Александр Бруссуев
Война мертвых

Не помню сам, как я вошел туда,

Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с верного следа.

Но к холмному приблизившись подножью,

Которым замыкался этот дол,

Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

Я увидал, едва глаза возвел…

Данте – Божественная комедия.

Самый жесткий страх страшащегося – легкомыслие

тех, о ком он печется.

Томас Манн.

И третий Ангел последовал за ними, говоря громким

голосом: кто поклоняется зверю и образу его и принимает

начертание на чело свое или на руку свою, тот будет пить

вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше

гнева Его, и будет мучим в огне и сере перед святыми

Ангелами и пред Агнцем; и дым мучения их будет восходить

во веки веков, и не будет иметь покоя ни днем, ни ночью

поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание

имени его.

Откровения Иоанна Богослова, глава 14, стих 9 – 11.

Вступление.

В том, что каждому воздастся по его поступкам, а также по Вере его, могут сомневаться либо законченные лицемеры в угоду законченным тупицам, либо сами тупицы: в большинстве своем мерзавцы, охотно решающие по своему усмотрению судьбы окружающих – близких ли, далеких – людей. Можно тешить себя надеждой, что правильное положение в обществе на нынешней мирской Земле в нынешнем его материалистическом состоянии – это конечная точка успешного приспособления к этому обществу и его антиморальной морали.

Человек, ну, или то, что считается человеком, в таком случае запросто лелеет мысль: а больше ни хрена не будет. Власть и гордыня от этой власти – это самое стабильное состояние всего мира, и так будет всегда. Властьимущие ни умирают, они, блин, сродни богам. Они, блин, бессмертные.

Однако всегда находятся мудрые люди, которые всерьез считают: за все придется платить. Душа для того и есть, чтобы радоваться или страдать. И совесть, как завет Творца, тоже есть. Вот она, Совесть, и будет судить, когда кончится жизнь земная, и начнется жизнь неземная. Или не жизнь, но что-то, вероятно, начнется.

Совесть и будет гласом Господним, который скажет: да ты, приятель, нагрешил на искупительное погружение в Геенну огненную сроком на вечную вечность. Или просто на вечность. Или – добро пожаловать в Райские кущи. Это, уж, кто как нагрешил.

Но если в совести и душе схожи все люди – ну, по крайней мере, одной человеческой породы – так отчего же так тягостно жить этим самым людям, по крайней мере, одной человеческой породы?

Вероятно, потому что портится порода. Вероятно, потому что портят эту породу. И так повелось, вероятно, с самой казни Христа.

Иисус, как Спаситель, конечно, указал путь спасения души, но Он также и разделил всех людей на тех, кто истязал Его и радовался Его истязаниям – плохие, и тех, кто верил в Него и Ему сострадал – неплохие. Кого больше?

Говорят, поровну. Попы так говорят. Равновесием это называют и тайной исповеди.

Но вероятнее всего то, что неплохие немногочисленны. И с каждым годом, веком и тысячелетием их делается все меньше и меньше. Куда ни плюнь – в плохого попадешь.

У всякого святого есть свое прошлое, но не у всякого святого есть место в будущем. Достаточно исказить события, чтобы они стали маловразумительными. Ну, а дальше – кирдык, то есть, забвение.

Человек по сути своей делает ошибки, вероятно, потому что ищет свой Путь. Но, блин, попробуй угадай, куда же Путь этот может привести. Остается только верить – ничто не напрасно. Верить себе, близким своим, верить в Господа.

И совсем не верить тем, кто по глупой корысти вторгается в минувшее. Может быть, они и благоговеют от мысли, что меняют ход истории. Ведь был когда-то Бенкендорф, а в нынешнем времени есть Медынский. Да мало ли этих властных и провластных фигляров, что жили когда-то или ныне живут. Но одни уже померли, другие непременно помрут. И тогда – милости просим к ответу!

Останется от человека бессмертная душа, а у души, понятное дело, совесть. Другие чувства, типа страха, ответственности и даже любви – притуплены, а некоторые, например, чувство голода, холода и жажды – вовсе отсутствуют. До поры, до времени, конечно.

А совесть как заговорит! В самом деле, голос Господа в каждом из нас – это голос нашей совести. Хочешь – слушай, а не хочешь – становись президентом РыФы или какой-нибудь Белоруссии. Но потом обнаруживается, что все едины перед Творцом, а уж совесть молчать не будет, припомнит все.

Мне думалось и дальше, но откуда-то издалека пришел голос Лены.

– Дыши! – сказал он. Точнее, это она так сказала..

Я глубоко вздохнул и обнаружил себя все на том же удобном диване в неудобной позе.

– Я перестал дышать? – спросил я.

– Мне так показалось, – Лена сидела у меня в ногах. Ее глаза были тревожны.

Рядом с ней сидел кот Федос и тоже беспокоился. Он нервно шевелил из стороны в сторону своим хвостом дымчатого цвета. Федос был британцем, отчего преимущественно молчал. Но сейчас он посмотрел своими желтыми глазами с огромными зрачками на меня и сказал: «Иу». Должно быть, по кошачье-британски это означало «мяу».

– Я, пожалуй, встану и похожу из угла в угол, – сказал я.

Без помощи бы я поднялся не сразу и не вдруг.

Ноги болели, как и все тело. А левая нога еще и не сгибалась в колене. За окном белел невзрачный по причине июня рассвет, три тридцать три – знаковое время. Или просто время, когда все люди предпочитают спать. Я уже не спал, как и мои верные помощники – Лена и Федос.

Плохо, когда в доме не спят. Значит, в доме беда.

Засланная из Китая болезнь, искусственная по своему происхождению, терзала мои легкие. От них пока оставалось пятьдесят процентов. У некоторых и того не было. Они как-то жили с десятью и, желал бы я верить, выживали. О смерти думать не хотелось, не хотелось расстраивать своих близких.

Даже когда я бродил по комнате, на меня спускались минуты озарения. Тело будто двигалось само по себе, а мысли мои, мятущиеся и странные, висели где-то под потолком. И сам я был под потолком. И дернулся бы еще выше, да как там будут переживать мои домочадцы – близкие и далекие? Ведь они – это все, что есть у меня.

Это все, что останется после меня.

Это все, что возьму я с собой.¹

1. Живые.

Макс с полуоторванным погоном не успел как следует сгруппироваться и рухнул в беспорядочно собранную кучу из старых и поломанных кресел, некогда, вероятно, стоявших в актовом зале дома культуры².

Еще несколько часов назад он плыл вместе с товарищами по реке Неве на самодельном плавучем средстве типа «катамаран», да вместе они доплыли лишь до мыса Святки, где в самом узком речном месте сидели в засаде бандиты, именовавшиеся без лишнего пафоса «судейские».

Судейские состояли, в основном, из бывших приставов, прокуроров, ну и прибившихся к ним судей самого разного государственного пошиба. В руководстве был начинающий уголовник, который перед периодом всеобщего «безвременья» сидел в суде в качестве, понятное дело, подсудимого, а уже после «безвременья» оказался в том же самом суде, но на том месте, где до этого сидела толстая тетка в мантии.

Уже никто не скажет, что произошло в дальнейшем, но уголовник вступил в преступный сговор с присутствовавшей на этом же суде молодой злобной и безразличной ко всему прокуроршей. Причиной послужила некоторая растерянность в кардинально изменившейся обстановке и полная потеря какой бы то ни было государственной поддержки для своих, так сказать, слуг. Надо было выживать, надо было что-то делать.

Вот они и делали.

Обнаружив в туалете бывшую судью, не утратившую свою «божественную» избранность, но подвывающую от ужаса, уголовник скормил ее подвернувшемуся «мешку» – странной живой твари, которая поедала все живое, запросто обволакивая жертву, выворачиваясь наизнанку. Внутренняя поверхность делалась внешнею, а заодно вываливались наружу все непереваренные остатки былых трапез.

Уголовник быстро принял обрушившийся на них мир таким, каким он стал, прокурорша последовала его примеру, и они сообща набрали целую банду из бывших служителей закона. Обосновались в местном Доме культуры еще сталинской постройки, из-за колонн и высоких потолков имевшего сходство с вельможными дворцами.

Потом перегородили реку, по которой начали сплавляться кто ни попадя: по суше передвигаться было опасно, так как тварей всяких развелось – целая пропасть.

И зажили в свое удовольствие, то есть, устраивая суды, как положено, и с обязательными приговорами, среди которых, как завелось еще с прошлых времен, не было ни одного оправдательного. Типа, построили «новое россиянское государство» по мотивам старого, и были этим чрезвычайно горды и даже рады.

Катамаран, на котором плыл Макс, почти обогнул невский мыс Святки, но рулем все-таки зацепил за перегораживающую реку толстую сеть с ячеей в метр – чтоб всякие речные твари, мутировавшие до размеров моржей, на бились в ней – которая висела на толстом синтетическом канате. Пока отстреливались из всего своего арсенала от наседающих бандитов, Макс, как самый близкий к рулю, окунаясь в воду, пытался освободить катамаран от пут.

Неожиданно стрельба с берега утихла, и хорошо поставленный голос через мегафон предложил уплатить таможенный сбор, налог с владельца транспорта, а также выплату в пенсионный фонд. Плюс медицинская страховка, плюс «Зеленая карта» и процент по вкладам.

Это было несколько неожиданно, но Саша Матросова³ вместе с Максом быстро объяснили коллегам по катамарану, что это всего лишь обычный развод, перенятый у былого государства.

«А гарантии?» – спросила Саша, просто чтобы выиграть время.

«Все по решению суда», – ответил мегафон.

Средства для всякой мзды у народа в катамаране имелись, но каждый из них понял: отберут все. Суд в Россиянии в былое время был словно бы и не суд вовсе. А карикатура этого суда, что предлагалась теперь, должна была больше походить на судилище с заведомым итогом.

Но ни Саша, ни Макс, ни их прочие товарищи не учли, что эти переговоры были средством выигрыша времени не только для них. Время тянула и нападающая сторона.

В команду захвата «судейские» определили бывших ментов, добавив несколько приблудившихся омоновцев и парочку бойцов СОБРа. В нынешней действительности, когда им начали оказывать сопротивление и даже отлавливали с последующей экзекуцией особо отличившихся в прошлой жизни, менты порядком струхнули. Безусловно малодушные – а другие на эту специальность не устраивались – они продолжали действовать все теми же методами: нападать исподтишка, бить со спины, брать заложников, глумиться над слабыми. Но теперь в случае отпора, тем боле, организованного, они удирали, что было мочи. Впереди собровцы, потом омоновцы, ну, а за ними уже простые пузатые менты, по причине своей физической немощи прикрывающие отход.

Когда люди с катамарана подстрелили парочку особо пузатых, судейские решились на другую тактику, которая, в принципе, тоже была отработанной.

Макс пилил ножом синтетический трос, прочие его прикрывали. И он бы сумел минут через пятнадцать довести свое дело до конца, как этот трос внезапно ослаб, уходя под воду. Руль катамарана освободился, и лодку в мгновение ока отнесло метров на пятнадцать от опасного места.

Макс едва успел отпустить недопиленный канат, вынырнул на поверхность, но его потащило течением прочь от своих товарищей. О том, чтобы катамарану вернуться за ним, не было и речи: трос вновь натянулся, разграничивая реку. А когда он заметил, что с берега веером отходят небольшие лодки, увязанные друг с другом на расстоянии в один метр, то справедливо рассудил: это все неспроста. В лодках делали страшные рожи собровцы, омоновцы и пузатые пэпээсники.

– Тикайте, хлопци, айл би бак, – только и успел он крикнуть, как на него набросили сеть и живенько поволокли обратно к берегу.

Судейские подвывали от боевого восторга: они взяли заложника. Теперь за него принесут все мыслимые и немыслимые богатства. Ну, а если не принесут, то сделается этот странный майор рабом. Или перевоспитается и вновь вернется в лоно родных органов, внутренних органов. Прокурорша и ее уголовничек будут ужасно рады.

Но сперва, конечно, суд.

Нет, сперва они сообща и по-очереди побили Макса, норовя ударить побольнее.

Он уворачивался, как мог, прикрывался руками, ногами, но досталось все равно изрядно. Когда же его поволокли с берега и бросили, как мешок с картошкой, на какую-то тележку, Макс слушал и старался запоминать.

Стало понятно из чужих слов, что катамаран ушел, но требование о выкупе было успешно передано. Он верил, что его товарищи пойдут дальше – чувство здравого смысла у них было развито вполне. По крайней мере, для того, чтобы понять: их миссия важнее, нежели бесполезная попытка освободить своего плененного друга. Может быть, они остановятся где-нибудь в том месте, где Ладога начинает вытекать посредством Невы в Балтийское море. Подождут денек-другой. Но все равно им надо будет двигаться дальше.

А Максу надо будет отсюда выбираться. Но как?

Его выгрузили из тележки, и пока тащили в подвал кто-то скучным голосом поведал, что скоро будет суд, который определит степень его, подонка и негодяя, вины. Ему уже предоставлен для защиты адвокат, но встретиться с ним можно будет лишь в зале суда. Если до вечера не будет выплачен залог за его содержание, то суд состоится завтра с утра. В другом случае – чуть позднее: на день или два. Кормить не будут пока не поставят на довольствие. Возможен допрос. Ну, и прочее, прочее.

Его бросили головой вперед в кучу старых кресел, и он слегка потерялся – то ли отключился на время, то ли сладко заснул. Ну, второе предположение было весьма спорным.

Когда он открыл глаза, то не стал шевелиться, потому что решил сориентироваться и оценить ситуацию. Мало ли кто за ним наблюдает.

Но Макс был один. Он это почувствовал и за время своего пробуждения не ощутил никакого движение в этой сумрачной хозяйственной зале. Он также не услыхал ни единого вздоха – вообще никаких звуков. Даже мыши в шкафах не кашляли.

Уже собираясь вылезать из-под обвалившихся на него кресел, Макс снова замер: что-то изменилось.

Возле дальней стены сидел человек. Вот его не было, а вот он на корточках, а за ним с шуршанием опадает штукатурка, открывая гранитную глыбу фундамента.

Человек тоже был перепачкан в известке, но, чихнув пару раз, начал счищать ее со своего платья, чрезвычайно напоминающего арестантскую рванину из фильмов советской поры про фашистские концлагеря.

Макс готов был руку свою отдать, что этого арестанта в природе не существовало, но факт упрямо свидетельствовал обратное: тот сидел возле заваленного безголового манекена и держался за его протянутую руку. «Пусть это будет кратковременное помутнение сознания», – подумал Макс и снова зажмурил едва приоткрытые глаза. Почему-то ему сделалось чертовски страшно, и чертовски не хотелось, чтобы в этом помещении сидел арестант, который по определению не питает никаких нежных чувств к человеку в ментовской форме, пусть и с оторванным погоном.

Незнакомец знал о существовании Макса, но тоже не торопился идти знакомиться. Он пытался разобраться в ситуации, и разобраться получалось не очень.

– Сука, еще брыкается! – еще пребывая в темноте «перехода», ранее, услышал он слова, прозвучавшие на русском языке. – Ну, да на суде успокоится!

Потом что-то, словно мешок картошки, упало сверху и загремело сдвигаемой в разные стороны мебелью.

Его глаза постепенно привыкли к полумраку и стали видны очень смутные контуры, вероятнее всего подвала – хлам по углам, лестница посреди помещения. Он осмотрелся: под креслами лежал человек в местами изодранной форме мышиного цвета. Человек был в беспамятстве. Вероятно, крепко ему досталось.

– Это не Тибет, – пробормотал арестант. В Тибете по-русски не говорят. А если говорят, то не так. Такая интонация типична для вертухаев. Неужели опять тюрьма⁴?

Еще несколько минут, часов, веков назад он был заключенным СЛОНа – Соловецкого Лагеря Особого Назначения – ручкался с самим Бокием, а теперь сидел в неизвестном подвале, ухватившись за руку манекена. Он был тем самым легендарным Красным Финном, диверсантом Тойво Антикайненом, участь которого в прошлой жизни была предопределена Соловецким архипелагом, каторгой и тюрьмой для неугодных новомодному режиму товарища Сталина.

Человек под креслами не шевелился.

Тогда Тойво взял предложенную часть манекена под мышку, поднялся на ноги и пошел к лестнице.

Его удивило то, что комната над подвалом напоминала ленинский уголок в родной казарме в Питере. Или даже актовый зал: неровные ряды скрепленных между собой кресел вдоль одной стены. Категорично, это не Тибет.

Значит, выданная Добчинским и Бобчинским фотография Рериха не способствовала тому, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. Он вывалился из камня не пойми где и не зная когда. Ни Игги, ни Блюмкина поблизости не наблюдалось, стало быть, их надо искать.

А надо ли?

Игги, мудрый монах, церковный отступник – человек, конечно, хороший. Только выбираться из СЛОНа, как показала практика, все-таки лучше по-одиночке. Тойво не хотел, чтобы после всех мыканий и мытарств Игги опять оказался под замком. Пусть лучше он в Тибете окажется.

Ну, а Блюмкин!

Не следует с ним водить знакомство, потому что на Соловках они были по разную сторону решетки. Пусть мировоззрение у него было шире, пусть многие тайны он постиг, но в крови его руки. И редко правдив язык. Глупая рифма на этот раз отражала все верно. Пошел этот Блюмкин своей дорогой! А нам с ним не по пути.

Он начал подниматься по ступенькам, гадая, закрыт вход в подвал замком или щеколдой, или нет? На полпути, обернувшись, поправил себя: это совсем не похоже на ленинский уголок или актовый зал. Это больше выглядело, как старинный, никому ненужный подвал, в который при царе Горохе побросали старые кресла и прочий хлам. Это было даже не кладовка, это было камера предварительного заключения, где выход располагался там, где вход, а свет пробивался через какие-то щели с одной стены под потолком, вероятно выходящей в проросший крапивой и лопухами крошечный внутренний дворик.

Антикайнена отчего-то совсем не удивило, что из камня, который вытолкнул его в этот подвал, появились, трепеща и колыхаясь, две тени. Сквозь фигуры проходил скудный свет, поэтому они были всего лишь привидениями. Говорят, в старинных особняках всегда водится свой призрак. Или парочка призраков.

Во всяком случае, те двое, что вышли из камня следом за ним, не спешили драться, выть страшными голосами и бряцать узами. Значит, они неопасны.

Макс тоже заметил новоприбывших и еще больше затосковал. Когда в пустой каморке из ниоткуда появляются люди и призраки – это всегда не к добру. Они до сих пор не проронили ни звука. Ну, то что пришлый арестант пробормотал себе что-то под нос – не считается. Может, это ему, Максу, лишь пригрезилось.

Призраки поплыли к лестнице и принялись, словно удивляясь, крутить головами во все стороны. Странные привидения, словно бы вовсе не родные для этих мест.

Тойво несколько раз ткнул манекеном стоящую под углом в сорок пять градусов входную дверь, но она даже не дрогнула. Значит, с той стороны помещен крепкий засов. Вероятно, толстый кусок дерева, уложенный в специальные скобы. Эх, точно тюрьма, а не случайное место заключения.

Он повернулся обратно, перехватив свой манекен, а призраки медленно отплыли по сторонам, вроде бы устойчиво ступив на твердую землю.

Едва они перестали колебаться и трепетать, как новое чудо явило себя подвалу.

Завибрировала и задрожала, то исчезая из виду, то появляясь снова, задвинутая в дальний угол скособоченная трибуна: вещь, самая близкая к каменному порталу.

Макс удивился. Тойво удивился и отложил манекен. Призраки удивились, но не сдвинулись со своих мест.

– Душно мне, – вдруг, раздался приглушенный каменной толщей густой мужской бас.

Макс вздрогнул всеми креслами и стульями, что были над ним. Слов он, к сожалению, не понял, но смысл уловил. А смысл был таков: сейчас в подвал выберется какое-то страшенное чмо, подхватит манекен и даст всем присутствующим понять, что ничто не вечно под луной.

Тойво вздрогнул и отшатнулся. Захотелось вновь уцепиться за протянутую руку дружбы безголовой куклы, но та оказалась не в зоне охвата. Антикайнен, как раз понял, что произнес голос. Язык был почти финским. Он в поисках поддержки посмотрел на призраков.

Привидения хоть и немного сгустили свои формы, но плотности так и не обрели. Они по очереди пожали плечами, насколько это у них получилось, и отошли на пару шагов назад. Вероятно им тоже оказался знаком этот полуфинский язык.

Когда трибуна перестала преломляться в воздухе, то есть, это странное оптическое явление угасло, явив собой прежнюю кривую стойку для выступлений, рядом с ней образовался еще один человек – коренастый и могучий, как дуб. Судя по его взгляду, он не вполне ожидал такого своего появления в незнакомом месте, да еще и на публику. Поэтому он застеснялся и еще раз сказал:

– Душно мне.

На это раз получилось не так зловеще.

Он смешался, неловко кашлянул и принялся охлопывать себя по плечам и бокам. На грязный цементный пол посыпалась известка и маленькие комочки земли. В некотором смущении Илейка Нурманин, он же Илья Муромец⁵, лихорадочно придумывал, как бы ему представиться перед всей честной кампанией, но, как на грех, ничего путного в голову не приходило.

Каждый из оказавшихся в подвале мог думать только исходя из привычного течения времени. Каждый сопоставлял произошедшее только со своей эпохой. Каждый искал возможность как-то изменить абсурдную ситуацию, которую объяснить было невозможно. У каждого на губах застыло некое подобие улыбки.

Но никто из них не попытался броситься с воинственным кличем на незнакомца, потому что не по-человечески это. Обороняться, в случае чего, мог любой из них, вот только не нападать. И дело даже не в том, что каждый опасался каждого, его способностей и силы.

Дело в том, что последнее дело видеть в любом человеке врага. Враги мнятся только тем, кто страшно боится потерять свою власть. Не приведи Господь встретить на своем пути властолюбца обыкновенного из подкласса самодержцев самоназванных.

Но люди тем и отличаются от них, что живут они по другим законам. Да и поступают они совсем по-другому.

Будто колокольчик зазвучал, но никто из присутствовавших в подвале его не услыхал. А я услышал.

Звон, звон, звон, малиновые реки.

Испокон вовеки.

Шел в руку сон, быль иль небылица,

Дили-дили-дон-дон,

А что не случилось, и что не случится.⁶

Я видел и этот подвал, и этих людей, и даже двух призраков видел. И мысли об агрессии, а, точнее, об отсутствии таковой – мои. Сплю я или брежу? Да просто болею. Даже во сне. Придумалось все это мне.

Немая пауза, зависшая, было, после выхода из камня Илейки, была прервана шумом сдвигаемой мебели – это зашевелилась фигура под креслами.

Макс, не в силах более лежать под спудом, начал выбираться на оперативный простор, выругавшись как бы между прочим:

– Шайтан!

– Рагнарек, – неожиданно ответил высокий и статный весьма пожилой человек, бородатый и волосатый – былое привидение внезапно начало обретать вполне материалистичные черты.

– Валгалла, – вторил ему молодой плечистый спутник, который тоже все меньше походил на бестелесного призрака.

– Архипелаг ГУЛАГ, – заметил Антикайнен первое, что пришло в голову.

Илейко в секундном замешательстве открыл рот, потом его закрыл, выпучил глаза, нашелся и добавил:

– Армагеддон.

А я промолчал, потому что слушал звон. Меня здесь как бы не было.

2. И мертвые.

Мортен не знал, что он мертв. Он прекрасно помнил свой день, оказавшийся последним, на Земле, помнил свой последний бой. Помнил, как летел куда-то ввысь, помнил, что говорили два голоса невидимых ему собеседников.

"Обрати внимание, какой АТМАН⁷. Чистый и незапятнанный".

"Но форма не завершена, времени не хватило. Придется начать сызнова, пусть набирается опыта".

«Ах, люди, как вы несовершенны, боже мой».⁸

Помнил, как после этого резко начал падать, сближаясь с земной поверхностью все быстрее и быстрее. Он пробил дыру в земной тверди и полетел к самому центру Земли. Свет в пробитом им тоннеле удалялся и удалялся, а потом и вовсе пропал.

«Прилетели», – подумал он. – «Здравствуйте, девочки».

Мортен мог размышлять, чувствовать и шевелить руками-ногами. Покойники, насколько он знал, такого были лишены – лежали себе на смертном одре, и огонь лизал им пятки. И все им было нипочем: ни плач по ним, ни скорбные слова, даже жар пламени не вызывал ничего, кроме неподвижности. А потом от них ничего не оставалось, только пепел. Был человек, да весь вышел. С дымом на небеса. За пиршественный стол Валгаллы.

Сейчас Валгаллы не было.

Мортен подумал, было, что это всего лишь сон, но сам был уверен: таких снов не бывает. Смерти нет. И в этом он был уверен. Его никто не встречал, его никто не успокаивал, ему никто ничего не пытался объяснить. Он полностью растерялся, и волны страха начали накатывать на него одна за другой.

Вероятно молод был Мортен, все те, кто был старше и близок ему, остались на той, другой Земле. Им еще предстояло жить да жить.

Ну, а он в кромешной тьме разглядел гигантские арочные двери и вывеску над ними. Прочитать, что там написано на незнакомом языке, конечно, не представлялось возможным, но, едва бросив взгляд на диковинные буквы, Мортен понял, что это эпитафия. Прав он был или нет – сделалось неважно, потому что надпись гласила:

«Я УВОЖУ К ОТВЕРЖЕННЫМ СЕЛЕНЬЯМ,

Я УВОЖУ СКВОЗЬ ВЕКОВЕЧНЫЙ СТОН,

Я УВОЖУ К ПОГИБШИМ ПОКОЛЕНЬЯМ.

БЫЛ ПРАВДОЮ МОЙ ЗОДЧИЙ ВДОХНОВЛЕН:

Я ВЫСШЕЙ СИЛОЙ, ПОЛНОТОЙ ВСЕЗНАНЬЯ

И ПЕРВОЮ ЛЮБОВЬЮ СОТВОРЕН.

ДРЕВНЕЙ МЕНЯ ЛИШЬ ВЕЧНЫЕ СОЗДАНЬЯ,

И С ВЕЧНОСТЬЮ ПРЕБУДУ НАРАВНЕ.

ВХОДЯЩИЕ, ОСТАВЬТЕ УПОВАНЬЯ».⁹

Самыми важными словами были те, что расставляли акценты: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Была ли у Мортена надежда? Наверно, была.

Он не думал ни о сгинувшем старшем товарище Охвене, ни о красавице Ленни, даже меч «Пламя», легендарный Гуннлоги, как-то вылетел из головы. Мортен оглянулся назад, но другого пути не было. Да и вообще – ничего не было. Лишь гигантская дверь, которую непременно следовало отворить.

И еще он услышал невнятный шепот, словно бы бормотанье сотен голосов. Эти звуки словно бы появились у него прямо в голове, минуя уши. Уши можно закрыть руками, а то, что уже в мозгу – тут поневоле прислушаешься.

Чем тщательнее Мортен вслушивался, тем больше его этот шум досаждал. Иной раз стоял простой гул человеческих голосов, а порой можно было различить отдельные слова, которые все сплошь были ругательными и похабными. Он все-таки зажал уши руками, но хор голосов от этого только усилился.

Да, долго так не протянуть, можно рехнуться. Или мозги из носа и рта вытекут, тогда и думать будет совершенно нечем.

Может, за дверью укрыться?

Едва такая мысль молнией сверкнула в голове, как шум почти полностью пропал.

Мортен не поспешил взяться за тяжелую кованную ручку, и адская какафония голосов вновь залила весь его разум. Маленький участок этого разума еще успел предположить, что эти голоса – все людские мысли тех, кто сейчас в этот безвременной момент стоит перед этими же самыми вратами, как и он, потух. Остался только раздражающий, убивающий, невыносимый гвалт.

Рука сама потянулась к двери, голоса немедленно стали умирать, разум воспрянул и предположил: а, может, заперто?

Нет, дверь была не заперта, она, несмотря на свои циклопические размеры, легко приоткрылась и нужно было только войти. Да, действительно, больше не оставалось ничего. И он вошел, а врата плавно затворились за спиной, и можно было не сомневаться, что открыть их заново уже решительно невозможно.

Ну, а дальше наступило то, чего бы Мортен хотел забыть, если бы он оставался человеком. Но самая первая мысль, которая закралась к нему в голову, напрочь вытеснив всякие левые шумы, была: я, блин, мертв, мертвее не бывает. И вторая мысль, которая повергла его в ужас: это будет длиться бесконечно.

Вместе с Мортеном этот Земной мир покинул его старый товарищ и наставник Охвен. Ну, быть может, чуточку раньше¹⁰. Решающей роли время, конечно, не сыграло.

Охвен был опытным, многое повидавшем на своем веку человеком. Весь свой последний бой он испытывал два чувства: первое – радость за то, что сражается на родной земле, второе – жалость к Мортену, своему младшему товарищу. Ну, было, конечно, и третье чувство. Ему хотелось резать мечом, ломать руками, рвать зубами людей, которые, в принципе, ему были не знакомы. Это, вероятно, называется кровожадность.

Те, кого он бездоказательно назвал «горцами», может быть, таковыми и не были. Но они были теми, кто угрожал насилием и смертью близким ему людям. Значит, их надо истребить: резать мечом, ломать руками и рвать зубами.

Одна неприятность: их все-таки было слишком много. Даже для двух берсерков – перебор. Он – стар, Мортен – юн. Ну, не очень стар, положим, а так – стареющий мужчина совсем недавно в полном расцвете сил. А Мортен уже достаточно возмужал, чтобы действовать самостоятельно, но все равно – до зрелости ему еще довольно далеко. Поэтому несмотря на силу духа, как у берсерков, силы тела уже или еще не те, чтобы биться и побеждать. Нет, это неправильно. Биться и побеждать можно и даже необходимо. Вот выжить при этом – весьма проблематично. И не реально, черт бы побрал всех этих «горцев» вместе взятых!

Охвен рубился изо всех сил и даже сверх того, но увечная нога все чаще давала сбой. Кровь из бесчисленных порезов и ран уходила в песок, а вместе с этим терялась подвижность в самом его уязвимом месте – в этой самой ноге.

Он уже не видел вокруг себя ничего, только летящие кривые клинки, которые отбивал своим Пламенем, зачастую перерубая их вместе с туловищем владельца. Но однажды Охвен понял, что все, кирдык – сейчас его сердце просто перестанет биться, потому что, видите ли, такие нагрузки в таком возрасте все-таки противопоказаны.

Он оглянулся и взгляд его выхватил из кроваво-красного тумана лицо Мортена. Тот был на ногах и выглядел спокойным и сосредоточенным. Их глаза встретились, и Охвен подмигнул своему другу, то ли ободряя, то ли прощаясь.

А потом мир вокруг него погас.

«Вставай, сынок».

Это мамин голос. Охвен поднял голову и увидел ее. А потом увидел отца, который протягивал ему руку, помогая подняться на ноги.

«Как же я по вам скучал!» – сказал Охвен. – «Как же я по вам соскучился!»

После этих слов по закону вероятностных чисел полагалось расплакаться, как ребенку, но слез у него не было. Зато был покой и какое-то умиротворение. Он легко встал, отметив про себя, что увечье его куда-то делось. Теперь малоподвижная нога сгибалась во все стороны. Пардон, она сгибалась только в колене, как и положено.

«Ну, вот, скоро у тебя будет все хорошо», – сказал отец и улыбнулся.

«Ты только знай, что мы все – все люди – прошли через это. И верь», – проговорила мама, тоже улыбаясь. – «Каждому дается по вере его».

– Я не боюсь, – ответил Охвен. – Мне теперь легко и радостно. Но что-то на душе, будто не доделал.

«Это совесть твоя к тебе взывает», – кивнул головой отец.

«Тебе с ней надо говорить», – добавила мама.

«Иди и ничего не бойся, сын», – сказал отец.

«Твой путь только начинается», – сказала мама.

Охвен отвернулся, чтобы рассмотреть дорогу, по которой ему надо идти, но потом ему отчаянно захотелось вновь обратиться к своим родителям, рассказать, как он жил все это время на чужбине. Однако никого уже перед ним не было. Только желтое от спелых злаков поле и узкая дорожка посреди него.

Он пошел, порой срывая колосья и перетирая их в своих ладонях, а по краям поля возникли столбы, потемневшие от времени. Столбы отчего-то его пугали. Не то, чтобы их было страшно, а просто не хотелось ни видеть их и даже не знать, что они такие существуют. Столбов было семь.

Любопытства ради Охвен, неспешно шагая по дороге, развернулся на сто восемьдесят градусов и продолжил все так же неспешно идти. Фокус не удался: даже развернувшись назад, он все равно шел вперед. Столбы приближались.

Хорошо, что они высились не вдоль его пути, а где-то там, за пределами поля, но все равно приближаться к ним, даже не подходя нарочно близко, не хотелось. Семь – число почетное. «Семь пядей во лбу», «семь раз отмерь – один отрежь», «семь самураев». Последнее, вероятно, лишнее. А еще есть семь человеческих грехов.

Охвен поежился и вздохнул.

Встреча с родителями была краткой, но они его успокоили и ободрили. Все должно быть хорошо. Будет и Радуга-мост, будет и пиршественный стол, может быть, и не сразу – вон, только поле обойти – все по его вере. Если не верить ни во что, то ничего не будет, нечего и надеяться.

Он посмотрел на ближний зловещий столб и заметил возле него какое-то мельтешение. Менялись, появляясь и мгновенно исчезая, человеческие лица, искаженные то ли страданием, то ли ужасом. Эти лица, призрачные и бесплотные, вились вокруг оси, словно захваченные притяжением к ней.

Да, это движение неспроста. Тут стоит подумать. Да что думать – надо идти дальше! Вон, впереди, весь переливаясь цветами радуги, холм какой-то. Не холм, а целая гора, которая уходит в небо. Эх, добраться бы до нее!

Охвен не ускорил шаг, но как-то незаметно для себя миновал столбы с опоясывающими их потерянными человеческими лицами. Где-то впереди завиднелась развилка дороги. Об этом можно было судить по разделявшемуся на три острова золотому от спелых колосьев полю.

Ну, значит, недалеко осталось идти.

Неожиданно он начал вспоминать свою жизнь, начиная с совсем уж несознательного младенчества. Воспоминания приходили легко, меняя друг друга по хронологии. Удивительно, что раньше ему казалось, что многое из былого забыл напрочь. Не забыл, оказывается. Где-то в глубине памяти сохранилось все, даже такие моменты, которые бы и вспоминать не хотелось. Неправильно он поступал иной раз, малодушничал порой, порой отдавался безудержному гневу. Не со зла, конечно, и не корысти ради, а просто так получалось. Но, блин, получалось неправильно. Перед собой посреди этого необъятного поля хотелось быть честным.

Когда Охвен достиг развилки, то вся жизнь, можно сказать, промелькнула у него перед глазами. Он наверно бы даже вспотел от этих воспоминаний, если бы такая возможность у него была. Остановившись на перепутье, выбор пути сделать, оказывается, было нетрудно.

Одна дорога вела туда, где переливалась цветами радуги далекая гора, уходящая в небо. Другая дорога вела неведомо куда. Ничего, кроме уходящего в горизонт поля, видно не было. Но первый путь был практически нехоженым. А второй – почти столичный тракт.

Охвен пожал плечами и пошел по тракту. Вроде бы заслужить надо, чтобы свернуть по кривой дорожке да на гору самоцветов. У него таких заслуг нету.

Чем дальше он двигался, тем более хмуро начинал выглядеть горизонт. Не минул он и нескольких сотен шагов, как впереди открылась полнейшая тьма. Лишь только огромные арочные врата слабо светились, словно очерчивая границу, за которую эта темнота пробиться не могла.

На воротах была вывеска на незнакомом ему языке. Вряд ли надпись гласила об очередных слушаниях очередного сената или о цене на зерно и молоко.

Охвен задрал голову вверх и прочитал, удивляясь сам себе:

«ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ».

Ну, что же, он сам выбрал себе путь. Оглянувшись назад через левое плечо, силясь разглядеть бликующую радугой гору, он боковым зрением увидел, как вылетел оттуда какой-то махающий руками-ногами человечек, словно бы от волшебного пендаля, и шмякнулся где-то невдалеке.

Вероятно, кто-то слишком много о себе возомнил, ухмыльнулся Охвен и пошел к вратам.

Перед тем, как взяться за тяжелую рукоять, он сплясал замысловатый танец, выкидывая коленца и крутясь на одном месте. Было приятно вновь ощущать себя подвижным и ловким, как в молодости. Никто его не видел, поэтому отплясавшись и нагримасничавшись вволю, Охвен отворил врата и вошел. Те плавно и бесшумно затворились за спиной, разделив пространство на свет и тьму. Он оказался во тьме.

Звон, звон, звон, будит не разбудит.

Дальше что там будет?

Смотрел на ладонь, глядя на дорогу,

Дили-дили-дон-дон.

Далеко-далека пророку до Бога.¹¹

Похоже, что ни Тойво, ни Илейко, ни Макс не задумывались, что Мортен и Охвен – это мертвецы. Они их естественно принимали просто потому, что они были.

А я видел, что они мертвее мертвого. Но в то же время с каждым мигом оба викинга – я уже не сомневался, кто они – делались живее. То ли человеческие навыки возвращались, то ли призраки оживали. Сразу же закралось сомнение: просто так это не бывает, просто так только кошки котятся, здесь же проявляется тайный умысел.

Это было загадочно, потаенно и интригующе. Как во сне: лежит, положим, гроб, а в нем то, что и положено там лежать. Тело знакомое или тело незнакомое. И вдруг оно, это тело, начинает шевелиться. Это не страшно, это возмутительно, потому что надо вновь уговорить покойника вести себя подобающе.

Я уже не первой молодости, и даже не второй, я уже такой – достаточно взрослый. Побывал на многих похоронах. Конечно, все это было крайне удручающе. Но, общаясь со старыми людьми, неоднократно слыхал: а вот бы помереть на Пасху! Пасхальный покойник имеет больше преимуществ, нежели в остальные дни недели.

Эти старые люди говорили, что в Пасху «двери рая открыты». И тот, кому угораздило представиться в пасхальную неделю, попадает прямиком на небо.

Ну, а как же грехи? Это я, деликатно покашляв в кулак, интересовался у них. Если бы Гитлер отравился, и застрелился, и сжег себя чуть пораньше в апреле 1945, то угадал бы с Пасхой и сидел бы сейчас, кровопийца и убийца, на облачке в белом подгузнике и гадко бы хихикал, выглядывая нас, смертных.

Стариков это не смутило. По их версии ни Гитлер, ни Путин, ни Лукашенко не могут умереть в момент, когда рай делается общедоступным. Господь не фраер – все видит, в Пасху умирают лишь те, кто достоин того. Поэтому любой забулдыга, откинувшийся в Праздник, на самом деле обладал чистой и доброй душой. Вот так. Аминь.

Значит, коль смерть выборочна, то и посмертие – тоже. Мертвые возвращаются с определенной целью. Конечно, не стоит тут рассматривать Армагеддон и всемирные зомби-войны. Там у покойничков цель деструктивная, побольше завалить, поменьше живых оставить.

Объявившийся мертвец должен указать на что-то, либо предотвратить что-то, либо, вообще, помочь в чем-то. Появляются они в очень экстремальных ситуациях. И никогда не приносят вред. Такие случаи бывали неоднократно, но таким случаям не принято верить.

А мне всегда казалось, что те, кто способен причинить горе и беду, никогда не могут восстать из своих могил и покинуть отведенный им уголок Ада. Настолько вывернутая у них, болезных, душа, что не могут они вернуться даже во искупление.

Ну, а Мортен и Охвен смогли. Их, вероятно, сам Господь направил. Причем пути Господни, как это известно, неисповедимы.

Если бы я с кем-нибудь поделился этими своими мыслями, меня бы никто не понял. Да я и сам себя с трудом понимаю. Видать, подошел на какое-то недалекое расстояние к порогу, за которым все знания доступны и все откровения откровенны.

Врачи лечили меня своим вниманием и своим сочувствием. Лекарств против вируса «Дельта» пока еще не изобрели. Разве что у самих создателей – китайцев – был антидот. Да делиться им с миром они не торопились. Понятное дело: им территории нужны, чтобы китайцами заселить. А территории желательно должны быть безлюдными. Не даром они резко и четко отменили устоявшийся китайский указ, ограничивающий детородность. Теперь вольно китайцам размножаться в меру своих страстей и возможностей.

Я боролся с болезнью, как только мог. Напрягался, дышал, смешно махал руками-ногами, якобы разгоняя кровь, и очень надеялся, что дело не повернется на совсем уж печальный лад.

Мои сны были странными, мои мысли были неожиданными, и я пытался изо всех сил их не забыть.

3. Живые и мертвые.

В подвальных сумерках все принялись рассматривать друг друга. Не сказать, чтобы дружелюбно, но не очень враждебно. Скорее, оценивающе. Люди собрались разные, незнакомые, некоторые вообще из облачных фигур материализовались. Единило их то, что все умели говорить.

– Я понимаю, всем нам сейчас трудно, – сказал Охвен. – Шок, некая моральная травма, приспособление к новым условиям.

Мортен чуть в обморок не упал, услышав такое от своего старинного товарища.

– Ты хочешь об этом поговорить? – вкрадчивым голосом спросил Тойво.

Илейка немедленно рассмеялся, а Макс только головой покрутил – он не понимал этого языка.

Охвен на секунду поджал губы и произнес:

– Покорнейше прошу меня извинить.

После этого немедленно ощупал свои ноги, прошелся взад-вперед, изобразил бег на месте, потом несколько раз присел, отставляя поочередно то правую ногу, то левую, поднимаясь.

– Это он подвижность свою проверяет, – объяснил всем Мортен. – Увечным был до этого времени. Хромым.

– А! – понимающе ответили все и даже Макс, который ничего не понял.

Мортен тоже принялся осматривать себя и охлопывать, словно бы соскучился по себе, любимому. Антикайнен пошел осматривать подвал слева от лестницы, Илейка – справа. Они встретились посередине.

– Ничего, – сказал Тойво.

– Ничего, – сказал Нурманин.

И они вновь пошли по кругу.

Макс в недоумении ухватился за свой полуоторванный погон и подумал: может, пришить его пока время есть? Потом махнул рукой: какое, нахрен, время! У него смешной суд впереди с несмешным приговором. А тут народу в камеру набилось, как сельдей в банку.

– Уважаемые сокамерники! – начал он свою речь. – Не знаю, как вам, но мне существующее положение кажется тревожным.

Сокамерники начали переглядываться: слова русского языка были не вполне знакомы многим. Тойво вздохнул и перевел. Тогда все дружно закивали головами, соглашаясь.

– Ну, говори дальше, – сказал Антикайнен Максу, и тот обрадовался.

– Так вы по-русски говорите! Вот удача-то. А я слышу язык «Калевалы», но ни черта в нем не разбираюсь. Мне друг Ванька сто раз на нем руны читал, – ответил майор.

Народ подошел поближе, прислушиваясь.

Макс неожиданно потерял нить своих размышлений, которые он собирался озвучить, но не растерялся.

– Макс, – представился он и протянул вперед свою ладонь.

Каждый из присутствующих по очереди подошел к нему и пожал руку, назвавшись Тойво Антикайненом, Илейкой Нурманином, Мортеном из Гломмы, Охвеном Аунукселяйненом. Никто не достал ножик и не помышлял начать резать друг дружку.

– Ну, рассказывай, как ты под креслами очутился, – предложил ему Тойво. – Я тебя сразу увидел, едва только из камня вылез. Ты, можно сказать, старожил.

– А я тебя знаю, – ответил Макс. – Или не тебя. Но был такой Тойво Антикайнен красным финном. Правда, с определенного времени нельзя его вспоминать. Закон запрещает.

– Это что за такой закон? – обиделся Тойво. – Это незаконно, когда запрещают людей вспоминать самым законным образом. Откуда ты, Макс?

– Я родом из детства. А детство мое было в Союзе Советских Социалистических Республик. Теперь часть этой страны зовется государством Россия.

– И что же получается – Россию захватили враги?

– Да, – вздохнул Макс. – Именно так дело и обстояло. До определенного момента. Нынешнего момента.

Тойво с недоверием посмотрел на него, но возражать не стал. Неизвестно в какую реальность он из камня вылез. Хорошо, хоть не обратно в Соловецкую.

– Хорош! – вступил в разговор Илейка. – Я лишь через слово понимаю, но понял, что не понял ничего. Говорите для всех.

– Йа, йа, – закивали головами Охвен и Мортен. – Штангенциркуль. Натюрлих.

Макс нисколько не смущался выступать перед общественностью. Он мог говорить даже перед аудиторией. Перед комиссиями у него получалось похуже, потому что приходилось выискивать в своем словарном запасе слова, которые делались понятными членам этих комиссий. Ну, а перед горсткой товарищей, свалившихся в его кампанию, как снег на голову, точнее, повылазивших из обыкновенного камня фундамента – ну, или необыкновенного камня фундамента – вообще, плевое дело.

Едва только он открыл рот, чтобы начать рассказ с «космических кораблей, бороздивших просторы Большого театра»¹², как сверху в запертую дверь раздались удары – вероятно, прикладом какого-то оружия системы Калашникова.

– Эй, чушок! – немедленно за этим раздался грубый прокуренный голос, скорее всего того, кто этим оружием сейчас и пользовался. – Хватит трепаться на разные голоса и нести всякую тарабарщину!

Ну, там еще было сказано много нецензурных выражений и очень много различного рода оскорблений, которые характеризовали Макса совсем не положительно.

– Кто это «чушок»? – понизив голос спросил Тойво.

Илейко, Мортен и Охвен немедленно указали пальцами на не успевшего выступить с речью майора.

Макс только вздохнул. Говоривший сверху был явно подкован в фразеологизмах службой в органах, ну, или уркой был. Конечно, верить как тем, так и другим не следовало ни в коем случае, но на неподготовленных людей эти вопли производили гнетущее впечатление. Хорошо, что часть слов понял лишь Антикайнен, для остальных понятна была только интонация.

Макс здраво рассудил, что раз возле двери в подвал образовался конвой, значит, в скором времени следует ждать вызова на суд. То есть, поведать сокамерникам о превратностях судьбы, перебросившей его с борта катамарана в это пыльное узилище, у него, скорее всего, не будет возможности.

Словно в подтверждение его догадки, голос сверху, уловив наступившую тишину, изрек:

– Лицом к стене, руки за спину! Приготовиться к выходу на судебное заседание.

Тойво переглянулся с Илейкой и кивнул викингам отодвинуться к дальней стене. Макс отошел на несколько шагов от лестницы, повернулся к ней спиной и сцепил за ней свои спиной руки. Что там задумал «красный финн», склонив в сообщники богатыря-ливвика, было пока непонятно. Но для вертухаев это не должно было предвещать ничего хорошего.

Послышался приглушенный шум снимаемого с замка деревянного запора, потом в подвал пробился тоннель света. Свет был так себе – день умирал, но он был ярче совсем скудного освещения камеры. Вертухаям должно было понадобиться время, чтобы глаза привыкли, но они почему-то сразу же стали спускаться вниз, выставив вперед, конечно же, автомат Калашникова.

Их было двое, один присел на первой ступеньке, держа оружие наготове, другой принялся медленно шагать вниз. У него в руках был пистолет неизвестной конструкции.

Люди конвоя были наглые, по специфике предыдущей службы не допускающие даже мысли, что им, божественным и бессмертным, могут как-то и чем-то навредить. Конечно, они не могли и представить себе, что внизу их поджидает опытный арестант еще первых сталинских ходок и человек, обладающий поистине нечеловеческой силой.

Тойво сказал:

– Ку-ку!

Он находился справа. Оружие и головы синхронно и бездумно повернулись в его сторону.

Илейка слева смахнул рукой со ступенек охранника с автоматом, тот врезался в вертухая с пистолетом, и оба они с шумными вздохами отлетели под ноги к Максу.

Майор несколько раз пнул каждого из них, подхватил оружие и отставил его в сторону. Конвой корчился от боли, пытаясь поймать ртами воздух. Больше вверху, судя по всему никого не было.

Тойво для порядка выглянул наружу и спустился вниз.

– Никого, – сказал он. – Надо выбираться отсюда.

Но неожиданно Мортен и Охвен решительно замотали головами.

– У нас другой путь, – сказал старый викинг. – У нас у всех.

– Поэтому мы здесь, – добавил молодой. – Поверьте нам.

Все замерли, включая и ничего не понимающего Макса. Если сейчас не выбраться из этого каменного мешка, то другого шанса просто не будет. Суд, как известно, долго не ждет. Через десять минут выдвинутся за потерявшимся конвоем уже десять вооруженных человек.

– Я и сам не понимал, зачем мы здесь, – сказал Охвен. – Да и сейчас ясности никакой нету. Однако нельзя не согласиться с тем, что все мы здесь не случайно. Время выбрало нас.

Он выразительно посмотрел на Макса, тот на всякий случай кивнул.

– То, что здесь творится – это чепуха какая-то, – пробормотал майор на всякий случай. – То ли миллион лет после конца света, то ли миллион лет перед началом всего. Я пойду осмотрюсь. Нельзя позволять врагам застать нас врасплох.

Тойво перевел всем его слова. Макс подхватил автомат, а пистолет протянул Антикайнену.

– Мне кажется, ты сумеешь им воспользоваться при необходимости, – сказал он, поднимаясь по лестнице. – Вы тут договаривайтесь, а я, как говорится, I'll be back.

Судейские бандиты начали приходить в себя и даже попытались подняться на ноги, но Илейко без лишних просьб придушил их маленько – они посинели и вновь откинулись на грязный пыльный пол.

– Ну, давай, выкладывай, что у тебя на уме, – предложил старому викингу Тойво, проверяя степень готовности пистолета открыть огонь на поражение.

Тот, разумеется, выложил. А Мортен еще доложил.

Макс в это время прикрыл за собой дверь в подвал и прислушался.

Где-то по коридору от этой камеры предварительного заключения были люди. То ли они переговаривались, то ли занимались насущными делами, но они были и создавали некий малый бытовой шум. Майор проверил магазин автомата, перевел предохранитель на стрельбу очередями и пошел на звук.

Никаких запертых решеток по ходу его движения не было – оно и понятно, в Доме культуры такое правилами не предусматривалось. Он подошел к двери в фойе, а рядом уходила на второй этаж боковая лестница. Малый бытовой шум сделался ощутимей.

Стараясь двигаться тихо, как серая мышка с оторванным погоном, Макс поднялся наверх и увидел перед собой небольшой зал, из которого выходило несколько высоких двустворчатых дверей. За первой из них определенно кто-то находился.

Он подошел ко второй – и там были люди.

Майор осмотрел потолок, стены и пришел к выводу, что это входы в одно и то же помещение. Ну, тогда и выбирать нечего, куда ломиться.

Макс открыл первую дверь и оказался на входе к президиуму. За столом на возвышении сидел, вальяжно развалившись на декоративном бутафорском троне, мужичок, который явно изображал из себя судью – у него в руках был деревянный молоток, которым в былое время домашние хозяйки отбивали мясо на шницель.

Возле него, что называется – ошую, также сидела девица с мертвым пухлым лицом и уложенными на старый до катаклизмов манер черными крашенными волосами. Одеяние ее было небесно синее и обтягивающее расползающиеся телеса.

В небольшом зале сидели на стульях какие-то люди с лицами, будто ждущими начала киносеанса. Все они не были вооружены, по крайней мере, автоматами, гранатометами и огнеметами.

Макс вошел внутрь, оглушительно чихнул, так что все собравшиеся обернули свои головы на вновь пришедшего.

– Я матрос Железняк, – сказал он. – Объявляю вам, что революция, которую все так долго ждали, свершилась.

Он ловко, как научился в свое время на войне в чученских горах, поднял автомат к плечу и двумя короткими очередями, не превышающими три патрона, снял головы у председательствующего в суде уголовничка и его верной прокурорши при исполнении.

Малый бытовой шум внезапно превратился в большой вселенский хай.

Ну, рассчитывать, что прочие бандиты из «судейских» расплачутся и поднимут руки над головой, было неловко и предосудительно. Макс захлопнул дверь, в которую тотчас же зашлепали выстрелы из зала. Положим, автоматов у них под рукой не было, но, привыкнув к пистолетам, они уже с ними не расстанутся даже в зале суда.

Майор в два прыжка отпрыгнул ко второй двери и всадил в нее зигзагом очередь патронов на пятнадцать. Получился очень хорошо различимый знак, какой раньше оставлял на следах своих преступлений старина Зорро.

С той стороны заквохтали, заохали, застонали и западали. Макс приблизился сбоку, чтоб некто счастливый не пульнул в него через полотно двери в ответку. Правая створка сама собой распахнулась и несколько больших стриженных почти под ноль человек вывалились наружу.

Нет, счастливцев среди них не было. Покойнички из былых людей в масках, что радостно и сладострастно лупили дубинками, кулаками и ногами безответных, в общем-то, граждан, пали смертию храбрых. Лица их были свирепы, но на каждом можно было прочитать удивление: как же так, я ж, блин, неприкасаемый и бессмертный.

Макс дострелял последние семь-восемь-девять патронов поверх этой груды тел, то ли попадая, то ли не очень, в прочих участников процесса, но в рукопашную ринуться не торопился.

– Первая группа! – заорал он, что было мочи. – Уходим к лодкам.

Про вторую и последующие группы он деликатно промолчал.

Сам же дикой иноходью дикого мустанга ринулся обратно к подвалу. Надо было предупредить своих новых знакомых, что дело не уха и пора валить. Он доверял этим загадочным парням гораздо больше, чем всем слугам, невольным и добровольным, что терпели иго «судейских». Трусость, шкурничество, «хельсинкский синдром¹³» и тому подобное. Надо бежать отсюда, тем более катамаран, как он надеялся, все еще можно догнать.

Тем временем Охвен объяснил всем собравшимся в подвале, что этот мир настолько чужд им всем, что оставаться здесь нет никакого смысла.

– Если, конечно, мы хотим вернуться по своим делам, – добавил он.

– И уйти отсюда мы сможем только так, как пришли, – вставил Мортен. – Ну, почти так.

Оба они умолчали, что возвращаться туда, где им довелось побывать, было мучительно, но как Охвен, так и Мортен знали: только так они смогут продолжить свой путь. Жизнью-то дорога не заканчивается.

– Что нужно делать? – спросил Илейка. Тойво лишь кивнул головой, соглашаясь с вопросом.

Они догадывались, что идти предстояло через камень, но в это раз не было ни «железных сапог», ни «железных хлебов» – ничего не было. Каждый подумал, что, хрястнувшись головой с разбегу о гранитный валун, можно, конечно, пролететь в иное место, но также весьма возможно опасть, как осенний лист, на пол с разбитым лбом и смотреть потом всю оставшуюся жизнь косыми глазами на переливающийся всеми цветами радуги дивный мир.

– Ну, туда, куда нам предстоит попасть, ведет вполне естественный путь, но мы двинемся неестественным, – сказал Охвен.

– А куда нам надо попасть? – опять поинтересовался Илейка.

– Куда надо, – ответил пожилой викинг и начал озираться.

– Кто у нас тут самый гадкий и злой? – задал не совсем уместный вопрос Мортен.

– Вот он, – сказал Тойво и показал пальцем на охранника, который первым с пистолетом сунулся к ним в камеру.

Бандиты снова пришли в себя, но на этот раз лежали смирно и не издавали лишних звуков в тайной надежде: авось, пронесет.

– А чего это я, – возмутился жесту лежавший вертухай. – Вон, его возьмите.

Говорил он по-русски, так что кроме Антикайнена никто ничего не понял. Но указание на своего товарища по банде увидели все.

– Годится, – сказал Охвен.

– Да, – согласился Мортен.

Где-то в отдалении раздались звуки выстрелов. Народ немедленно сообразил, что либо это Макс работает, либо это по Максу работают. Охвен подскочил к половинке манекена и потряс ее, приблизив потом к уху, прислушиваясь к чему-то. Затем резким движением оторвал у куклы руку. Та оторвалась не в плече, как ожидалось, а в локте. Из места отрыва вылезла на пять сантиметров проволока каркаса. Это был старый манекен, еще не пластиковый.

Охвен пошел с рукой к щербатому выпуклому углу подвала, как раз под входом на лестницу, подхватил с пола половинку кирпича, вывалившегося из кладки, и приблизил торчащую проволоку к стенке. Потом два раза сильно приложился по ней своим кирпичом, оглядел приплюснутый конец и удовлетворенно обернулся к товарищам.

– Ну-с, приступим, – сказал он.

– Держите этого за руки и ноги, – добавил Мортен, а сам, склонившись, ухватил первого бандита за голову.

Второй охранник, извиваясь, как змея, отполз подальше и застучал зубами от нахлынувшего на него страха.

Илейка ухватился за ноги, Тойво – за руки, молодой викинг одной рукой закрыл рот первому бандиту. Тот хотел повыть, но у него не получилось.

– Нагрешил ты в жизни своей, – сказал Охвен лежащему «судейскому». – И шанс у тебя был изменить свою жизнь, да ты воспользоваться им не захотел. Ну, твоя воля.

– У-ха-ха! – через пару секунд паузы зловеще рассмеялся он, зверски вращая глазами.

Мурашки побежали по спине Тойво, встретились с бегущими мурашками Илейки и пронеслись по шее прижатого охранника, укрывшись где-то под его форменной курткой.

Охвен деликатно в кулак откашлялся и продолжил:

– Грехи смываются кровью.

Он одним движением задрал всю одежду на животе у выкатившего от страха глаза охранника, а другим движением воткнул сплюснутый конец проволоки в правое подреберье и рванул его в сторону. Тотчас же сунул руку в рану и, поднатужившись, вырвал из нее печень. Ну, или часть печени.

Охранник мгновенно скончался, второй охранник лишился всех своих чувств от ужаса, Тойво отпрянул в сторону, Илейка в страхе и недоумении развел руками.

– «Душа тела в крови… ибо кровь сия душу очищает»¹⁴ – нисколько не смущаясь, изрек Охвен и запустил кровавый сгусток плоти в камень-портал.

Чужая печень словно взорвалась о гранитную поверхность и полностью покрыла его тонким слоем дымящейся при скудном освещении крови.

– Все, парни, уходим, – сказал Охвен, вытирая руки о куртку своей жертвы.

Он подошел к вымазанному кровью камню, вздохнул и шагнул вперед, словно в распахнутую дверь. Сей же миг его фигура пропала из виду.

Следом пошел Илейка, для порядка пожав крутыми плечами, словно в недоумении.

Тойво хотел, было, взять пистолет с собой, засунув его за пазуху, но Мортен отрицательно покачал головой:

– Эта штука не пройдет. Любое оружие не проходит.

Антикайнен развел руками, мол, ничего не поделаешь, и повесил пистолет за скобу на пружину, торчащую из прохудившегося кресла той груды ветхой мебели, под которой валялся Макс.

Про него, кстати, никто и не вспомнил, а он – тут как тут.

Вбежав по лестнице вниз, он увидел окровавленный труп одного охранника, бездыханное тело другого, Мортена и больше никого не увидел.

– А где все? – спросил он молодого парня.

Тот не понял, но понял. Трудно было не понимать. Он указал на окровавленный камень фундамента и жестами изобразил, куда делись люди. Пантомима вышла знатная. Максу даже сначала представилось, что ему показывают сценку из какого-нибудь спектакля Романа Виктюка, но потом он включил воображение и догадался: все ушли туда, откуда они пришли до этого.

Сверху раздались крики и через несколько мгновений «судейские» должны были вломится в их подвал.

Макс увидел покачивающийся на пружине пистолет, а ноги сами понесли его к гранитному валуну. Пятно крови на нем стало уменьшаться. В спину нетерпеливо ткнул молодой викинг: цигель, цигель, ай-лю-лю¹⁵.

Майор шагнул в камень, за ним устремился Мортен, и портал поглотил их в один, вернее – два, момента. Всё – двери в куда-то никуда захлопнулись. Кровь на валуне испарилась вовсе, не оставив после себя никаких следов. Только пистолет по-прежнему чуть покачивался на пружине из кипы ветхой мебели.

This is the end,

Beautiful friend.

This is the end,

My only friend, the end.

Of our elaborate plans, the end.

Of everything that stands, the end.

No safety or surprise, the end.¹⁶

Это конец,

Прекрасный друг.

Это конец,

Мой единственный друг, конец.

Наших разработанных планов, конец.

Всего, что вытерпели, конец.

Ни безопасности, ни удивления, конец.¹⁷

Мне показалось, что Макс лишний.

Он совсем не вписывался в эту кампанию, был каким-то чужеродным, что ли. Да, похоже, его особо и не ожидали увидеть снова, когда майор ушел по своим делам. Пострелял бывших коллег по работе, потешил свое самолюбие, да пошел бы дальше – ведь было куда!

Но он предпочел вернуться. Ну, да, других путей к отступлению не было.

Мне также показалось, что давняя детская фильма «Бесконечная история» теперь повторяется со мной. Ну, может, не совсем так, как было там, но что-то типа того.

Я впадал в какую-то прострацию – то ли засыпал, то ли проваливался в бред – но когда вновь приходил в себя, знал и помнил все, что происходило где-то, черт его знает где, и с кем-то, черт знает кем. Я стеснялся рассказать об этом Лене, говорил только коту Федосу. А кот Федос щурился на меня и начинал вежливо пыркать:

– Правильно говоришь, правильно.

За стенами нашего дома копошилась россиянская жизнь. Не сказать, что я был ею доволен. В любой момент в любую квартиру могут ворваться дегенераты в масках, шлемах с оружием и злобой, могут предъявить предъяву, а потом побить, либо, вообще, убить. Или сначала побить, либо, вообще, убить, а потом предъявить предъяву. Те, кто изображают из себя судей, без всякого колебания оправдают дегенератов, а жертв сделают врагами россиянского народа и общества.

Мода такая в мире. Полицейская, репрессивная, безразличная и людоедская. В Россиянии и соседней стране с большими партизанскими традициями она просто на виду. В гнилой Европе она упрятана, но очень даже имеет места быть, стоит лишь приглядеться. В Америке и Азии – по другому тоже никак. Африка только так и жила всегда.

Мир разрушился. Человеческий мир. Тот, что был создан Творцом.

Пришла война. Творцом в ней и не пахнет.

4. Добро пожаловать.

Макс вывалился из ниоткуда в никуда. Ни камня, ни портала иной формы поблизости не наблюдалось. Вокруг было пусто – каменистое плато и большие арочные ворота в доступной видимости. А также группа из трех человек перед ними. Охвен, Тойво и Илейка. Они удивленно смотрели на него.

Неожиданно появившийся Мортен хлопнул Макса по плечу, отчего он чуть не подпрыгнул на высоту своего роста в метр девяносто.

Они пошли к товарищам, а товарищи принялись оживленно переговариваться, перебивая друг друга и ожесточенно размахивая руками.

– Охо, – сказал Илейка.

– Да, – протянул Охвен.

– Ну, – пожал плечами Тойво.

– Лишний человек не помешает, – словно бы оправдываясь, произнес Мортен весьма удрученным голосом. – Он сам пошел.

А Макс ничего не сказал. Ему пока было не совсем понятно, правильно он поступил, либо правильно, но не очень.

На плечи всех собравшихся гнетущим грузом упала зловещая тишина. Каждый бы хотел от нее избавиться, да не знал как. И тишина этим воспользовалась: она стала давить с каждым вздохом все сильнее и сильнее.

Макс принялся ковырять носком ботинка землю под ногами, но та не очень ковырялась. Охвен смотрел на Мортена. Мортен смотрел на Охвена. В глазах и у того, и у другого был страх. Илейка прислонился к створке ворот, и та неожиданно легко сдвинулась на сотую долю миллиметра. Тойво считал ворон в небе. Не было ни ворон, да и неба тоже не было. Ноль.

Надпись над дверями гласила: «Обратного пути отсюда нет». Красивые такие буквы на незнакомом языке. Однако смысл фразы сделался понятным для всех, даже для Макса. Все посмотрели на Охвена. Даже Макс.

Пожилой викинг тягостно вздохнул и едва слышно промолвил: «Let's go».

Ворота, как по мановению волшебной палочки, распахнулись настежь, медленно и бесшумно. Тойво даже подумал, что это оттуда, из-за дверей, кто-то постарался.

Но нет, это было такое недвусмысленное приглашение: давай уж поскорей, не задерживай добрых и честных людей.

Илейка посмотрел внутрь, вытянув шею, как гусь, но ничего не разглядел – также пусто, как и здесь.

Охвен пошел первым. За ним, подобравшись, словно камышовый кот на охоте, приставными шагами отправился Мортен. Следом, тоже ступая на всякий случай очень сторожко, двинулся Илейка. Далее – Тойво, зорко оглядываясь по сторонам, готовый к любым неожиданностям. Ну, и Макс – последний, шагая на цыпочках. Так ему казалось, что никто его не услышит, никто его не увидит.

Едва он прошел границу предположительного порога и сделал шаг вперед, как створки за ним также бесшумно захлопнулись.

Сей же миг на них обрушился звук, свет, запах и чувство. Это уже не была давящая тишина, это было кое-что похуже.

Звуком был постоянный рокот, который рождался от дивного мучительного стона бесчисленного количества глоток, промеживаемого отдельными воплями ужаса и боли, беспрерывно чередующимся. А фоном им служил вой пламени и грохот обваливаемых камней.

Такого не услышишь на футбольном стадионе, полностью заполненном агрессивными фанатами клуба, который «Терек». Ну, во всяком случае, который был «Терек». И рокот прибоя бушующего моря тоже не идет ни в какое сравнение с этой шумовой завесой. Разве что поставить миллиард Басковых на плечи полмиллиарда Киркоровых и предложить им петь, как они умеют.

В общем, жуть, как безрадостно и громко.

Свет был красный, словно в фотолаборатории. Вероятно, отблески и отражения пожаров при полном отсутствии естественного солнечного освещения таким образом разрежали кромешную тьму. Лампочками «Ильича» здесь и не пахло. Вернее, они тут были явно не в ходу.

Красный свет рождал уродливые багровые тени. Похоже дело обстояло, по всей видимости, на планете Марс. Только там дышать нельзя.

Здесь дышать было можно, но что за каламбур запахов впитывался ноздрями!

Преимущественно, несло разного рода фекалиями. Разнородные фекалии и пахнут не одинаково. Точнее – воняют. Здорово прибивало гарью и дымом. Хотя, чего уж тут здорового. Вполне возможно глоток чистого воздуха здесь мог стоит приличных денег, если бы таковые тут были в обороте. Главный санитарный врач, так сказать, Россиянии в эпоху всеобщего увлечения чумой третьего десятилетия двадцать первого века, навязывающий подневольным гражданам свою водичку под маркой «вакцины», Попова, ух, сколько бабла бы могла срубить!

Обобщая: чувствовалось, что с экологией здесь того! Не очень.

И еще чувствовалось одно всеобъемлющее чувство страха. От него уже почковались чувства отчаянья, безнадежности и огромного безграничного горя.

Не успели люди сделать пару дымных глотков атмосферы, присмотреться глазами в багровые сумерки, смириться с неизбежной глухотой, как сверху на них обрушилось нечто.

Это нечто предстало перед странниками на расстоянии в десяток метров во всей своей красе. Трудно было остаться равнодушным при зрелище необычного существа двухметрового роста. Такие твари встречались на полотнищах Иеронима Босха, но в земной природе их как бы не имелось в наличии. Тварь была, если и не живая, то очень подвижная.

Две ноги с вывернутыми назад, как у козла, коленями оканчивались зловещего вида когтями. Эти когти выбивали стаккато по грязной каменистой земле. Наверно, в нетерпении.

Рук тоже было две штуки. Очень серого цвета, напоминающие конечности мумии возрастом в несколько тысяч лет при умеренном хранении в саркофаге, тоже с когтями. Руки были жилистые и проросшие редкими волосами, которые на самом деле вполне могли быть щетиной. Кисти сжимались в кулаки и разжимались. Тоже, наверно, в нетерпении.

Ни первичных, ни вторичных половых признаков не проглядывалось вовсе, хотя тварь не обременяла себя никаким намеком на одежду.

Зато со спины торчали два аккуратно сложенных крыла, наподобие, как у летучих мышей. Не сказать, что они были большие, и размах у них был солидный – так, крылышки, может быть, даже и декоративные. Или рудиментарные. Они единственные не шевелились в нетерпении.

Но голова на плечах гармонировала с прочим телом: она была ужасна.

Острый подбородок, морщинистая землистая кожа, нос – совершеннейшим пятаком, маленькие и зловеще красные глазки, узкие черные губы, не скрывающие мелкие острые зубы в несколько рядов, как у акулы, и два рога посредине высокого лба. Волос не было, как не было и ушей. Язык нервно и явно нетерпеливо облизывал все, до чего мог достать. Вполне себе змеиный язык, раздвоенный, как и положено, легко достигающий щек и ушей, если бы они были.

Макс среагировал первым, попятившись назад в надежде укрыться за дверью. «Нафига я сюда сунулся!» – подумал он. – «Я ж даже по ихнему читать не умею!»

Но ворот за спиной майор не ощутил. Что-то было, бугристое и вовсе выпуклое на высоте макушки. Быстро оглянувшись назад, он обнаружил, что стоит, прижавшись спиной к большому, можно сказать, огромному камню.

Тойво, побледнев, как молоко, медленно сместился направо. Илейка, не мудрствуя лукаво, также медленно сдвинулся налево. Макс остался посередине. Если тварь ринется, то первым выберет именно него.

Охвен повернулся к людям и приложил палец к губам, намекая на молчание. А потом сделал несколько быстрых шагов и прыгнул на монстра. Он опять стал хромым, но прыжок все равно удался. Чудовище приняло его с распростертыми объятиями.

Мортен тем временем тоже показал людям жест молчания и бросился на страшную тварь. Метил он в ее ноги.

Охвену удалось упереться своему противнику обеими руками в нижнюю челюсть, и пока тот держал его в объятиях, сжимая все сильнее и сильнее, потянуть наверх. Молодому викингу получилось сбить врага с ног, и тот, потеряв равновесие, перестал сдавливать Охвена, передними лапами уперся в землю и дернулся вперед, ликвидировав две трети расстояния до Макса.

Майор, разочарованный от тщетности поиска двери, разочаровался еще больше, когда на него двинулась страшная тварь. Ничего лучшего он не придумал, как, ухватившись за рога, дернуть монстра на себя изо всех сил. То есть, конечно, не на себя, а на камень, что позади него.

Удар по силе оказался весьма значительным. Задранная Охвеном голова чудовища приложилась со всей дури круглым носом о базальт или гранит, и даже кое-кому могло показаться, что камень не выдержит и расколется на две симметричные половины. Но валун выдержал, зато лобастая башка твари издала отчетливый треск, который, несмотря на все сопутствующие арене схватки шумы, услышали все.

Потом оказалось, что это вышедший из оцепенения Илейка в прыжке кулаком сверху вниз ударил по основанию шеи монстра.

Тот закручинился, дрыгнул пару раз ногой и затих. Из-под него выбрался Охвен и восторженно показал Максу оттопыренный средний палец руки. Потом подумал немного, средний палец убрал и показал большой.

Все дружно выдохнули с облегчением.

Подбежавший Мортен опять приставил палец к губам, а Охвен, словно опомнившись, показал людям расположиться вдоль камня в некотором отдалении от неподвижного тела чудовища.

Едва они встали, как было предложено, в дымном воздухе появились две фигуры. Они летели странно неряшливо, словно две пьяные вороны. Но без сомнения держали путь именно к ним.

Это что же получается? Они никак не уймутся! Опять махаться невесть с кем?

Это Тойво, как умел, жестами изобразил свое возмущение.

Мортен показал ему две ладони, мол, спокуха, братэлло.

Твари сделали один круг в воздушном пространстве, потом пошли на посадку. Одна села хорошо, только зубами клацнула. Другая совершила кульбит, а потом несколько кувырков прогнувшись. Отлежалась несколько мгновений, хватая пастью дым и фекальный запах, потом, кряхтя и охая поднялась на ноги.

Они были похожи на того монстра, что лежал ниц, но были в то же самое время другими. Во всяком случае, у них были уши, острые и торчком как у купированной собаки марки доберман-пинчер. И друг от друга они отличались.

– Повезло тебе, дух, – сказала упавшая тварь хриплым прокуренным басом.

– Я – душа, дух – это ты, – ответил Охвен.

– Ну, да, в определенных обстоятельствах, все мы бываем духами.

Вторая, более искусная во взлете-посадке, пожала плечами.

– Нам можно нарушать, – сказала она еще более густым басом. – Тебе нельзя.

Охвен в ответ тоже пожал плечами. Мортен повторил жест за своим товарищем.

– Но правила должны быть, – твердо сказал пожилой викинг.

– Поэтому мы здесь, – хором пролаяли монстры, и первый из них, вероятно старший, склонился над своим павшим коллегой, поднял за рог его голову и запихал в пасть руку, нимало не смущаясь приличиями и уважением.

– На, заслужил, – пророкотал он, вытащив из тела что-то, то ли позвоночник, то ли окоченевшую прямую кишку, и бросил под ноги Охвену.

Потом они зацепили за рога и копыта тело, разбежались и улетели прочь, все также криво и без какого-то намека на грацию.

Люди и души снова облегченно вздохнули.

– Так, товарищи, надо в темпе валить до ближайшей грязи, – сказал Мортен. – Они скоро поймут, в чем тут дело.

– Кто поймет? – переспросил Макс, с удивлением обнаружив, что не только понимает язык, но и прекрасно на нем изъясняется.

– Да, – согласился Охвен. – Что-то я забылся. Нельзя было позволять вам вмешиваться.

– Так этот монстр тебя бы порвал на две неравные части, – снова вступился Макс.

– Чего – разговорился, дружок? – сказал ему старый викинг. – Потом поговорим.

Он поднял с земли загадочную палку, примерился к ней и махнул всем рукой. Сам побежал впереди.

Им пришлось бежать около полутора километров, если по земным меркам. Грязью оказалась целая лужа булькающей и исходящей испарениями дряни. Она вносила свой букет в местные запахи. Здесь остро пахло серой.

– Парни, рекомендую вам на нос повязки из одежды сделать и повязать, – предложил Охвен, когда они сели на берегу лужи. – Больно уж бледный вид у вас. Того и гляди, хлопнетесь в обморок.

– Вот еще, – возмутился Илейка, но первым расстался со своим рукавом, завязал нос и, казалось, наконец-то раз широко вздохнул.

Макс и Тойво последовали его примеру.

Пока они пытались приспособиться и продышаться, Охвен, как самый старый, заговорил. В его рассказе не было никаких странностей. В его рассказе не было никакого правдоподобия. В его рассказе был совсем непрозрачный намек на психическое заболевание, либо алкоголизм, наконец, завершившийся белой горячкой. Но никто его не перебивал.

Тварь, которая на них обрушилась звалась «Велиал». Некогда Велиал был очень даже могущественным. Теперь вот сидит на задворках и караулит потрясенные души. Души ему нужны, чтобы поговорить по душам. Проще говоря: сожрать. Ушей у него нету, поэтому он слышит всем своим древним организмом. Это позволяет не отвлекаться на общий фон, а различать лишь те децибелы, что конкретно рядом с ним. По идее, точнее – по закону, так поступать нельзя. Потрясенная душа еще не осознала все страдание, что ей предстоит испытать, а тут ее уже рвут и глотают по кускам. Нет, конечно, это не ставит крест на дальнейшем бытии, просто вновь вылезать из грязи – то еще удовольствие. Хотя удовольствий здесь нет. Есть одно страдание. И длится это страдание бесконечно.

Дать отпор Велиалу можно, но очень уж маловероятно. Будучи в полной растерянности и ужасе от местного колорита ни у кого не хватит мужества биться и не дать себя пожрать. Это позднее, коли так кривая выведет, можно что-нибудь придумать. Да и то – вряд ли. Вот поэтому и награда имеется для такого героя-победителя: ость из самого нутра. К ней еще крылья крепятся. Крепкая зараза и острая. Настоящее оружие.

Но Велиал нарушал закон. Нельзя им так промышлять. Им можно жарть лишь то, что поднесут. Так было, но вот теперь уже не так. Этот Велиал, вероятно, одряхлел совсем, вот сам и добывал себе пропитание. Или терки у них там на иерархическом уровне.

Однако скоро они поймут, что Велиал уничтожен без всяких условностей. Душам такое не по плечу. Так что будут искать тех, кто не такой, как все. Будет охота. Но не все так ужасно. Страшно – да. Мы все для них на одно лицо. Поэтому есть шанс. Главное – не отсвечивать.

Невдалеке раздался рев, словно бы Минотавра.

– О, – поднял палец Мортен. – Просекли, что Велиала можно снимать с довольствия.

– Быстро, – вздохнул Тойво.

– Трудно сказать, – ответил молодой викинг. – Времени здесь, как такового, нету. Для меня и Охвена оно одно, для вас – совсем другое, ну, а эти – вообще в безвременьи.

Макс сидел и невольно вслушивался в вечные красные сумерки. Прочие двое людей, похоже, занимались тем же самым. Майор с некоторых пор не особо доверял материализму, а также незыблемости законов физики, но это место, где все они оказались, рождало в его душе самые скверные подозрения.

– Я, конечно, не историческая личность, чтобы быть авторитетом – сказал он, обращаясь ко всем сразу. – Но скажу вам следующее: ничто не происходит просто так. Мы все оказались, черт знает где. Но до нас, подозреваю, здесь тоже живые люди бывали. И Орфей, и Данте Алигьери, и, может быть, кто-то еще, менее известный. Раз мы здесь, значит, мы кому-то нужны.

– Ага, – согласился Охвен. – Или для чего-то нужны.

– Только бы выжить, – вздохнул Мортен. – Чтобы узнать.

Они помолчали немного, где-то невдалеке выли и рычали монстры, заглушая прочие стенания и вопли. Людей колотила дрожь, покойнички держались браво.

– В общем, по ходу дела во всем разберемся, – сказал Охвен. – Только хочу предупредить: никого из людей, которых вы знали раньше и которые ушли, здесь не встретить. Это закон, который обойти никак невозможно. Тех, с кем лично не пересекались – пожалуйста. Вот близких, друзей и даже врагов найти здесь – никакого шанса. Это к тебе относится.

Он кивнул Антикайнену, словно прочитав его тягостные мысли. Тойво опустил голову, по щеке его прокатилась слеза, мигом впитавшаяся повязкой на носу.

«Орфей нашел свою Эвридику», – думал он. – «Данте увидел свою Беатриче. Выдумки, выходит. Ах, Лотта¹⁸, Лотта, чистая душа!» Тойво коротко потряс головой и спросил:

– Насколько я понимаю, это – Лимб¹⁹? Значит, нам пора двигаться дальше. У нас еще восемь кругов впереди.

– Всему свое время, друг, – ответил Охвен. – Мы пойдем, конечно. Ну, да, наверно это Лимб. На самом деле все эти круги не важны. Важно то, что здесь идет война.

– Добро пожаловать, – добавил Мортен.

Мне было невдомек, что там происходило с пригрезившейся мне кампанией. Это были домыслы чистой воды. Разве что Велиал, не настолько грозный, чтобы его бояться, робко поскуливал возле моего левого плеча. Изгнанный и потерявший всякое право находиться в запретных для живого человека местах, бестелесным духом он затаился среди людей. Все, что Велиал мог – это тихо нашептывать во сне, рассказывая, как все было.

Мало, кто помнил, проснувшись, его байки. Даже несмотря на то, что он старался быть подле человека, как и положено – сзади и слева. И не морщился, когда люди, по привычке, плевали наудачу через левое плечо.

Велиал был настолько древний, что давно прекратил свои проказы, отнюдь небезобидные, как водится, а жаждал лишь одного: чтоб кто-то выслушал его сказку, чтоб кто-то понял, что мир – далеко не такой, как его пытаются представить слуги Самозванца.

Мне казалось, что все это бред. Я болел, мне было плохо. Но я почему-то запомнил многое из того, что мне поведалось, уж не представляю, каким образом.

Я поверил, что Макс, Тойво, Илейка и Мортен с Охвеном оказались вовлечены в события, которые последовали за войной ангелов, которые можно назвать «война мертвых».

Звон, звон, звон, малиновые реки.

Испокон вовеки.

Ходил на поклон, падал на ступени.

Все обиты пороги, в прах истерты колени.

Звон, звон, звон окатил водою.

Справлюсь сам с собою.

Сяду на трон, венчаюсь на царство,

Дили-дили-дон-дон.

Ох корона не шапка и не лекарство²⁰.

Что было дальше, Велиал?

5. Правила боя.

Первый набежавший на них враг выглядел сумасшедшим: безумные глаза, едва не вылезающие из орбит, изогнутый в крике рот, вытянутые вперед крючковатые пальцы на тощих ободранных в локтях руках.

Они еще не успели отойти от лужи, возле которой был краткий привал, поэтому никто не ожидал увидеть незнакомца, настроенного весьма агрессивно.

Все поочередно расступились, уворачиваясь, как в игре в «ляпы», а Мортен ловко подбил врага под ноги. Тот потерял равновесие и упал, досадливо взвыв. Конечно, он сразу же попытался встать, изрыгая самые нелитературные проклятия, но Охвен ему не позволил. Навалившись сзади на спину, старый викинг сломал ему шею.

– Клик, – сказала шея.

– Бульк, – ответила грязь, куда тело немедленно было выброшено.

Люди переглянулись между собой. Илейка почесал в затылке: быстро у них тут дела решаются.

– Это одиночка, – пояснил Мортен. – Такие есть, но таких немного. Они, как правило, против нас.

Охвен объяснил, мол одиночки при жизни очень-очень одинокие люди. Все у них было, но всего они лишились, влюбленные в себя самого, подвластные только своей гордыне. Может, по молодости это еще и ничего. Но по старости они превращаются в обозленных на весь мир, и, соответственно, на всех людей вокруг. Все виноваты, что им так хреново. Их грызет изнутри злоба.

– Вот, пожалуйста, что мы и имеем, – добавил Мортен и указал пальцем на зловонную лужу. Та немедленно булькнула пузырем из сероводорода.

– Но эта душа, хоть и не на нашей стороне, но не в стае, – закончил Охвен. – Согласитесь, один на один драться всегда легче.

– Или все на одного, – усмехнулся Макс.

– Это в тебе мусор говорит, – обратился к нему Тойво, впрочем, совсем беззлобно. – Мундир твой к этому располагает.

Макс скорбно вздохнул. Скрывать ему, менту-ренегату, было нечего.

– Подождите, – заметил Илейка. – Если есть враг-одиночка, значит, есть и враги в стае?

– Несомненно, – вздохнул Охвен. – И с ними со всеми мы воюем. Все местное общество разделено на две части. Думаю, неровные части. Их больше, нас меньше. Но мы пока держимся.

– Это они с нами воюют, – возразил Мортен.

Все здесь не без греха. Всем воздается по заслугам. Но те, кто по жизни был не совсем хорошим человеком, или даже совсем нехорошим человеком, таковым остается и в загробном, так сказать, мире. Во искупление, как говорится. Однако что-то искупление не очень очевидно. Некоторые принимают страдания, как должное. Но есть и такие, для которых важно не то, что он мучается, но и чтобы рядом мучились. Тогда им кайф.

– А вы знаете, по какому признаку происходит такое разделение? – поинтересовался Макс. Он вспомнил, как в его реальности, где был конец света и вновь оживление, люди разнились друг от друга по профессиональному признаку. Как метко заметил Шурик, а его поддержал Ванька: «менты, связисты и таксисты – вот восставшее зло²¹».

Мент – это, понятное дело, тот, кто каратель, будь хоть прокурор, хоть санитарный инспектор. Связист – это тот, кто пытается втюхать что-то, чего он не делал. Типа оператора мобильной связи, либо захудалый или, напротив, успешный, юрист. Таксист – это тот, кто пытается получить все, не делая при этом лишних телодвижений. Таксист, как таковой, халдей в ресторане, да любой из обслуживающего персонала.

Охвен хотел, было, что-то ответить, но его опередил Илейка.

– Все люди, с которыми мне довелось встречаться, были со своими тараканами в голове, – сказал он. – Никто не без греха, конечно. Однако одни люди умеют прощать других людей, а другие прощать не умеют. Вот и разделение.

– Ну, а если по долгу службы прощать не положено? – спросил Тойво.

– Значит, служба не та, – ответил Илейка. – Нормальный человек на нее и не сунется.

Охвен переглянулся с Мортеном, но ничего не сказал. Возразить на это было нельзя. Может, у каждого из них была своя версия разделения, но то, что определил ливонец, пожалуй, включала в себя все прочие частности.

Коли человек умеет прощать – он добр. Он может каяться и искупить свои грехи. Или пытаться искупить их, страдая и мучаясь от ранее содеянного.

Если человек не умеет прощать – это не человек. Это государственный винтик, черт бы его побрал.

– Так куда нам идти? – спросил Илейка.

– Думаю, к соратникам, единомышленникам, товарищам по несчастью, близким по духу, – начал Охвен, подбирая определения.

– Братьям по разуму, – добавил Макс.

Идти предстояло от камня к камню, стараясь избегать тех, на которых величественно в позе горгулий восседали единоплеменники сгинувшего Велиала. Морды у всех у них были страшные, но с этим можно было смириться: не все твари Господа должны быть эталонами красоты и изящества.

Все это воинство, обитавшее в этих местах, являлось бесами. И раньше они таковыми были, и далее они таковыми останутся. Работа у них такая, бесовская – над грешниками надзирать. Ну, истязать их, мучить, глумиться. Чтоб, стало быть, никто из умерших не чувствовал себя, как у Христа за пазухой.

Иной раз по особым случаям на Землю они выбирались. Искушением людей занимались, совращением с пути истинного.

Но теперь все реже и реже. Уже как бы без них народ начал искушаться и совращаться. А некоторые достигли в этом совершенства.

Бесы кручинились, иерархия у них со времен первой и последующей войны ангелов была строгая, роптать не позволялось. Но и сравнивать было с чем. И грустить о былых земных проказах тоже не возбранялось.

Несмотря на то, что хода времени в этих местах не было никакого, все прошлое и будущее было настоящим, постепенно вытравились из грешников великаны, коих в дочеловеческие эпохи было много. Даже Адам, прародитель людей, сгинул напрочь, будто его стерли из истории. Иной раз еще некоторым счастливцам удавалось встретить Иисуса, печального в своих думах, что, вероятно, было проекцией давних событий, но последующий Иисус ушел, говорят, в поисках Господа.

Вообще, Господа искали все. И Архангелы Михаил и Гавриил, и прочее ангельское воинство, и бесы, и главный над ними – Баал, или Вельзевул. А также искали его любимого ученика Люцефера. Но все было тщетно. И от того, и от другого след, как шептались между собой бесы, простыл.

Да еще междоусобная война разразилась: одни мертвецы мочили других мертвецов. Что характерно – с особой жестокостью. И вроде дело было – плюнуть и растереть, но вспыхнуло и разрослось.

Как известно, бесы питаются человеческими душами. Жрут их поедом, кусок за куском, тщательно пережевывая своими акульими зубами и громогласно рыгая после этого. Казалось бы, в сложившейся ситуации – ешь и причмокивай. Однако всегда существовало одно ограничение: бес сам не может замочить ни одну, даже самую захудалую душенку. Ему нужно это душу поднести на блюдечке в готовом для использования виде. И сделать это должны другие души. Ну, замочить и на блюдечко выложить.

Особо ценились в таких случаях самоубийцы – всегда находилась гневная душа, которая ломала шею несчастному суициднику. Потом шли душегубы – те, которые губили свое посмертное житие, лишая жизней приближенных к ним по воле случая людей в Земном бытии.

Бес, когда, конечно, не рвет крючьями и не жжет огнем Геенны огненной доступного ему грешника, не дурак пожрать. Жертвы его пыток имеют обыкновение оклематься достаточно резво, особенно когда тот на обеде. А пищу ему доставляли по щелчку когтистого пальца. Самоубийцу или душегуба, ну или вконец отчаявшегося типа.

Все равно – смерти нет. Сожранная бесом душа восстает из грязи где-то в неведомых далях. И там ее тоже могут сожрать. Так до посинения, пока не окажется, вдруг, что искупилась душа через страдание. А, искупившись, начинает сама поставлять бесам пищу.

В общем, как говорил солдат Иван Чонкин: круговорот дерьма в природе²².

Порядка в ходе этих искупительных процедур не было никакого. Был хаос. Следует уточнить: был первозданный хаос. Кто определял степень искупления души, и куда она после этого девалась – сказать не мог никто. Вероятно, попадала на новый уровень, где можно сидеть на облаках и музицировать на арфе. Однако ангелы, а тем, более, Архангелы, предпочитали об этом помалкивать.

Никто из них в глаза не видел Апостола Петра, со связкой на поясе из одного серебряного и одного золотого ключей. Может быть, где-то он конечно и был, но сам решил не обозначать себя. Хватит ему расспросов о петухе²³.

Вот таковы были бесы.

Но не таковы были души.

У душ возникло новоприобретенное свойство, видимо вросшее еще при бренном бытии в саму суть естества. Хочешь, чтобы тебе стало хорошо – пусть другим будет плохо. Сволочи, как известно, быстрее находят друг друга и охотнее сбиваются в кучи.

Таковых изначально здесь мочили, таковыми питались бесы. Теперь таковые мочат других, типа праведников и вступивших на путь исправления, и ими потчуют бесов. Нечисть рыло воротит, но есть их приходится. Право слово, не с голоду же мучиться!

Сволочи, изначально бессовестные, даже не пытаются покаяться. Они, словно бы, к чему-то готовятся. Интуитивно, бессмысленно, но целенаправленно. Это тревожит бесов. Это тревожит случившихся поблизости ангелов. Это тревожит всех.

Поэтому все ищут Господа. Поэтому также все ищут Люцифера.

И не могут найти.

Кампания из трех человек и пары душ пока никого не искала. Разве что ответы на невысказанные вопросы, да кто же ответит-то? Разве что вон та маленькая фигура, несмотря на жесточайшую жару, кутающаяся в свой потрепанный саван.

Охвен никак не мог сосредоточиться и рассказать, как им всем нужно вести себя, что делать, чтобы избежать участи быть разорванным в клочья каким-нибудь подвернувшимся бесом. Им-то с Мортеном – ладно, оклемаются, разве что плохо будет, коли удавят их, как кутят. Ну, вылезут они из грязи, но второй раз такого чуда ожидать не стоит. Чудом было то, что они встретились – товарищи по несчастью, сложившие свои головы на берегу реки Олонка в один и тот же день.

– Давай с личностью переговорим, – сказал он, указывая на личность в саване.

– Ого, – удивился Тойво. – Действительно, личность!

Когда-то невысокий человек с тонким длинным горбатым носом, острым подбородком и чуть выпяченной нижней губой не претерпел никаких изменений. Никто, кроме Антикайнена, его не узнавал. Одни не читали «Божественной комедии» по причине своего существования еще задолго до ее написания, другой не читал ввиду своей ограниченности. Этим человеком, понятное дело, был Макс.

Его оправданием служил тот факт, что в его бытность прокуратура Санкт-Петербурга по жалобе чеченских общественников из города Гудермес закрыла клуб любителей чтения и изучения «Божественной комедии», расположенный на Мойке 17. Ну, а позднее архистратег исторических, литературных, кинематографических и театральных запретов Медынский²⁴ и вовсе определил книгу в разряд «нежелательная литература».

Тем не менее прочитать «Божественную комедию» можно было вполне легко, да Макс до нее, несмотря на свое увлечение чтением с младых ногтей, не дорос. Стыд, конечно, и позор.

– Я приветствую тебя, – сказал Охвен личности. Слово «здравствуйте» здесь в обиходе не существовало. Да и не здоровался тут никто и не с кем.

– Хеллоу, – ответила личность.

– Позвольте, – расстроился Тойво, выдвинувшись вперед. – Неужели я обознался. Вы ведь и есть тот, про которого я думаю?

– Ну, по внешнему облику, если не брать в расчет, конечно, картину маслом, где меня изобразили плешивым и с бородой, то это должен быть, безусловно, я.

– Братцы, – обрадовался Антикайнен. – Перед нами стоит не кто иной, как Данте Алигьери, автор бессмертной «Божественной комедии».

Личность, которая сразу же сделалась Личностью в глазах тех, кто даже не знал про существование замечательного белого гвельфа²⁵, слегка приосанилась.

– Слушайте, вы же здесь не в первый раз, вам все должно быть известно, – сказал Тойво. – Вы живым сюда спустились, а потом как-то выбрались обратно. Как это удалось?

Данте принял свой обычный облик: задумчивый и, словно бы, потерянный.

– Да сам до сих пор удивляюсь, – пожал он плечами. – Нельзя отсюда просто так выбраться. Если только Творец того не захочет.

Хорошее объяснение. Добавляло оптимизма. Можно было двигать дальше.

Хотя, если подумать, не по своей же воле сюда все они попали. Значит, по той же самой воле эту юдоль скорби можно и покинуть. Правила безнаказанно нарушает лишь тот, кто эти правила и придумывает.

– Вот, что я вам скажу, – вздохнул Данте. – Человеку, если он живой, следует опасаться всего. Душа против него, конечно, слабее, но это не значит, что она менее опасна. Бесы тоже не все одинаковы. Кто-то не станет связываться, а кто-то может открыть настоящую охоту. Если оказались здесь, то не стоит ждать у моря погоды, всегда надо перемещаться. Даже если цель неочевидна. И никогда нельзя терять надежду. Надежды нет только у мертвых. Ферштейн?

– Ага, – хором сказали люди, а души вздохнули еще тягостней, чем Данте.

– Может быть, конечно, это не очень важно, но свое перемещение нужно начать с поиска места, где есть корм и вода. Если вам это интересно, – и не прощаясь, личность завернулась в свой саван и ушла в красный сумрак. Постепенно силуэт ее потерялся – слился с окрестностями.

– Погоди! – вскрикнул Тойво, словно что-то вспомнив.

Он побежал в том направлении, куда двинулся Данте, но никого не нашел.

Антикайнен вернулся и только развел руками на вопросительные взгляды товарищей.

– Может, он продвинулся, и его здесь больше нет, – сказал Мортен.

– Или эта была давнишняя его проекция, а сам он уже насиделся на всех облаках и наигрался на всех арфах, обрел свою Беатриче и теперь безмятежен и счастлив, достигнув, наконец, той цели, ради которой, собственно говоря, и родился в свое время на свет.

То ли Охвен это сказал, то ли Илейка это подумал, то ли мне нашептал во сне уставший Велиал.

Я никогда не верил в таинство исповеди. Я не верил в само таинство и в процедуру, как таковую.

На кой черт я должен говорить о своих грехах незнакомому и скучающему попу? Со своими грехами я живу каждый день и каждый день сам себе исповедуюсь. Мне стыдно за свои ошибки, и вовсе необязательно чтобы кто-то, возомнивший себя ближе к Господу, чем я, указывал мне на них.

Ну, а коли вся суть сотворения греха лишь в том, что потом его можно замолить и выбросить из головы, значит, что-то не так в душевном состоянии. Каждый умирает в одиночку, и за грехи каждому воздается индивидуально. Поп рядом на сковороде жариться не будет. Ему своя сковорода уготована.

Страдают несчастные грешники, больно им и нет покоя. Длится такое состояние бесконечно. Нету срока давности.

Но есть черные души, как говорили многие классики, как нашептал мне Велиал.

Человек, раскаявшийся при жизни, обязательно искупится. Воля Господа внезапно выдернет его из Геенны огненной, посадит на облако и даст в руки арфу. Зажигай, чувак. Ну, или чувиха. Ты – просветленный.

Но если на смертном одре, когда, вроде бы, можно подвести итог своим деяниям, а в голову лезут лишь заурядные отмазки, типа: не я такой – жизнь такая, мне приказали и я сделал – ничего личного, все лишь во благо человечества, государства, народа, корешей; тогда кранты. Тогда душа черная.

И нет им прощения, потому что они сами никого не прощали. И нет к ним сострадания, потому что они сами никого не любили, лишь пользовались.

Но вот какая странность, если прислушаться к Велиалу. Черных душ всегда было много, они для бесов – самое лакомство, но неизвестно когда они, вдруг, принялись если и не объединяться – то группироваться. А, уж собравшись в кучу, идут войной на праведников, словно цель у них появилась – изничтожить всех.

Что-то странное в черных душах просматривается, все меньше в них остается того, что вложил Творец. Типа, что-то новое добавлено. Тогда кем?

Тревожно. Муторно. Без светлого будущего.

Звон, звон, звон душу переполнил.

Все, что смог, исполнил.

Клятва не стон, да песня, как молитва.

Дили-дили-дон-дон.

Ох, на сердце крапива, да острая бритва.

Запалила искра, загудели колокола,

Залетела стрела в тихую обитель.

Пламенем пылает пожар и спешит уберечь алтарь

Старый звонарь, Ангел мой хранитель.²⁶

6. Черные и Пот.

В животе у Илейки заурчало. Он посмотрел на Охвена и спросил:

– У вас как тут с едой дела обстоят?

– Где перекусить можно, а, марсиане? – это уже Макс, тоже внезапно почувствовавший приступ голода, обеспокоился.

А Тойво промолчал, хотя есть ему захотелось не меньше, чем всем остальным. Просто он был деликатным и вежливым человеком, обученный Соловецким лагерем ко всяким ограничениям.

Мортен, судя по виду, растерялся.

– О, блин, я и позабыл, что люди без еды и питья очень быстро в души превращаются, – сказал он. – Сами-то мы как-то не очень.

– Святым духом питаемся, однако, – то ли пошутил, то ли всерьез добавил Охвен.

– Придется голодать? – тяжко вздохнув, предположил Илейка. Глаза у него сделались печальными-печальными.

Мортен вопросительно посмотрел на своего старшего товарища и после утвердительного кивка начал карабкаться на ближайший валун. Беса на нем не было, то есть этот кусок скалы был необитаем по неизвестной причине.

Молодой викинг спустился тогда, когда прочие товарищи уже всерьез начали считать, что он там провалился, либо улетел в далекие дали. Всем своим видом он давал понять, что увидел нечто важное и определяющее.

– Ну? – спросил Охвен.

– В общем, так, – ответил тот. – Держаться правее ям с грязью – будет жаровня. Если удастся ее обогнуть, то там должно быть то, что нам нужно. То есть, не нам, а людям. Еда. И питье.

В общем, направление движения вырисовалось. То ли на запад, а, может быть, и на восток. Это было не страшно – можно по ходу движения сориентироваться.

Охвена смущало несколько факторов, с которыми нельзя было не считаться.

Во-первых, там, где много грязевых ям, там всегда пасутся условно неисправимые, то есть черные, души. Несмотря на то, что каждый умирает в одиночку, эти бросаются гвалтом, и никак с ними не договорится. Вычисляют, падлы, тех, кто не как они, и рвут их на части, чтобы потом эти части предложить бесам, которые в скоплениях душ всегда присутствуют. Они сидят на камнях в свободное от работы время и поедают подношения. Поддерживают свои силы, чтобы, заступив на очередную вахту, мучить грешников с прежним энтузиазмом.

Конечно, вкуснее для них не те, кто чуточку Господней искры в себе содержит, но привередничать не приходится. Черные души теперь на десерт. Их отчего-то валят не так уж и часто. Организованней они стали, что ли.

Стало быть, следует опасаться нападения. Не привыкать, конечно, но с живыми людьми все непросто.

У душ по причине естественной среды пребывания, крови нет. Они сами и есть кровь, только в другой формации. Люди не вполне подготовлены для этой среды, то есть для них все совсем неестественно. Можно им проливать кровь, или нельзя – это науке неизвестно. Наверно, все-таки нельзя.

Если же на человека нападают с враждебными намерениями, то кровопускание очень даже возможно. И что тогда будет? Копец будет.

Бесы за каплю живой крови родину продадут. Ну, а черные души возрадуются самым мазохистским образом и будут эту кровь выцеживать по миллиграммам.

Есть возможность, конечно, что ничего не случится, но по реальной оценке на это уповать не следовало.

Теперь, во-вторых.

Мимо жаровни пройти невозможно. Бесов там поблизости – как собак нерезаных. Схватят любую душу неприкаянную и втолкнут на самую середину сковороды – пущай подрумянится. Люди к такому обращению не приспособлены вовсе. Спекутся, к лешему.

Обойти, конечно, можно. Но размеров жаровен не знает никто. Все-таки Геенна огненная. Человек запросто исхудает настолько, что толку от него не будет никакого.

И в-третьих, совсем необязательно, что попадут они туда, где можно едой разжиться. Таких мест становится все меньше и меньше. И на то есть причины, о которых говорить можно лишь, оказавшись поблизости.

– Братцы, – сказал Илейка. – С черными душами я разберусь. Есть пока во мне силушка, что Иисусом и Андреем была дана²⁷. Руки тряпьем обмотаю, чтоб кулаки не ссадить – тогда подходи, братва.

– Появилась у меня задумка, как жаровню обойти, – заметил Тойво. – В шюцкоре нас тому не учили, но аналогии составить можно²⁸.

– А я найду любую еду, где бы она ни была упрятана, – добавил Макс. – В ментовке такому не учат, тут жизненная позиция важна.

Делать нечего, надо попытку пытать.

Охвену и Мортену тоже следовало беречься: если они сгинут – не будет у людей проводников в этом безобразии.

В общем, получалось, что приходилось надеяться только на случай. Господь не выдаст, свинья, как говорится, не съест. При мысли о съеденной свинье желудки у людей спели оригинальную заунывную песню. Хорошо, что она оказалась короткой.

Кулаки себе обмотали все, за исключением, понятное дело, викингов. На это ушло нательное белье Илейки и частично Макса. Тойво и так был одет совсем не для приема в местном бомонде. Люди получились, как бедуины во время бури в пустыне. Но исходя из того, что смысл последнего словосочетания теперь навечно привязан к США, правильнее будет назвать «как бедуины в песчаной буре».

Они пошли в направлении скопища ям с грязью. По ходу движения Мортен разъяснил, что это такое и откуда они взялись.

Неспроста, оказывается, совсем недавно Охвен швырнул злобного одиночку с переломанной шеей в такую зловонную воронку. Так поступают, в основном, все, от одних душ до душ других. Ибо если жертву, которая перестала шевелиться, не скормить бесу, а просто бросить посреди поля, то на этом месте очень скоро возникнет такая вот лужа с грязью. И потом полезут из нее другие души, чье существование где-то там на необъятных просторах прекратилось по причине учиненного с ними насилия.

Поэтому правило не оставлять неприбранную душу без всяких признаков моторики, крупной или мелкой, обрело статус закона. Выброшенная же в лужу выпотрошенная до полного неприличия душа просто растворится в уже имеющейся грязи. Все довольны. Можно дальше страдать и мучиться.

– 

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.