Александр Бруссуев
Мортен. Охвен. Аунуксесса

От автора

Уважаемый читатель! Эта книга – не исторический роман, поэтому любые исторические параллели – лишь плод моего воображения. Повествование ведется от лица Мортена, молодого викинга, но не в земной его ипостаси. Поэтому он, уже обладающий тайной всеобщего знания, может позволить себе ряд сравнений и слов, не типичных для того темного времени. Если есть книга «в Олонец», значит должна быть и «из Олонца». Над ней я сейчас работаю. Я писал это произведение, чтоб мне самому было интересно и весело. Если кто-нибудь разделит мои настроения, я буду очень признателен.

С уважением Бру2с. 29. 06. 08, вдали от дома.

Пролог

Тишина казалась неестественной. Но она длилась несколько мгновений, растворившись в звуке реки, шуме деревьев и далеком надрывном крике Ленни. Я сел на ближайший валун, уперся мечом в землю у ног и начал заваливаться куда–то вбок, более не в силах удерживать свое обескровленное тело. Падал я бесконечно долго, время остановилось, впрочем, ощутить, как песок набивается мне в нос, я не успел. Неведомая сила как будто выдернула меня прочь из реальной действительности: все звуки мира стремительно слабели, неумолимо отдаляясь, убогая картинка перед глазами уменьшилась сначала до размера светящегося окошка в кромешной тьме, а потом и вовсе перестала быть видимой, отдалившись на сто миллионов тысяч километров. Я перестал существовать, я ненароком умер…

Однако небытие как-то не наступило. Напротив, наконец, я понял, что есть блаженство. Безмятежность, умиротворение, абсолютное спокойствие, восторг, как от чувства полета, свобода – все это переполняло мою душу. Я снова мог видеть и слышать, да что там скромничать, я мог увидеть любое место, хоть за тридевять земель и при этом легко воспринимать все звучание его окружающее.

А тело мое осталось лежать на изрытом ногами песке, около залитых кровью камней, и великаноподобные сосны удрученно качали над ним своими главами. Неутешная Ленни содрогалась от рыданий, стоя на коленях, от города бежали вооруженные люди, но живых, кроме девушки на берегу найти они не смогут. Мы со старым другом Охвеном постарались от души, отряд смуглых кривоногих горлопанов геройски прекратил свое существование. Хотя какое уж тут геройство, брать надо не числом и наглостью, а умением.

Однако, пора.… Помните обо мне, люди!

А где-то далеко-далеко громадный зверь поднял морду к небу и завыл, словно проклиная судьбу. Он в бессильной злобе царапал землю страшными когтями, почувствовав потерю. Я не мог быть его другом, но по прошествии нескольких лет он должен был получить от меня долг, хотя я не считал, что чем–то ему обязан. Успокойся, гад, может все же свидимся…

***

– Обрати внимание, какой АТМАН (спасибо Фармеру – идея–то его!). Чистый и незапятнанный.

– Но форма не завершена, времени не хватило. Придется начать сызнова, пусть набирается опыта.

– Ах, люди, как вы несовершенны, боже мой.

Я предполагал, что это Валгалла. Но я не встретил девок–воительниц, как их там кличут: амазонки, сирены, пифии? Хотя, нет – валькирии. Где они рыщут, пес их знает. Не проводили они меня через Радугу–мост к пиршественному столу. Впрочем, даже если бы я их и встретил, представился, попросил содействия, проку никакого это бы не дало – моста не было. Голимая пустота, за исключением двух сияющих богов, с интересом созерцающих мою персону. Я не видел их лиц, но что–то заставляло меня верить, что они – это Истина, мужская и женская ее составляющие, они – наши создатели, учителя, поверенные во всех наших делах. Они не вершат наши жизни, они не контролируют наши поступки, но они – наши Судьи.

1

Недалеко от бурной и пенящейся речки Гломмы, посреди возвышающихся скал и разбросанных там и сям валунов течет вовсе уж безымянный ручей. На берегу этого ручейка в изобилии произрастает обалденно вкусная трава. Так, во всяком случае, могут думать козы, если, они вообще могут думать. Их пасет короткими летними месяцами мой взрослый друг Охвен, ну а я ему с энтузиазмом, свойственным моему юному организму, помогаю. Говорят, что сыр, получаемый от наших коз, самый вкусный у нас во фьорде. Это наше с Охвеном твердое убеждение, потому как работа эта совсем не в тягость, а если делом заниматься в удовольствие, то и продукт получается отменного качества. Конечно, пастушеское ремесло почетно и прибыльно (беглый взгляд на заурядного пастуха, грязного и в лохмотьях подтвердит это предположение), но в дальнейшей жизни я планировал к козам не иметь никакого отношения, разве что сугубо потребительское. Я грезил далекими странами, воинской доблестью, славой героя. Охвен все это уже пережил, поэтому оба мы были вполне удовлетворены: я, уверенный в своей будущей карьере викинга и полным кошельком искусителей человечества рыже–желтого цвета, и Охвен, уважаемый за прежние подвиги самим конунгом, никогда не стесненный отсутствием средств. Приходилось, правда, доказывать некоторым завистникам свою состоятельность, как личность, но все реже и реже.

Моя помощь ветерану была очень кстати, так как, обладая огромным ростом, широченными плечами и крепкой мускулатурой, он практически не мог бегать, сильно хромая на левую ногу. Увечье досталось ему в стародавнем походе, при выручке из беды своих боевых товарищей. Но, тем не менее, после излечения он вновь занял свое место в дракаре и совершил еще немало славных дел.

Хотя и выглядит Охвен как истинный викинг, светловолосый, голубоглазый, но родился он далеко от этих мест, на краю мира, за землями таинственных финских колдунов, на осколке древней Гипербореи. Как он попал сюда – рассказ особый, мне пока так и не удалось услышать сентиментальные воспоминания о былой юности нашего мира.

Наша жизнь текла бы и дальше подобным устоявшимся образом, если б однажды чудным туманным утром я не проявил любопытство, увидев, как над лесом взмыли в одночасье все птицы округи. Возбужденно крича, они наперегонки нарезали несколько кругов в воздухе и рассыпались по своим пряткам, будто их и не было. Лишь пара соек где–то воодушевлено трещала, как горох, падающий на барабан. Эти сойки возвестили всему свету, что мир изменился, по крайней мере, мой и Охвена.

2

Я поутру всегда занимался одним и тем же, невзирая на погоду. Вот и сегодня, выбравшись из мехового мешка, я разворошил костер, раздул угли, добавил дров и побежал к ручью за водой, а заодно и умыться. Охвен тем временем открывал загон, где козы ждали–не дожидались утренней дойки, вольных лугов и заливных трав, чтоб размять копыта, пустить в дело рога и набиться травой по самое не могу.

Нынешним утром всю землю застилал туман такой густоты, что ноги по колено пропадали из видимости. Самая благоприятная погода для нечисти. Мне, правда, до сих пор не доводилось пересечься ни с гоблинами, ни с троллями, ни с гномами, ни с эльфами, но я по этому поводу не переживал. Есть многое непознанное на этом свете, а жизнь так длинна… Да и не готов я пока к подобным свиданиям.

К тому же сырость эта пронизывает до костей. Но скоро солнечные лучи наберут силу и в мире снова воцарит благоденствие и чистота. Поеживаясь, я зашел в воду, высоко поднимая ноги, да так и замер с задранной конечностью, потому что над ближайшим леском тишина вдруг взорвалась многоголосьем птичьей стаи. Мурашки дружной толпой пробежали по позвоночнику, захотелось побросать все ведра и стремглав умчаться к нашему лагерю. Но низменный инстинкт не смог мною овладеть, я нарочито медленно умылся, непроизвольно оборачиваясь, взял ведра и в бодром темпе преодолел расстояние до костра.

– Что-то не так в лесу, – задумчиво произнес Охвен. Повернулся ко мне и добавил. – Может, сходишь на разведку? Что за напасть в тумане шастает, пернатых беспокоит? Не иначе нечисть…

Я не успел ответить ничего, потому как во рту пересохло, предложение Охвена было таким неожиданным и несвоевременным! А старик уже вовсю смеялся, разрушая своим беззвучным смехом все мои страхи и непонятки. Я, в самом деле, уже готов был отправиться с дозором, хоть по уши в тумане, хоть по колено в нечистотах, хоть к троллям, хоть к гоблинам. А лучше всего – к милым девушкам. Но Охвен умерил мой пыл, заметив:

– Солнце выйдет, вместе сходим. А баранов наших пусть вон он попасет.

Он кивнул в сторону уважаемого всеми собаками и волками округи пса Бурелома (или просто Буренки, как мы вежливо называли его). Буренка тем временем, ожесточенно изогнувшись, вылизывался, подтверждая пословицу, что нужно делать уважающему себя кобелю в краткие минуты безделья.

Все стало на свои места, действия определены, волнения излишни. Мы продолжали заниматься своими делами, обстоятельно и несуетливо. И только удаляющийся треск соек отзывался некоторым холодком в груди. Что день грядущий нам готовит?

***

Туман сгинул, будто его вовсе и не было. Зато мокрая трава сохранила все следы, оставленные нынешним утром. И следы эти оказались престранными.

Что–то двигалось по направлению к морю, широко приминая всю растительность по ходу. А над чем это так напряженно склонился следопыт Охвен? По самому краю следа на маленькой сосенке, чуть не выкорчеванной неведомым, было что-то, заинтересовавшее опытного и бывалого охотника и воина. То есть, увы, не меня.

– Это кровь. К тому же, весьма возможно, человеческая. Хотя, быть может, кто-то завалил здоровенную зверюгу, положил ее на волокуши и теперь, надрываясь, тащит к родному очагу.

– В начале лета только охоту и устраивать…

– Что бы то ни было, а разузнать придется, – продолжая оставаться совершенно серьезным, сказал Охвен. Мои иронии он пропустил мимо ушей. – А потом сообщить куда следует: у них там стрел полные колчаны, мечи вострые, а по истреблении нечисти колдуны уже так истосковались, что и слов никаких нет. Сплошное молчание. Вот пусть и практикуются.

Последние слова он произнес едва слышно, каким-то сдавленным шепотом.

Мне стало совершенно ясно, что пойдем мы сейчас на поиски утраченного, но днем не страшно, тумана нет, дом рядышком, а со зверьем уж разберемся как-нито. Только вот Охвен совсем не похож на себя, больно мрачен, будто долг у родственника нужно забрать, а тот про это и не вспоминает. Так и пошел он по следу, подволакивая калеченую ногу, уверенно двигаясь к месту, где след этот начался. Я потащился следом, стараясь улавливать всяческие мелочи, как то: помет зайца (только внимание отвлек), гора измочаленных шишек под дятловой кузницей (тоже мне мелочь – споткнуться можно!), дохлая мышка (умерла, видать, совсем недавно, от разрыва сердца, узрев что, тащат на срубленных сосенках странные охотники). Стоп. Это не мышь. В наше время мыши просто так на дорогах не валяются. Это что-то типа серенького мешочка, который носят на шее.

– Смотри, Охвен, я нашел что-то.

– Молодец, глаза у тебя молодые, меня мои уже подводят. Давай-ка, поглядим на это поближе.

Он поднял мешочек. Нашейный кожаный шнурок оказался порван. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что бурые пятна на поверхности этого маленького нательного кошеля вовсе не грязь или разводы пота. Охвен медленно и осторожно вытряхнул на ладонь содержимое и вдруг резко одернул руку, как ужаленный. На траву упала миниатюрная медная рыбка. Я заметил, как задрожали руки у моего невозмутимого доселе друга. Лицо перекосилось, как от боли, он даже перестал дышать.

– Что случилось? – я встревожено ухватил его за локоть. – Сейчас сбегаю за бражкой, ты пока присядь здесь.

Алкоголь, говорят, способствует прояснению мозгов. Конечно, в некоторых умеренных количествах. Я уже вовсю собирался мчаться в наш лагерь, но Охвен придержал меня за плечо и произнес:

– Нам бы надо поторопиться. Я знаю, чья это вещь. Может быть, удастся еще что-нибудь предпринять.

Я поднял изящную рыбку и спросил:

– С чего ты решил, что знаешь, кто хозяин этой штуковины?

Охвен посмотрел на меня таким взглядом, что и мне самому сделалось тоскливо.

– Потому что эту рыбку, этого окушка, я сделал сам…

***

Шли мы совсем недолго. Наверно, потому что нигде более не задерживались, да и шагу прибавили изрядно. Оба молчали, хотя вопросов у меня была целая куча, но я прекрасно ощущал все беспокойство Охвена. А понять что-либо самостоятельно я попросту не имел никакой возможности, фантазии не хватало. Вот и шел я за Охвеном, уже более не отвлекаясь на всякие уличительные улики, да их, вероятно, и не было.

Так незаметно мы и добрались до ничем не привлекательной полянки. Полянка была совсем маленькой, ближе к противоположному краю, подобно кургану высились несколько разномастных валунов. Земля вокруг была вся истоптана, будто на танцевальной площадке или борцовском круге. Ну, а около камней, точнее, прислонившись к ним спиной, сидел человек. Мы замерли. Но и тот, кто сидел напротив нас, не шевелился. Да и вряд ли он когда-нибудь сможет сделать хоть какое-то движение, его сердце замерло и не билось. Теперь перед нами сидел не человек, а то, что от него осталось, мертвец. В этом можно было не сомневаться, потому что все его тело представляло собой сплошную рану, уже и не кровоточащую.

Таких людей я не встречал никогда: коротко остриженные черные волосы, ни намека на бороду и усы, хотя он уже и не был юным, тонкий и прямой нос, широченные плечи. В каждой руке он сжимал по неширокому и несколько искривленному мечу, уперев каждый из них в землю перед собой. Поэтому тело и не падало. И самое странное – воин улыбался…Улыбка получилась усталой и какой-то печальной, но как еще мог улыбаться мертвый – я себе представить не мог.

Пока я, застыв, как столб, созерцал эту ужасную картину, Охвен успел обойти всю поляну и теперь тряс меня за плечо. Сначала я увидел, что его губы шевелятся, а потом до меня стал доходить смысл его слов.

–…потому что другого объяснения найти не могу. Теперь же надо упокоить этого отважного воина. Я не помню их обычаев, да и никогда не старался в них вникать. Собирай, друг мой, побольше сосновых дров, сделаем погребальный костер, потом поговорим. На его земле положено павших хоронить до заката солнца – это я помню точно.

– Может, наших кого позвать надо? Я мигом сбегаю, – сказал я первое, что пришло на ум.

– Этот человек шел ко мне, не стоит поднимать волну беспокойства дома. Ничего исправить уже нельзя. Я не хочу объяснять, кому бы то ни было, почему и как все произошло. Нашей вины нет ни в чем. Судьбе было угодно, чтоб посланник Вержины не попал этим утром к нам, а в тумане прошел мимо, не подозревая, что за ним крадется сама Смерть…

Мы помолчали недолго, пока Охвен доставал свой топор, а потом отправились за смолистыми сосновыми дровами. Охвен рубил молодые деревья, я их носил к каменному холмику на поляне. Скоро там выросла целая груда аккуратно уложенных поленьев, высотой чуть ли не с меня. Наконец, Охвен сказал: «Хватит».

Мне было очень страшно, когда, напрягая все свои силы, мы затаскивали мертвого воина на самый верх нашей поленницы. Я старался задерживать дыхание и всячески отворачивался, когда руками цеплялся за окровавленную одежду, перенося бездыханное тело на заранее приставленные к вершине костра жерди. Потом Охвен поднял эти носилки на высоту своего роста, а я, забравшись на самый верх, отчаянно старался перетащить погибшего бойца на его смертный одр. Очень тяжелым был человек и, наверно, при жизни очень сильным. Тем не менее, мы сделали все, что посчитал Охвен необходимым. Он и запалил костер. Пламя взялось сразу с нескольких сторон, облизав все поленья и набросанный сверху лапник. Не успели мы перевести дух, и вот уже огонь набрал окончательную силу, с воем поглощая свою пищу. Повалил дым от лапника, в разные стороны полетели целые снопы искр, треск перекрыл собой все остальные шумы леса. От жара мы отодвинулись подальше, прикрывая лицо руками. Охвен забормотал заунывную отходную песнь, чтоб неизвестный воин нашел успокоение за пиршественными столами Валгаллы, чтоб вступил он в свое время во всеоружии на битву с темными силами, чтоб не держал обиды на нас, потому что не успели к нему вовремя на помощь. И, глядя на клубы поднимающегося к самому небу дыма, мне казалось, что я вижу спустившихся к усопшему валькирий. Они пригласили его за собой, и он, разведя руки в стороны от невыразимой радости, устремился ввысь все дальше и дальше от нас и от нашей суеты…

Хотя, кто знает, что там ожидало этого воителя по ту сторону от жизни, ведь он же наверняка чужак нам. Но то, что он погиб достойной любого воина смертью – этого не будет оспаривать никакой народ. Так мы и стояли, наблюдая, как костер начинает потихоньку угасать, рассыпаясь на отдельные очажки тоже быстро затухающие. Когда о былой ярости огня напоминал лишь силуэт гари среди травы, да тоненькие ленточки дыма, Охвен поднял самый большой из лежащих поодаль камней и осторожно, стараясь не потревожить легчайшую золу, установил его посреди пепелища.

– Надо будет позднее знак какой установить, что здесь похоронен великий воин, что здесь похоронена память о моей молодости. Слишком долго я ждал, что получу хоть какую весть, но не был готов к такой вот, – он указал на выделяющуюся среди травы черноту. – Пошли обратно, умыться надо как следует. Да и о козах хорошо бы позаботиться. Пора, брат, пора…

Я посмотрел на свои руки, на одежду и ощутил моментальный позыв к тошноте: я был от души измазан не только сосновой смолой, но и кое-чем пострашнее – чужой черной кровью. Бежать за деревья я уже не успел, вывернулся наизнанку прямо здесь, отвернувшись от Охвена чисто инстинктивно. Как же меня мутило… Спазмы содрогали все тело, я упал на колени, обхватив руками живот, ощущая жестокую боль.

– Ничего, ничего, дружок. Сейчас полегчает, пойдем потихоньку, водички попьем, я травки горячей заварю – все как рукой снимет. Давай-ка вставай. Вот так, молодец.

И мы отправились в обратный путь. Сначала медленно, потому что Охвену приходилось поддерживать меня, потом вроде бы достаточно быстро. Но окончательно пришел в себя я только у самого ручья, где старательно, с речным песком вымылись с головы до ног и прополоскали с таким же тщанием одежду.

В молчании мы подошли к нашему угасающему костру, подкинули дровишек и не проронили ни слова, пока не вскипела вода в котелке.

– Сбегай-ка домой, друг мой Мортен, спроси, не приходил ли какой чужой корабль. Уж эти чужаки по воздуху сюда не попали…– прихлебнув из кружки, сказал Охвен.

– Я вряд ли успею до темноты.

– Утром я тебя буду ждать здесь. Завтра и порешим, что дальше предпринимать. А, может, уже и делать нечего… Беги, беги, мне подумать надо. Да будь внимательным во имя одноглазого…

Я допил свой настой, отложил кружку, оделся во все еще влажную одежду и закинул на спину пару фляг с молоком – не идти ж налегке, потрепал за шею Бурелома и скорым шагом двинулся по знакомой тропе в сторону дома. Пес, было, увязался за мной, но я ему сказал пару ласковых слов, пристально глядя в коричневые глаза:

– Ты за старшего. Поглядывай за Охвеном. Про работу свою не забывай. Не дай бог, козы разбегутся – пасть порву. Понял, шченок?

Буренка зевнул мне в ответ, задрал ногу на ближайший куст и загарцевал обратно, ухмыляясь во всю свою собачью морду.

Ну вот теперь можно спокойно двигать дальше – собака не подведет. Она же тоже человек. А с Охвеном что-то произошло, таким я его еще не видел. Как бы узнать у него, что же случилось на самом деле? Слишком много загадок для одного дня.

* * *

По знакомой тропке я легко и быстро добрался до первых стражей. Они не стали мне учинять никаких расспросов, еле–еле кивнули в ответ на мое приветствие. Хотел, было, спросить у них о новостях в родных пенатах, но передумал: вряд ли столь гордые и уверенные в своих силах воины будут общаться с такой мелочью, как я. Еще и волшебный пендаль дадут, чтоб не отвлекал на посту. Спасибо, что помнят меня, не заставляют представляться.

А вечер тем временем уже вовсю раскрывал свои объятия жестокой красавице – ночи. Мой желудок запел, как возбужденный лесной кот, напоминая мне, что сегодня мимо пронеслись все традиционные трапезы. Я поспешно спускался к воде, огибая жилища, надеясь поскорее узнать у вездесущих и всезнающих мастеровых с пирса все, что мне наказал Охвен. Олле–лукойе, до чего же холодно становится, как же есть хочется! Я прибавил шагу, почти перешел на бег, но, вдруг, резко остановился.

Я всегда так резко останавливаюсь, когда кто–то здоровенный хватает меня за шиворот. Фляги с молоком покатились вниз, под горку, а я забился в конвульсиях, как форель на кукане. Удалось удержаться на ногах – и то, слава богу! Проделал несколько вихляющих движений всем телом, изобразил из себя на несколько мгновений ветряную мельницу – и только после этого, обретя равновесие, огляделся: за что это такое я там, в спешке, зацепился?

За отворот моей туники держался огромный кулачище, соединенный посредством руки с бочкообразным туловищем, на котором ухмылялась во всю ширь ненавистная морда звероящера Бэсана. Во, попал!

Бэсан был огромным парнем, на несколько лет постарше меня, говорят, даже стал викингом, но почему–то всегда болтался не при делах. В караулах не стоял, в походы не ходил, даже ремеслом никаким не занимался. Жрал хмельную медовуху, отрастил себе упругое брюхо и очень старался получить в ухо. Потому как постоянно на кого–нибудь задирался. Этот кто–нибудь обязательно должен был быть младше Бэсана, да к тому же ниже ростом. Что ему легко удавалось, потому, как роста он был значительного (так мне тогда казалось). Нижняя челюсть выпячивалась вперед, придавая лицу поистине зверское выражение, он это выражение старательно усугублял, выпучивая при каждом своем слове глаза. Хотя, голос… Вот с голосом случилась накладка. Как ни пыжился Бэсан, как ни тужил он свои голосовые связки, но бас или тем более грозный берсерковский рык не удавался. Вот визгливый фальцет – пожалуйста.

Его побаивались и втайне ненавидели многие мои сверстники, но противостоять пока не получалось ни у кого. Если бы я не отвлекся на чувство голода и на спешку, то обязательно бы заметил совсем немаленькую фигуру, привалившуюся к огромному камню. А какой запах распространялся вокруг! Похоже, этот тролль купался в бочке с бражкой. Теперь, попав к нему в объятья, я просто задыхался. Как же меня так угораздило! Что за невезение!

– А, это ты, козлов дояр? – спросил он, рыгнув мне прямо в лицо.

Было бы чем, меня б стошнило. Я промолчал. Как бы так извернуться, чтоб убежать? Но Бэсан уцепился за меня крепко. Он тупо уставился мне в глаза и старательно сопел. Пауза затягивалась.

– Что ты здесь ходишь, недоносок? – наконец, нашелся правильный вопрос.

Я молчал, как топор в колоде.

– Это ты у меня всех щенков украл? Уу, ворюга позорный, наконец–то я тебя поймал!

– А ты, что, недавно ощенился? – удивился я. Какие щенки, какое воровство? Что он там несет?

Бэсан перестал смотреть мне в лицо и слегка отклонился в сторону. Мне даже показалось, что он потерял устойчивость и сейчас рухнет, как осенний лист. Я непроизвольно сделал движение руками, чтоб поддержать его, но вместо этого получил мощнейший удар в левую скулу, отлетел в сторону на несколько шагов и ударился правой половиной головы о камень, ловко подставленный природой именно на место моего падения. Из глаз вырвались серебристые светящиеся шары и умчались ввысь, в голове заиграла на барабанах целая армия не знающих отдыха шаманов. И словно откуда–то издалека доносился визгливый голос Бэсана, слова я понимал, но смысл их от меня ускользал. Потом что–то начало толкать меня по ногам, опять же – зачем? Меня это стало очень утомлять, просто невмоготу стало терпеть подобные неудобства, надо встать и уйти отсюда, но нечто мешает мне перевернуться на спину, держит меня за ноги. Руки, как из пуха, я их вообще не чувствую, поэтому я извиваюсь, как червяк, и все-таки оказываюсь на лопатках. Открываю глаза – они у меня почему–то оказались закрытыми – и получаю сильнейший удар по голове. Это небо на меня упало, я увидел его и услышал воющий звук падения. И сразу же хлынула боль.

Голова превратилась в пустой бочонок. С гвоздями, рассыпанными в нем. А потом эту бочку стали раскручивать, гвозди начали вонзаться в оболочку, отрываться от нее с мясом. Да что же мне так больно! Спазмы пытаются вытолкнуть из тела хоть каплю былой еды, но я сегодня как–то без полдника. Пустота желудка вызывает тоже не самые приятные ощущения, словно временами раздирают внутренности. Кто я, где я, почему со мной такое творится? Страдаю в мучениях. Кричать бы надо, но язык едва ворочается в пересохшем рту.

Вдруг, на меня обрушивается целый поток холодной воды. Какое облегчение! Мир вокруг перестает вертеться. Я открываю глаза – опять я их закрывал – небо вернулось на свое место. Посреди неба голова человека, склонившегося надо мной. Он очень испуган. Я щурюсь, пытаясь сосредоточиться, я узнаю его. Это мой друг – Олли Наннул.

* * *

Олли – скальд, юный, правда, но тем не менее. Он может играть на любых музыкальных инструментах, сам придумывает мелодии, а уж слова в песнях, сложенных им, заставляют удивляться и старых опытных творцов. Сам он хрупкий, болезненно бледный, несмотря на немалый рост, физическая сила не относится к его достоинствам: руки, как ветки, ноги, как палки. При разговоре его лицо очень подвижно, так что становится смешно смотреть, какие гримасы он изображает. Однако характера хватает для оказания должного отпора обидчику, каким бы силачом тот ни был. Словом, скальп. Простите – скальд.

– Приветствую тебя, о, песнопевец, – сказал я, вернее, хотел сказать. Вместо этого губы на начавшем заплывать лице, промычали нечто нечленораздельное. Хорошо, хоть не заблеял.

– Больно, Мортен? Я видел, как этот плевок гоблина тебя избивал. Пойдем-ка отсюда, подобру-поздорову, пока этот урод не очухался.

– Это я его бил. Еще бы пару-тройку моих могучих ударов головой по его кулакам – и я бы победил, отвалились бы у него руки по самые ноги, – я вновь обрел дар разумной речи.

– Пошли ко мне в шалаш, тут на берегу у пирса. Я по ночам караулю заместо моего папаши. Иногда. Надо что–то с твоим чаном сделать, превратить его обратно в вид, более подходящий для человека. Пошли, пошли быстрее.

– Ты только никому не говори, ладно?

– Не переживай, некому мне болтать в столь поздний час, да и не люблю я этим заниматься. Сам же прекрасно знаешь, – сказал Олли, зажмурив один глаз. Может, он хотел походить на Одина?

И мы пошли вниз к затихшему на ночь фьорду, где у пирсов стояло несколько дракаров, где перекликались меж собой сторожевые викинги, где я должен был бы узнать все, что попросил меня Охвен.

– Олле–лукойе, совсем башка дырявой стала! – внезапно остановился я. – Про фляги–то с молоком я и забыл!

– Не переживай, сейчас сгоняю. А ты вон к тому шалашику ступай. Костерок запали снова, он у меня наверно уже затух.

И Олли помчался наверх, нелепо переставляя ноги–ходули, еще умудрившись дать мне отмашку рукой – иди, мол, иди.

Я посмотрел ему вслед и почему–то заплакал. Пытался сдержаться, но рыдания просто рвались из груди. Слезы текли по лицу, я судорожно всхлипывал – и никак не мог остановиться. Я плакал не от боли, хотя боль–то как раз и не проходила. Мне просто стало жаль себя и еще жальче становилось оттого, что кто–то отнесся с состраданием к моей волевой личности. Словом, я скис, размяк и расклеился. Мне необходимо было время, чтоб прийти в себя. Я и пошел к шалашу, стараясь не обращать внимания на несколько болезненное состояние.

Шалашик у Олли был невелик, забраться внутрь не испытывал ни малейшего желания. Костер разводить тоже не стал. Просто присел у входа, изредка всхлипывая. А тут и приятель мой прибежал с молочными емкостями, тяжело дыша, как загнанный бобер. Полез к себе в хижину, повозился там, при этом крыша чуть было не съехала. И у меня, и у шалаша. Подошел ко мне, печальному, и протянул в березовом коробочке дурно пахнущую кашицу.

– Это такая штука из водорослей делается, синяки пропадают, опухоль сходит быстрее. Намажься – и будет к утру а, хорошо!

– Наверно, кожа тоже сойдет вместе с синяками.

– Весьма возможно, но у тебя разве есть выбор? А я тебе песнь сложу, как мы сегодня Бэсана завалили.

– Что–то с памятью моей стало: как этот хмырь меня заловил – помню, как по голове дал – тоже помню, а вот откуда ты появился, да еще, как мы этого кабана сделали – хоть убей, не скажу!

– Так слушай же, отрок зеленый, мажь лицо свое целебной дрянью и повесь уши свои на гвоздь внимания. Песнь слагается не на день, а на века. А, хорошо! Внукам своим будешь потом петь о славном подвиге скальда Олли, не убоявшегося ужасного людоеда Бэсана, и свалившего безобразного монстра метким камнем, пущенным из засады, в то время как тот уже начал грызть ноги павшего в неравной схватке героя. А, хорошо!

Я зачерпнул на кончики пальцев зеленовато–серую суспензию и очень осторожно нанес на лоб. Да, от такой боевой раскраски впору всем врагам разбежаться – запашок стоял еще тот. Словно в тине запуталась и издохла не одна сотня лягух, пиявок и жуков-плавунцов. Но лицо мое потихоньку стало напоминать настоящую пуховую подушку, а его я растил, холил, лелеял и пестовал совсем для других целей. Чтоб носить бороду и усы.

Олли тем временем принял позу пиита, вашу мать. Встал в полный рост, опустил голову себе на грудь, чтоб волосы покрывали лицо, выставил вперед слегка согнутую в локте левую руку, будто подаяние просил и застыл. Вдруг он резко встряхнул буйной главой, стремительно вознес левую руку вверх, словно указывая на неведомую мне звезду. Я от неожиданности чуть не выронил коробочку с эликсиром себе за пазуху. А Олли, нараспев и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, глухим и хрипловатым голосом начал декламировать. Рука его, тем временем начала медленно – медленно опускаться.

– И теперь, на закате жизни,

Когда годы берут свое -

На судьбу я свою не обижен,

Благодарен я ей за все!

Когда–нибудь, подобно богу,

Пройдя тернистую дорогу,

Познать все тайны бытия,

Сумею, может быть, и я.

И вот тогда геенны огненной за мной запрутся двери.

Наступит час расплаты за грехи. Отныне

Мой рев смертельно раненного зверя

Да будет гласом вопиющего в пустыне! (С. И. Тихонов, карельский поэт)

У меня даже рот открытым остался, во загнул!

Олли откашлялся, пробормотал что–то, типа «ну, это, как бы прелюдия, как бы вступление», и продолжил, старательно эксплуатируя все иносказания, как это у них, скальдов, положено.

Тем не менее, когда я собой являл законченного гоблина с бугристым зеленым лицом, ситуация более–менее прояснилась.

Олли подымался от своего сторожевого поста, где он на самом–то деле по ночам выполнял роль посыльного. Крайне редко, к слову будет добавлено: кому надо по ночам без особой необходимости тревожить мирно спящий люд? Он поднимался по тропке, чтоб окинуть взором вечерний фьорд, как заметил меня, живенько спускавшегося ему навстречу. Но тут вдруг от самого большого камня около дорожки отделилась огромная фигура, будто каменный тролль выбрался из валуна, где таился днем. Храбрый скальд, конечно же, спрятался, но по донесшемуся до него голосу, понял, что тролль – это на самом деле вовсе не тролль, а гнусный Бэсан, каким–то злобным ветром занесенный в эти края на ночь глядя. Скорее всего, тот, бухой по самые уши, решил здесь слегка передохнуть, а тут такая пожива! Не попался бы я, попался бы сам Олли.

Сначала он хотел незаметно раствориться в пространстве, но меня бросить в беде тоже как-то нехорошо. Спасибо тебе, друг, за честность! Олли быстро подобрал камень, подходящий для пращи. А уж пращником–то среди наших парней он был знаменитым. Бэсан тем временем отбросил меня мощным хуком на камни и, пытаясь одновременно удержать равновесие, пинал меня, качаясь и наступая на мои конечности. Олли подобрался поближе, начал было раскручивать пращу, но передумал: мало ли силы не рассчитает и прибьет этого монстра насмерть. Взял камень в руку и от всей души бросил в голову Бэсана. Тот даже мяукнуть не успел, повалился, как подрубленный камыш. Лишь бы только назавтра не помнил ничего, а то поймает, гад, мало не покажется.

Словом, такие вот подвиги из засады, на живца. Действительно достойно памяти в веках…

Слагает руны, Олли, вне всяких сомнений, замечательно, но внезапно пробудился к жизни мой желудок и на все голоса стал напоминать о себе.

– Слушай, герой, а не найдется ли у тебя здесь что–нибудь перекусить? Я сегодня вообще не емши… Нет–нет, ты не подумай чего, все ты проделал самым правильным образом, если бы не ты, не знаю, что случилось бы дальше… А мне надо еще сегодня кое-что разузнать, а с раннего утра возвращаться к Охвену.

– Да поесть–то, конечно, найдем, – после некоторой паузы сказал Олли. – Но ты вот, как певец певцу, скажи: получилась ли руна, или нет? Только учти, отрицательное мнение меня не интересует.

– Мне понравилось, без всяких льстивых слов. Да ты и сам прекрасно понимаешь, что у тебя все неплохо получается, особенно про «закат жизни, когда годы берут свое».

– Ну, это все образно. Значит, тебе понравилось. А, хорошо.

С этими словами он полез обратно в свою шаткую берлогу и вытащил кусок подсоленной рыбы и кувшин квасу.

Шевелить челюстями было больно, да и несколько неудобно из–за зеленой корки подсохшего тинно–лягушечьего бальзама. Тем не менее, еда оказалась на диво вкусна, давненько не едал уже подобных яств – целые сутки.

– Кстати, чем ты меня таким поливал, когда я полубезумно пытался двигаться? Вроде воды с собой ты не нес? Или это была не вода? Или ты облил меня тем, чем обычно костры тушат?!

Олли озадаченно посмотрел на меня, потом его глаза стали сходиться к переносице. Потом он слегка хлопнул себя ладонью по виску, глаза моментально разбежались. Потом он надул щеки, отчего стал похожим на сову, так как нос его утончился, побелел и хищно изогнулся. Потом он как бы лопнул, словно порванный надутый мех и захохотал. Смеялся он крайне заразительно, закатив очи и отмахиваясь, как от ленивой мошкары, рукой. Мне тоже стало смешно, но как–то не очень.

Наконец, Олли прекратил махать рукой, похлопал меня по плечу и, сдавливая смешки, произнес:

– Да водой я тебя облил, не переживай, водой! Несколько не родниковой, но ты уж не обессудь! Снял свою любимую шапку, – и он стащил с самой макушки крохотный кожаный колпак и помахал им перед самым моим носом. – Зачерпнул из ближайшей лужи и облил тебя. А ты подумал!.. – он опять захохотал.

– Кстати, если бы я тебя тушил, как костер, то ты бы ощутил теплоту моего тела, а не холод земли. Понял, башка твоя зеленая?

– Понял, понял…

Мы немного помолчали, я немного поел, потом Олли замычал себе под нос. Едва слышно до меня доносились слова одной из его баллад:” It`s time to say goodbye, it’s time for you and I. Oh, don’t you see the smile, dark is the night for all.”

– Слушай, Олли, не происходило ли здесь за последний день–два что–нибудь необычного?

– Что ты имеешь ввиду?

– Ну, там, вдруг, чужие люди появились…

– Что же в этом странного? У нас всегда появляются чужие, торгуют, знаете ли, потихоньку. А вообще–то пару дней назад пришел дракар, точнее даже не дракар, а какой–то корабль. То ли боевой, то ли торговый, но явно не из наших – я такого никогда не видел. Старики говорили, из теплых морей пришел. Постоял немного на рейде, вывесив перевернутые щиты, потом приезжал на лодке переговорщик, показал охранную грамоту от конунга, проплатились изрядно, да и встали у пирса. Типа пополнить запасы воды и провизии. Чего–то там обменивали, чего–то торговали. Буянить не пытались, да и поди попробуй, когда рядом в полном вооружении отряд викингов, который с удовольствием помашет мечами. В лес даже поутру, по самому туману ломанулись, не спрося на то никакого позволения. Наши побежали, было, за ними вслед, но не сразу, а после того, как туман пропал. Кому охота носиться по лесу, когда не видно ни зги? Но те уже навстречу вышли. Все побитые, поломанные, три человека так и вовсе мертвые. Злой, говорили, лес, опасный. Конечно, злой, особенно когда в нем порождения тьмы и ужаса нежатся, радуясь возможности при свете дня не прятаться в свои норы. Похоронили они своих мертвецов у самого дальнего мыса. Причем странно как–то: зашили каждого в парусиновый мешок, да и закопали в глубокую яму. А потом сразу же и отплыли. Наши–то колдуны ходили туда, могилы те зачаровывали, чтоб, значит, вреда от их мертвецов нам не было никакого. Вот вроде и все. Кто эти люди были, откуда они приплыли, куда отправились – мне не известно. Да и не мое это дело–то.

Он с трудом подавил зевок.

У меня же напротив все желание прилечь, как ветром сдуло. Захотелось немедленных действий. Но что тут поделаешь, когда вокруг воцарилась самая темная ночь! Придется ждать до рассвета.

– Слушай, Олли, кто же этих иноземцев так отделал? Что–то не припоминаю, чтоб у нас в окрестностях нелюди шалили. Эльфы еще при предках наших предков за море свалили на свою мифическую Зеленую землю, гномы в наших краях издревле не жили, орки и тролли так и вовсе сгинули незнамо когда и куда.

– А может им глаза в тумане сам Локи отвел, вот они друг с другом и начали биться. Да и какая теперь разница! Вот спать охота – это да, это от души! Я уже и двумя руками веки держать не в состоянии. Давай-ка переспим это дело слегка. Ты, я так понял, в мою хижину лезть не намерен, вот и спи у костра. Утро вечера мудренее.

С этими словами он полез в свое утлое жилище, пошатал его изрядно, выбросил мне парочку меховых одеял и превратился в недвижимую неслышимость.

Ночь была достаточно свежа, поэтому я не поленился создать в затухающем костре стену огня, предположив, что количество дров в стене хватит аккуратно до рассвета. А с рассветом мне надо было возвращаться к Охвену, мучается, поди, старик в неведении…

3

Ночь прошла настолько спокойно, что утром я ощутил себя отдохнувшим и полным сил: спал без сновидений, завернувшись в теплые меховые одеяла. Холод не смог пробиться через завесу тепла, создаваемую только сейчас угасшим костром. Все было замечательно, я жмурился восходящему солнышку, слушал веселое пение утренних птичек и радовался жизни. Что еще нужно совсем юному человеку, чтобы утром ощутить себя счастливым? Правильно – хорошая погода. И еще отсутствие воспоминаний.

Внезапно восстановив в памяти все события минувшего дня, для чего хватило лишь доли секунды, настроение мое довольно изрядно омрачилось. Уже и птичек не стало слышно, и солнышко светит в другую сторону. Я осторожно пощупал свое лицо. Боли и одутловатости не ощутил, только шершавость изрядную. Правильно, у меня же на лице застыла ночная косметическая маска. Для профилактики кряхтя, я выскользнул из объятий тепла и, посмотрев по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, на цыпочках побежал к морю умываться. Конечно, не самая приятная в мире вещь – мыться соленой водой, но за неимением поблизости пресного источника, можно довольствоваться и этим.

Когда я возвращался к шалашу, Олли уже раздул огонь и, зябко поеживаясь, обхватив руками плечи, смотрел неотрывно на крохотное пламя. Чтобы хоть как-то отреагировать на мое приближение, ему пришлось сначала поднять голову, а потом отлепить от язычка огня свой застывший взгляд.

– Человек может бесконечно долго смотреть на горящий огонь, на летящие облака, на текущую воду и на то, как работает другой человек, – продекламировал он и сразу же задорно добавил. – А что – ничего!

Это он имел в виду мою отмытую от бадяги физиономию.

– Желтая, конечно, как у осеннего листа, но зато, ни опухоли тебе, ни синяков! А, хорошо!

– Все твоими молитвами, старина! Даже и не знаю, как тебя благодарить? – присел, было, я к костерку. – Слушай, Олли, мне бежать надо, Охвен там, поди, заждался. Отнеси, будь другом, фляжки моим, скажи им, мол, все в порядке. Договорились?

Олли только рукой махнул в согласии, весь ушедши в загадочное скальдовское самосозерцание.

– В следующий раз, если Бэсан на тебя наскочит, я его также лихо отделаю, – сказал я и убежал.

Можно, конечно, было размахнуться одновременно руками–ногами – и в один миг оказаться на знакомых лугах, гася инерцию об удивленных коз. Но тогда я был бы сверхскоростным предком супермена. Можно было поместить согнутые в локтях руки перед грудью и в такт широкому размеренному шагу помахивать расслабленными кистями, одновременно поводя головой из стороны в сторону. Но тогда бы я стал олимпийским чемпионом 1980 года из Эфиопии Мирусом Ифтером. Я же оставался изрядно помятым в ночной потасовке парнем, да еще из далекого прошлого, где не встречались пока ни супермены, ни, тем более, загадочные эфиопские бегуны. Мое время всеобщего знания еще не наступило. Я кое-как тащился и жалел себя, находя тысячи оправданий своей медлительности.

Меня еще даже не приобщили по молодости лет к рукояти меча викинга, поэтому мое тело капризничало и еле тащилось по знакомой тропке. Если бы я был уже воином, то, без всяких сомнений, уже бы давно добежал до места. Душа моя, конечно, неоднократно сгоняла к нашему кампусу и возвращалась обратно, очень притом удивляясь, что я сделал за это время всего пару сотен шагов.

Тем временем, очутившись в зоне досягаемости рецепторов Бурелома, я триста раз покритиковал свою опрометчивость за отсутствие с утра даже глотка воды, о чем не преминул сказать радующемуся встречей псу. Охвен издалека казался все в том же положении, в каком я оставил его вчера. Пока я с натугой дотащился, наконец, до вполне живого огня, старик не пошевелился. Только его пальцы перебирали без остановки маленькую медную рыбку. У меня сложилось подозрение, что этим делом он занимался всю ночь, потому что эта поделка из буро-зеленоватой, какой мы ее нашли, стала отливать местами блестящей краснотой начищенной меди. Рядом с Охвеном стоял кувшин с бражкой и полная до краев кружка. Судя по уровню напитка в кувшине, он за всю ночь так и не осилил второй бокал. Если при этом не брать во внимание предыдущих пять или шесть с половиной.

Я присел напротив. Снова прибежал Буренка, ткнулся носом в подставленную ладонь, посмотрел пытливо мне в лицо своим коричневым глазом, втянул влажными ноздрями воздух, чихнул и даже потер свой нос лапой. Мне показалось, что от него тоже попахивает бражкой

– А что ты хочешь, шченок? Так уж судьба распорядилась. Не нравится – не нюхай, – сказал я псу. Тот, словно поняв меня, встал, пару раз махнул хвостом, с хрустом потянулся, вытягивая задние ноги. При этом пасть его тоже натянулась, напоминая своими очертаниями неискреннюю, злорадную улыбку. И убежал по своим собачьим делам.

Охвен, наконец, посмотрел на меня.

– Здорово, Мортен! Эк, ты нынче желт!

– Да вот так получилось, – ответил я, слегка негодуя на свой тон, в котором легко прослеживалась попытка оправдаться.

– Бэсан? – спросил старик, слегка сощурив глаза.

– Откуда ты знаешь? – опешил я

– Да больше, вроде бы, некому. Ладно, разберемся с этим выродком позднее. Ну, расскажи, пожалуй, что там дома творится?

Я выложил перед ним все, о чем мне ночью поведал Олли. Охвен только кивал головой, будто соглашаясь. Мое внимание привлек какой-то предмет, вызывающий неясный вопрос: «Что это такое?» Впрочем, строить догадки я не мог, потому что машинально зафиксировал эту штуку взглядом, а вот теперь, как ни пытался присмотреться – ничего не мог обнаружить. Напасть какая-то. Наверно, я вытягивал шею, как гусь, потому что Охвен чуть улыбнулся.

– Ну, что пытаешься увидеть, друг мой?

– Да и сам не знаю чего, – ответил я. – Так, показалось что-то.

Охвен махнул рукой:

– Ладно! Ты, вероятно, это заметил? – спросил он, доставая из-за спины продолговатый сверток кожи. Он раньше был перевязан тесемками, но теперь эти ленточки просто свисали, как бессильно опущенные руки, или, даже, щупальца. Когда-то, туго перевязанные, они придавали некую форму свертку, настолько характерную, что я без всяких сомнений решил: там меч. Конечно, вариантов могло быть много: от большой дудки до маленького посоха, но мне хотелось думать определенно.

– Это меч? – спросил я, почему-то затаив дыхание.

Охвен, прищурив глаза, посмотрел на меня.

– Нет. Это не меч.

Меня эти слова несказанно расстроили. Так бывает, если дарят тебе горшочек с медом, а потом выясняется, что он нагло пуст – кто-то стремительный успел съесть все лакомство до тебя. Конечно, ты виду не подаешь, что опечалился, но, ей-богу, физиономия у тебя становится откровенно удрученной.

– Точнее, это не совсем меч, – сжалился надо мной Охвен. – Это гораздо серьезней. Да, впрочем, чего уж тут говорить – смотри сам!

Он развернул сверток и положил себе на колени простые ножны из толстой серой и на вид очень плотной неизвестной материи, в которых пряталось что-то, имеющее черную, туго завернутую тончайшей кожей, рукоять.

– Говорят, их сделали из кожи носорога. Есть такой зверь, похожий на чудовище далеко-далеко в Египте. Ростом с гору. Огромен, а глаза, как у свиньи, такие же маленькие. И красные, вдобавок. На носу рог, величиной с нашего друга Бэсана. Только не такой тупой, гораздо острее. Вот бежит этот носорог по земле – а в деревне, что за сто полетов томагавка от него, посуда со столов на пол падает. Люди вздыхают, разбирая черепки и осколки, костя на все лады это чудище. А тот, знай себе, чешет по своим делам, не разбирая дороги, выворачивая по пути с корнем деревья, раздвигая горы. Стрелы его не берут, копья – нипочем, камни от шкуры отскакивают, – сказал Охвен, похлопывая по ножнам.

Я с уважением посмотрел на маленькую частичку загадочного исполина и попытался его себе представить. Получалось плохо: четко видел только вытянувшегося в струнку Бэсана с заостренной, как бревно в частоколе, головой. Глаза у него были маленькими, злыми и красными.

– А как же они тогда сумели его добыть? – удивился я.

– Да очень просто, Мортен, – хмыкнул в бороду Охвен. – Придумали, по крайней мере, два способа, как справиться с таким монстром. Конечно, придумали далеко не сразу. Сначала нападали с чем попало, сетки всякие сомнительные плели, катапульты. Каждая попытка уносила по сто человек. Потом людей стало не хватать. Призадумались, а заказы на носорогов оставались невыполненными. Нашелся, наконец, один умник, который сообразил, как убить этого великана. Делов-то – выкопать яму подходящих размеров, заложить досками и забросать землей. Потом раздразнить, как следует обидными словами и неприличными жестами – и бежать от пышущего праведным негодованием гиганта к западне. Единственное, казавшееся немного неудобным, это то, что носорог-то сам себе на уме. Следовательно, гуляет, где захочет. А яма просто так в земле редко когда появится. Приходилось долго и упорно окапываться, пренебрегая усталостью. Но, наконец, подходящее углубление вырыто, замаскировано. Приманивают носорога. Из тех, что самый ближайший к западне. Через равные промежутки расставляют людей – загонщиков, чтобы они направили зверя в нужную точку. Когда носорог начинает свой марш, то людям самое важное – это успеть добежать до сменщика и юркнуть незаметно куда-нибудь в щель. Если не успевают – то ничего не поделаешь: приходиться бежать дальше в виде лепешки, приставшей к подошве ноги монстра. Через некоторое количество времени в заранее определенном месте уставший исполин ухает под поверхность земли, удивляется этому, возбужденно ворочается и без надлежащего ухода обиженно издыхает. Так и добывались мертвые носороги. Но эти ножны сделаны из шкуры живого.

Охвен замолчал, глотнув бражку, чтобы промочить горло. Я ждал продолжения рассказа. Прибежал Буренка, посмотрел мне в глаза и предпринял попытку что-то прогавкать, однако, безуспешную. Получилось, что он энергично выдохнул. Пес считал ниже своего достоинства тратиться на сотрясание воздуха по пустякам. Тем не менее, мне пришлось сходить с ним, разобраться, в чем дело.

Две козы влезли в густые кусты и там, сцепившись рогами с сучьями, безнадежно застряли. Теперь они подбадривали друг друга отчаянным блеяньем.

Я поднял топор, и козы замолчали, прощаясь, наверно, со своей козьей жизнью. Но убивать вредных животных я пока не собирался. Чем таскать брыкающихся животных за ноги из этих дебрей, я решил их просто вырубить вместе с живой изгородью.

Но не успел я опустить топор, как откуда-то издалека на меня обрушился звук. Он был еле слышным, но имел такое свойство, что я даже присел, как оглушенный: тоскливый угрожающий полувой–полустон родился из ниоткуда и исчез, оставив после себя сомнение. А было ли это на самом деле? Однако, в подтверждение реальности, Бурелом ощерился и залаял. Потом он перешел на глухое рычание, шерсть на загривке встала дыбом. Козы с бешеными от ужаса глазами мощным рывком выдернули из земли корни кустов и умчались к своим подружкам. Ветки на рогах гордо покачивались, отчего козы стали похожи на оленей. Их товарки тоже заволновались, заблеяли.

Лишь только Охвен сохранял спокойствие. Он все также держал на коленях ножны. Правда, теперь пустые.

– Ты слышал, Охвен? – спросил я, невольно озираясь по сторонам.

– Да, – просто ответил он. – Но поговорим об этом позже, если не возражаешь.

Я пожал плечами: козы успокоились, даже те, с новыми прическами, мирно жевали траву, Буренка развалился, как собака, на нагретом камне. Все вновь стало спокойно и обыденно.

– Охвен, ты сказал, что эти ножны из живого носорога. Разве такое возможно?

– Все возможно в этом мире. Даже самое невозможное.

Он пригубил из кружки и продолжил свой рассказ.

– Есть в той жаркой земле такое дерево, на котором произрастают плоды, совсем несъедобные, пока висят. Потом они созревают и опадают на землю, там еще проваляются пару деньков под солнцем – и все, готовы к употреблению. Не знаю, едят ли их люди, но вот разные твари готовы продать за них души, буде у них таковые имелись. Обезьяны всякие, дикие свиньи, даже львы, не говоря уже о носорогах – все трескают с превеликим энтузиазмом. А потом крутят головами, смеются, качаются, вовсе с копыт падают – как люди после хмельного.

– Опять же нашелся умник, пропитавший брагой и вином какие-то другие плоды. Уж как они преподнесли это угощение ближайшему носорогу – мне не ведомо. Но нажрался он с превеликой охотой, – говорил Охвен. – И, завалившись набок, уснул в беспамятстве. Прибежали радостные люди, расшвыряли по кустам подвернувшихся пьяных мартышек, тоже полакомившихся на дармовщинку, и ну, скручивать великана самыми прочными веревками. Ноги связали, сидят – радуются. Тут прежний умник от гордости своей решился на полное нахальство. Захотелось ему добыть с этого носорога кусок кожи. Совсем небольшой, чтоб в глаза заказчикам не бросался. Подумал, что на живом товаре этот кусок со временем заново отрастет. Кожа знатная, толстая. Подговорил он своих подельников, чтоб не мешали, и воткнул нож носорогу в зад. Тот сразу же пробудился от своих пьяных дрем и заголосил нечеловеческим голосом. Видать, обидно было великану очнуться спеленатому по рукам–ногам в унылом похмелье, да еще когда какая-то букашка задницу на флаг разрезает. Завозился гигант, засопел – но без толку, крепко держала веревка. А умник – знай себе, режет, доставляя настоящие мучения носорогу. У того даже слезы из глаз покатились.

Мортен живо представил себе плачущее животное с лицом Бэсана, и ему даже сделалось немного его жалко.

– Но, верно, не смогли люди просчитать всей мощи поверженного ими зверя. Дернулся он с такой силой, что даже чуть рог не отвалился, и вскочил на ноги. Веревки лопались одна за другой. Умник в это время закончил со своим занятием, но порадоваться особо не смог – сплющился под копытами беснующегося монстра. Остальные люди тоже бросились наутек, но разбежаться далеко не успели. Во-первых, потому что бежали в одном направлении целой группой, во-вторых, что спасительной ямы-ловушки на сей раз никто не подготовил. Носорог их всех потоптал до полной неузнаваемости, а потом убежал к ближайшему водоему, чтоб кровоточащую задницу в грязь запихать. Лоскут кожи остался лежать посреди побоища, где его и обнаружили через некоторое время. Много ли времени прошло с той поры – не знаю. Но вот какой-то умелец придумал из того лоскута вот эти ножны. Ножны из кожи с задницы носорога. И отменный инструмент, надо сказать получился!

Охвен протянул мне произведение искусства неведомого автора. Да, действительно, легкости они были удивительной, обрамлены направляющей для меча из белого металла (может, серебро?). Заклепки тоже слабо отсвечивали белизной. По поверхности виднелась вязь незнакомых знаков, словно неведомые руны. Форма, правда, была несколько непривычная, слегка искривленная.

– А почему они не прямые? – поинтересовался я.

– Да потому, что они под специальный меч. Такого оружия у нас пока делать не умеют. Вот, смотри, друг Мортен!

Охвен достал из-за спины за черную рукоять дивный меч. Казалось, он сделан из неведомого темного дерева с синим отливом, потому как по всему лезвию виднелись застывшие узоры, как структура на хорошо отшлифованном деревянном бруске. Меч был слегка искривлен, как плавная дуга. Но самым примечательным было то, что острие, от рукояти до жала, напоминало зубья пилы, не такие, правда, частые.

– Это что такое? – затаив дыхание, произнес я.

Охвен усмехнулся и воздел оружие над головой. Меч тускло заблестел.

– Это – Пламя! Такое он носит название. Это не просто меч. Это – часть чьей-то души, а, может быть, и вся душа.

Старик поднялся, все также держа Пламя, указующее в небеса. Потом встал в боевую стойку, слегка согнув и напружинив ноги и чуть заслонившись левой рукой, будто держа щит или дагу. Сделал несколько быстрых рубящих движений, отступил назад, прикрываясь. Меч с легким шипением разрезал воздух. При движении он уподоблялся синеватому отблеску пламени. Зрелище меня завораживало, к тому же исполнение Охвеном всех ратных ударов было идеальным. Он был мастером. И неспроста этот чудесный клинок был в его владении.

– Примерно, таким вот образом, – сказал он, убирая меч в ножны и присаживаясь на место.

– Круто, – сказал я. – Кто тебе такой меч выковал?

Старик слегка усмехнулся и задумчиво покивал головой:

– Достался мне он, как подарок. Скорее, даже, как плата вот за это увечье, – он похлопал себя по покалеченной ноге. – Мастер, сработавший этот клинок мне неизвестен. Каким образом сделали его таким прочным и, вместе с этим, гибким – мне неизвестно. Да я думаю, что никто не знает. Такие секреты передаются из уст в уста от мастера к наиболее талантливому ученику. Рассказывали, что клинок этот очень древний, что сделали его из небесного металла, и ржа его не берет. Честно говоря, я это специально не проверял, всегда ухаживал за оружием. Будто бы закаливали его на крови. Да не животной или там человеческой.

– А на чьей же тогда? Рыбьей, что ли? – удивился я.

– Есть многое, друг Мортен, на этом свете, что не поддается никакому закону нашему и восприятию. Потому как, не нашего это света.

– А какого же?

– Другого. Не пытай меня – сам не знаю. Есть же боги, у которых свои законы, нам не подвластные. Стало быть, есть и твари из вечного мрака, которые пытаются противопоставить себя богам. Они тоже сильны нечеловеческой силой. Вот мне и сказали, что когда меч этот создавали, то закаливали в крови существа не этого мира. Точнее, в крови оборотня.

Охвен замолчал, заворачивая ножны с Пламенем в большой лоскут кожи. Потом, бережно перетянув тесемками, убрал в свой заплечный мешок, с которым, судя по его потертости, он старался не расставаться во время своих былых путешествий.

Жутко мне стало от последних слов моего друга. Повеяло каким-то замогильным страхом. Люди, животные, рыбы, деревья, растения – мне понятны. Они рождаются, живут, могут болеть, потом умирают. Каждый в свой, отведенный ему богами срок. Так было всегда – и это закон. Но кто такие оборотни, вампиры, тролли всякие – мне было непонятно. А то, что не можешь познать – всегда настораживает. И пугает.

– Вот они его и чувствуют, стоит только обнажить, – сказал Охвен, вернувшись обратно.

Меня даже передернуло, озноб пробежал по позвоночнику холодными ногами.

– Что ты хочешь сказать? Тот вой, что раздался, вдруг, издалека и всполошил все наше стадо, он – оборотня?

– Меня предупреждали об этом, когда давали меч. Но никогда раньше я таких криков не слыхал. Может быть, потому что не было никого из этого племени вблизи, чтоб могли почуять Пламя? А, может быть, потому что раньше я обнажал меч только перед битвой. А там, знаешь, на всякого рода крики и вопли не отвлекаешься. Сам, порой, так кричишь, что потом тошно становится.

– Охвен, ты хочешь сказать, что где-то поблизости бродит живой оборотень? – спросил я, все больше начиная тревожиться.

– Ну, во-первых, оборотни вряд ли бывают живые. Они могут в нашем мире существовать, но вот жить – вряд ли. Он же мертвые по своей сути, – усмехнулся старик.

– Действительно. Но от этого едва ли становится спокойней. Сколько ни говори слово «еда», а кушать от этого меньше не хочется. А что – во-вторых?

– Во-вторых, мы же не можем знать, как близко должна быть подобная нежить, чтобы учуять это оружие. Может быть, он сейчас и вовсе на другом краю земли. Ну, а в-третьих, все это может быть не более чем случайное совпадение. Достал я клинок из ножен – а в это же время далеко в горах взревела тревожно росомаха или дикая кошка. У них голоса тоже не слишком приятны для нежного человеческого слуха.

Последний довод понравился мне больше всего. Какие там оборотни, какие нежити! Никто их и не видел давным-давно, может, и нет их вовсе! Слишком много потрясений за последний день: погибший неведомый воин, неприятности с Бэсаном, существующий недалеко от нас оборотень. Интересно, конечно, но как же приятно жить спокойно, без потрясений!

– Пойду я, Мортен, подремлю часок, – сказал Охвен, поднимаясь. – Вроде бы успокоился потихоньку.

– Ладно, – согласился я. – Могу я тебя попросить об одном деле?

– Научить мечом пользоваться? – улыбнулся старый викинг. – Так уж и быть, посмотрим, на что ты окажешься способным. Хотя учитель из меня, наверно, никудышный – не занимался я этим делом никогда.

– Я буду очень стараться, – покраснев до кончиков ушей, пробормотал я. Мне стало неловко, оттого, что все мои желания написаны у меня на лице, как оказалось.

Охвен ушел, а я принялся готовить обед, намазавшись для профилактики еще раз снадобьем Олли. В мечтах я был уже искусным воином, сумевшим выучиться за короткое время всем премудростям ратного поединка. Я даже представлял врагов, которым я даю отпор. Все они имели лица и повадки моего злейшего недруга Бэсана. Когда, в сотый раз поклявшись про себя, что стану достойным уважения мечником, я накрывал на стол, давясь и захлебываясь слюной, появился Охвен. Исходил слюной, конечно, я. Охвен желудком пробормотал мне нечто неразборчивое, но по интонации я догадался, что он предпочитает добрую трапезу дневному сну.

Как призрак материализовался из воздуха Бурелом, всем своим видом показывая, что это он просто так тут присел, просто отдохнуть слегка. Даже лицо свое собачье отвернул в другую сторону, только уши предательски вывернулись в сторону стола, поглощая песни здоровой пищи.

Да, еда была не с барского стола, но рыба, мясо и сыр присутствовали в различных вариациях. Квас и хлеб придавали столу законченный вид. Поблагодарив богов за угощение, мы принялись за трапезу. Может быть, потому что уже давно не ел в спокойных условиях, но настроение категорически повышалось. Охвен перестал хмуриться, Буренка прекратил нервно переступать с лапы на лапу, только козы продолжали бессмысленно жевать все на своем пути – ведь вся их жизнь состоит из еды. Или они едят, или, иногда, их едят.

– Да, жизнь-то налаживается, – отстранившись от стола, сказал Охвен.

– Угу, – ответил я. – Еще бы со стола кто убрал!

Бурелом с готовностью завилял хвостом.

– Не, ты конечно парень реальный, но вся твоя уборка – одно сплошное махание языком. А ты своим языком не только тарелки можешь чистить, но и свой зад, извините, вылизывать, – отмахнулся от него старик.

Собака, тоже изрядно перекусив вместе с нами, нисколько не обиделась, с хрустом потянулась и неторопливо затрусила к группе коз на инспекцию.

4

Лето набирало силу, дни следовали чередой: когда пасмурно и дождь, когда солнце и жара. Я наслаждался свободой. Правда, теперь в мои ежедневные занятия входили и упражнения с мечом, щитом, копьем, луком, ножом, другой самой разнообразной военной амуницией, а, частенько, и без всего. Охвен предлагал мне выполнять самые разнообразные упражнения. Я иногда просто диву давался, насколько занятные вещи он придумывал с заурядными предметами. Никаких упреков он не делал. Просто говорил:

– Немного неточно. Если хочешь – можешь повторить. Но всегда думай над тем, что ты делаешь. Вот когда без раздумий ты находишь правильное решение – значит, в бою тебе не надо будет отвлекаться на такие мелочи, сосредоточив все свое внимание на враге. Вот тогда все будет правильно.

И я повторял, увлекаясь, пока не слышал:

– Теперь идеально. Главное – не забудь движения свои и ощущения от них.

Мне очень нравилось, что Охвен никогда не смеялся над моей неуклюжестью. К тому же зрителей вокруг не имелось, поэтому я не стеснялся. Козы и пес – не в счет. Бурелом иногда подбегал ко мне и, думая, что я с ним играю, начинал бесноваться: носиться вокруг меня с блаженно-бессмысленным видом, игриво рычать и вставать на задние лапы. Потом, внезапно осознавая, что это вроде как-то несолидно для такого серьезного кобеля, чихал и трусил свирепо глядеть на бестолково опустивших уши коз.

Я продолжал навещать родную деревню. Но теперь, по рекомендации моего наставника, я старался проделывать весь путь бегом. Навещая родителей и сдавая свою поклажу, я еле переводил дыхание. Мама меня за это критиковала, а отец только усмехался. Зато обратно бежать было не в пример легче. Конечно, я брал с собой продукты и квас, но они все же не так тяжелы, как свежий козий сыр. И еще мне помогало лететь к нашему стойбищу чувство радости, всегда появляющееся у меня, когда я встречался, пусть даже и мимоходом, с Риссой. Она была чуть помладше меня, но ее улыбка заставляла меня видеть солнце даже сквозь грозовые облака.

Я долго не решался поговорить с ней, стесняясь слов и боясь насмешек, но, однажды, оказавшись лицом к лицу, непроизвольно пробормотал слова приветствия.

С тех пор мы начали разговаривать друг с другом при встречах. Хотя, большею частью мы просто улыбались, обмениваясь незначительными фразами. И это было очень радостно.

Позднее Рисса стала иногда навещать меня в моем летнем кампусе. Охвен в таких случаях брал Бурелома и отправлялся куда-нибудь на реку проверять сетки или в лес осматривать ловушки. Мы могли подолгу вдвоем беседовать ни о чем, улыбаясь друг другу. И мне не верилось, что это происходит со мной, а не с кем-нибудь другим.

На следующий день я с удвоенной энергией прыгал с камня на камень, крутя над головой сучковатую дубину. При этом требовалось сохранять равновесие и наблюдать еще, что изменилось на моем пути. А Охвен мог, профилактики ради, подбросить булыжник, ранее здесь не лежавший, или, наоборот, убрать что-нибудь, доселе всегда покоившееся на одном месте. Я толкал от груди большие камни то стоя, то сидя, а то и вовсе лежа. Я бегал по песку с каким-нибудь валуном в заплечном мешке. Я махал руками и ногами, сбивая листья с веток, на которые мне указывал старик. При этом я не забывал о своих обязанностях. А по вечерам, когда костер уютно потрескивал поленьями, я слушал рассказы про жизнь, которую довелось прожить моему наставнику.

Все это было для меня настоящим счастьем. Таким, о котором я и мечтать раньше не мог.

– Охвен, а почему твой меч с зубьями по лезвию? – однажды поинтересовался я.

– Что, хочешь в руках его подержать? – спросил меня старик.

Я вспомнил, как когда-то издалека донесся тоскливый угрожающий полу-вой, полу-стон, едва только клинок вышел из ножен.

– Да нет, наверно, – поспешно замотал головой я.

– Так как мне тебя понимать? Да? Нет? Или, быть может, наверно? – засмеялся мой друг.

Я смутился. Конечно, подержать в руках такое оружие – здорово. А уж поработать с ним – вообще мечта любого воина.

– Нет, не готов еще, – откашлявшись, произнес я. – Просто никогда такого не видел.

Охвен внимательно посмотрел мне в глаза. И, как мне показалось, с одобрением. По крайней мере, мне бы очень хотелось в это верить.

– Как ты помнишь, меч слегка скруглен. Им легче рубить. А когда лезвие проникает в плоть, то ты, вытаскивая Пламя на себя, как бы пропиливаешь этими зубьями глубже внутрь. Как пилой. Страшные раны можно им нанести.

Я невольно поежился, представляя себе картину удара. Жутко, но эффективно. Если против тебя враг, то думать о милосердии не приходиться. Либо ты его замочишь, либо он тебя. Всеми доступными способами, хоть зубами в глотку. И тут же в голову пришла мысль: «А смог бы я расправиться с Бэсаном?» В своем воображении я рисовал всякие планы мести, вплоть до того, чтобы закидать его с безопасного расстояния камнями. Но самым лучшим мне казалось встретиться с ним лицом к лицу с мечами наголо. Конечно, он гораздо опытней меня, прошел как-то посвящение в викинги, а, стало быть, обладает определенными навыками. Но до жути хотелось одолеть его в честном поединке. Однако смог бы я развалить его от плеча до пояса? Не знаю, честно говоря. Дело тут не в силе, взяв на вооружение такую волшебную пилку, какой мне теперь представлялось Пламя. Дело в другом. Представив, как живой Бэсан становится двумя мертвыми кусками мяса – мне стало не по себе.

«Да пускай себе живет», – милостиво подумал я. – «Однако, репу я ему когда-нибудь обязательно начищу!» И самому стало смешно, ведь этот звероящер одним ударом кулака может вбить меня в землю по самые уши.

Однажды Охвен достал лук, навалившись на него всем телом, натянул тетиву, покоящуюся до этого времени в укромном от солнца и влаги месте. Послушал, как она звучит, и довольно хмыкнул.

– Ну, что, викинг, как насчет того, чтобы немного пострелять?

Я, конечно, не возражал. С детства мы с ребятами баловались, сбивая из своих маленьких луков различные мишени: камни, полоски материи, натянутые между палками, задумчивых собак и заносчивых девчонок. Стрелялись мы без принуждения, баловства ради. В мишени свои я научился больше попадать, чем мазать. Впрочем, как и остальные ребята. Настоящие викинги учились пользоваться луком позднее, уже пройдя посвящение. Поэтому я обрадовался возможности поупражняться в меткости из настоящего боевого оружия, уже подыскивая глазами подходящий для мишени камень.

– Как, сможешь за сто шагов в человека попасть?

Я представил себе расстояние и неуверенно помотал головой из стороны в сторону. Пожалуй, далековато для меня.

– Все правильно. Наши луки могут прицельно бить не более ста шагов. А зачастую и менее. Потому как это для нас – всего лишь одна из немудреных воинских наук, которую мы одолеваем. Весьма поверхностно, если честно.

– Вот там, за морем, есть острова, на которых живут бриты, – продолжил Охвен, выбирая из пучка стрел особые, с тупым наконечником. – У них есть настоящие мастера, умельцы–стрелки. Они готовятся стать лучниками с самого младенчества. Их берегут и другой наукой особо не обременяют. Стреляют они каждый день с утра до вечера. А иногда и ночью. Год за годом. Начинают они понимать свой лук, как музыкант свое кантеле. Перед выстрелом, подняв смоченный в слюне палец, определяют ветер, смотрят в облака, угадывая там что-то. Их стрелы пробивают насквозь человека за тысячу шагов. Даже если он одет в прочную кольчугу. Да и луки у них особые, выше человеческого роста. Лучники их самолично делают, собирая из нескольких пород дерева: ясеня, вяза и еще чего-то. Стрелы – как маленькие копья. Они очень ровные, каждая сбалансирована с наконечником. Впрочем, делают их тоже мастера, знающие свое дело. Тетива из оленьих жил настолько тугая, что обычный человек ее и не растянет. Да, есть такие люди на тех далеких островах. Конунги им платят за услуги. И весьма недешево. Но у нас, хвала Одину, они не встречаются. Иначе, то, чему я хочу тебя научить – просто теряет смысл.

Охвен схватил пучок отобранных стрел и запихал их в колчан, который одел мне за плечи. Потом протянул лук:

– Я отойду на тридцать шагов. Потом подыму перед собой вот эту дубину, будто бы меч. И сразу можешь стрелять в меня. Стреляй по-честному, не рядом, а в меня, если ты достаточно меток. Стреляй, пока колчан не будет пуст. И как можно быстрее.

Когда Охвен отошел на положенное расстояние и замер с поднятой палкой, я слегка растерялся. Конечно, я знал, что настоящие викинги могут отбивать стрелы мечом, но теперь почему-то меня охватило некое беспокойство.

– Давай, Мортен, начинай. Одну стрелу за другой. Как можешь быстрее.

Я поднял лук, внутренне махнул рукой на способность Охвена отбиваться, точнее, на неспособность – все-таки я сомневался, что с такого расстояние ему удастся отразить стремительно летящую стрелу. Прицелился в середину груди и спустил тетиву. В принципе, ничего страшного не произойдет, даже если старик оплошает. Синяк, в худшем случае. Но шанса пожалеть его, Охвен мне не оставил. Палка в его руках пришла в движении, описывая вправо и влево ровные круги, между делом, отбросив мою стрелу, как назойливую муху.

Я потянулся за следующей, потом еще за одной, и еще. Теперь я уже не сомневался, а испытывал даже некоторое чувство азарта, стреляя так часто, как только мог. Конечно, некоторые мои стрелы летели вовсе далеко от Охвена, так что он на них даже не отвлекался, а одна вовсе упала у моих ног. Лук при этом издал тетивой непристойный звук, а я сквозь зубы выругался на себя, чувствуя, что краснею.

Наконец, все стрелы исчерпались, можно было бежать за новой порцией. Но вот только, надо ли было? Охвен поманил меня к себе, жестом показывая, что мне предстоит теперь собрать все, что он тут насбивал. Он нисколько не запыхался, дыхание было абсолютно ровным, будто и не махал палкой только что.

– Вообще-то от твоих стрел можно было бы и без всяких выкрутасов отбиться. Только ты не обижайся, – поспешно добавил Охвен, хотя я обижаться не собирался, прекрасно осознавая, что из меня стрелок, как из навоза копье. – Главное, чтобы ты заметил сам принцип этого дела. Можно отбиться даже от нескольких лучников. Если они, конечно, стреляют друг в друга, а не в тебя.

Я улыбнулся, представив себя мечущимся между целящимся друг в друга стрелками.

– Вот это правильно – переживать и расстраиваться нет повода. Пока. В действительности, если несколько человек пытаются стрелять тебе в грудь, а не в спину, то есть, ты их видишь, то можно не допустить до своего тела ни одной подлой стрелы.

– Это, наверно, просто чудо. Такому, как мне, никогда им не овладеть.

– Ерунда. Если мы с тобой все правильно сделаем, то уже через неделю ты сможешь махать палкой так же, как и я только что.

Неделя прошла быстро, как ночной полет с высокого ложа на жесткий пол. Бац – и уже я стою, сжимая перед собой хорошо отбалансированную и подогнанную по руке палку. Ее я старательно сделал для себя, потому что теперь мы с Охвеном тешим друг друга поединками на деревянных мечах. Но сейчас я внимательно смотрю на своего друга, который с полусотни шагов целится в меня из лука. Кажется, что его стрела точно намеревается попасть мне в глаз.

Хоп – чуть качнулась верхняя лука, но я начал движение своей палкой–мечом чуть раньше. Как со стороны я видел, что стрела уходила чуть вбок от моей головы, но, тем не менее, я ее сбил. Времени для радости не было, потому что вослед первой уже неслась вторая, более точная. Ее путь должен был закончиться как раз посреди моей груди, но и она упала на землю, теперь совсем безобидная. Еще пара стрел была успешно обезврежена мной, потом наступила пауза, во время которой я отчетливо услышал гневный крик откуда-то сбоку:

– Дураки!

Охвен опустил лук, я прекратил крутить палку. Сердитая Рисса смотрела на нас, переводя взгляд с одного на другого.

– Какие дураки! – опять прокричала она и, отвернувшись, быстрым шагом пошла прочь.

Я посмотрел на Охвена и пожал плечами.

– Чего стоишь, дурень? Беги, догоняй! – сказал он мне.

Я и побежал, на ходу недоумевая, чего же это Рисса так рассердилась.

Догнал я ее быстро, но она все время отворачивала от меня свое слегка покрасневшее от гнева лицо и разговаривать не желала.

– Да объясни ты, чем же я тебя прогневал? – клянчил я, не получая ответа.

– Прости меня, если я обидел тебя! – не отставал я.

Наконец, отчаявшись получить хоть какой-то ответ, я остановился и сказал:

– Ты – самая красивая девушка, которую я только видел!

Сказал – и испугался, не зная чего. Наверно, того, что после этого признания, как честный человек, я обязан жениться. Только на ком? Рисса, наверняка рассмеется мне в лицо и уйдет, не оборачиваясь.

Однако она не ушла. Наоборот, посмотрела мне в глаза уже совсем другим взглядом, в котором можно было прочитать все, что угодно, только не гнев и обиду.

– Ты знаешь, как я испугалась, когда увидела, что Охвен стреляет в тебя из лука! – сказала она, будто жалуясь. – Подумала, что у вас тут что-то страшное произошло.

– Ну что ты, глупая! – заулыбался я, очень польщенный заботой. – В меня теперь не так-то легко попасть. Охвен научил уклоняться от стрел. И стрелял он в меня лишь учения ради. Я тебе сейчас все объясню.

Я усадил Риссу на ближайший камень, предварительно смахнув с него рукой всякий сор. Девушка приготовилась слушать, от ее сердитости не осталось и следа. Я, заходил вокруг камня, выпятив грудь, как петух. Почему-то слова, с которых следовало мне начать свое выступление, никак не находились.

– Ммм, – промычал я для начала. – Теперь понятно, как можно из-под обстрела выйти. Мечом – раз – и стрела – вжик – в траву.

– Замечательно! – согласилась Рисса и очень серьезно, с пониманием, посмотрела на меня.

– Понимаешь, Рисса, тут такое дело получается. Когда какой-нибудь мутант норовит засадить в тебя стрелу, а то и две, и три для пущей важности, то его действия можно предугадать.

– А если не мутант?

– Да без разницы – хоть кто. Кроме, конечно, настоящих лучников с Британских островов. Те убьют того, кого захотят. Но они в природе крайне редко встречаются. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала Рисса. – Только ничего не понимаю.

– Ладно, – согласился я. – Так вот. Стреляет этот нехороший человек в тебя. Целится, натягивает тетиву, задерживает дыхание – и в путь. Сам выстрел проходит всегда между двумя ударами сердца. Даже если стреляют несколько людей, то тоже между ударами сердца. Такая природа вещей, так получается гораздо точней, нежели лупить, как попало и навскидку.

На этот раз Рисса ничего не сказала мне, только понимающе покивала головой: правильно говоришь, дядя Федор.

– В таком случае нужно поднять меч, хорошо сбалансированный, родной, перед собой и начать вращать им круг вправо – круг влево. Следует этим делом заняться сразу же, как стрелок подымает лук. Тогда невольно попадаешь с ним, или с ними, в резонанс. Правда, чтобы не сбиться с ритма, есть волшебные слова, повторяя которые, меч обязательно собьет эту проклятую, нацеленную прямо в сердце и жаждущую крови стрелу.

– Эти слова – конечно, тайна? Большая тайна викингов? – не выдержала Рисса.

– Наверно, – согласился я. – Только я с тобою ей поделюсь. Ай – домм – куммер – гот. И так по кругу. Пока крутишь мечом, мысленно повторяешь.

– Круто. И что же эти слова означают?

– Красавица Рисса – вот что, – улыбнулся я.

Она только рукой махнула: да ну тебя! Но мой перевод ей явно пришелся по душе.

– Каждый как хочет, так и переводит, – добавил я. – Смысл фраз – только в ритме движения мечом.

(На самом-то деле, уважаемый читатель, мы с Вами прекрасно знаем происхождение этих загадочных слов. Напомню: так говорил, пуская пузыри со дна реки, Братец Черепаха, когда его туда спихнул алчущий пожрать Братец Лис. Из «Сказок дядюшки Римуса»)

– Интересно. А что еще ты узнал такого занимательного?

– Знаю теперь, что в поединке на мечах надо обязательно следить за ногами противника, потому что все удары начинаются с ног. В лицо тоже следует иногда смотреть, а то враг может обидеться, плюнуть на битву и уйти обижаться куда-нибудь в кусты.

Потом я присел на камень рядом с Риссой, и мы проговорили еще довольно долго. Так могут разговаривать только двое, мужчина и женщина, увлеченные друг другом. Где-то в глубине сознания я понимал, что Риссе со мной интересно, и что я ей не совсем безразличен. Быть уверенным в этом я боялся, чтоб не спугнуть неожиданное счастье. Поэтому от прикосновения к ней кружилась голова.

Я вернулся к нашему стойбищу, когда проводил Риссу почти до деревни. Уже смеркалось, Охвен потягивал обжигающий настой из лепестков шиповника и морошки. Предложил мне кружку и сказал:

– Любовь – это хорошо. Это – жизнь

Я покраснел и спросил:

– А у тебя была эта любовь?

– Что же я – не человек, что ли. Была и у меня любовь. Да что там говорить – она и сейчас есть. Была у меня жена. Пришлось нам расстаться. Не из-за ссоры, или корысти, или смерти. Так уж сложилась жизнь.

Охвен помрачнел, но не распереживался. Былая боль уже давно перегорела.

– Расскажи, Охвен, пожалуйста, – попросил я. Тихо потрескивал костер, бросая снопы искр в далекое звездное небо. Свернувшись клубком, задумчиво глядел на огонь Бурелом. Изредка вскрикивала ночная птица. Наверно, билась впотьмах головой о невидимые стволы деревьев. Атмосфера располагала к воспоминаниям о былой юности, любви и утратах. Даже немного хотелось петь под аккомпанемент какого-нибудь музыкального инструмента. Но это уже был бы перебор: вечер оказался бы безжалостно исковеркан нашими воплями и воем Бурелома без сопровождения музыки, ввиду недоступности таковой.

– Ну, что же, можно и рассказать, раз уж это лето заставило меня о многом вспомнить, многое переосмыслить, – начал Охвен, подбросив дров.

– Давно это было, – продолжил он. – Вернулись мы тогда из дальнего похода. Ходили за теплые моря в страну, где много песка и живут почти черные люди. Хотя, есть там и вполне обычные, только здорово обласканные солнцем. А уж светило там такое ярое, что кожа за небольшое время покрывалась пузырями, как от ожога. Оказались мы в этой стране, можно сказать, случайно. Помогали одному местному правителю решать свои задачи в поддержании власти. Конунг наш, Торн, правда, чуть было не угодил в ловушку. Я на счастье оказался рядом, так и отбились, но не совсем без потерь. Мне вот ногу подрезали. Перед боем, так и пришлось рубиться на одной ноге, как аисту. Пока помощь пришла, много крови из меня вытекло, увидел наших – и с копыт. Точнее, с копыта, потерял сознание. Умереть мне, конечно, не дали, но был близок к этому. Ходить тоже уже не мог. Почти всю дорогу обратно плющило меня, как камбалу. Хорошо, что рядом всегда была одна женщина, которая и ухаживала за мной. Она, кстати, эта женщина, меня тогда и подрезала. Как наказание, была приставлена ко мне в уход, вместо служанки. Вернулись мы домой с богатой добычей, которую проплатил Торну тот правитель, нашими руками укрепивший свою власть. Никто в обиде не остался. А служанка эта моя так и прижилась при мне. Звали ее Вержина, была она красавицей с черными огромными глазами и черными же, как вороново крыло, волосами. Происходила она из не самого захудалого рода, а волею судьбы оказалась у нас, на севере. К слову, если бы я не выжил – убили бы ее братья мои, викинги. Выучила она наш язык, и как-то так уж сложилось, что жить возле нее стало для меня счастьем. Умна она была, весела рядом со мной, порой. Идти в новый поход мне было тяжело – куда там, хромому. Стали мы думать с Вержиной, как жить дальше будем. Вместе. Без нее мне было тоскливо, я должен был видеть ее рядом всегда. Наверно, это и есть любовь? Вержина отвечала мне взаимностью. И плакала, когда считала, что я ее не вижу. Я спрашивал, плохо ли ей со мной? Но она отвечала, что быть рядом – это счастье. А потом снова рыдала, отвернувшись. Я понимал, что когда она ощутила рядом со мной покой, умиротворение и, наверно, любовь, ее душа стала болеть за что-то далекое и недоступное. И эта боль очень мучила мою Вержину. Но я не задавал вопросов, предполагая, что все равно наступит время, когда она сможет поделиться со мной своей бедой. Ведь два, ставших родными, сердца всегда делятся горестями и радостями. Наконец, однажды ночью, когда было так уютно лежать под меховыми одеялами, расслабившись, она мне призналась, что теперь ее все больше терзают мысли о доме. О том доме, что был за теплыми морями в городе посреди песков. Там у нее остался маленький сынишка, рожденный от нелюбимого и хитрого старого мужа. Хоть этого мужа в свое время мы с Торном и лишили возможности плести свои интриги, потому что просто лишили жизни, но сын остался в милости у правителя, нашей помощью вернувшегося к власти. Вот по этому сынишке, который навсегда сохранился в ее памяти плачущим пухлым мальчуганом, протягивающим к уводимой маме свои детские ручки, она и скучает. Вержина думала, что время позволит притупить эту боль, но каждый миг счастья здесь вонзает ей, словно в сердце занозу, мысль, что ее маленькому Алигерду сейчас, быть может, очень плохо. Мне Вержина была так дорога, что смотреть на ее мучения, стало для меня настоящей пыткой. Я отправился к Торну, который вновь готовился в поход, но уже не на юг, помочь мне найти конунга, собиравшегося пройтись по теплым морям. Сердце мое оборвалось, когда Торн сразу же назвал мне имя этого вождя. Я понял, что сделаю все, но отправлю Вержину к ее сыну. И сам поеду, как охранник. Но в поход меня не взяли: кто даст два лишних места женщине и калеке? Торн поручился мне, что Вержину отвезут до самого берега теплого моря, откуда она сможет добраться до своего сына. Тот вождь эти слова подтвердил. Ну, а ты же знаешь, как крепки слова, сказанные одним викингом другому. Совсем скоро мы простились с Вержиной. Я дал ей достаточно золота, чтобы она в пути могла оградить себя от неприятностей. А она дала мне Пламя. Уж, не знаю, каким образом ей удалось провезти все дорогу меч незамеченным. С тех пор прошло уже столько лет, что я сбился со счету. Да я их и не считал. Доказал свое право на скамью в дракаре Эриху Полуденному Злу и ходил с ним сначала к бриттам, потом к датчанам, потом еще к кому-то. Но все это время ждал, что Вержина, как и обещала, даст мне знак. Про то, что она вернется, я не надеялся с самого начала. Такова жизнь! Но она все-таки сдержала свое обещание: та маленькая медная рыбка вновь вернулась ко мне в самом начале лета. Ты помнишь тот день. Что-то у них там произошло, очень скверное. Настолько, что умная и расчетливая Вержина снарядила целый корабль, на котором отправила своего сына Алигерда подальше от Родины. Вероятно, это был единственный путь к спасению. Вряд ли кто-нибудь из команды знал, к кому и зачем направлялся он. Но, узнав, что Алигерд покидает судно, недоброжелатели приняли решение избавиться от него. Вот, собственно говоря, и все. Конечно, время лечит любые душевные раны, но память остается. С кем бы я ни был, но память о той черноглазой красавице – лучшее, что сохранилась в моем разуме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.