату брали, луна обновиться не успела…

– Здравствуй! – Артур распахнул объятия, и лейтенант повторил этот жест.

Они сошлись, похлопали друг друга по спине, изображая радость.

– Какими судьбами? – приговаривал Артур, пытаясь сообразить, что нужно Лексу. – Давай заходи, и ребят твоих разместим, и тебя, посидим, старое вспомним, ты же не спешишь? Лану мою сколько не видел! Красавица дочка, уже ходить пытается, а ползает – манису не угнаться!

– Что за сборище? – не обращая внимания на его трескотню, спросил Лекс.

Артур смешался. Посвящать омеговца, пусть даже Лекса, во внутренние дела фермы он не собирался. Но Лекс уже высвободился из объятий и, оставив Артура позади, уверенно шел на площадь. Конечно, от его взгляда не укрылся Выползень, бившийся в тихой истерике, наемные рабочие, держащие осужденного, люди, застывшие на своих местах…

– Преступника казним, – небрежно ответил Артур.

– Плохо… Мне нужно сделать заявление. Но сначала я скажу тебе. Мы призываем на службу всех мужчин, способных держать в руках оружие. Тебя. Твоих людей. Этого… преступника. Всех. Нам нужен каждый. Пришло время отдавать долги, Артур.

– Мы платим регулярно. – Артур не узнал собственный голос.

– Вы платите за охрану. А теперь запла́тите за будущее. Завтрашний день я дам вам на сборы…

– Погоди…

Все – и коновал Курганник, и Зяма, и даже Выползень – смотрели на них.

– Погоди, как это – всех? А кто же здесь останется? Дети? Бабы? Кальмарку тебе в зад, Лекс, это даже не смешно! Я в эту ферму всего себя вложил, здесь порядок, здесь спокойно, а ты…

– Это приказ.

Артур зажмурился. Приказы остались в прошлой жизни, когда он вставал по команде, по команде умывался, одевался и шел завтракать, а потом прыгал в грузовик и под командованием сержанта ехал наводить порядок в деревнях и на фермах… А здесь он – сам себе господин.

– Нет, Лекс, я не могу дать людей.

– Ты не понял. Нам нужны люди, и мы их заберем. Или твою ферму с землей сровняют. Не я, так другие… Ты же помнишь, как Омега относится к дезертирам. И не переживай, с оставшимися женщинами ничего не случится – мы собираем всех мужчин, больше не будет банд кетчеров, больше…

– Лекс… – Артур вроде бы отыскал нужные слова. – Лекс, это невозможно. Люди свободны. Они просто не пойдут.

Лейтенант снял шлем и улыбнулся. Эту косую ухмылку Артур хорошо помнил.

– Пойдут. Не зря я приехал со взводом. Они пойдут, Артур, и ты пойдешь. Помнишь, что было двадцать дней назад с Хмурым? Я не смогу тебе помочь, даже если захочу.

Конечно, Артур помнил. Все помнили, тихонько роптали, но даже с соседями не обсуждали бойню. Вдруг сосед окажется предателем, донесет, как Вымя, и зажирует на чужом добре? Непослушных детей пугали кровожадными омеговцами и, завидев танкер, малышня с воем разбегалась.

– Дай хотя бы день, – уронил Артур. – Чтобы с женой проститься.

– Завтра в полдень выдвигаетесь под началом сержанта Рика. Он предупрежден и останется на ферме, чтобы проследить за сборами. А мне нужно назад, в гарнизон.

Равнодушно разглядывая колодец, Лекс повернулся вполоборота. Даже в сумерках было видно, как он бледен. Светлые волосы, взъерошенные шлемом, стояли торчком, на скулах играли желваки.

– Лекс… это ведь значит… Я помню: всеобщая мобилизация, да? Война?!

– Я не имею права тебе это говорить. Извини.

Выползень, почуяв, что судьба его меняется, с надеждой воззрился на командира омеговцев. Закат померк, площадь и ферма стали серыми. Над Пустошью зажглись безжалостные звезды.

– Хоть чаю с нами выпьешь?

Лекс неожиданно оттаял и пожал плечами:

– Я бы с радостью, но совершенно нет времени. Увидимся в гарнизоне.

И зашагал к воротам.

Глава 2
Большая политика

Утреннее солнце золотило плац, багрянцем отливали окружные скалы. Гордо реяло знамя Омеги – красное, с желтой перевернутой подковой. Хрустел гравий под ногами идущих на построение воинов, раздавались резкие, как птичьи крики, голоса командиров подразделений, пахло дегтем, металлом. Генерал Бохан стоял на пороге штаба, подставив лицо утреннему ветру. Рядом с ним, возвышаясь над малорослым генералом, как взрослый над ребенком, замер мутант, одетый в хламиду с капюшоном.

– Хороший день, Орв. – Бохан окинул помощника светлым взглядом. – Ты только почувствуй, какой прекрасный день. Он подходит для начала великого дела, да, Орв?

Мутант дернул головой, и капюшон соскользнул на плечи, солнце блеснуло на лысине, резкими тенями перечеркнув худое, лишенное растительности лицо. Он снова содрогнулся – всем телом.

– Хороф-фый. Хороф-фый день.

– Что гронги?

– Отдыф-фают. Они уф-фтали. Слифком много…

– Я знаю, Орв, знаю. Нашим маленьким друзьям нужен отдых. Ну, не будем терять времени. Мы справимся и без них! – Бохан рассмеялся. – Уж со своими солдатами я справлюсь. Ты пойдешь со мной?

Орв опустился на корточки, неестественно вывернув колени. Бохан смотрел на помощника без восхищения, но с доброжелательностью и ждал, что тот решит.

– Много людей. Орв н-не любит много людей, – с тоской ответил мутант.

– Опять ты за свое… Ладно, оставайся. – И генерал, не оглядываясь на Орва, пошел на плац.

Нахохлившись, мутант смотрел ему в след. Потом прикрыл глаза и замер причудливой статуей. Он обманул покровителя: день вовсе не казался ему прекрасным. В контрастности солнца, скал, неба Орву чудилось недоброе: будто глубже, чем обычно, тени, будто ослепительней – свет, суше – ветер. И тянет откуда-то тленом. Орв отпустил свой разум, нащупал гронгов. «Маленькие друзья» спали чутко, в полглаза, сканируя окружающее пространство. Грядущее не нравилось даже им, лишенным разума в обыденном понимании этого слова. Орв коснулся гронгов мимолетной лаской, вернулся в свое тело. С плаца раздался дружный рев сотен глоток: солдаты Омеги приветствовали генерала Бохана.

На краю плаца генерала встретил полковник Ринг, верный соратник, боевой товарищ. Засеменил рядом, подстраиваясь под шаг Бохана:

– Мой генерал, – он всегда обращался к командующему именно так, – все на месте. Курсанты, действительные рядовые, офицерский состав… Вы будете держать речь, мой генерал?

– Да, полковник. Пришло время все объяснить бойцам, которые встанут на острие молнии нашей войны.

– Прекрасно сказано, мой генерал! – Полковник лучился счастьем и, пригнувшись, пытался заглянуть в огромные глаза генерала.

Всем в Омеге известно, что взгляд Бохана пробуждает в человеке боевой дух.

Не ответив на комплимент, отдающий лестью, генерал продолжил свой путь и замер посреди плаца, у флагштока. Сотни каблуков ударили друг о друга. Сотни ртов распахнулись, и воздух содрогнулся от ликующего:

– Здравия желаем, генерал Бохан!

– Здравствуйте, бойцы. – Он окинул взглядом строй, заглянув в лицо каждому, и завладел их вниманием. – Сегодня – великий день. Начало новой эры. Взгляните на это небо, взгляните на солнце – они приветствуют вас! Порядок и Закон – вот имена Омеги, наша жизнь посвящена служению им. Что видит светило, восходя над Пустошью? Разруху. Люди уподобились зверям, рвут на части друг друга, погружая клыки в теплую плоть врага. Люди забыли о долге, отринули цивилизацию. Лишь Омега – оплот прошлого, лишь Омега – предвестник будущего.

– Славься! – рявкнули бойцы.

Бохан выдержал паузу. Чистой радостью светились лица, обращенные к нему.

– Что видит это небо, белое от ненависти? Кровь, пролитую во имя наживы, смерть ради мимолетного удовольствия. Люди Пустоши не ведут счет времени, люди Пустоши не ведают себя самих. Правильно ли это? Так ли должно быть? Нет! Мы – слуги порядка! Мы – последний рубеж закона! Омега!

– Славься! – прокатилось над плацем.

Генерал движением руки заставил воинов замолчать и продолжил в абсолютной тишине:

– Что есть сердце зла? Где попраны все права человека, где гордость рода людского втоптана в грязь? В Москве. Очистить Пустошь – значит, очистить Москву. Вымести сор из великого города, выбить из него мразь. И мы сделаем это. Мы едины, и нас не победить. Омега нанесет удар, подобный удару молнии, и выжжет скверну жестокости. Омега прокатится по Пустоши, сметая бандитов. Вы, бойцы, пойдете на Москву! Вы принесете людям закон! Вы обновите этот мир! Закончатся войны! Из праха восстанут науки! Поднимет голову человечество! История начинается сегодня! Славься!

– Славься!!!

Рыдал от счастья, не стыдясь своих слез, полковник Ринг. И грянул гимн:

Славься, Омега, славься, твердыня!
Славься навечно, последний оплот!
Знамя твое поднимаем отныне,
Бохан великий к победе ведет!

Дрожали мужские голоса, истинным чувством полнились простые слова песни. Генерал Бохан вбирал свет преклонения, стремления к лучшей жизни. Отрадно видеть, что твои воины преданы тебе душой и телом, готовы следовать за тобой, разделить твои мечты, стать орудием, пальцами, сжавшимися в кулак.

На крыльце перед штабом Орв вынырнул из транса и болезненно сморщился, уловив отзвук единения. Он знал о плане Бохана и разумом разделял мечту генерала. Но тьма клубилась на границах сознания, вкрадывалась фальшью в голоса людей, их мысли и чувства. И Орв никак не мог понять, откуда взялась тень.

Отзвучал гимн, и к зданию штаба потянулось высшее командование, умудренные опытом офицеры. Их лица хранили отпечаток неловкости, как после вырвавшегося против воли откровения. Орв тяжело поднялся, шагнул в сторону, пропуская людей. С ним здоровались: все знали, что мутант нужен генералу. Орв улыбался в ответ. Генерал Бохан появился последним. Бледное лицо его порозовело, а огромные серебристые глаза, которых Орв побаивался, понимая их силу, казалось, светились.

Орв надеялся, что его не позовут на совещание, но Бохан махнул рукой: заходи, и мутант поплелся следом за людьми, привычно сутулясь, бормоча шепотом: «Орв уф-фтал, Орв не любит много людей, Орв не хоф-фет»…

– Прекрати, – посоветовал Бохан, – никто не верит твоей игре. А ты все изображаешь убогого.

– Орв н-не… Тяф-фело, генерал. Трудно. Фто-то давит. Фто – Орв н-не фнает.

Остановившись, Бохан заглянул ему в лицо. Мутант выдержал, не отвел глаза.

– Это твои страхи, Орв. Успокойся. Ты боишься войны? Но представь, что война – это кровопускание…

– Варварство, – буркнул Орв.

Бохан расхохотался:

– И ты еще хочешь, чтобы мы верили в мутанта-дурачка! Нет, Орв, не варварство. Единственная возможность помочь укушенному ядовитой змеей. Ты хочешь посоветовать, чтобы я приберег красноречие для своих подчиненных? Не волнуйся, сегодня моим возможностям нет предела.

– Хороф-фо… Будь оф-фторожен…

– Спасибо за заботу, друг мой и собрат.

Все стулья за огромным Т-образным столом были заняты. Когда вошел генерал, офицеры поднялись и отдали честь. Орв занял место по левую руку от Бохана. На доске за спиной генерала была пришпилена огромная, самая подробная из существующих, карта Пустоши, составленная профессионалами Омеги. Разными цветами были помечены зоны некроза, территории разных кланов, болота, озера, пути миграций мутантов.

Генерал Бохан взял со стола указку и встал перед картой. Все взгляды устремились на Бохана, Орв тоже обернулся, облокотившись на спинку стула. Совещание было фикцией: собравшиеся не раз и не два видели карту и обсуждали план наступления. Лично Орв вносил поправки, касающиеся мутантов, и его слушали. Поэтому он позволил себе отключиться, не видеть и не слышать происходящее. Он обратился к своему прошлому, к жизни на просторах Пустоши – до Полигона, до Омеги, до знакомства с Боханом… Раньше, раньше, раньше.

…Шаман Орв жил наособицу, но содержала его община. Община же навязала ему Гопа, ученика. Сперва Орву показалось, что Гоп, как и он сам, наделен даром нестарения, но уже спустя четверть дня Орв осознал ошибку: Гоп просто был очень молод, несмотря на бороденку и усы. Ребенок этот, только переросший юношеские прыщи, внешне мало отличался от человека. Разве что ступни у него были огромные, а кожа на пятках – дубленая. В любую погоду, по камням ли, по колючкам, Гоп прыгал босиком. Именно прыгал – ходить он не умел. В душу Орва закралось сомнение: не пыталась ли община избавиться таким образом от непереносимого юнца?

За учебу Гоп принялся со всем старанием и энтузиазмом. Правда, усидеть за книгами, свитками, справочниками он не мог, а считал, что шаман коснется его пустой головы указательным пальцем, и знания образуются сами. Орв предпочел бы дубину. Через десять дней он растерял остатки невозмутимости и всерьез подумывал скрыться от ученика в Донной пустыне. Гоп бегал и прыгал вокруг шамана Орва и тарахтел без умолку:

– Скажи, учитель, а если представить, что Солнце вращается вокруг Земли? Скажи, учитель, а если представить, что мужчина может зачать от мужчины и размножиться? Скажи, учитель, а если бы у нас было по четыре ноги, как бы мы выглядели?

Ответы, естественно, Гопа не интересовали. Учитель, заикаясь больше обычного, пытался обратить внимание ученика на справочники, книги Древних, добытые предшественниками Орва с огромным трудом. Тщетно. Ни позабытая наука астрономия, ни медицина с биологией не трогали Гопа.

Еще через десять дней Орв понял, что не способен больше работать. Наладить контакт с недужными, когда вокруг вертится Гоп, шустрый, как речная рыба, было само по себе трудно, но шаман справился бы, если бы оставались силы. Все мысли Орва вращались вокруг одной задачи: как отвадить Гопа, не обидев общину.

Решение проблемы пришло само собой, когда Орв уже был близок к самоубийству.

– Скажи, учитель, – подпрыгивая на одной ноге, крикнул Гоп, – почему меня не любят девушки?! Стоит мне подойти хоть к одной, они ссылаются на дела и убегают…

Ответь Орв правду – мол, ни одна девушка из их общины такого «подарка» не заслуживает, – Гоп, пожалуй, обиделся бы и пропал на половину дня. Но Орв схитрил. Он нахмурился, изобразил тяжелое раздумье, и ученик даже пританцовывать перестал – испугался. Орв приблизился к нему, сделал несколько пасов руками, совершенно ненужных в данном случае, но эффектных, покачал головой, ссутулился и отправился в свою хижину, не проронив ни слова.

Гоп засеменил следом. Тоже молча.

В хижине Орв бросил в очаг щепоть душистых трав и вдохнул дым полной грудью.

– Учитель, – простонал Гоп, – учитель, что со мной?!

– Ф-фамо мироф-фдание… Ф-фядь. Девуф-фкам не нравятся ф-фаманы. Девуфки боятся. Будь ты пафтухом или охотником, они бы любили Гопа.

Лицо юноши просветлело. И Орв понял, что спасен: сегодня же, сейчас же Гоп побежит в деревню и будет просить вождя и старейшин забрать его от шамана, перевести в пастухи или охотники. А как у него после сложится с девушками – не проблема Орва, сюда Гоп все равно не вернется…

– По результатам мобилизации, – бубнил полковник Ринг, – количество дезертиров крайне незначительно. Сказывается недавняя зачистка, проведенная на ферме Юри Хмурого. Дикие осознали мощь Омеги. Правда, поступают жалобы на скудность запасов, но дикие всегда жалуются.

Генерал Бохан внимательно слушал Ринга, хотя все это было уже известно. Мобилизованные – необученные мужики, тупые, но сильные – должны были обеспечить надежный тыл армии Омеги. Уговаривать бесполезно: дикие не будут защищать свой дом, а сдадутся на милость победителя. Значит, нужно заставлять. Бохана не волновали такие мелочи, он уже разработал план войны, прекрасной в своей стремительности и простоте. Никто не был посвящен в него подробно, никому генерал не доверил всей полноты картины.

Закончив доклад, полковник Ринг, худощавый мужчина с правильным, гордым лицом, опустился на стул. Он надеялся, что Бохан сделает его полевым командиром и даст возможность своими глазами, не полагаясь на отчеты, увидеть величие Омеги, в числе первых войти в Москву и очистить Пустошь от мерзости, чтобы от Москвы до Кавказа могли спокойно и счастливо жить достойные люди.

Глава 3
Артур. Прощание

После того как сержант Рик объявил фермерам о всеобщей мобилизации, Артур понял, что его жизнь изменилась. Приуныли дома, безнадежность залегла черными тенями, даже лошади у коновязи не всхрапывали. Рабочие, встречавшиеся на пути, здоровались кивком и старались не смотреть в глаза. Лишь в «Веселом путнике» с надрывом горлопанили трое проезжих торговцев.

Сержант Рик обещал, что к началу сезона дождей рекруты вернутся домой, уверял, что, когда кампания закончится, все получат еды и денег и заживут сыто и мирно. Артур ему не верил. Омега развязала большую войну. Любая война – это смерть. Вряд ли награда окупит неизбежные потери. Скоро истосковавшаяся по влаге земля Пустоши напьется крови.

Ферма остается на женщинах. Мужики едва справляются, а бабы как? С манисами жесткость нужна, да и с детьми без мужей трудно.

Ника, Ланка… Как они переживут? Приказ о казни Выползня отдать было проще, чем рассказать Нике, что кормилец должен покинуть семью. Теперь ей надо будет и за борделем следить, чтобы клопы не завелись, и за манисами, да еще смотреть, чтобы в «Веселом путнике» чисто было. Справится ли? Должна. Она только с виду хрупкая, а на самом деле – настоящий боец. Нужно только обезопасить ее, подстраховать…

Артуру стало невыносимо тяжело, и он ушел подальше от суеты, от пьяных воплей, доносящихся из кабака. Сел на покрышку, хранящую тепло ушедшего дня. Горячий ветер трепал волосы. Неподалеку стрекотал сверчок.

Ника нашла его сама. Бесшумно подкралась, обняла и уселась рядом.

– Ты уже знаешь? – спросил Артур и провел по ее волосам.

– Война, – прошептала жена и зарылась носом в складки его рубахи. – Все уходят завтра. И ты с ними. Не волнуйся. Мы справимся. Идем домой, тебе надо отдохнуть. Да и мне хочется рядом побыть в последний раз…

– Да что ты такое говоришь! Ерунду несешь. Никакой не последний. Ты иди домой, а я скоро буду. – Артур поцеловал ее в макушку и поднялся. – Не смотри так! До ста сосчитать не успеешь, как я приду.

Вздохнув, Ника побрела к дому. Артур с тоской проводил взглядом ее стройную фигуру и направился к манисовику.

Высь жил в кособокой лачуге около сараев. Поняв, что боец из него никакой, омеговцы оставили подростка на ферме. Артур знал: Высь умеет обращаться с радиоточкой и может быть связистом. Он постучал в ржавую металлическую дверь. Донеслись шаги, высунулся бледный, перепуганный Высь, не говоря ни слова пропустил хозяина внутрь.

Артур не стал присаживаться на колченогий стул и проговорил:

– Я ненадолго. Война началась. Я буду в гарнизоне. Если узнаю, что ферме угрожает опасность, передам тебе радиосигнал, скажу: «Лето выдалось непривычно жаркое», так что будь на связи. Понял?

Высь кивнул.

– Когда получишь сигнал, забирай Нику, Лану и уходи на свалку по восточной дороге. Там есть убежище и запас продуктов на первое время. Ника знает.

Потерявший дар речи парень теребил длинную рубаху.

– Понял меня?

Высь снова кивнул и прошептал:

– А кто нападает-то?

– Пока не знаю. Понял, что надо делать?

– Всё так серьезно? – не унимался Высь.

– Без понятия. Это на всякий случай.

– «Лето выдалось непривычно жаркое», – пробормотал Высь, будто пробуя фразу на вкус. – Хоть бы больше не услышать…

– Надеюсь на тебя. – Артур похлопал парня по тощей спине; тот потупился. – А теперь мне пора.

В безлунном небе звезды сверкали пронзительно ярко, набирало обороты истерическое веселье: с площади доносились басовитые возгласы и женский смех. Каждый стремился прожить последние часы на воле как можно разгульней.

По пути домой Артур споткнулся о пьянчугу, расположившегося в тени забора; мужик обругал его. По голосу Артур не узнал, кто это.

Запах сивухи плыл над Пустошью и затуманивал мозг. У колодца покачивались, поддерживая друг друга, наемные рабочие. Забытый, оставленный всеми Выползень жался к воротам, которые охраняли омеговцы. Чуть в стороне стоял Курганник, жевал сухую травинку, не сводя с Выползня взгляда. Как бы ни прибил – омеговцы сразу пристрелят… Перед военными ползал на коленях бородатый торговец с огромным пузом. Вот уж кому не повезло! Он-то не местный, случайно тут. Двое солдат, не выпуская из рук автоматов, смотрели поверх него.

Попойка набирала обороты и не обещала ничего хорошего – Артур невольно вспоминал Укрепрайон на Полигоне. Только бы никого не потянуло на приключения!

Подперев дверь хозяйского дома и вытянув ноги, похрюкивал еще один пьяница, из старожилов. Артур подвинул его – выпивоха повалился на бок и свернулся калачиком.

Лана уже спала, а Ника – нет. Ника сидела в кухне, поджав ноги и обхватив колени. Глаза ее были красными. Заметив мужа, она улыбнулась, вспорхнула со стула и развела руками:

– Ужинать будешь?

Артур протопал на свое место, во главу стола, и сел, подперев голову. Жена поставила перед ним тарелку с душистыми лепешками из кукурузной муки, котелок с тушеным мясом и миску сыровяленых ящериц к пиву. Он притянул Нику к себе и прошептал:

– Если что случится, уходи вместе с Высем, я его предупредил. Я сигнал подам. – Ника не ответила, прижала голову мужа к груди, и он услышал, как колотится ее сердце. – Надеюсь, я волнуюсь напрасно, – продолжил он.

– Поешь. – Жена отстранилась и положила мясо в его миску. – Вчера поросенка зарезали… А потом выпьем пива. Как будто ничего не случилось.

– Да. Представим, что доблестным воинам Омеги не понадобится помощь простых мужиков.

Артур налил пиво себе, Нике и, залпом осушив кружку, поковырял тушеное мясо. Как обычно, оно было превосходным, но кусок не лез в горло, а вот ящерицы пошли на ура. За окном кто-то горланил песни, кого-то били. Застрочил автомат – крики стихли. Остался стон, срывающийся на хрип. Одиночный выстрел – стон оборвался. Ника вздрогнула и прильнула к мужу, он обнял ее и потянул к окну.

Гуляки, моментально протрезвевшие, расходились по домам, даже старик-пьяница очнулся и пополз куда-то. Убитого Артур не увидел. Вскоре на площади не осталось никого. Бил вдаль прожектор на дозорной вышке, светился красноватым фонарь у входа в кабак. Налетел горячий ветер, поднял пыль и швырнул в стекло.

В мертвой тишине было слышно прерывистое дыхание Ники. Артур обнял ее крепче, зарылся лицом в пепельные волосы, пахнущие полынью. Ника, развернувшись, нашла губами его губы.

Они любили друг друга страстно, отчаянно. До самого рассвета. И все равно не могли насытиться. Осознание того, что они, возможно, вместе в последний раз, придавало чувствам остроты́.

На рассвете зазвонил колокол у ворот. С трудом разлепив веки, Артур встал и выглянул в окно: понурые мужики сползались к колодцу, умывались, переговаривались. Омеговцы по-прежнему караулили ворота. Ника спала, поджав ноги. Он не стал ее будить, поцеловал в макушку, потоптался у колыбели Ланы, потеребил черные, как у него самого, кудряшки, вздохнул и зашагал к выходу.

Безмолвные мужики, обступив хозяина фермы, смотрели жалобно, с надеждой, словно он мог что-то изменить. У ворот кверху пузом валялся заезжий торговец, кровь застыла на земле бурой коркой. Скалился Выползень – целый и невредимый. Один из омеговцев снял шлем, и Артур узнал Рика.

– На построение! – скомандовал сержант ничего не выражающим голосом.

Работники заозирались, попытались встать в линию, но все равно строй больше напоминал толпу. Рик объяснил им, что они свиньи, продемонстрировал, как надлежит держаться воинам Омеги. Артур, заняв свое место в строю, вытянулся по стойке «смирно», и Рик одобрительно кивнул. Артур поймал себя на мысли, что все омеговцы со временем становятся похожими, вроде симбионтов: отстраненное выражение лица, одинаковые движения. Будто Устав, как некроз, постепенно вбирает их и растворяет в себе.

– Ничего, – говорил Рик, прохаживаясь перед строем, – неделя-другая, и я сделаю из вас людей! Колонной по двое – в грузовик!

Артур глянул в свое окно, надеясь увидеть Нику, но та спала. Он первым направился к воротам строевым шагом. Позади зашаркали десятки ног. Рядом, выгнув грудь колесом и размахивая несоразмерно длинными руками, тянул носок Зяма. Этого-то полудурка куда? Вон как его от гордости раздуло! Похоже, одному Зяме и хорошо. Ну и Выползню – жив остался.

Всхлипывающие жены жались в сторонке, украдкой махали мужчинам, те кивали или делали вид, что не замечают их.

Когда людей погрузили в кузовы машин, как скотину на продажу, Артуру показалось, что его снова ждет Полигон.

* * *

За два года гарнизон не изменился. Дозорная вышка, озаренная утренним солнцем, отливала золотом, из бойниц в каменной стене торчали пулеметные стволы, огромные ворота недавно перекрасили в черный, и ржавчина проступить еще не успела. Артур пропустил к вентиляционному окошку суетящегося Зяму и протолкнулся поближе к дверям.

Грузовики затормозили – мужики, затравленно озираясь, вывалились на присыпанную мелким щебнем дорогу. Тотчас рядом образовались конвоиры в черном во главе с Риком, и грузовики передали бойцам из гарнизона, которые сразу же отогнали их в гараж, расположенный слева от ворот. С другой стороны находились складские помещения, впереди – учебный плац, где уже кто-то упражнялся.

– За мной! – скомандовал Рик и махнул вперед, по направлению к казармам.

Когда подошли поближе, Артур понял, что на плацу тренируются мужики, вчера или позавчера оторванные от дел. Пыхтят, обливаются по́том, штурмуя полосу препятствий. Их движения грубы и неуклюжи, нет омеговской выправки и грации. Молочно-белые, недавно обритые макушки и кое у кого подбородки контрастировали с загорелыми лицами и плечами. Командовали ротой два сержанта с автоматами на изготовку; лейтенант из новеньких, совсем юнец, наблюдал издали.

Видимо, совсем у омеговцев с людьми плохо, раз из Цитадели прислали детей.

Вновь прибывшие обогнули плац. Направляющий махнул в сторону казарм, замыкающий крикнул:

– Пошевеливайся!

В казарме воняло нестиранными портянками, сыростью тянуло из душевой. Рабочие из деревни Артура, тридцать с небольшим человек, столпились в коридоре.

– Группами по десять – в душ, – скомандовал Рик. – Потом следуйте за сержантом Глебом. – Он указал на невысокого дядьку с рыжими усиками.

Вода с ночи не успела прогреться и бодрила – Артур собрался с мыслями. Лучше бы он этого не делал. Их всех направляли воевать насильно. С рекрутами так не обращались, им давали больше свободы. Значит, дело и правда серьезное.

– Время вышло! – гаркнул Рик.

Нужно выжить и вернуться к Нике, думал Артур, натягивая брюки на влажное тело, выжить любой ценой. Как тогда, на Полигоне. Странно: все повторяется…

После душа сержант Глеб погнал десяток чистых и готовых к употреблению рядовых в лазарет. Артура, удовлетворенно кивая, осмотрел лекарь. При лазарете был тесный кабинет с серыми стенами, его пол застилали черные, русые, седые волосы. Тощенький рядовой протянул Артуру лезвие и пискнул:

– Лучше ты сам, парень.

Черные пряди упали поверх седых, сбившихся колтунами. Из потемневшего зеркала глянуло смуглое существо с блестящей, молочно-белой лысиной, будто пришитой от другого человека. Артур грустно усмехнулся своему отражению и вернул лезвие рядовому.

Обритые мужики шептались на улице. Носатый Курганник возмущенно гудел, как мотор танкера.

– От теперь и ты, хозяин, на жопу похож! – воскликнул он, потирая лысину.

Над гарнизоном разнесся дружный хохот.

После того как обритые и помолодевшие рекруты переоделись в тренировочную форму – серые рубахи и льняные штаны, – их выстроили на опустевшем плацу. Артур окинул взглядом братьев по несчастью: навскидку человек сто. Его ферма и несколько окрестных. Вскоре строй разделился на четыре группы. Напуганные мужики жались к знакомым.

Перед строем вышагивал Рик, по сторонам застыли автоматчики. На солнцепеке Артура разморило – сказалась бессонная ночь. Он по привычке держался прямо, мужики, к воинской службе непривычные, сутулились. Рик регулярно бил их по рукам, которые норовили помимо желания то скреститься на груди, то спрятаться за спиной. Артур со злорадством отметил, что перепало и Выползню. Пока ожидали командира части, Рик учил фермеров правильно приветствовать офицеров. Выходило у них вяло и вразнобой. Но получив несколько тычков, рядовые все-таки приноровились выкрикивать «Здравия желаю!», подстраиваясь под Артура.

Когда появился офицер, крик оборвался на полуслове. Рик вытянулся и отдал честь. Стоящий рядом с Артуром рядовой, наемный рабочий, попытался повторить его жест, но Артур толкнул его локтем в бок и заорал:

– Здравия желаю, офицер!

Вопль подхватила сотня глоток.

Этого лейтенанта, Отто, Артур помнил еще со службы. Был он высок, тощ и бледен и умом не отличался. Раньше офицеры, в том числе Лекс, над ним подтрунивали, а рядовые тешили себя забавными историями с его участием. Теперь же офицеров отправили на войну, а бестолковый Отто остался. Единственное, что он хорошо умел, – молоть языком.

– Здравия желаю, рядовые, – небрежно бросил лейтенант, оглядев строй. – Скорее всего, вам кажется несправедливым, что вас оторвали от дел, от семей и привели сюда. Но на Пустошь пришла беда, и Цитадели Омега нужна ваша помощь. Ведь если бы не Цитадель, вы не смогли бы содержать фермы, все ваши силы уходили бы на борьбу с бандитами. Мы очистили землю от мутантов, от кетчеров, и теперь вы можете заниматься чем хотите. Но повторюсь: назревает война, и от того, выиграет ли Омега, зависит ваше будущее и будущее ваших детей. Запомните: вы здесь не бесплатно. Каждый будет получать жалованье рядового. А после того как с вашей помощью война закончится, вы получите расчет в размере трех жалований и на сезон будете избавлены от платы. Омега нуждается в вас, вы нуждаетесь в Омеге. Только вместе мы сможем победить, и на Пустоши воцарится порядок. Вместе к победе. Во имя правды. Славься!

Не задумываясь, Артур подхватил вопль, и над гарнизоном прогремело многоголосое «Славься!». От речи Отто тепло разлилось по телу Артура, он преисполнился новых сил и веры в счастливое будущее – для всех.

Глава 4
В поход!

Приказ о повышении Лексу зачитали вечером последнего дня в гарнизоне. На следующее утро он получил нашивки капитана и вступил в командование ротой из пятидесяти человек, вторая рота – под началом капитана Тойво – должна была идти следом. В роту Лекса вошел и наличный состав старого взвода, с которым он приехал в гарнизон, – кроме покойного Тео, естественно. Глыбу «за общий героизм» в очередной раз повысили из капралов в лейтенанты и поставили командовать танкерами.

Глыба Лексу обрадовался как родному: обмял, по спине так приложил, будто убить хотел. Барракуда, оставшийся в рядовых (видимо, на его долю героизма не хватило), тут же исчез в недрах флагманского танкера и вернулся с фляжкой. Лекс отказывался, отбивался, но его не слушали. Третий член экипажа, имени которого Лекс не помнил, отсыпался в кабине.

– Ну, капитан! – Глыба улыбнулся от уха до уха, во всю ширину своей рожи. – Как ты там говорил в первый раз? За Омегу?

– За тех, кого с нами уже нет, – отобрав у него фляжку, поправил Лекс.

Выпил. Давно прошло то время, когда самогон драл горло и слезы выступали на глазах. Но у танкистов жидкость была ядреной, Лекс чуть не подавился. Барракуда рассмеялся, у него не хватало трех зубов – одного сверху и двух снизу.

– А наш рядовой Кусака… Да ты его знаешь, капитан, он в танкере дрыхнет… – закурив, начал Глыба. – Так вот, Кусака-то из Москвы. Башмачник[2]. Изгнали его из клана за общее…

– Разгильдяйство, – подсказал Лекс.

– Разгильдяйство, правильно запомнил. Вот Кусака с горя и запил: на свой город войной идет, на свой, можно сказать, дом. А у него, наверное, еще родители живы. Вот скажи, капитан, – Глыба внезапно стал серьезным, – нормально это?

– Это приказ, – коротко ответил Лекс.

Пить с Глыбой и Барракудой ему расхотелось. Война вошла в жизнь Лекса и предъявила на него свои права: одно дело, когда едешь в гарнизон со взводом и по пути зачищаешь гидропонную ферму наркоманов, совсем другое – когда твоя рота выдвигается в поход к Москве, до которой не один день пути, и действовать предстоит по заранее определенному плану, а каждый метр пути контролируется из Цитадели. Тут забудешь и о панибратстве, и о развлечениях. Глыба недоверчиво ухмыльнулся одним углом рта (Лекс всю жизнь учился такой улыбке):

– Вас понял, капитан.

Барракуда отдал честь и скрылся в люке, прихватив с собой фляжку.

– Только, капитан, последний совет дам. Ты еще не воевал. Ты не понимаешь: мы – одна семья. Одной кровью мазаны. И от наших отношений, а не от твоей крутизны зависит, как мы будем сражаться. А приказ… Я приказов никогда не нарушал. И за свой экипаж отвечаю: мы не подведем.

Лексу стало неловко. Получается, он обидел лейтенанта, а ведь Глыба дольше служит и опытнее, конечно: в бою был, друзей терял. Танкист щелчком отбросил в сторону окурок. Скрывая неловкость, Лекс отвернулся и оглядел свою роту. Грузовики, шесть танкеров, полевая кухня, машина связистов. Ревут двигатели, наполняя утренний воздух вонью, перекрикиваются взводные, суетятся перед отъездом… К Лексу подбежал заместитель: все готовы, можно выступать. Лекс отдал команду и полез в танкер вслед за Глыбой.

За креслами на груде тряпья по-прежнему спал Кусака. Барракуда возился с приборами и на Лекса не смотрел, Глыба вообще сидел спиной к капитану. Маршрут Глыба знал, и сейчас Лексу оставалось только трястись на своем месте да завидовать тем, кто при деле. Но Глыба молчал недолго: либо решил, что выходка Лекса не стоит потраченных нервов, либо признал за капитаном право на командование.

– Движемся до обеда, потом останавливаемся, – напомнил Глыба, – привал. По опыту, капитан: на первом привале ни еды нормальной не будет, ничего. Окажется, что соль забыли или масло. Или котел. Придется в ближайшей деревне забирать…

– Припасы приказано пополнять в деревнях.

– Эвона как… Значит, грабежом займемся. Сначала мужчин на службу угнали, теперь последнюю еду отнимем. Ох, капитан, не знаю, о чем думает командование, а только оставляем мы за спиной гадюшник. Нас так ненавидеть и проклинать будут, как никто еще никого не проклинал.

– Сейчас – да. А потом, когда война закончится и порядок установится…

– Порядок? Эх, капитан… Знаешь, какое сообщение сегодня по радио передали? По всем деревням, по всем гарнизонам? Чтобы, значит, девки солдат Омеги привечали. А если ребенок случится – мамочке после войны мешок муки кукурузной и всякие блага. Вот как ты думаешь, бабы рады? Пляшут и танцуют, наряжаются, моются? Думаешь, их «потом» твое волнует?

Лекс не нашелся, что ответить. Встрял Барракуда. Этого, похоже, вопросы субординации не волновали вовсе:

– Волнует, не волнует, а я бы девочку потискал. Как у тебя с женским полом, капитан?

– Как? Бабы – потребность организма. Есть – хорошо, нет – тоже неплохо.

Барракуда приоткрыл редкозубый рот и уставился на Лекса, как на диковину. Крякнул Глыба. Танкер пер по дороге, в кабине трясло, и ревел двигатель, набирая обороты.

– М-да, капитан… – Глыба поскреб подбородок. – Вот что значит военный человек. Никакой семьи, кроме Омеги, никаких интересов, кроме Омеги. Хорошо я на тебя не похож, а то бы со своим танкером спал. Или вон с Барракудой. У братишки твоего, Артура, что ли, ну, ефрейтором еще был, семья же. Говорили, ушел он из наемников, ферму держит…

– Держит, – Лекс вспомнил отчаяние на лице побратима, – дочка у него…

– И мобилизовали?

– Лично мобилизовал. В наших рядах Артур больше пользы принесет семье. Его дочь должна взрослеть в обновленном мире.

По рациям переговаривались водители танкеров и грузовиков, перекликались взводные. Лекс представил, как тянется к Москве цепь техники, как разбегается в панике мелкая шушера. Нет, он не мечтал о новом мире, это были только слова. Он хотел жить так, чтобы больше не погибали друзья. А новый мир, справедливый мир закона, Лекс представить себе не мог. Когда он думал об этом, перед внутренним взором вставали казармы Цитадели Омега.

* * *

С высоты полета авиетки, если бы нашлись желающие посмотреть, продвижение войск Омеги выглядело бы величественно.

Вероятно, сперва несуществующий наблюдатель удивился бы: из всех гарнизонов, разбросанных от Донной пустыни до Кавказа, от Кавказа до Москвы, уезжали грузовики и танкеры. Это началось по команде, на рассвете. По пыльным дорогам Пустоши, поднимая клубы пыли, ползли сотни единиц боевой техники: на север, на восток и на запад, навстречу друг другу и вперед, к Москве. Разрозненные колонны должны были объединиться позже и создать несколько фронтов, чтобы нанести решающий удар. В полдень, повинуясь сигналу, полученному из Цитадели Омега, войска остановились на привал в заранее намеченных местах.

Если бы наблюдатель все же был, он присвистнул бы удивленно: над всей Пустошью поднялись дымки́ полевых кухонь.

И еще наблюдатель отметил бы: кетчеры, шайки наркоманов, мелкие кочевья мутантов разбегались и прятались кто куда, испуганные внезапно начавшейся кампанией.

Но наблюдателя не было. И для большинства жителей Пустоши масштаб событий оставался неясен.

* * *

Когда солнце взобралось в зенит, обе роты – капитана Лекса и капитана Тойво – подъехали к деревне. Это было селение на берегу небольшого озера, местные выращивали кукурузу и ловили рыбу, пока оно не пересыхало. Жили здесь небогато, спокойно: гарнизон находился недалеко, и жители могли не бояться кетчеров. Мужчин, способных держать в руках оружие, уже мобилизовали, остались женщины, подростки, старики и калеки. Лекс готовился к тяжелому разговору, к слезам и крикам, но ворота распахнулись, и навстречу высыпали улыбающиеся, довольные люди.

Техника остановилась. Лекс вылез на броню танкера и услышал: девушки пели. Они приветствовали героев, идущих в бой.

Деревня выросла, как и многие селения Пустоши, на месте древних развалин и свалки. Поэтому стены ее были сооружены из листов жести, автомобильных дверей, покрышек, а по верху шла колючая проволока. Снаружи к стене лепились сараи – кузовы грузовиков и остатки самоходов. За кособокими, но крепкими воротами располагались жилые дома (были и каменные), склады. Кукурузное поле также обнесли стеной, и по четырем его углам высились дозорные башни – ржавые, в пятнах облупившейся краски.

И над всем этим тянулась, лилась протяжная песня – с однообразной мелодией, почти без смысла. К танкеру Лекса приблизилась древняя старуха – обычно люди Пустоши не доживают до такого возраста. Она, наверное, уже прабабка, и правнуки взрослые… Старуху Лекс смутно помнил: вроде бы она приходилась старосте мамой.

Бабка шаркала, руки ее, держащие буханку хлеба на полотенце, мелко дрожали. Следом за матриархом выступали две юницы, чистые и красивые, нарядившиеся в просторные линялые платья. Груди девушек соблазнительно колыхались под тонкой материей. Старуха попробовала поклониться и чуть не уронила хлеб. Девушки поддержали ее под локти.

– Сынки, – дребезжащим слезливым голосом завела она, – приехали, родимые! Хлеб-соль вам, солдатики! Заходите, отдохните с дорожки!

Рядом с Лексом возник Глыба, от лейтенанта несло по́том – танкер нагрелся на солнце.

– Вот те на, – протянул Лекс, – сейчас еще девок предложит…

– Заходите, сынки, – с маразматической настойчивостью повторила бабка, – не обижайте слабых женщин…

Лекс обернулся к своей роте: народ выбрался из грузовиков и танкеров поглазеть на представление. По плану привал должен был продлиться не более двух часов, но рядовые представления не имели о такой единице времени, а объяснять им Лекс не стал, объявил только, что остановка «ненадолго».

– Рота! – рявкнул он. – Привал!

Отпускать солдат в деревню капитан не рискнул: рядовых потом оттуда не выгонишь. Поэтому приглашение бабки приняли только сам Лекс, второй ротный, лейтенант Глыба, другие офицеры и примкнувший к ним Барракуда. Кусаку выволокли на воздух и положили в тени танкера. Глыба клялся, что больше рядовому ни капли самогона не даст.

Под навесом на площади накрыли столы – разнокалиберные, стащенные изо всех домов. Тут были и рыба, и традиционные вяленые ящерицы, и лепешки из кукурузной муки, и даже пиво. Лекс украдкой показал Барракуде кулак.

Собрались все жители, оставшиеся в деревне: в основном бабы и дети, несколько стариков, крепкий мужик с изуродованной правой кистью – ее будто прожевали, но откусить не смогли, и теперь пальцы не сгибались. Подростки глазели на омеговцев, открыв рты, и отчаянно завидовали их кожаным черным костюмам с нашивками, коротким стрижкам, чисто выбритым лицам. Для этих детей Пустоши офицеры были высшими существами.

Расселись кто где, позволив женщинам виться вокруг, подливать воды и пива, подкладывать еду. Молодая темноволосая соседка с тоской посмотрела на Лекса и глубоко вздохнула. Глыба болтал без умолку, заливисто хохотал, блистал умом и красноречием. Старуха дремала.

Из-за забора доносились команды сержантов, уханье рядовых – воспользовавшись возможностью, они купались в озере. Еще всю рыбу распугают. Лекс и сам с удовольствием окунулся бы. Веселье сошло на нет, женщины загрустили. Вскоре Лекс понял, что́ их так расстроило: аппетит гостей. Трудный год ждет Пустошь… Законы гостеприимства и абстрактное понятие долга перед «защитниками» меркнут перед наступающим голодомором. Нет, лучше не думать, нельзя думать так! Омега вернется с победой, и этим людям воздастся.

Избавиться от мыслей помог калека, спросил у капитана, каков план военных действий, правда ли теперь беззаконию на Пустоши пришел конец и будет счастье всем и каждому по заслугам да по потребностям. Лекс отделывался общими фразами, ссылаясь на тайну. Барракуда облизывался попеременно на девушек и пиво, но ни того, ни другого ему не перепало.

Время привала истекало.

Еще до начала операции Лексу вручили в гарнизоне старинный хронометр, и молодой капитан то и дело доставал его из кармана брюк. Ему нравилось тихое тиканье и размеренное движение стрелок, символизирующее собой упорядоченность жизни. Древние все пользовались такими приборами, согласовывали свои действия, чтобы договариваться на неточное «после полудня». В два часа дня – и точка. И понятно, и удобно.

Кто-то коснулся Лекса под столом. Он повернул голову – та самая брюнетка, что недавно вздыхала, заглянула ему в глаза. Девушка немного косила и, казалось, смотрела сквозь Лекса.

– Офицер, – шепнула она, – а пойдемте, я вам свою хату покажу. Я там одна-одинешенька, а хата справная. Как вы прямо.

Сравнение с домом Лекса изрядно удивило. На что намекает молодуха, он понимал: у гарнизона, за стеной, вечно ошивались такие женщины с голодными глазами и повадками течных волчиц. Лекс ими обычно брезговал, снисходил, только когда совсем припирало, а рядовые бегали чуть ли не ежевечерне, хоть это осуждалось и можно было выговор схлопотать. Оставалось еще двадцать минут (он посмотрел на циферблат хронометра), но много это или мало, капитан пока не умел определять.

– Ой, а что это у вас за штука, офицер? Это Древних штука?

– Хронометр. – Лекс все пытался прикинуть, успеет ли «хату посмотреть», и решил, что успеет. – Пойдем поглядим твою хату, а я тебе, хм… штуку покажу.

Брюнетка захихикала и, волнообразно заколыхавшись, потащила Лекса куда-то в глубь деревни.

«Хата», куда девица завела Лекса, оказалась однокомнатным убогим домиком на отшибе, бывшим кузовом грузовика. Внутри было жарко и душно, вместо окон – узкие щели под потолком. На полу валялся тюфяк, напомнивший Лексу о ночевках в пещере Гуса на Полигоне и о Вите. Девица, прижимавшаяся к нему, ничем не напоминала первую женщину – тоньше, фигуристей. Решив не тратить времени, он захлопнул дверь и стиснул брюнетку в объятиях. Но та отстранилась:

– Офицер, а меня Зойкой кличут. А вас как?

– Лекс. – Он притянул Зою к себе и погладил тугую задницу. Под платьем девушка ничего не носила.

– Какое имя красивое! А в поход вы женщин не берете? Тяжело без внимания-то в походе, не приласкает никто, не приголубит… А я бы пошла! Я ж не помешаю, только помогу! А то остались тут одни старухи да дети, а жить-то хочется, чтобы мужчина рядом, чтобы свет посмотреть, людей разных, а то проторчишь тут, да как бабка из ума выживешь…

Лекс попытался заткнуть ее поцелуем. Зоя сопротивляться не стала, но, стоило ему сунуть руку в вырез платья, снова отпрянула.

– Так берете с собой женщин, а? Я бы пошла, я путешествовать страсть как люблю, меня папенька покойный с собой на ярмарку аж почти в Москву брал, но я маленькая была, еще в мужчинах не понимала, а они вились, так и вились кругом! А тепереча я уже большая, все могу, все умею, а уж если кого заприметила – завсегда своего добьюсь и подругой верной буду! Вот увидишь, миленький, не пожалеешь ни разу! – И ухватила Лекса за ремень.

Она продолжала что-то болтать, не требуя, впрочем, ответа, и капитан решил уже было завалить ее на тюфяк, но аппетитная Зойка опять выскользнула из его рук:

– Возьми меня с собой, миленький! Я обузой не буду!

Лекс перешел в наступление: сгреб Зойку в охапку, повалил-таки, задрал подол платья. Это ее не смутило, она не затыкалась ни на мгновение. Лекс понял, что, несмотря на несомненные Зойкины достоинства, под нескончаемый поток ее слов он ничего не сможет. Поцелуи не помогали: девица уворачивалась. Отчаявшись, он буркнул:

– Нельзя женщинам на войну. Приказ.

Зойка от удивления замолчала. Лекс принялся лихорадочно расстегивать брюки. Зойка несколько раз хлопнула глазами, взвизгнула и скатилась с тюфяка, поправляя платье. Она плакала.

– Все вы, мужики… пообещаете, а самим только бы под юбку залезть… А я честь берегу!

Лекс очень сомневался в наличии у Зойки чести. Но сама девица, похоже, считала себя соблазненной.

– Иди отсюда! – зашипела она на капитана. – Только время потеряла! Другой бы не обманул! Иди, а то заору! Бабы прибегут, от тебя места мокрого не останется.

Пунцовый от стыда и ярости Лекс молча приводил себя в порядок. Вот ведь бабы. Старая, как мир, уловка: своим телом купить себе безбедное существование. Под причитания и ругань Зойки он выскочил на улицу и первым делом глянул на хронометр: привал уже закончился, и Лекс задерживал отправление колонны. Он кинулся к воротам. Деревенские, вышедшие проводить военных, бросали на капитана насмешливые, как ему почудилось, взгляды.

* * *

Пока Лекс проверил, пополнил ли завхоз запасы, пока провел перекличку личного состава – прошло еще полчаса. Явился второй ротный, капитан Тойво, получивший звание гораздо раньше Лекса за выслугу. Тойво был постарше, плотный, широкоплечий, с высокими залысинами. Остатки черных кудрявых волос топорщились за ушами. У лица капитана Тойво, казалось, было два выражения: «брезгливый зануда» и «улыбчивый добряк». Сейчас Тойво всячески старался изобразить дружелюбный интерес, но получалось плохо, только выпуклые карие глаза смотрели сочувственно.

– Таки проблемы, капитан Лекс? – Тойво грассировал. – Таки почему не едем, я бы спросил?

– Небольшая задержка, капитан Тойво. Не волнуйтесь, сейчас отправимся.

– Если бы меня послушали, я бы сказал, что задержка бывает несколько после опоздания капитана и таки вовсе не у колонны… Ну, раз вы считаете, что волноваться нечего, я таки вам поверю и пойду себе к своим ребятам, которые, конечно, зря волнуются. Вы знаете, что говорила в этих случаях моя матушка? «Бардак, – говорила матушка, – бардак, Тося, начинается везде, где собирается много молодых людей». И таки на примере нашей армии я вижу, что матушка была права, как всегда. Ну таки я пойду к своим ребятам, раз у вас задержка, капитан Лекс.

На протяжении всей нотации Лекс стоял без движения. Безусловно, Тойво прав. Может и жалобу руководству настрочить, хорошо, что пока нытьем ограничился. Вопреки своим обещаниям, Тойво не ушел, а остался стоять над душой, пока Лекс, суетясь и все сильнее злясь на себя, завершал подготовку к отбытию.

Наконец можно было ехать, и Тойво, не попрощавшись, медленно двинулся к своей роте. Лекс сжал кулаки. Он Тойво еще в гарнизоне терпеть не мог, но тогда Лекс был лейтенантом, и капитан его не трогал. А в походе, видимо, оторвется по полной, весь мозг съест. Как и завещала ему матушка.

– Ну наконец-то! – возликовал Глыба. Танкер тронулся так резко, будто лейтенант только и ждал случая рвануть оба рычага управления. – А я уж думал, капитан, до ночи не уедем. В обход субординации прими совет: ты – пример для подражания. Если ты дурака валяешь, лейтенанты, сержанты, рядовые – все, кроме нас с Барракудой и Кусакой, тоже валяют дурака. Ты опоздал – теперь они будут опаздывать. Если хочешь, чтобы в роте был порядок, – веди себя безупречно.

– Глыба, – простонал Лекс, – мне и так Тойво своей матушкой… А теперь еще ты!

– Стыдно? – оживился Барракуда. – А что, девка-то не дала, что ли? Пообещала, да не дала? – И довольно заржал.

Лекс хотел напомнить о своем звании, но сдержался. Эти люди знали его еще сопляком и сейчас стыдили по-дружески.

Глава 5
Макс

На центральной площади толпились люди – свои, ни одного заезжего. Младший сын старосты, прыщавый Угрюмка, бил в колокол. Сам староста, кузнец Молот, замер у колодца, широко расставив ноги. Макс кожей ощутил: что-то случилось. Если то, о чем он грезил долгие годы…

Мужики галдели, пялились на Молота с надеждой и страхом. Сохраняя невозмутимость, староста откашлялся и проговорил:

– Я получил донесение. Послезавтра в гости пожалует Омега. Порядки свои устанавливать будет. – Сплюнул под ноги.

Толпа возмущенно загудела. Деревня, даже скорее городок, существовала сыто и безбедно. После того как неподалеку построили гарнизон, жизнь у людей наладилась, как и в других селениях, находящихся недалеко от омеговцев.

Выдержав паузу, Молот пророкотал:

– Говорят, война у них. Большая война. Омеговцы отбирают еду, угоняют мужчин на войну. Люди потом с голоду мрут. Посоветоваться хотел: мужики, что делать будем?

Бабы, засевшие в тени домов, заголосили.

– Уходить! – крикнули из толпы.

– Да, – поддержал крикуна толстяк с головой гладкой и блестящей, как яйцо маниса.

– Не могу, у меня работы много, я останусь, – буркнул тощий мельник Лопасть, подергав седую бороду.

Он стоял рядом с Максом и, похоже, не был напуган. Хотя кто его знает? Лопасть бесчувственный, как симбионт. Говаривали, что он симбионт и есть, потому весь сезон один потрепанный плащ и носит. Нормальный человек давно поджарился бы в том плаще. Бабы у мельника нет, дружбы он ни с кем не водит, денно и нощно на мельнице своей пропадает. Даже помощников не берет.

– Останется он! – всплеснул руками Мыш – маленький шустрый скотник. – Да кто тебя спросит?! Цоп – и в гарнизон.

Мельник раздул ноздри, пошевелил усами, но смолчал.

– Разграбют! – заголосила Тося, сложив пухлые руки на необъятной груди. – Ой, разграбют! Шо ж делыть-то? Ой, горе горькое!

– Смолкните! – рявкнул Молот, свел у переносицы кустистые брови, потер сизый носище и изрек: – Сегодня делаем недоделанное, собираем пожитки и выдвигаемся на рассвете.

– Ой, горе, горе-е-е! – голосила другая баба – кто это, Макс за спинами не видел.

– Скотину жалко бросать, – сказал Мыш, похоже сам себе. Его длинный нос-хоботок шевелился, как у животного.

– Голосуем, – пророкотал Молот. – Кто за то, чтобы уходить? – И первым вскинул ручищу, поросшую черными курчавыми волосами.

– А точно омеговцы идут? – не унимался Мыш.

– Когда я вам врал? – Староста ударил себя кулаком в грудь, его пузо-барабан колыхнулось.

Макс скрипнул зубами. Хоть бы постеснялся, дерьмо ползуновье! Все знали, что Молот – лжец еще тот, и это не самый страшный его порок. Если заподозрит, что его интересы страдают, ни перед чем не остановится, волчара ненасытный! И что отец Макса с крыши по его вине свалился и покалечился, тоже все знали, но предпочитали помалкивать – боялись Молота и его головорезов. Вон глазенками зыркают. Пока отец Макса был старостой, урожай и приплод поровну делили и плату для омеговцев тоже одинаковую брали. Теперь же что идет в гарнизон, а что – в подвал Молоту, непонятно. И все молчат. Скажет кузнец Молот прыгать в Разлом – прыгнут. Велит удавиться – удавятся же! Ропщут по углам, а как до дела доходит, хвосты поджимают. Вон тянут ручонки, голосуют. А если подохнет выродок, пир закатят. Все, кто Молоту противостоять вздумал, либо мертвы, либо уехали из поселка. И ведь с омеговцами нынешний староста на короткой ноге – пожаловаться некому. Но сколько веревочке ни виться – конец будет, отберут власть у Молота. Лучше сделать это сейчас, чужими руками.

– А ты, гончаренок, что? – Сосед Митек ткнул Макса в бок. – Никак остаться решил?

– Задумался просто, – подавив ненависть, буркнул Макс и проголосовал как все.

Он пять сезонов вынашивал план, как избавить поселок от коросты по имени Молот, – наконец момент настал. Он справится.

Легкое касание – Макс подпрыгнул, сбросил руку с плеча и лишь потом обернулся: Надин. Чуть раскосые глаза блестят, на высоких скулах горит румянец.

– Извини, – прошептал Макс. – Что-то я сегодня не в себе.

Мужики окружили старосту и принялись обсуждать подробности бегства. Бабы, сбившись в кучки, причитали поодаль.

– Ничего, – Надин взяла его под руку, – идем отсюда.

Последний раз обернувшись, он встретился взглядом со старостиным сынком Угрюмом. Парень надул губы и смотрел с ненавистью. Набравшись смелости, Макс улыбнулся от уха до уха. Недолго Молоту осталось издеваться!

Обычно Макс и Надин встречались за сараями, под навесом. Макс уселся на сено – в стороны прыснули вспугнутые ящерицы, Надин осталась стоять. Набравшись смелости, он сказал:

– Давай останемся.

Черные глазища Надин округлились.

– Неужели ты веришь Молоту? – удивился Макс.

– Сейчас – верю. – Девушка принялась наматывать на палец черный локон. – Зачем ему лгать? У него кузня… он тоже теряет, как мы.

– С ними пойдешь… С Угрюмкой… Поженитесь, заживете… – Макс сплюнул под ноги. – Врал Молот. Как обычно – врал! Он вас использует, как ты не понимаешь! Всех вас. Выйдешь за Угрюмку, да?! Дом у него большо-о-ой!

Надин рассмеялась:

– Ну и дурачок ты!

Придвинувшись, Макс взял ее за руку и ткнулся носом в прохладную ладонь.

– Омеговцы – чужаки, – шепнула девушка. – Они… хуже симбионтов. Вроде люди, но живут по непонятным правилам. Лучше остаться со скверным, но проверенным человеком, чем пустить в дом чужака.

Макс хотел возразить, но сдержался. Он еще мальчишкой мечтал сбежать на обучение к омеговцам, уже было решился, даже сухарей собрал, но именно в тот сезон отец отправился крыть черепицей дом Молота, упал с крыши и поломал ноги. Все знали, что кузнец метит на место старосты, шептались потом, что Молот и подстроил несчастный случай. И отец в этом был уверен. С тех пор кормильцем в семье стал Макс – какая уж тут Омега!

Отцовские кости срастались плохо, раны постоянно гноились, сыну пришлось гончарничать по мере умения, но всё до последней кружки выгребал Молот. Вы-де в поле не работаете, скот не растите, а жрете больше всех, будьте благодарны, что вас, лишние рты, кормят.

Когда у Макса выросли усы, он полностью освоил мастерство, но как со взрослым с ним не считались – привыкли, что работает бесплатно.

– Офицеры Омеги сыто живут, гораздо лучше нас. И там у них порядок, – сказал Макс.

– Ну и шел бы к ним. – Надин надула губки.

– И нанялся бы, если б не отец. И не ты. Люблю я тебя, Надин.

Щеки девушки залил румянец, Макс продолжил:

– Я хочу, чтобы в поселке было все справедливо и правильно, как у омеговцев: украл – руку рубят или уши постригают, убил – повесили. А тут обворовывает нас Молот, и все молчат. Нельзя так.

– И я хочу. – Девушка вздохнула, тонкие пальцы зарылись в шевелюру Макса. – Но сдается мне, что добрые и справедливые омеговцы – это сказки. Не делай глупостей, Максим, идем с нами. Ну?

Сказать ей? Не стоит. Не поймет. Нужно сделать все самому, самому и ответить за поступки. Он отряхнул приставшие к шортам травинки, чмокнул девушку в лоб.

– Собираться надо. Подумать, на чем отца везти…

Едва скрипнули проржавевшие дверные петли, отец крикнул:

– Что случилось, сын?

А ему сказать? Переложить ответственность? Нет. Ни у Макса, ни у отца нет выбора. Возможно, Макса и заберут, а вот старого гончара точно бросят. Кому нужен калека, когда он сумел вырастить достойную замену? Нужно сделать все самому, тихо. Наняться в омеговцы, отвоевать, вернуться в обновленный поселок. Макс не сомневался, что омеговцы повесят Молота как дезертира. Когда кузнец издохнет, справедливость будет восстановлена.

– Говорят, омеговцам новая плата нужна, война у них, – солгал отцу.

– А-а-а, тогда понятно, откуда столько шума. Всё забрали. Не дотянем до сезона дождей, с голоду помрем. Посмотри, что я сделал.

Макс принял из морщинистых рук продолговатый кувшин с двумя ручками, повертел, делая вид, что разглядывает нарисованных птиц, и поставил на верхнюю полку к готовым изделиям.

– Красиво. Пойду-ка я с Хватом свяжусь, узнаю что к чему, а то переполошились все… ужас, как переполошились!

Хотелось спросить отца, что он думает, но не хватало решимости. А вдруг осудит? Как и Надин, скажет, что лучше плохой свой, чем хороший чужак… Как это говорится? Лучше ящерку к пиву, чем маниса в поле? Так. Люди нерешительны, нужно помочь им избавиться от гнета Молота. И только он, Максим-гончар, сможет, потому что у него есть знакомый сержант-омеговец по прозвищу Хват, который частенько приезжал из ближайшего гарнизона забирать плату с их деревни…

На второй этаж вела подвесная лестница. Подтянувшись, Макс вскарабкался, обернулся, хотя был уверен, что отец за ним не последует, расчехлил огромный приемник, настроенный на одну частоту, надел наушники и отправил позывной. Хват оставил координаты на всякий случай, и, по мнению Макса, сейчас было самое время ими воспользоваться.

Хват тотчас отозвался. У Макса взмокли ладони, кровь пульсировала в голове. Еще есть шанс отступить, вдруг он ошибается… Вдруг… Нет! И так слишком долго на коленях перед Молотом ползал. Пришло время расплаты.

– Это Макс, – прохрипел он и продолжил шепотом: – У меня есть интересные сведения. Только пообещай, что омеговцы ничего не сделают моим односельчанам. Наш староста собирается на рассвете людей уводить. Узнал, что вы пожалуете. Люди против, но головорезов его боятся.

– Сведения достоверны? – поинтересовался Хват.

– Более чем. Если что изменится, я сообщу. Людям ничего не будет?

– Смотря как они себя поведут.

– Когда вас ждать?

– Ближе к ночи, – в голосе Хвата звякнул металл, – спасибо. До связи.

Макс вытер пот и уставился в окно, откуда открывался вид на сараи, сколоченные из ржавых листов жести. Над черепичными крышами возвышался железный домик дозорной вышки с винтовой лестницей и закопченной трубой. К опорам крепились огромные прожекторы.

Макса мучило дурное предчувствие. Правильно ли он поступил, решив за всех? Или они правы: нельзя пускать в дом чужака? Но если домочадцы погибают, а этот чужак – единственный, кто может их спасти? Пусть даже от самих себя…

Поздно терзаться сомнениями – дело сделано. Хлебнув из кружки воды, Макс спустился к отцу. Тот вытирал ветошью гончарный станок, насвистывая под нос. Кивнул, глянув на сына. В его взгляде Максу померещился упрек.

На улицу Макс решил не выходить, смотрел на суету из-за стекла. Заламывая руки, бегали бабы. Мужики таскали к гаражам пожитки. Плакали дети, ревел скот, ржали лошади. Скрипя колесами, покатилась телега с пожитками, запряженная Молотом, сзади ее подталкивали двое его старших сыновей, мощных, кряжистых, как и папаша.

Солнце скрылось за холмами, и на Пустошь опустилась долгожданная прохлада.

* * *

День у капитана Кира выдался неудачный. Из-за халатности повара бо́льшая часть солдат, да и сам Кир страдали животом – приходилось постоянно устраивать привалы, из-за чего снижалась скорость передвижения и рота отставала от графика. К тому же он, командир роты, так и не смог выспаться. Только смыкал веки – живот начинали скручивать спазмы, и Кир бежал за танкеры.

Повар сполна получил за порченое мясо и весь день провалялся в грузовике. К вечеру он побледнел, покрылся холодным потом и потерял сознание. Чтобы хоть как-то усмирить злость, Кир велел повесить его у ворот ближайшего гарнизона. Измученные коликами солдаты приняли приказ на ура. Но удовлетворения это не принесло. У Кира раскалывалась голова, ломило все тело, и глаза норовили закрыться. А он – командир роты и должен быть начеку!

По раскатанной дороге, поднимая клубы оранжевой пыли, катила колонна. В раскаленных кузовах грузовиков страдали солдаты, водители крутили баранки, не обращая внимания на едкий пот, заливающий глаза. Командный состав трясся в танкерах.

К вечеру сломался грузовик, и пришлось сделать незапланированный привал. Кир раздавал затрещины младшим офицерам, разорялся и пинал колесо машины – подчиненные старались держаться от него подальше, и ярость изливалась на «безрукого ползуна» механика-водителя, который, откинув капот, возился с мотором.

Когда грузовик завелся и Кир собрался уже вздохнуть свободно, прискакал бледный, взъерошенный радист, отдал честь и сказал, что капитана вызывает командование. Кир метнулся к машине связистов, ожидая очередное уточнение, но получил приказ ехать после захода солнца на ближайшую ферму и выполнять чужую работу: грузить диких на машины и везти в гарнизон. Кроме того, его предупредили, что население может оказать вооруженное сопротивление. Дескать, он ближе всех к ферме, а завтра будет поздно. Он, боевой офицер, должен мараться о вшивых диких! Излив ярость на радиста, Кир передал распоряжение офицерам и занял свое место в танкере.

* * *

Торговый городок был объят паникой. Темнело. Жители метались по центральной площади, по обыкновению расположенной у колодца. Поселок назывался Малые Пыли и по меркам Пустоши считался богатым. Дома построены из камней, перемазанных глиной, на крышах коричневато-красная черепица. Здесь имелись мельница, кузня, гончарня, конюшня и небольшой манисовик.

Бабы и даже суровые мужики плакали. Никто не видел, как обливался слезами староста Молот, гладил кузню, которую строил собственными руками. Как рыдал старый мельник, прощаясь со своим детищем.

Черноволосая красавица Надин бродила от дома к дому, надеясь увидеть любимого. На нее пялился нескладный юнец с лицом, изуродованным прыщами, и думал, что скоро она будет принадлежать ему.

Избранник Надин, плечистый шатен со шрамом на щеке, наблюдал за девушкой из окна, хотел выбежать, затащить ее в дом, рассказать, что скоро нагрянут омеговцы, но боялся прочесть упрек в ее глазах. Он верил, что благородные офицеры никому не причинят вреда, казнят тирана и восстановят справедливость.

Догорал закат, и мутные стекла, отражая багрянец, отливали кровью.

Колонна из трех грузовиков и пяти танкеров уже подползала к поселку. Молодой командир роты, поигрывая кинжалом, готовился к предстоящей схватке с врагом, который наконец обрел лицо.

* * *

В вечернем воздухе прогремел колокол. Макс сразу догадался, что это значит, уселся за стол и подпер голову руками.

– Что там? – спросил отец.

– Наверное, омеговцы за платой приехали, – отмахнулся Макс, но не смог побороть любопытства и прилип к окну, откуда просматривалась площадь у колодца.

Почти стемнело. Туда-сюда метались фигуры. Кто это, в сумерках было не разобрать. «Омеговцы! Спасайся!» – доносилось отовсюду. Макс рассчитывал, что прибудет команда Хвата, наведет порядок, и теперь наконец успокоился: свершилось, сержант предупрежден, он не допустит несправедливости.

Заскрежетали ворота, и во двор, сверкая фарами, въехала колонна. Возгласы утонули в реве двигателей. Вскоре по площади забегали люди в черном, одинаковые в сгущающейся темноте. Включили прожектор на дозорной вышке – луч ударил по глазам, на миг ослепив, залил площадь, освещая темные углы.

– Выходим из домов по одному, – приказали по громкоговорителю, – с поднятыми руками. Все, кто останется в помещении, будут расстреляны без разбирательств!

– Что случилось? – насторожился отец.

– Не знаю, сейчас разведаю. – Не глядя на него, Макс бросился на улицу, прикрыл глаза и замешкался, ослепленный.

Его тотчас ударили под ребра, куда-то поволокли. Когда он привык к свету, понял, что стоит в первых рядах у колодца, а вокруг люди в черных бликующих шлемах, с автоматами. Который из них Хват? Где его искать, чтобы напомнить об отце, который не может ходить?

Макс заприметил стройного офицера, отдававшего распоряжения, и шагнул вперед. Дула автоматов тотчас повернулись в его сторону.

– Отец в доме, он калека, не может выйти, – сказал Макс, но голос утонул в грохоте двигателей и женских возгласах.

Пришлось кричать, только никому не было дела до его беды.

– Бабы – налево, – распорядился капитан, – оружие сдаем, быстро! Считаю до ста. Кто не подчинится – будет расстрелян. Вы, свиньи, и так мне весь отдых испортили! Взвод! – крикнул он себе за спину; что там, Макс не видел – прожектор бил в глаза. – Прочесать дома. Продовольствие – на склад, трусов – стрелять!

Возле Макса начали собираться женщины, оттесняя его ближе к колодцу и главному омеговцу. Макс заметил Надин, схватил за руку, сжал ее ладонь и шепнул на ухо:

– Не волнуйся, все обойдется!

Напуганная девушка прижалась, вцепилась в плечи мертвой хваткой. Ее мать и младшая сестра, всхлипывая, стояли поодаль. Рядом с ними топталась рыженькая Яна, младшая дочь Молота. Бабы боялись даже голосить, сбились в кучку и тряслись. Вскоре все женщины собрались возле дома старосты, мужчины теснились ближе к воротам, только Макс все никак не мог разжать объятия и выпустить Надин. Сейчас его, как скотину, загонят в кузов и повезут на войну. Удастся ли снова увидеть любимую?

– Я вернусь, – шепнул он, отстраняясь, – обязательно вернусь. Обещаю.

Руки Надин были холодными и влажными.

Чтобы не упускать ее из виду, Макс остался с краю толпы, хотя все старались проникнуть в середину – думали, что так безопаснее.

– Свиньи! – крикнул в громкоговоритель главный омеговец и сплюнул под ноги. – Вы решили бежать, когда узнали, что нужна ваша помощь. Мы охраняем вас, отгоняем банды, волков, а вы… Вы не люди – некроз! И жизни не достойны!

Осознавая происходящее, Макс все больше покрывался холодным потом. Молот был прав. Что будет теперь, когда в деревне хозяйничает чужак?

На расстеленный брезент, куда односельчане побросали оружие, омеговцы, обыскивающие дома, сволакивали припасы. Грохнул выстрел, ему ответила автоматная очередь с северного конца деревни, от хлева. Перекрывая рев и грохот, завизжала баба.

Вернувшиеся с добычей солдаты выстраивались по обе стороны от капитана.

Два омеговца за волосы приволокли Алису, младшую жену Молота, швырнули на землю. Следом за ними, заливаясь плачем, семенил ее малыш. На скуле Алисы наливался кровоподтек.

Главный махнул омеговцам и стянул шлем. Повернулся к пленным и крикнул в громкоговоритель:

– Руки за головы. Двигаемся к воротам колонной по двое. Живо!

Мужики зашевелились, сцепили руки на затылках и попытались построиться. Макс сообразил, что не сдал пистолет, и ему отчаянно захотелось застрелиться.

* * *

Подъезжая к деревне, Кир велел своим людям приготовиться к бою и надлежащим образом облачиться. Но вопреки ожиданию, перед ними открыли ворота. Неужели ложная информация? Если так, радиста следует четвертовать.

Колонна двинулась за ограждение, и, разглядев брошенные в спешке вещи, Кир понял, что дикие не собирались воевать, они хотели сбежать по-тихому, выгрести запасы, а когда война закончится, вернуться и зажить как прежде. Жировать на чужой победе. Пустить корни в обновленный мир.

Кир встал посреди вонючей площади, напоминающей помойку, дикие сбились в кучу, уже готовые принять смерть. Он с удовольствием перестрелял бы всех, но ему приказали привезти мужиков для дальнейшей службы в гарнизон. Любую команду дикие выполняли безропотно: побросали оружие, кое-кто оказал содействие и выдал, где у соседей тайники с продуктами. Низкие твари, не достойные жизни. Как ни печально, руководство ошибается, рассчитывая выбить из них придурь.

Прочесывать поселок закончили ближе к ночи. Никто из наемников не пострадал, а сколько было жертв среди диких, Кир не интересовался. Наблюдая за метаниями этих жалких созданий, он постепенно успокоился, злость сменилась усталостью. Вокруг суетились замучившиеся сослуживцы; им тоже нужен отдых, поощрение. Скучая, Кир разглядывал безропотное стадо и думал, как бы развлечь себя и своих людей. Взгляд остановился на перепуганных бабах, капитан заметил черноволосую девку в ослепительно белой рубахе. Отражая свет прожектора, рубаха горела огромным фонарем и подсвечивала ее безупречное лицо. Кир присмотрелся повнимательнее: чуть раскосые темные глаза, узкая талия, длинные стройные ноги – и поймал себя на мысли, что у него давно не было женщины. Офицерам Омеги должно принадлежать самое лучшее.

* * *

Построиться у мужиков никак не получалось: никому не хотелось идти впереди, все норовили запрятаться подальше. Омеговцы начали терять терпение, били людей прикладами и гнали вперед, как скот. Макс не отрывал взгляда от Надин, надеясь впитать родной сердцу образ и пронести сквозь войну. Он не замечал, что прыщавый Угрюмка тоже на нее смотрит. Макс не торопился: он был в конце очереди. Надин обнималась с Яной, губы ее дрожали, щеки блестели от слез. Максу хотелось броситься к ней и прошептать: «Ну что же ты, глупенькая! Все ведь обошлось. Держись, мы обязательно вернемся!»

Капитан с частью воинов приблизился к бабам. Омеговцы стянули шлемы, и стало видно, что они молоды, немногим старше самого Макса. Главный был узколиц и темноволос. Он остановился напротив Надин, осмотрел ее, как лошадь перед покупкой, облапил – девушка замотала головой и шарахнулась в сторону, омеговец ухватил ее за ворот рубашки, рванул…

Макс сообразил, что сейчас произойдет, и в глазах потемнело от ярости, он потянулся к пистолету, но не успел: грянул выстрел. Угрюмка опередил Макса и сейчас медленно опускался на подгибающиеся ноги, захлебываясь кровью. Капитан как ни в чем не бывало разевал рот, отдавая распоряжения, под его ногами белела рубашка Надин, перепачканная пылью. Девушка прикрывала руками обнаженную грудь. Мать Надин корчилась рядом, получив прикладом в живот.

Макс сделал вид, что споткнулся, упал и, откатываясь к домам, выстрелил. Он был отличным стрелком и верил, что не промахнулся.

Но в него попали раньше, чем он узнал, достигла ли цели его пуля. Теряя сознание, он видел солнце вместо прожектора, а рев моторов слился в грохот горной речки, ворочающей камни.

Глава 6
Лето выдалось жарким

Откуда на ферме взялся Зяма, никто не знал и знать не хотел. Просто однажды пришел полудурок, щербато улыбнулся и попросился на работу. Смекнули, что манисов ему доверить нельзя, думали прогнать, но тут выяснилось, что Зяма – прекрасный дежурный, ну просто лучше не сыскать. Он мог торчать на вышке сутками, всегда готов был подменить любого, только бы сидеть выше всех и смотреть не отрываясь вдаль. Спускался он только поесть, попить, отлить. Вообще Зяма был странный. Вроде говорил нормально, очень любил сочинять стишки-потешки, бессмысленные песенки… А вот умным или хотя бы сообразительным его не назвал бы и манис. Туповат был Зяма. Или скорее жил в каком-то своем мире, сверкающем и прекрасном, полном смешного и замечательного.

Второй пришлый – Курганник, коновал, Зямой по первости очень заинтересовался. Искал в нем «народную мудрость», нашел, но воспользоваться не сумел – принципы Зяминой жизни годились только для Зямы.

У вечного дежурного была мечта. Как только приезжали грузовики Омеги, он развивал бурную деятельность: колотил в рынду, орал, созывал всех и в первых рядах бежал смотреть на наемников. Даже дети столько интереса к черной форме не проявляли. Зяма мечтал однажды сесть в грузовик с этими прекрасными людьми и уехать в Замок. Он как-то рассказал Артуру о своей мечте, тот посмеялся, поправив: не в Замок, а в Цитадель Омега.

И вот мечта сбылась.

Зяму привезли в гарнизон, Зяма маршировал со всеми вместе, Зяму побрили и научили приветствовать командира, и вскоре Зяма должен был совершить подвиги и тем заслужить офицерское звание.

Он радовался до вечера. Ретиво выполнял команды, всем улыбался, мелко кивал, даже песенки напевал про себя, не вслух. А вечером офицер (имени Зяма не помнил) вдруг выделил его из толпы мужиков, сгрудившихся в казарме.

– Он у вас больной, что ли? – спросил офицер.

– Никак нет, сержант Глеб, – отрапортовал Артур, вызвав восхищение Зямы, – здоров. Дозорный наш.

– А что все время лыбится? Придурочный? Эй, как тебя там?

Зяма, погрузившийся в сладкие мечты, откликнулся моментально:

– Маршал Зяма!!!

Вокруг неуверенно заржали. Сержант Глеб налился дурной кровью, подступил к нему и замахнулся:

– Ш-шуточки!

Смех смолк. Зяма часто заморгал, озираясь и продолжая улыбаться.

– Сержант Глеб, разрешите обратиться! – шагнул Артур вперед. – Я неправильно вас понял, сержант. Он здоров. Но дурак. Совсем дурак.

– С оружием обращаться сможет? Ползуна тебе в зад, фермер, не мог сразу предупредить?! Думаешь, нам тут твои идиоты нужны? Издеваешься, манисово дерьмо?! Я тебе покажу!

– Да не сердись, сержант, – пробасил Курганник, – что мы тебе – лекари, придурка от умника отличать?

– Р-разговорчики! – Сержант Глеб на каблуках повернулся к Курганнику, хотел ударить, но спасовал перед размерами противника и только зашипел от ярости.

Зяма понял, что жизнь его меняется, судьба летит под откос, увлекая за собою мечту. И заплакал.

* * *

Угомонились измученные тяжелым днем мужики. Артур лежал в темной казарме на узкой койке и смотрел в потолок. Зяма никак не мог успокоиться, рыдал, валялся в ногах у Глеба, и его уволокли лазарет, а утром должны были выставить из гарнизона – пусть топает домой. Артур завидовал Зяме. Утром начнутся тренировки, фермеров разобьют на взводы, и хорошо бы не попасться Глебу, существу мстительному и мелочному. Сожрет. Сегодня Глеб струсил, Курганника бить не стал, а значит, затаил обиду на всех свидетелей унижения.

За последние сезоны Артур отвык засыпать один. Всегда рядом была Ника, а потом Лана в колыбельке плакала, и вставать надо было по очереди, укачивать. Эта размеренная счастливая жизнь оказалась миражом… И морок тот развеяло ураганом большой войны.

На построении Артур не стал напоминать, что служил, – Отто и так его заметил… Значит, есть шанс получить звание, например сержанта. Великая заслуга – командовать деревенскими увальнями не у себя на ферме, а в гарнизоне. Пусть каждый мальчишка на Пустоши умеет управляться с хаудой или самопалом, но пулемет, граната – уже вещи для большинства новые, незнакомые. А хуже всего у диких с субординацией и подчинением. Артур люто ненавидел приказы, не умел выполнять их, отключив голову. Потому и ушел. Свободы захотел. Семью захотел. Ферму решил поднять.

И даже во двор не выйдешь размяться, проветриться, сбежать от мыслей. Простыня горячая и шершавая, матрас комковатый, повернуться бы, но койка скрипучая, а товарищей тревожить – последнее дело.

Скрипнула слева койка, и над Артуром склонился Курганник.

– Спишь? – прошептал он. – Слушай, Артур, тикать нам надо. Дурное дело – за таких, как этот Глеб, пропадать. Ты здесь все знаешь, вот и придумай, как выбраться.

– Мы уйдем – они наши семьи перебьют.

– В общем, ты придумай. Не уйдем – все равно перебьют, ты помяни мое слово, типун мне на язык, конечно. Но ты подумай. – Снова скрипнув койкой, коновал улегся на место.

Артур и рад был подумать, но тут же представлял Нику с отрезанными ушами и Лану… Лучше не представлять. Лучше не мечтать о побеге. Отслужить сколько придется, тихо и мирно, и вернуться к семье. А после забрать своих и бежать далеко-далеко, в места, где реки глубоки, а луга зелены, где нет Омеги, нет кетчеров, нет наркоманов… Он засыпал и видел во сне чудесные города с высокими домами, в стеклах которых отражалось безоблачное голубое небо.

* * *

После подъема и завтрака Артура вызвал к себе Отто, накануне получивший звание капитана. На столе перед старым знакомым лежала папка с личным делом Артура, и капитан нависал над ней падальщиком. Уши Отто просвечивали розовым.

– Вот, – он постучал по папке тонким пальцем, – с возвращением тебя, Артур. Сразу ввожу в курс событий. Видишь, я теперь капитан. Повысили. Заслужил, как считаешь? Ты нос не морщи, заслужил и еще как. Но бардак, такой бардак! Мужики эти дикие ничего не умеют, право от лева не отличают. Будем учить… Тебя учить не надо. Ты у нас был ефрейтором, а теперь, гордись, будешь сразу сержантом, над своими же деревенскими увальнями начальником. Только сейчас пока на взводы этот сброд не разбиваем, так что тебя на прием поставим. Новеньких вот-вот привезут – надо побрить, отмыть, одеть и все такое прочее. Осознаёшь?

– Осознаю́, капитан Отто, – вяло отозвался Артур.

– Славно. – Отто потер сухие ладони. – Вливайся в струю, служи хорошо, может, и лейтенанта дадут. И почести всяческие. И награду… Общее дело делаем, сержант!

– Так точно!

Улыбка у Отто была отеческая. Как у покойного Шакала.

– Значит, топай к Глебу, принимай у него диких. А Глебу скажи, пусть ко мне зайдет. Потом, как всех отмоем, руководство решит, что с ними делать. Я так думаю, тебя поставим над твоими же охламонами…

– Разрешите обратиться?

Отто милостиво кивнул.

– Мой человек, Зяма. Что с ним?

– А, псих? Да что с ним? Ночь в изоляторе провыл, утром накормили, за ворота вытолкали и пинка отвесили. Сказали, если рядом с гарнизоном увидят – выпорют. Он и потопал к твоей ферме. Так, ладно, некогда мне тут с тобой. Ты все уяснил?

– Так точно! Разрешите идти?

Отто разрешил, и Артур убрался из кабинета. Повышения он ожидал, но ничего, кроме мутного раздражения, звание сержанта не принесло. Ладно бы поставили своих учить – у Артура авторитет… Но Отто прав – преподаватель из него никакой. Значит, придется командовать растерянными мужиками, загонять их на помывку, выдавать одежду, искать койки. По дороге к воротам, где ждал новую партию Глеб, Артур отловил прапорщика Рицку, шустрого кругляша неопределенного возраста и внешности.

– Ничего не знаю! – сразу заорал прапорщик. – Нет у меня больше формы! И нашивок нет! И одежды нет! Склад пустой! Скоро с голоду передохнем!

– Погоди, Рицка, ты меня-то не дури. Всё у тебя есть. Уж один комплект формы сержантской – точно, да?

– Нету! Сказано тебе – нету! И не было! И вообще я тебя не помню! Что вы все с утра меня дергаете!

– Рицка, – проникновенно начал Артур, – я тебе когда-нибудь отказывал? Я же тебе из отпуска всегда пива привозил и мяса.

– А… а! – Лицо прапорщика просветлело. – Фермер! Артур! Прости, мужик, загоняли, задергали, сладу с ними нет. Всех вдруг повысили, диких пригнали сотни полторы. А мне что делать? Откуда я им всем одежду возьму? Мне что, свои подштанники на портянки рвать? Но для тебя, конечно, есть форма. Тебе срочно? Или пока так походишь?

– Срочно. Пока я в этой мерзости, – Артур оттянул на животе серую рубаху, – меня слушать никто не будет.

– Ладно, – решился прапорщик, – пойдем на склад. Только быстро. Просто одна нога здесь, другая там. Пока меня еще кто-нибудь не поймал… Загоняли же.

Склад был у ворот, и, спеша за Рицкой, Артур увидел маячившего под козырьком Глеба. Конечно, можно было сразу передать поручение Отто, но Артур решил рыжеусого таракашку помариновать, зато предстать перед ним сразу в новенькой форме.

Значит, в гарнизоне уже сто пятьдесят «диких». И привезут еще. Артур понимал отчаяние прапорщика Рицки: Омега затеяла что-то грандиозное, ресурсов не хватает, что делать – не понятно, повышения и кадровые перестановки привели к разброду. Пройдет несколько дней, и всё, конечно, устаканится, но пока что гарнизон напоминал разворошенный холмовейник.

Натянув новенькую форму, Артур почувствовал себя уверенней и к потному красномордому Глебу подошел вразвалочку. Увидев нашивки, тот помрачнел.

– Тебя Отто вызывает, – бросил Артур. – А новеньких я встречу. И скажу тебе как сержант сержанту: тронешь кого с моей фермы – усики повыдергаю. Понял?

– Ты мне не указывай! – зашипел Глеб. – Я тебя, сосунка…

– Это я – тебя. Я здесь давно служил, потом уволился. И брат у меня – капитан. Боевой. Уяснил, мутафаг?

Видно было, как хочется Глебу выругаться. Но Артур в форме выглядел внушительным, а лицо у него никогда особенно ласковым не было. И Глеб сдержался, только сплюнул на дорогу и ушел.

Артур спрятался от солнца под козырек, потрепался с дежурными, отказался от предложенной сигареты. Караван с дикими ждали вот-вот и надеялись, что этот будет последним. На плацу орали, надрываясь:

– На-ле-во! Лево! Ле-во, придурки! Мутафага в жопу! Ты что, не знаешь, где лево?! Я тебе сейчас ухо левое оторву! Мигом запомнишь! Стоять! Смир-рна! Это что за «смирно»?! – Незадачливый учитель сорвал голос и зашелся кашлем.

– Да-а-а, – протянул рядовой, стоявший рядом с Артуром, – этак мы навоюем… Прислали юнцов командовать.

– Разговорчики, – без особой, впрочем, агрессии оборвал его Артур. – Старик тоже нашелся.

Рядовой обиделся и даже на шаг отступил. Тем временем на плацу продолжалось развлечение.

– Рекруты! – рявкнул уже другой командир. – Внимание сюда! На меня гляди, мутант! Вот эта, ЭТА рука ЛЕВАЯ! Все поняли? Поднять левую руку!

Артуру было плохо видно, но он ни на секунду не усомнился, что все рекруты по команде подняли правую руку – командир стоял к ним лицом. Раздался разочарованный вопль:

– Дебилы! Ур-роды! Другую!

«Ты их еще будешь учить маршировать и строем ходить, – не без злорадства подумал Артур, – и невдомек тебе, сосунку, что все рекруты многое знают, вот Курганник, к примеру, поумнее тебя будет. Но тебе, малыш, этого не понять. Потому что никто тебя не слушает, дурака они валяют и надеются, что их, как Зяму, домой отправят».

Раздался протяжный рев сирены: к воротам подъезжала колонна. Тяжелые бронированные створки медленно распахнулись, и в гарнизон въехали четыре грузовика. Остановились, обдав Артура запахом дизельного перегара. Из кабины ближайшего выпрыгнули двое омеговцев, открыли двери кузова.

– По одному – на выход! – скомандовал сопровождающий, второй поднял автомат и прицелился.

Новенькие сопротивления не оказывали. Ругаясь, кряхтя, они по очереди спрыгивали на щебенку. Артур подошел к омеговцам, представился, рявкнул на растерянных мужиков:

– В колонну по двое!

Началась суета. Это были обычные фермеры, точно такие же, как земляки Артура: одетые кто во что, бородатые и патлатые, от кряжистых мужиков до сопливых юнцов. Они не понимали, куда и зачем их привезли, злились, чесались, рыгали. На Артура косились с ненавистью. Знакомых лиц он не заметил – видно, не торговала его ферма с их деревней.

Когда все новенькие выгрузились и Артур расписался в ведомости, пришло время вести рекрутов в баню. Он надеялся, что вшей или клопов ни у кого из них нет, как и заразных болезней. Еще подхватишь почесуху или лишай… Кое-как, постоянно нарушая строй, новенькие дотопали до санблока, где уже ждал замученный рядовой-брадобрей.

Конечно же мужики уперлись: бород и волос им было жалко. Только юноши безропотно расставались с шевелюрами. Артур орал, чуть не срывая голос, пытаясь перекричать ропот:

– Таков порядок! Вы теперь на службе! Ты, борода, верещать перестань! Волосы отрастут! А если на тебе вши?!

– Вшов нетути, – хмуро отозвался обладатель черной с проседью бороды. Зарос он по самые скулы, еще и волосы отпустил, тоже черные, кучерявые. И только синие глаза яростно сверкали, да нос пунцовел. – Вшов нетути, и бороду не дам. В бороде самая стать. Вернусь без волосьев – меня баба не признает.

– Баба! – У этого было гладко выбритое лицо, изрезанное глубокими морщинами, серокожее. – Баба тебя и так не признает, деревня… Они никого не признают… Если и вернемся – кто тебе сказал, что баба твоя жива и в уме будет? После этих, – он ткнул в сторону сержанта пальцем, – зверей.

И тут Артур узнал серого: это был Яшка, сосед с юга, земледелец. Когда дней пятнадцать назад он видел Яшку в последний раз, тот не переставая хохмил, шутил. Теперь его будто подменили.

– Яшка, – прошептал Артур. – Это ты?!

Сосед окинул его пустым взглядом. В цирюльне стало тихо. Артур ухватил серого за рукав и вытащил в коридор.

– Артур… Я-то думаю, рожа знакомая. Что, крови захотелось? Убивать нравится?

– Яшка, да что с тобой?! Меня загребли так же по мобилизации, а я раньше в Омеге служил, вот сержанта и дали…

– Дали…

Артур тряхнул Яшку за плечи, и тот вроде очнулся, зашептал горячечно:

– Слушай, ты Нику свою в деревне оставил? Оставил?! Ох, мужик… Это же звери, Артур, это не люди! Да я мутантам теперь в ноги поклонюсь, любого кетчера расцелую. Утром вчера пришел приказ по радио: всячески омеговцев привечать. Бабам, значит, под них ложиться. А тут эти едут… А мы их чуть не вилами! Чуть не погнали! Их же мало, пять грузовиков. И как на беду – пыль, рев, целая рота катит. На помощь или просто мимо ехали… Убивать не стали. Поколотили, мужиков собрали. И на глазах… – Тут Яшка заплакал.

Артур ждал, пока знакомый успокоится. В груди нехорошо кололо, дыхание сбилось, как после бега, он уже понимал, что ему дальше расскажет Яшка, и не ошибся:

– Жен, дочерей… Их же много, солдатни. У меня дочка… помнишь? Доченька… И ее… А ты Нику оставил… Эх, Артур, звери это, не люди!

– Молчи об этом. Понял? Никому ни слова. И своим скажи: молчать. Вести себя тихо. Ждать моей команды.

– Ты что ж, – Яшка перешел на еле слышный шепот, – как расквитаться знаешь?!

– Молчи, сказал. Всё. Мы вообще не знакомы. Топай бриться. – Артур втолкнул Яшку в комнату, крикнул охране: – Мне по личной надобности! Сейчас вернусь!

И выбежал прочь. Так быстро и хладнокровно он не действовал никогда в жизни.

* * *

В радиоузле не было никого, кроме одного связиста, к счастью младше по званию. Артур подошел к ефрейтору, напустив на себя важный вид:

– Освободи помещение, связь нужна.

– Не положено, – проблеял тот.

– Ты мне еще тут повозражай! Война идет, ефрейтор! Война во славу Омеги!

Глаза у парня стали стеклянными, и он рявкнул:

– Славься! – вскинув руку в традиционном приветствии. После чего уступил Артуру место за передатчиком, но из комнаты не ушел.

Артур выбрал частоту своей фермы и нажал вызов, мечтая только об одном: лишь бы Высь был на месте. Еле заметно дрожали руки, и пересохло во рту. Артур раз за разом повторял про себя кодовую фразу, но никто не отвечал, а ефрейтор, постепенно выходя из патриотического ража, ел сержанта глазами. Наконец в динамике щелкнуло и сквозь помехи пробился далекий, еле слышный голос Выся:

– Прием, прием, не слышно вас…

– Славься! – гаркнул Артур. – Лето выдалось непривычно жарким! Действуйте по плану, повторяю: действуйте по плану. Как поняли? Прием!

– Артур? Лето? Что, уже пора?

– Приказ генерала, – веско, специально для ефрейтора, сказал Артур и дал отбой.

Ефрейтор выпучился пустынным крабом.

– Запомни, – горло саднило, и Артур говорил хриплым шепотом, – ты ничего не слышал. Военная тайна. Совершенно секретно. Как понял?

– Так точно! – Неизвестно, что подействовало сильнее, – тон или угроза, но ефрейтор проникся.

Не тратя на него времени, Артур четким шагом вышел на улицу и направился к плацу. Ему необходим был Курганник.

* * *

Всего сутки прошли с того момента, как забрали взрослых мужчин, а на ферме уже все разваливалось и дела шли из рук вон плохо: женщины не справлялись с манисами, тяжелую работу переложили на таких, как Высь, подростков. Понятно стало, что сезон селение не переживет: некому будет пополнить скудные запасы, некому торговать, да и не с кем. Оставалось надеяться, что войска пройдут стороной, не разграбив последнее и не тронув женщин.

Сегодня, когда поступил вызов, Высь возился на улице, приводил в порядок старый сендер, остроносый, спаянный из разнокалиберных труб. У сендера барахлил движок. Заслышав сигнал, Высь чуть не заплакал – ясно уже, что по радио будут сообщать о новых и новых напастях… Шлюхам-то хорошо, они трепещут, солдат ждут. А вот честных девушек, на которых Высь только-только начал заглядываться, жаль.

Поэтому он не спешил – не мог решиться, страшно было услышать о приближении войск или о чем-то таком.

Но на связи был Артур, и все оказалось хуже, чем парнишка предполагал. Когда хозяин фермы отключился, Высь еще некоторое время сидел, глядя прямо перед собой. Ответственность, свалившаяся на него за последние два дня и сделавшая из шпыняемого шлюхиного сына взрослого мужчину, защитника, теперь грозила раздавить. Вывезти в безопасное место Нику с малышкой… Нет, лучше пешком. Ведь нельзя больше никого с собой брать… А как в схроне с припасами? Нужно ли тащить на себе еду и воду? И как незаметно выскользнуть из поселка, сколько у них времени?..

Высь встряхнулся, с силой растер уши и побежал искать Нику.

Посадив Лану на тряпку у ограды фермы, жена Артура, повязавшая волосы косынкой, мешала в корыте корм для манисов: вареные зерна кукурузы, объедки, остатки мяса, скорлупу яиц. Лицо раскраснелось и покрылось капельками пота. Высь окликнул ее, Ника разогнулась и посмотрела на парня.

– Лето выдалось жарким, – пробормотал Высь, приближаясь к ней, – нужно уходить. В место, про которое Артур говорил.

Ника вскрикнула и зажала рот руками. Вокруг не было ни души.

– Артур сказал?

– Да. Ника, уходить нужно сейчас. С собой только самое необходимое, и собираемся быстро, тихо. Там еда есть?

– Еда? Артур постоянно следил. Запасы там… и вода тоже. У него семья в схроне от мутантов пряталась, давно еще. Это на свалке, где панцирники. Высь, а как же мы доберемся? Поедем?

– Пешком пойдем. Оружие прихватим, что там тебе для маленькой нужно – и бежим. Давай, бросай все и собирайся.

Ставшая сосредоточенной и спокойной Ника, не говоря больше ни слова, подхватила на руки Лану и пошла к дому. Она двигалась размеренно, безмятежно, чтобы никто ничего не заподозрил. Высь знал, что Ника сумела выжить, когда ферму заняли враги Артура, сумела дождаться. В этой хрупкой на вид женщине таилась великая сила. Он следом вошел в ее жилье.

И тут самообладание оставило Нику: сунув Высю дочь, она заметалась, причитая. Хватала вещи, прижимала к груди, отбрасывала, зачем-то сдернула с кровати покрывало, швырнула на пол, принялась наваливать на него одежду, посуду.

– Ника… – окликнул ее Высь, – Ника, мы столько не унесем.

Она заплакала. Вторя матери, разревелась Лана. Высь беспомощно наблюдал, как женщина бестолково собирается, как в отысканный заплечный мешок кидает какую-то ерунду. Наконец Высю это надоело, и он принялся командовать. Ника подчинилась, по его указке взяла минимум одежды, хауду Артура, патроны, зажигалку, фонарь. Своего Высь решил ничего не брать: он не женщина, чтобы наряжаться.

– Лекарства, – подсказал, – все, что есть.

Ника мелко закивала, полезла в шкаф. Еще недавно уютный, дом выглядел разграбленным.

* * *

На плацу надрывался Глеб. Артур постоял в стороне, наблюдая за рыжеусым сержантом. Ну и рожа: глазки бегают, с губ срываются брызги слюны. Новенькие учились маршировать, получалось у них гораздо хуже, чем можно было ожидать. Такое чувство, что эти мужчины и ходить-то не умеют… Артур заприметил Курганника, коричнево-красного под наливающимся зноем солнцем. Свежеобритая голова коновала обгорела, кожа лоскутами сойдет. Рядом с Курганником были и остальные ребята с фермы. Выползень. Курганник взгляда с него не сводил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Коновал – лекарь, традиционно занимавшийся лечением домашней скотины.

Вернуться

2

О клане башмачников рассказывается в романе А. Левицкого, А. Бобла «Джагер»

Вернуться