Сергей Балакин
Союз трёх императоров

© С.А.Балакин

* * *

Посвящается писателю Владимиру Шигину, в беседе с которым и родилась идея этой книги.

Пророк (пролог)

Николай Александрович Романов, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Астраханский и далее по списку, проснулся в холодном поту. Ночью его опять мучили кошмары. Монарх встал с постели, закурил. Бросил взгляд в зеркало – оттуда смотрело неопрятное лицо утомлённого службой зауряд-прапорщика с большими мешками под глазами. «М-да, не царственный у тебя, однако, вид» – грустно подумал Николай и зло сплюнул в золотую пепельницу.

Впрочем, мрачный настрой государя, временами переходящий в затяжную депрессию, был вполне понятен. Цусимский разгром, бунт на «Потёмкине», кровавые события в Москве и Одессе… Выстраданный октябрьский манифест, так и не принёсший успокоения в охваченной смутой стране… Вконец распоясавшиеся евреи… А тут ещё эти сны, будь они прокляты вместе с моими кузенами!

– Ники, что с тобой? На тебе лица нет! – встревожено поинтересовалась императрица. – Тебе опять приснился плохой сон?

– Да, Аликс, – вздохнул государь. – Один и тот же ужасный сон… Он преследует меня второй месяц подряд!

– Милый, я постараюсь помочь тебе! – от волнения речь Алисы всё больше и больше приобретала Гессен-Дармштадский акцент. – Мне Милица со Станой говорили об одном святом человеке, с которым тебе обязательно надо встретиться. Только он сможет спасти нас и нашу страну от геенны огненной!

Императрица Александра Фёдоровна, бывшая принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатрис Гессен-Дармштадтская, имела в виду тобольского старца и пророка Григория, с которым она познакомилась через черногорских княжон Милицу и Анастасию Негошей, живших в Петербурге и вхожих в покои императрицы. Ей удалось убедить супруга назначить встречу с «божьим человеком» сегодня же.

* * *

Патлатый «старец», которому на самом деле не было ещё и сорока, внешне производил неприятное впечатление. Колко зыркнув на императора злобными зырянскими глазками, он безо всяких протокольных реверансов обратился к царю напрямую:

– Сказывай, государь, как на духу про свои видения! Что мучит, что душу томит. Ничего от меня не таи!

Алиса почувствовала, что её августейший супруг заробел.

– Который раз мне снится один и тот же сон. Я спускаюсь в грязный тёмный подвал. Вместе со мной – Аликс, сын, дочери, одетые в какие-то лохмотья. Внизу нас ждут мерзкого вида люди, явно разбойники. Среди них выделяется один наглый еврей, который мне в лицо выкрикивает грязные ругательства. Затем начинается кошмар: бандиты выхватывают револьверы и начинают стрелять. Я вижу, как пули одна за другой попадают в головы детей, из ран фонтаном хлещет кровь… Я слышу надрывные крики Алисы, чувствую, как у меня перехватывает дыхание… И в этот момент я в ужасе просыпаюсь.

Николай замолчал. Отец Григорий, выдержав паузу, заговорил глухим и мрачным голосом:

– Вещий сон снится тебе, вещий!.. Но не боись, государь, я знаю, как беду отвести. И от тебя, и от семьи, и от страны твоей.

Пророк опять уколол императора взглядом и продолжал, причём голос его становился всё громче и уверенней:

– До днесь дружил ты, государь, с бесом заморским окаянным. Прогони его! Дай руку тому, кто ищет дружбы твоей! И будешь в мире и величии. Ан нет – так погубишь и себя, и детей своих. И всея страна в адском пламени сгорит!

Царь сухо попрощался с самозваным провидцем. Но услышанное прочно засело в его мозгу. Наутро он пригласил к себе двух своих министров, Витте и Ламздорфа, коих, по правде говоря, не любил, но с их мнением считался.

– Сергей Юльевич, – обратился он к Витте, – скажите честно, как вы относитесь к союзу с Францией, который в своё время заключил мой венценосный батюшка?

– Честно?.. Ваше Величество, по-моему, это – единственная серьёзная ошибка, допущенная в политике Вашим великим отцом. Союз России и Франции противоестественен по своей природе!

Самодержец задумался. Он сам никак не мог объяснить, зачем Александр III связал себя с надменными шаромыжниками, у которых гимном является пошлая песенка, а лакомством – лягушки. По-видимому, не понимал этого и Витте, хотя тот был поклонником Александра и иногда в кулуарах (царю донесли!) даже имел наглость противопоставлять предыдущего монарха нынешнему.

– А что вы думаете насчёт заключения военного союза с Германией?

– Вильгельм это уже давно и настойчиво предлагает, – сказал Витте. – Я уверен, что такой союз будет в интересах России.

– Но его заключение неизбежно приведёт к разрыву с Францией, – вставил своё слово Ламздорф. – А ведь мы набрали в Париже кредитов…

– В кредитах нам не откажет и Берлин, – заверил Витте. – И не только в кредитах. Прошу заметить: в ходе последней несчастливой для нас войны Франция только делала вид, что поддерживает нас, в то время как Германия действительно помогала, хотя никакими межправительственными договорами она с нами не связана. Уголь для эскадры Рожественского поставляли исключительно немцы.

– Да уж, помогли, – кисло усмехнулся царь. – Не было бы этого угля, – глядишь, не было бы и Цусимы!

Повисла неловкая пауза. Витте понял, что сморозил глупость, и чтобы разрядить обстановку – эх, была не была! – решил пошутить:

– У нашей семьи была одна знакомая старушка, царствие ей небесное… так она тараканов звала прусаками, а клопов – клошарами. По мне, так таракан-прусак куда безобиднее, чем кровопийца клоп!

– Между прочим, немцы зовут тараканов русаками! – поддержал тему Ламздорф.

– Ну вот, видите, как это символично, – усмехнулся осмелевший Витте, он же «граф Полусахалинский». – Можно сказать, мы одной крови. Русак и прусак – братья навек!

Царь уставился в потолок и минут пять сидел неподвижно. Складывалось впечатление, что он советуется с небесами. Наконец, он вышел из оцепенения и вопросительно посмотрел на своих собеседников:

– Так что ж, заключим союз с Вильгельмом?

– Но ведь тогда в случае возникновения новой франко-германской войны нам придётся воевать с Францией! – ужаснулся Ламздорф.

– Будьте покойны: это куда лучше, чем в той же ситуации воевать с Германией! – парировал Витте.

* * *

Царь поручил подготовить ему анализ всех военных союзов и коалиций, в которые входила Россия на протяжении последних двух веков. Через неделю на его стол лёг 80-страничный доклад, составленный академиком и членом Государственного совета тайным советником В.О.Ключевским. Николай прочитал его с интересом – так увлёкся, что даже опоздал к обеду. Выяснилась удивительная вещь: абсолютно ВСЕ военные союзы, в которые ухитрилась вляпаться Россия, оказались ей не выгодны. Ну, разве что в созданной Петром антишведской коалиции ещё был какой-никакой толк (хотя тоже скорее моральный). А в остальном – просто кошмар!

Весьма поучительной оказалась и история возникновения русско-французского альянса 1893 года. Ведь всего за четыре года до его заключения Александр III публично назвал Францию, осмелившуюся отпраздновать столетие своей революции, «террористическим государством». Париж не остался в долгу, обвинив российского императора во всех грехах: в волюнтаризме, деспотии, нарушении прав человека, тирании по отношению к Польше и ещё чёрт-те в чём. Казалось бы, какой тут союз? Но хитрый и дальновидный генерал Буадеффр, бывший французский посол в Санкт-Петербурге, сумел убедить своё правительство в том, что Парижу необходим «весомый, авторитетный союзник». Мол, именно политическая изоляция Франции стала главной причиной поражения в войне 1870 года. Буадеффр нашёл влиятельного союзника в России – своего старого знакомого генерала Обручева, дело пошло… На наше горе Александр III невзлюбил своего кузена – кайзера Вильгельма II, «молодого выскочку», занявшего трон в 29 лет. Тот позволил себе высказывания, которые государь император посчитал унизительными по отношению к России. И в пику «кузену Вилли» подписал подготовленные Буадеффром бумаги, в которых, между прочим, был пункт, дословно звучащий так: «Если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или со стороны Италии, поддержанной Германией, Россия использует все имеющиеся в её распоряжении силы для противодействия Германии». Думал ли самодержец о бедствиях, которые может принести его стране такое обязательство?!

– Надо прервать эту цепь политических ошибок! – твёрдо решил государь Николай Александрович. Ощутив прилив энергии, он достал из шкафа бельгийскую двустволку, сумку с патронами и отправился в дворцовый парк стрелять ворон. Царь обычно предавался этому хобби, когда требовалось отвлечься от государственных дел и снять накопившееся напряжение. Каково постоянно общаться с разными умниками вроде Витте и Ламздорфа! Озвереть можно.

* * *

Германская императорская яхта «Гогенцоллерн» в сопровождении двух крейсеров мчалась по Балтийскому морю на всех парах. Находившиеся на её борту кайзер Вильгельм II и канцлер Бернхард фон Бюлов с нетерпением ждали встречи с российским императором.

– Это будет историческое событие, которое полностью изменит мировую расстановку сил, – мечтательно декламировал кайзер. – Нам с Россией делить нечего. Мы – дружественные народы и всегда сможем уладить любые противоречия, если таковые возникнут. Тем более, что в нашем союзе мы в силу своего интеллекта, дисциплины и общего развития всегда будем первыми. Зато представляю, как будут трепетать жалкие недоноски Лубэ и Эдуард! Стоит нам только захотеть, и мы вместе с неисчерпаемыми российскими ресурсами сотрём Англию и Францию в порошок!

Бюлов кивком согласился и затем выдал свой ставший впоследствии знаменитым афоризм:

– Трём бессмысленным французским утопиям – свободе, равенству и братству – мы противопоставим три немецкие реалии: инфантерию, кавалерию и артиллерию!

На Большом Кронштадтском рейде отряд Кайзерлихмарине приветствовали залпами орудийного салюта. На мачте огромной роскошной яхты «Полярная звезда» реял императорский штандарт: на ней Николай II лично встречал высоких гостей. После необходимого по протоколу церемониала сразу перешли к делу. Текст союзного договора уже был согласован дипломатами, и монархам двух великих держав лишь оставалось скрепить его своими подписями. Что те и сделали. Символично: исторический документ был подписан в каюте, которую некогда занимал Александр III – главный апологет союза с Францией.

В тот день воодушевлённый кайзер оставил в своём дневнике высокопарную запись: «Слёзы радости наполнили мои глаза, и я подумал: «Фридрих Вильгельм III, королева Луиза, дедушка и Николай I, наверное, смотрят на нас и радуются вместе с нами!»

Было чему радоваться: два автографа под документом, – и мировая история ХХ века стала совершенно иной.

* * *

Русско-германская «свадьба» стала логичным и долгожданным событием. «Сватовство» двух народов состоялось очень давно – ещё при Петре Великом… Нет, даже раньше – при его родителе Алексее Михайловиче. Немцы на Руси на протяжении двух веков занимали виднейшие государственные и военные посты, им благоволили, да и ценили их куда выше, чем соотечественников. Известный исторический анекдот: когда император Александр I после победы над Наполеоном предложил генералу Ермолову самому выбрать себе награду, то известный своей строптивостью полководец издевательски попросил: «Государь, назначьте меня немцем!» Да о чём тут говорить, если даже у царствующей династии Романовых в жилах текла исключительно немецкая кровь – ну, может быть, лишь чуть-чуть разбавленная датской…

Как и следовало ожидать, заключение союза между Петербургом и Берлином вызвало бурное негодование во Франции и явное раздражение в Англии. Особенно не понравилась Парижу и Лондону формулировка первой статьи договора, дословно звучавшая так: «В случае если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница её придёт ей на помощь в Европе всеми своими сухопутными и морскими силами». Французская пресса обвиняла коварного «русского медведя» в предательстве, но за громкими обличениями чувствовались растерянность и испуг. В качестве ответной меры Лондон и Париж в спешном порядке заключают собственный союз – Entente Cordiale, «Сердечное согласие», более известное под сокращённом именем Антанта. Правительства обеих стран обязуются забыть о соперничестве между собой и провозглашают курс на противодействие реакционным европейским режимам.

Но ситуация в Европе складывается не в их пользу. В 1907 году к союзу Санкт-Петербурга и Берлина примкнула третья великая империя – Австро-Венгрия. На высочайшей встрече в Карлсбаде престарелый кайзер Франц-Иосиф I торжественно объявил о превращении русско-германской коалиции в Тройственный Союз европейских держав, или, как его ещё называли, Драйкайзербунд – Союз Трёх императоров. К тому моменту дипломатам удалось уладить все существовавшие споры по Балканам: в сфере влияния «двуединой монархии» оставались Босния, Герцеговина, Трансильвания и Албания, а страны с православным населением признавались зоной интересов России. Германия вообще отказалась от своих балканских амбиций в пользу союзников, поскольку её куда больше интересовали британские и французские колонии.

Антанта в последующие годы тоже расширилась: к ней присоединились извечный противник Австро-Венгрии Италия и не на шутку перепуганная Турция. Де-факто в «Сердечное согласие» вошла и Япония, связанная с Англией военным договором 1902 года. Однако Северо-Американские Соединённые Штаты, заявив о своей поддержке «европейских демократических просвещённых стран», тем и ограничились. В военном отношении Вашингтону Тройственный Союз не угрожал, и потому прозорливый президент Теодор Рузвельт не спешил ввязываться в грядущий военный конфликт между нациями Старого Света.

В целом расклад сил был таков: если в экономическом плане Антанта несколько превосходила Тройственный Союз (и то лишь за счёт своих многочисленных колоний), то в военном отношении на европейском театре она безнадёжно проигрывала. И даже господство британского флота на море не могло служить утешением.

* * *

Любопытно, что вскоре после заключения русско-германского союза беспорядки в России стали утихать, промышленное и сельскохозяйственное производство – расти. Здоровье наследника Алексея поправилось. А императора перестали мучить кошмарные сны.

Как-то в кабинет Николая II в Зимнем дворце заглянул Григорий Распутин и застал царя за изучением стоявшего на полу огромного глобуса. Настроение у монарха было приподнятым.

– Ну что скажешь, старец: будут теперь проливы и Царьград нашими? – Николай возложил свою августейшую длань на восточную часть Малой Азии и Балканский полуостров.

– Будут, государь, всенепременно! – ответил поважневший за последние месяцы Григорий. – И Русалим будет! Сон мне был. Ясно видел над Святой Землёй флаг расейский!

«Хм, интересно Гришка сказал: Русалим, – подумал царь. – Рус-салим, Рус-салям… Русский мир то есть. Надобно осмыслить его слова».

Так образовался ещё один вектор российской внешней политики. Дружба с Германией и Австро-Венгрией позволяла всерьёз взяться за расширение империи в южном направлении. На заседании Госсовета Николай заявил:

– Наша цель – сначала Средиземное море, а затем – Индийский океан!

Его слова были встречены бурными продолжительными аплодисментами.

Несколько изменились и ориентиры в жизни российского общества. Изучать французский в качестве иностранного языка стало немодно: его стремительно вытеснял немецкий. В Петербурге и Москве всё большую популярность приобретали германская литература и философия, венская опера, чешское и баварское пиво. По стране прокатилась волна переименований: столичная Английская набережная стала набережной Балтийского флота, популярный ресторан «Кафе де Пари» сменил вывеску на «Кути до зари», и даже салат оливье отныне стали называть окрошкой по-барски. Пресловутые «сливки общества», раньше сорившие деньгами в Париже и Ницце, вдруг осознали, что с не меньшим удовольствием можно делать то же самое в Берлине, Вене, Праге и Рагузе (Дубровнике). Русская речь всё чаще и чаще слышалась также в Баден-Бадене, Карловых Варах, на далматинском побережье Адриатики. А на берегу озера Балатон вырос целый посёлок дач, отстроенных состоятельными петербуржцами и москвичами.

* * *

По мере роста экономической и военной мощи стран Тройственного Союза перспектива крупномасштабной войны в Европе стала всё сильнее тревожить США (или САСШ, как их называли в то время). С приходом в Белый дом президента Вудро Вильсона в Вашингтоне принялись плести политические интриги и одновременно вооружать европейских союзников. Французам для усиления армии навязали льготный кредит, причём благодаря хитроумной комбинации девяносто процентов субсидированных денег остались в Новом Свете. Кредит пошёл на оплату главным образом американских компаний. Так, концерн «Бетлехем Стил» подрядился изготовить для Парижа по французским же чертежам 10 тысяч 75-миллиметровых пушек и три тысячи 105-миллиметровых гаубиц. Форду достался заказ на 12 тысяч однотонных автомобилей, фирме «Кольт» – на 35 тысяч пулемётов, заводы в Лоуэле и Бриджпорте обязались поставить сто миллионов винтовочных патронов. Кроме того, на американских заводах и фабриках для оснащения армий европейских союзников выпускались кожаные ботинки, шились шинели, штамповались стальные каски… Дальновидный (или просто хорошо осведомлённый) президент Вильсон обязал техасских ковбоев вдвое увеличить поголовье лошадей, а перед тихоокеанскими китобойными флотилиями поставил задачу обеспечить троекратный рост добычи рыбьего жира.

Американское оружие стало прибывать в Европу осенью 1913 года. Опасаясь, что в случае «молниеносной» войны можно не успеть провести всеобщую мобилизацию, союзники по Антанте начали увеличивать численность своих вооружённых сил заранее. Причём комплектовать растущую как на дрожжах армию личным составом в значительной степени приходилось за счёт вербовки туземного населения в принадлежавших им колониях. В Марсель, Бордо, Саутгемптон и Ливерпуль потянулись пассажирские пароходы, до отказа набитые зулусами и индусами, бушменами и туарегами, сикхами и зуавами. Зажиточные призывники ехали вместе со своими многочисленными жёнами, верблюдами и домочадцами. Лондонские и парижские вокзалы, ставшие главными перевалочными базами орд рекрутированных туземцев, превратились в некий симбиоз Вавилона, Содома и Гоморры. Ужас жителей обеих европейских столиц невозможно передать словами, хотя русские и немецкие журналисты пытались это сделать, соревнуясь друг с другом в злорадстве и изощрённом сарказме. «На Елисейских полях я насчитал более сорока пяти шатров, в которых временно поселились прибывшие из Северной Африки бедуины, – писал корреспондент «Петербургских ведомостей», скрывавшийся под псевдонимом А.К-овъ. – Говорят, поезда не справляются с перевозкой всех мобилизованных африканцев, вокзалы переполнены, и поэтому гости из южных стран растекаются по Парижу, располагаясь на ночлег на газонах и в парках. Здесь, на Елисейских полях, будущие солдаты «непобедимой французской армии», ни слова не понимающие по-французски, сушат свои вонючие бедуинские халаты, режут и свежуют привезённых с собой баранов и, извиняюсь, прилюдно справляют естественные потребности… Утончённый Париж ныне превратился в подобие цыганского табора или багдадского базара».

В июне 1914 года произошло громкое политическое убийство. В боснийском городе Сараево английский шпион Гаврило Принцип несколькими выстрелами из револьвера смертельно ранил наследника австрийского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супругу. Планируя эту провокацию, агенты Антанты целили в самое уязвимое место Тройственного Союза: они надеялись поссорить Австро-Венгрию с Сербией, пытавшейся покровительствовать над проживавшими в Боснии славянами. Но из этой затеи ничего не вышло; наоборот, эффект получился обратный. Террорист во всём признался: оказывается, по национальности он не серб, а шерп, жалованье он получал в Форин Офис, а папа его был турецкоподданным башибузуком. На скором, но справедливом суде в венском дворце правосудия роль англо-французских разведслужб была полностью изобличена. Неистовый Вильгельм II чуть было не объявил всеобщую мобилизацию, и Николаю вместе с Францем-Иосифом стоило немалых сил его удержать. Российский и австрийский монархи с трудом убедили своего августейшего коллегу, что их страны ещё не готовы к великой войне, и просили немного подождать. В итоге Европа прожила ещё один мирный год, но к лету 1915-го в воздухе опять отчётливо запахло порохом…

Севастопольский вальс

Последнее воскресенье июля, как это обычно бывает в Севастополе, выдалось жарким. Лишь когда солнце склонилось к западу и зависло над Константиновской батареей, летний зной улетучился, и Мичманский бульвар заполнила пёстрая публика. Играла музыка – оркестр в парке опять был неподражаем.

Мичман Казанцев неторопливо прохаживался вокруг памятника Казарскому. Его друг и однокашник Мунивердич, в общем-то, человек достаточно пунктуальный, сегодня по какой-то причине опаздывал, и мичман от нечего делать ощупывал взглядом фигуры фланирующих по бульвару дам. Он знал, что в жаркую погоду многие барышни, чтобы не потеть, под юбками не носят нижнего белья, и это будоражило его воображение. За свою неумеренную любвеобильность Казанцев ещё в Морском корпусе получил меткое прозвище Вова-Казанова.

Впрочем, дамы всех возрастов тоже одаривали юного офицера игривыми взглядами и кокетливыми полуулыбками. Прекрасно сложенный, в белом кителе и белой фуражке, при кортике, Казанцев неизменно привлекал внимание представительниц прекрасного пола. Он был очень красив – правильные, мягкие и немного детские черты его лица нравилось всем, кроме него самого. Чтобы казаться старше и мужественнее, он отрастил усики, но желаемого сходства с бывалым морским волком всё равно не приобрёл. От Казанцева по-прежнему веяло юностью, и лишь он один по глупости считал это недостатком.

Позапрошлогодний выпускник Морского корпуса Владимир Казанцев служил на эсминце «Дерзкий». Два месяца назад его назначили врид, то есть «временно исправляющим должность» (да-да, по тогдашней терминологии именно исправляющим, а не исполняющим, и должность, а не обязанности) минного офицера, чем он был очень горд. По штату эта должность уже лейтенантская, и её должны занимать офицеры, окончившие шестимесячный курс Минного класса в Кронштадте. Однако из-за нехватки кадров Казанцева на учёбу не отпустили, а направили на устроенные здесь же в Севастополе ускоренные курсы подготовки минных специалистов. Вообще морская карьера у красавчика мичмана складывалась вполне удачно, хотя во время обучения он успехами не блистал и в своём выпуске по среднему баллу аттестата числился в самом конце списка.

«Дерзкий» и однотипные с ним «Беспокойный», «Гневный» и «Пронзительный» составляли 1-й дивизиона эскадренных миноносцев Минной бригады. Это были первые «новики» Черноморского флота, построенные «Обществом Николаевских заводов и верфей». Моряки отзывались о них восторженно – корабли были быстроходными, хорошо слушались руля и отличались особой надёжностью полученных из Германии механизмов. Вооружение по сравнению с их предшественниками – эсминцами типа «Лейтенант Шестаков» – было чрезвычайно мощным: три дальнобойных 102-мм орудия Обуховского завода с длиной ствола в 60 калибров и пять двухтрубных торпедных аппаратов. За считанные секунды «Дерзкий» мог дать бортовой залп из десяти 450-мм торпед! Кроме того, корабль при необходимости принимал на палубу до 80 мин заграждения, а для самообороны от вражеских аэропланов на нём имелись две 47-мм зенитные пушки и пять пулемётов «Максим».

Казанцев гордился тем, что получил назначение именно на «Дерзкий», а не на «Гневный» или «Беспокойный». «Вообще, как можно было дать кораблю Российского Императорского флота такое имя – «Беспокойный»? – недоумевал он. – Бес покойный… Ужас! То ли дело – «Дерзкий»!»

– Мы – дерзкие, – говорил мичман о себе и своих коллегах-офицерах знакомым барышням. – Гневные гневят Бога, беспокойные беспокоятся, а мы – дерзим!

После чего Вова-Казанова обычно декламировал популярный в те годы фривольный стишок Константина Бальмонта:

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,
Из сочных гроздей венки свивать,
Хочу упиться роскошным телом.
Хочу одежды с тебя сорвать!..

И это – сорвать одежды – ему легко удавалось. С кадетских времён поразительные успехи Казанцева в делах амурных вызывали у его товарищей восхищение и зависть.

* * *

В Морском корпусе они подружились сразу. Трудно сказать, что объединило трёх молодых людей, совершенно разных по темпераменту, характеру и мироощущению. Возможно, каждый из них подсознательно искал в друзьях те качества, которых ему не хватало в себе. Свободное время они часто проводили вместе, и когда кто-то из преподавателей спрашивал: «А где же наши три мушкетёра?», все знали, о ком речь. Конечно же, о Казанцеве, Мунивердиче и Аренсе…

В роду Казанцевых все мужчины были военными, но моряков среди них до Володи не было. Его рано умерший отец служил в крепостной артиллерии, отчим считался крупным специалистом по фортификации и преподавал в московском Александровском училище. Казанцевы владели небольшим родовым имением в Нижегородской губернии, но Володя даже в юные годы бывал там нечасто и только летом; остальное время он вместе с сестрой и матерью жил в Москве, на Таганке, где у отчима была своя квартира. Считалось само собой разумеющимся, что после окончания гимназии Володя будет поступать в Александровское военное училище, однако юный отпрыск, начитавшись Жюля Верна, Станюковича и Гончарова, заявил, что желает стать моряком. Причём свою причуду он отстаивал настолько упорно, что в конце концов вынудил семью смириться с его выбором. Благо, после неудачной Русско-японской войны правила приёма в Морской корпус изменились, и для Володи Казанцева двери в него отныне были открыты. Если раньше в корпус принимали только детей морских офицеров, то теперь равными правами пользовались и дети офицеров сухопутных – разумеется, если они принадлежат к сословию потомственных дворян.

Представляется, что причиной столь настойчивого стремления юного Казанцева поступить в Морской корпус была не столько страсть к морской романтике, сколько желание воспротивиться воле отчима, с которым у него складывались непростые отношения. Задиристого сорванца тяготила перспектива чуть ли не до двадцати лет жить под неусыпным контролем главы семейства. Да и вообще уклад жизни в Москве плохо соответствовал темпераменту будущего героя Российского флота – первопрестольная представлялась ему слишком унылой и патриархальной. То ли дело Петербург с его разгульной столичной жизнью!.. Так или иначе, но в 1907 году 14-летний Володя вместе с матерью впервые в жизни оказался в городе на Неве. Рекомендательное письмо от московского генерал-губернатора сделало своё дело, на экзаменах к Казанцеву не придирались, и вскоре тот был зачислен воспитанником в младший общий класс Морского корпуса – едва ли не самого престижного военного училища империи.

Экзамены Казанцев сдавал вместе с подвижным чернявым юношей, обладателем очень звучного имени и не менее вычурной фамилии – Гремислав Мунивердич. Он происходил из знатного далматинского рода, перешедшего на службу России ещё во времена Екатерины Великой. Все его дальние предки были моряками, но последние три поколения, начиная с прадеда, сменили профессию на сухопутную, став военными медиками. Отец Гремислава Светозар Мунивердич был известным хирургом, доктором медицины и директором Морского госпиталя в Санкт-Петербурге. Как и в случае с Казанцевым, в семье Мунивердичей желание юного Гремислава стать морским офицером поначалу не одобрили. Оба его старших брата к тому времени уже были студентами Военно-медицинской академии, и, казалось бы, сам Бог велел ему идти учиться туда же. Но младший заупрямился, и его родители скрепя сердце согласились. Вероятно, вспомнив, что их предок Любомир, чей парадный портрет висел в гостиной их дома, во время Первой Архипелагской экспедиции был отважным корсаром на русской службе. Он совершал лихие набеги на турецкие города, захватывал купеческие суда и участвовал в знаменитом Чесменском сражении. От адмирала Спиридова он получил наградную саблю, а от матушки-императрицы Екатерины – медаль с изображением горящих турецких кораблей и лаконичной надписью «Былъ». В 1774 году, после окончания той знаменательной войны, Любомир Мунивердич вместе с семьёй переехал в Россию. Он остался служить в Балтийском флоте и вышел в отставку при Павле Первом, дослужившись до звания капитана бригадирского ранга. Сабля и Чесменская медаль с тех пор хранятся как семейные реликвии. На юного Гремислава они произвели столь сильное впечатление, что он твёрдо решил пойти по стопам своего пращура.

В Морском корпусе к обладателю столь экзотических имени и фамилии сразу же приклеилось множество прозвищ: Мундель, Гремислон, Гремизвон, Грехослав, Грехомундич, Му-Неверный и несколько других, совсем неприличных. Но он в силу своего характера не обижался, а наиболее языкастым сотоварищам отвечал тем же – придумывал им прозвища и сочинял язвительные эпиграммы. Мунивердич обладал чувством юмора и был не лишён поэтического дара, хотя сам скромно называл своё сочинительство «стихоплётством».

Помнится, как-то перед входом своего приятеля в класс Казанцев громко объявил с трагическими интонациями в голосе:

– Так приходит Слава Мунди!

Разумеется, появление через пару секунд Мунивердича вызвало взрыв хохота, и у него появились ещё два прозвища – Слава Мунди и Глорий Мунди. Тогдашние кадеты (если быть точным, воспитанники) Морского корпуса изучали латынь, и поговорка «Sic transit gloria mundi» (Так проходит мирская слава) им была хорошо знакома.

Впрочем, Казанцеву Гремислав отплатил тем же: прозвища Коза, Казан-Байрам и Вова-Казанова – его рук (вернее, языка) дело.

Правда, озорство и ехидство – это едва ли не единственные общие черты характера двух однокашников. Мунивердич гораздо лучше преуспевал в учении, любил во всём порядок… И вообще, его внешняя легкомысленность была лишь маской, под которой скрывалось серьёзное отношение к жизни. Грубо говоря, Казанцев – это энергичный разгильдяй, а Мунивердич – весёлый аккуратист.

Третьим в их компании был курляндский барон Роман Аренс. Он происходил из родовитой, но очень бедной семьи. На какую-либо помощь от родственников Аренсу рассчитывать не приходилось, он экономил на всём и не упускал возможности подзаработать, если появлялась хоть малейшая возможность это сделать.

– Подозреваю, что ты на самом деле цыганский барон, – говорил Казанцев, намекая на его предпринимательские способности. А Мунивердич посвятил другу шутливую эпиграмму, в которой обыграл ещё одну черту его характера – присущий ему, хотя и слегка завуалированный антисемитизм:

Рома Аренс – не Арон-с,
Он не барин-с, он барон-с.
Внешне облик Ромин
Кроток, мил и скромен.
Но выпьет Рома рому –
Берегись погрома!

Аренс был трудолюбив, усидчив и учился на «отлично». Его часто принимали за родственника известного историка и профессора Николаевской военно-морской академии Евгения Ивановича Аренса. Вообще, в Российском флоте существовала целая династия Аренсов, и многие её представители дослужились до весьма высоких постов. Однако Роман был всего-навсего их однофамильцем.

За шесть лет, проведённых в стенах корпуса, друзья неоднократно ссорились, мирились, вместе участвовали в разного рода «шкодах» – разыгрывали преподавателей (иногда совсем не безобидно), зашивали простыни одноклассникам, бегали в самоволки, нелегально проносили вино, после сдачи экзамена устраивали ритуальное сожжение астрономического альманаха…

Первую морскую практику друзья проходили в Финском заливе на учебном корвете «Верный». Им пришлось нелегко: во-первых, они угодили в порядочный шторм и однажды убирали паруса при сильнейшем ветре с дождём, после чего простудились, а Аренс вообще слёг с воспалением лёгких. Во-вторых, руководитель практики капитан 2-го ранга Дерибас оказался сущим зверем… Скорее даже не зверем, а редкостной скотиной! Кадеты меж собой именовали его Дерижопом, а корвет – «Скверным». Между прочим, все почему-то считали, что «Верный-Скверный» когда-то был парусно-паровым крейсером, на котором якобы даже служил мичманом будущий писатель Константин Станюкович. В действительности это судно было не таким уж старым и изначально строилось как учебное. Но легенда жила и исправно передавалась от старших воспитанников корпуса младшим.

Больше всех Дерижоп невзлюбил Мунивердича – вероятно, потому, что он никак не мог запомнить его фамилию. Каждый раз он обращался к нему одинаково:

– Кадет Муди… Как?

– Му-ни-вер-дич!

– Мунивердич… Ни хрена себе фамилия!

– А что вам не нравится? Знатная славянская фамилия с итальянскими корнями, известна с тринадцатого века… Со мной в гимназии учился Мося Прошман-Дыркин. Вот уж действительно фамилия! И ничего, живёт и в ус не дует. В люди, говорят, выбился.

В принципе, Гремислав не сказал ничего обидного – по крайней мере, так ему казалось. И он был очень удивлён, когда получил за свой ответ-комментарий трое суток карцера.

После летней практики кадетам присвоили звание гардемарин. Им вручили погоны с увесистыми латунными якорями и личное оружие – палаши в чёрных ножнах. Последние два года обучения в среднем и старшем специальных классах воспитанники могли считать себя «почти офицерами».

Из 119 выпускников Морского корпуса отличник Аренс стал вторым по успеваемости. Двоечник Казанцев оказался тоже вторым, только с конца. Ну, а Мунивердич, как и следовало ожидать, попал в середину списка. В учёбе он всегда был крепким середнячком.

Роман Аренс использовал своё право выбора места службы и отправился в Германию, где проходил испытания построенный для России лёгкий крейсер «Муравьёв-Амурский». На этом же корабле он гардемарином отправился в пункт своего предписания – во Владивосток. Сибирская флотилия, несмотря на свою малочисленность, считалась перспективным местом службы: там можно было быстро сделать карьеру. Не секрет, что морское министерство планировало в течение ближайших пяти лет превратить флотилию в могучий Тихоокеанский флот, способный бросить вызов нынешнему господству Японии в дальневосточных морях.

Недели три назад Казанцев получил от Аренса письмо, отправленное из Шанхая. Рома писал, что в очередное практическое плавание к берегам Китая и Кореи он ушёл в новой должности помощника вахтенного начальника. Свой крейсер «Муравьёв-Амурский» он трогательно называл: «наш «Мур-Мур»…

Мунивердич неожиданно для многих, в том числе и для своих друзей, вызвался служить в морскую авиацию и отправился на шестимесячные курсы летунов в Нижний Новгород. По их окончании получил назначение на Черноморский флот и прибыл в Севастополь. Казанцев искренне обрадовался встрече с другом. Он уже освоился в городе и теперь водил Мунивердича по кабакам и бульварам с видом знатока-краеведа.

Черноморский авиаотряд был укомплектован преимущественно «пятаками» – новейшими отечественными летающими лодками М-5 конструкции Д.П.Григоровича (последний к морскому министру Григоровичу никакого отношения не имеет). «Пятак» с его изящным фанерным корпусом, обводами похожим на скоростной катер, в то время был, пожалуй, самым совершенным гидросамолётом в мире. Ротативный мотор мощностью в сто лошадиных сил, оснащённый толкающим винтом, позволял развивать скорость порядка ста вёрст в час. Гидропланы – а их насчитывалось около двух десятков – базировались за городской чертой, в Круглой бухте.

Поначалу Казанцев не понимал выбора Мунделя. Полёты на аэроплане казались ему чем-то вроде цирковых трюков, развлечением публики. Променять на них романтику флотской службы для выпускника Морского корпуса он считал недостойным.

То ли дело: дальние походы, недели и месяцы в открытом море, сотни нижних чинов в подчинении, братство морских офицеров… А что у летунов? Поднимаешься на полчаса в воздух, сам крутишь штурвал и жмёшь на педали… Чувствуешь себя при этом не то жокеем, не то циркачом. О военном значении авиации моряки продолжали говорить с иронией.

Но очень быстро мнение об авиаторах переменилось. Манёвры флота показали, что для ведения разведки аэроплан просто незаменим. Да и бомбометание с воздуха при определённых навыках пилота может стать довольно точным.

Ну, и об ощущениях… Когда Мунивердич с восторгом рассказывал о своих первых самостоятельных полётах, все присутствовавшие ему откровенно завидовали. Многовековая мечта человечества подняться в небо наконец стала былью.

Казанцев стал просить своего друга как-нибудь прокатить его на аэроплане. Ему тоже очень захотелось взглянуть на севастопольские бухты с высоты птичьего полёта. Мунивердич обещал, но каждый раз что-то мешало осуществить задуманное. Так уж вышло, что выполнить своё обещание Мунивердич смог только через четыре года и при весьма драматических обстоятельствах. Но об этом мы расскажем позже…

* * *

– Ну что, Вова-Казанова, заждался? – хлопнул его по плечу тихо подкравшийся сзади Мундель. – Извини, дружище: задержался у дамы сердца!

Друг лукавил: не было у него никакой дамы сердца. А задержало его начальство, заставившее принимать неожиданно прибывшие бочки с авиационным бензином. Но Мунивердич знал, что правдивое объяснение Казанцев не воспримет адекватно, поэтому и выдумал другую причину своего опоздания. Он знал, что уж она-то в глазах Казановы точно будет уважительной.

– У тебя, никак, появилась пассия? – удивился Казанцев – Ну и кто же она?

– О-о-о! – протяжно пропел Мунивердич с иронией в голосе. – О-о-очаровательная барышня с золотистыми локонами и ресницами длиною в дюйм!

– Познакомь!

– Ни за что!

– Отчего так?

– Ха! О тебе же, негодяе, забочусь. Она та-а-акая красавица, что ты точно сойдёшь с ума. Только о ней и будешь думать. Службу забросишь, карьеру испортишь… Нет, не проси! Не познакомлю – зачем ломать тебе жизнь?

Вообще-то Казанцев и Мунивердич договорились сегодня о встрече, чтобы пойти в ресторан и отметить годовщину важного события. Ровно год назад они получили золотые погоны, то есть стали полноправными офицерами Российского Императорского флота. Успешно сдав практические экзамены специальной комиссии, они были произведены из корабельных гардемарин в мичманы (точнее, в мичмана, как говорили уважающие себя моряки). С того дня начался отсчёт времени нового этапа их по-настоящему самостоятельной жизни.

Друзья спустились по лестнице на Нахимовский проспект, пересекли Екатерининскую площадь и направились к гостинице «Кист», на первом этаже которой располагался их любимый ресторан – пожалуй, самый лучший в Севастополе. Они сели за отдельный столик, заказали графинчик водки, консоме профетроль на первое, котлеты марешаль под соусом бешемель на второе и кизиловое мороженое на десерт. Шеф-повар «Киста» Каприоти был просто кудесником, и каждое созданное им блюдо представляло собой шедевр кулинарного искусства.

Но в полной мере насладиться праздничной трапезой юным офицерам не удалось. За соседним столиком расположилась малоприятная компания – трое криминального вида мужчин, заказавших изрядную дозу элитного алкоголя. Мунивердич интуитивно почувствовал, что такое соседство может испортить вечер, подозвал официанта и попросил предоставить другой столик. Увы, это оказалось невозможным: свободных мест в ресторане не было. Ну что ж, нет так нет… Главное, не обращать на этих типов внимания – они того не заслуживали.

Но по мере опустошения бутылок развязная троица стала вести себя вызывающе. Особенно шумным был дёрганый тип с ярко выраженной семитской внешностью. Он изъяснялся на смеси суржика и уголовной фени с характерным одесско-еврейским акцентом. По его наглому виду и бегающим глазкам, ощупывавшим всех проходивших мимо дам, Казанцев предположил, что он является содержателем публичного дома. Про себя он нарёк его Рабиновичем.

Рядом с «Рабиновичем» сидел некий молчаливый сударь в хорошем костюме, но с совершенно незапоминающейся внешностью. Такому хорошо быть тайным агентом – невзрачен, незаметен… Во всех смыслах – тёмная личность.

Спиной к друзьям сидел бритый наголо мордоворот, похожий на портового амбала. Он пошло шутил и при этом сильно заикался. Однако по отдельным фразам можно было понять, что этот отталкивающего вида громила на самом деле непрост: он гораздо умнее и образованнее, чем хочет казаться. Казанцев мысленно назвал его Дубровским. Почему? Трудно сказать… Амбал совсем не был похож на героя повести Пушкина, но где-то на подсознательном уровне вырисовывалась картина: вот он оборачивается и говорит: «Я – Дубровский!». Казанцев определённо обладал даром предвидения – он почти угадал.

Развязка не заставила себя ждать. Пунцовый от выпитого коньяка «Рабинович» начал громко рассказывать скабрёзные истории. Судя по их сюжетам, Казанцев опять же точно определил род его профессиональной деятельности.

– Я её за волосья хвать: що ты ломаешься, дура! Нэ надо из себя деву Марию корчить! Даже государыня наша императрица делать минет Гришке Распутину не брезгует!

Последняя фраза была сказана пьяным «Рабиновичем» настолько громко, что почти все присутствующие в зале перестали жевать и повернули головы в его сторону. Ну, это уж чересчур! Гремислав Мунивердич первым встал из-за столика и командным голосом произнёс:

– Сударь, оскорбив Её Величество Императрицу и всю Высочайшую семью, вы нанесли оскорбление всем нам, Её подданным. Извольте немедленно, при всех, принести свои извинения и затем избавить нас от вашего присутствия!

Человек, похожий на Рабиновича, с удивлением посмотрел на соседей-мичманов, словно только что их увидел. Но пока он собирался с мыслями, сидевший спиной амбал слегка повернул голову и с немыслимой наглостью изрёк:

– Ж-желторотик, з-зат-ткни ед-дальник и в-вали от-сюда под-добру-поз-здорову!

Мунивердич опешил. Ему, офицеру и дворянину, таких слов в свой адрес слышать ещё не приходилось. Вне себя от ярости он подскочил к бритому здоровяку и нанёс удар, целясь тому в ухо. Мичман во время учёбы в Морском корпусе немного занимался английским боксом и в кулачном бою чувствовал себя уверенно.

Однако на сей раз соперника он явно недооценил: амбал оказался проворнее, чем можно было ожидать. Тот успел уклониться (кулак Мунивердича прошёл по касательной), вскочил и нанёс ответный – в прямом смысле зубодробительный – удар. Противники были разных весовых категорий, и Гремислав, не устояв на ногах, рухнул на пол под грохот опрокинувшегося стола, звон бьющейся посуды и визг наиболее впечатлительных дам.

Тут на подмогу другу бросился вышедший из состояния ступора Казанцев. Он выхватил из ножен кортик и ринулся было на негодяя «Дубровского», но его остановил сильный удар в плечо. В него угодила бутылка из-под шампанского – её метнул «Тёмный». Секундного замешательства оказалось достаточно, чтобы бритый амбал успел среагировать и выхватить из-под пиджака браунинг. Упёршись взглядом в чёрный глаз стального дула, Казанцев замер в нерешительности. В том, что мордоворот через секунду нажмёт на спусковой крючок, сомневаться не приходилось.

Но в этот момент вмешался сидевший за столиком «Рабинович»:

– Грища, умоляю, не надо щума! Давай уйдём отсюда на свежий воздух!

Он быстро вытолкал своих друзей к выходу и попутно даже успел бросить на стол крупную ассигнацию (как благородно, блин!). В дверях бритый «Дубровский» обернулся и, обращаясь ко всем присутствующим, угрожающе произнёс:

– Я – К-котовский! Зап-помните мою ф-фамилию – вы все обяз-зательно её ещё услышите!

Как только троица уголовников скрылась, в тишине раздался чей-то голос:

– Надо вызвать полицию!

«Очень своевременная мысль!» – зло подумал Казанцев. По выражению лиц посетителей ресторана было понятно, что многим развернувшееся на их глазах бесплатное зрелище определённо понравилось.

Мунивердич был мрачен. Во-первых, он лишился переднего верхнего зуба, и теперь визит к стоматологу наверняка выльется в размер его двухмесячного жалованья. Во-вторых, он чувствовал себя побеждённым, что чрезвычайно ранило его самолюбие. Непривычно шепелявя, он бормотал себе под нос изощрённые ругательства и клятвы достать мерзавца Котовского хоть из-под земли.

Замыв в туалетной комнате забрызганный кровью белый китель пострадавшего Гремислава, друзья вышли на улицу. Город окутала тёмная южная ночь. В небе мерцали звёзды, в бухте дрожали отражения от огней, рассыпанных по берегам и стоящим на рейде кораблям. Оркестр в саду играл Штрауса – им он обычно завершал свои замечательные вечерние концерты.

Поймали извозчика и поехали на Аполлоновку, где Мунивердич снимал комнату. Чтобы хоть немного разрядить обстановку, Вова-Казанова попытался шутить:

– Я читал, что одна американка застраховала свои зубы на миллион долларов! Тебе надо было последовать её примеру.

Мундель хмыкнул:

– Ничего себе: «одна американка»! Во-первых, это знаменитая актриса Пирль Уайт! Во-вторых, она застраховала свои зубы не на миллион долларов, а на два. Ну, а в-третьих, следовать её примеру мне уже поздно. А вот тебе – в самый раз!

Проводив друга, Казанцев вернулся в центр города и спустился к Минной стенке. Он решил ночевать на миноносце, так как рано утром ему предстояло заступать на вахту. Завтра его «Дерзкий» должен был идти в Николаев, чтобы затем сопровождать в Севастополь только что построенный линкор «Императрица Екатерина» – второй дредноут Черноморского флота.

Конфликт на КВЖД

Внушительная по размерам, но очень изящная президентская яхта «Мэйфлауэр» неторопливо шла по Хэмптонскому рейду. Лёгкий вечерний бриз, мягкие лучи клонившегося к закату солнца, негромкий плеск волн и парящие за кормой чайки… Идиллическая обстановка морской прогулки как нельзя лучше подходила для серьёзного разговора, ибо позволяла отвлечься от будничной суеты и настроиться на обсуждение глобальных проблем.

В просторном салоне судна собрался весь цвет американского истеблишмента – компания едва ли не самых влиятельных VIP – персон мира. Всего семь человек, но зато каких! В кожаных креслах за овальным столом расположились: 28-й президент Северо-Американских Соединённых Штатов Вудро Вильсон, его советник Эдуард Хаус по прозвищу Полковник, директор Бюро расследований (так тогда именовалось ФБР) Александер Биласки, новоиспечённый государственный секретарь Роберт Лансинг, банкиры Джекки Морган-младший, Джордж Бойкер и престарелый, но по-прежнему бодрый и остающийся самым богатым человеком в мире миллиардер Джон Дэвисон Рокфеллер. Можно безо всяких сомнений утверждать, что в руках этой семёрки находились все рычаги управления самой могущественной державой мира.

Поговорив о погоде и разного рода пустяках, Вудро Вильсон перешёл к делу:

– Европа находится на грани войны. И наша задача – найти способ эту войну предотвратить или хотя бы на некоторое время отложить.

– А какое нам дело до старушки Европы? Хотят воевать, пусть повоюют. Или вы тоже хотите получить Нобелевскую премию мира? – спросил Рокфеллер с плохо скрываемой иронией в голосе. Говоря про Нобелевскую премию, он весьма бестактно намекал Вильсону на его предшественника – 26-го президента Теодора Рузвельта, ставшего обладателем этой престижной международной награды. Почтенный возраст и миллиардное состояние позволяли Рокфеллеру говорить бестактности даже президентам.

Но вудрый Мудро… то есть мудрый Вудро пропустил колкость мимо ушей и с достоинством продолжал:

– Исход общеевропейской войны, случись она в ближайшем времени, легко предсказуем. Поражение Антанты неизбежно, и оно породит нового титана, тягаться с которым будет сложно даже нашей великой стране.

– Титана-тирана, – уточнил глава спецслужб и разведки Биласки.

– Позвольте, но почему вы называете поражение Антанты неизбежным? – спросил госсекретарь Лансинг. – Ведь мы уже поставили Англии и Франции оружия почти на полмиллиарда долларов! По имеющимся данным, французы, формально не объявив мобилизацию, уже довели численность своей армии до трёх миллионов человек. При высадке на материке британских войск и экономической поддержке с нашей стороны война может принять затяжной позиционный характер. А для нас это – лучший вариант: пусть оба воюющих блока изматывают свою экономику и берут займы, становясь всё более зависимыми от кредиторов.

– А вы знаете, каким образом увеличиваются армии Антанты? В первую очередь за счёт сенегальских рекрутов и прочих туземцев из Африки и Индии. Неужели вы и впрямь думаете, что они смогут сдержать наступление кадровых германских частей, да ещё поддержанных русскими казаками? – насмешливо произнёс президент. – Увы, господа: немцы уже через две-три недели после объявления войны будут маршировать по Парижу! И неважно, сумеет ли хвалёный Королевский флот отразить вторжение на острова Туманного Альбиона или нет. Британскую империю можно не принимать в расчёт: её величие осталось в прошлом. Наш соперник – Германия! Вот несколько красноречивых цифр: в 1913 году выплавка стали в нашей стране составила 31,3 миллиона тонн, в Англии – 7,7 миллиона, а в Германии – 17,3. Эти чёртовы швабы создали мощнейшую экономику внутри собственной страны, не имея ни богатых колоний, ни работающих на плантациях негров. Нетрудно предсказать, что при сохранении союза с Россией и захвате колоний у побеждённых европейских держав Германия за несколько лет может превратиться в нашего сильнейшего конкурента. Мы этого допустить не должны.

– Но в таком случае предотвращение войны ничего не даст: немецкая экономика, подпитываемая российскими ресурсами и не обременённая расходами военного времени, будет расти ещё быстрее! – резонно заметил Морган-младший.

– Да, вы правы, – согласился президент. – Вот мы и подошли к самому главному: война в Европе нам выгодна, но только если это будет затяжная, пожирающая ресурсы и капиталы мясорубка, а не стремительный блицкриг. О том, как можно достичь этой цели, скажет мой советник.

Полковник Хаус откашлялся и начал издалека:

– Обстановка в Европе вызывает опасения, но нельзя игнорировать и ситуацию в Азии. В этом регионе мы явно недооцениваем грозящие нам риски. Я имею в виду Японию. Если эта страна присоединится к Тройственному союзу, это будет иметь катастрофические последствия не только для Антанты, но и для нас.

– По-моему, вы преувеличиваете! – перебил Полковника Рокфеллер. – Япония никогда не объединится с Россией. К тому же у неё военный союз с Англией…

– Военные союзы бывают непостоянны, как ветреные девицы, – вставил слово президент. – Вспомним, к примеру, эпоху наполеоновских войн: вчера – противники, сегодня – союзники, завтра – снова противники…

Ну, в вопросах истории с Вудро Вильсоном спорить было трудно: он возглавлял Американскую историческую ассоциацию и был единственным президентом США, имевшим докторскую учёную степень. Но, несмотря на имидж интеллектуала, симпатией со стороны американцев он не пользовался – возможно потому, что нация хорошо помнила своего любимца и его предшественника – темпераментного Тедди Рузвельта. Которому Вудро, увы, проигрывал по всем статьям.

– После того как Япония предъявила Китаю ультиматум – печально известное «21 требование» – отношения между Токио и странами Антанты заметно охладели. Ваш предшественник Брайан, – Эдуард Хаус кивнул госсекретарю Лансингу, – испортив отношения с премьером Окумой, тоже сыграл на руку тем, кто стремится выбить Японию из рядов наших потенциальных союзников. Но как мне кажется, ещё не поздно изменить ситуацию. Нам следует пожертвовать Китаем – тем более, что тамошний тиран и самозваный император Юань Шикай у цивилизованного мира не вызывает никаких симпатий. Подарить самураям истерзанную беспорядками «Поднебесную империю» – это куда меньшее зло, чем увидеть Японию в стане наших заклятых врагов.

Присутствующие задумались. В американском обществе росли антияпонские настроения, и пойти сейчас на уступки Токио означало стать объектом ожесточённой критики со стороны политических оппонентов. Этого не больно-то хотелось.

– В японском правительстве сейчас есть два лагеря, условно назовём их партией войны и партией мира, – продолжал тем временем Полковник. – Партия войны сильнее, но в ней нет единства. Часть японских политиков по-прежнему видит своим главным врагом Россию и желает развить успех прежней войны. Эта группа считает, что в 1905 году Япония как страна-победительница получила слишком мало, и она призывает к захвату всей Маньчжурии и оставшейся половины Сахалина. А отдельные ястребы даже требуют присоединить к империи Уссурийский край и Камчатку. Но в партии войны есть и их антагонисты – сторонники продвижения колониальной политики на юг: в центральный и южный Китай, в Аннам, Бруней и Голландскую Индию. У них мощные аргументы: мол, зачем нам тайга, снега и морозы? Стране нужны нефть, цветные металлы, каучук, рис – а это можно получить, лишь выбрав южное направление экспансии. Вы понимаете, что будет, если данная группа японских политиков получит власть? Союз с Россией и Германией против Антанты – их самый логичный шаг. А это радикально меняет баланс сил – и в Европе, и в Азии.

– Так что же вы всё-таки советуете делать?

– Необходимо разыграть японскую карту в наших интересах. Надо столкнуть Японию с Россией. Нам просто необходима новая война этих государств! Тогда русские ресурсы будут оттянуты на Дальний Восток. А при единственной железнодорожной магистрали переброска войск, продовольствия и боеприпасов растянется на месяцы и даже годы… Две воюющие армии надолго увязнут в Маньчжурии. Фактически Россия будет исключена из европейского пасьянса, и тогда можно подтолкнуть к войне и Германию. К тому времени завершится модернизация армий Антанты, и будет достигнут военный паритет. В этом случае затяжная война на самоуничтожение станет вполне вероятной.

– Итак, Дальний Восток – вот приоритет нашей геополитики! – подытожил Вудро Вильсон. – Надо приласкать Японию и пообещать ей всяческую помощь. Разумеется, на столь важное дело придётся немного раскошелиться. Вы меня слышите, господа банкиры?

* * *

Эскадренный миноносец «Дерзкий» вошёл в Севастопольскую бухту и малым ходом направился к бочке № 3, указывая дорогу следовавшему ему в кильватер линкору «Императрица Екатерина Великая». Новейший дредноут прибыл из Николаева и в Севастополе оказался впервые. Отсалютовав флагманской «Императрице Марии», он стал рядом с ней на бочку. С берега кричали и махали руками: могучий дредноут – «сверхсилище», как его обозвали местные журналисты – привлекал всеобщее внимание.

– Ура! Теперь у нас с турками – как минимум паритет, – сказал своей спутнице стоявший на Графской пристани щёголь-лейтенант. – В прошлом году англичане построили для султана два дредноута. Вот и у нас теперь два!

– Неужели до этого дня мы были слабее турок? – удивилась юная барышня.

– Ну, не слабее, конечно. Турок мы били всегда, независимо от соотношения сил. Мы побеждали не числом, а уменьем. Теперь же, когда на нашей стороне и то, и другое, мы будет не просто побеждать, мы будем громить противника в пух и прах!

Мимо Графской пристани прошёл «Дерзкий». Все заворожено смотрели на его стремительный силуэт с высоким полубаком, тремя наклонными трубами и внушающими уважение длинноствольными пушками. Резко положив руль, эсминец развернулся и эффектно пришвартовался кормой к Минной стенке. Из третьей трубы взмыла вверх прощальная шапка чёрного дыма. Поход завершён.

– Какой красивый корабль, – раздался чей-то женский голос.

Ах, какие были времена! Тогда дамы знали толк в красоте, даже если это эскадренный миноносец, а не букет хризантем или сумочка от Louis Vuitton…

* * *

Севастополь был взбудоражен: все только и говорили, что о дерзком ограблении ювелирного магазина братьев Шпигельглуз. Преступление было совершено с неимоверной наглостью: группа налётчиков – то ли четыре, то ли пять человек – среди бела дня ворвалась в магазин, расположенный на оживлённой улице в самом центре города. Охранник магазина был застрелен, остальные сотрудники, напуганные до смерти, выполнили все требования нападавших безоговорочно. Содержимое прилавков и сейфов быстро перекочевало в большие рюкзаки и сумки, после чего банда скрылась на фаэтоне, запряжённом парой гнедых.

Главаря налётчиков быстро опознали, поскольку он даже не скрывал лица и орудовал без маски. Вероятно, он считал, что ему терять уже нечего. И теперь весь город был обклеен листовками с его портретом. За поимку бандита обещали премию в 500 рублей. Казанцев и Мунивердич узнали его сразу – это был тот самый мордоворот-заика, с которым они схлестнулись в ресторане гостиницы «Кист». Из подписи на листовке следовало, что лысый негодяй по фамилии Котовский – неоднократно судимый рецидивист, опаснейший бессарабский разбойник и душегуб, недавно бежавший из кишинёвской тюрьмы.

«Выходит, мы отделались малой кровью, – подумал Казанцев. – Сделай я тогда ещё пару шагов с кортиком в руке, и этот убивец пристрелил бы нас обоих не задумываясь… Нет, героически сложить голову в ресторане от бандитской пули – это совсем не та смерть, какую я готов принять».

* * *

– А что за прелестная незнакомка была с тобой вчера вечером? – спросил Мунивердич. – Я тебя раньше с ней не видел.

– О, это из отдыхающих… Курсистка из Петербурга, приехала с мамашей на море. Мила, но порезвиться в постели с ней не получится – слишком скромна и неопытна. К тому маменька у неё, судя по всему, – сущий цербер! Держит дочку на коротком поводке. Если желаешь, могу тебя с ней познакомить. Готов, так сказать, передать барышню в добрые руки. Для светских бесед и стихов на закате она очень хороша. Но для более приземлённых целей абсолютно бесперспективна…

– Экий же ты, Коза, циник!

– Конечно! – усмехнулся Казанцев. – Не знаю, как там у вас, летунов, но настоящий моряк просто обязан быть циником. В море – дома, на берегу – в гостях. Так что терять время на сантименты некогда. Раз, два – и в койку!

Ведя беседу, друзья-мичмана прогуливались по Корниловской набережной. Солнечный день был наполнен сочными летними красками: по ярко-синей, шероховатой от мелкой ряби Артиллерийской бухте взад-вперёд ходили яхты; белые треугольники их парусов сходились, расходились, наслаивались друг на друга… Этой умиротворяющей картиной можно было любоваться часами – казалось, она не надоест глазам никогда. Чуден Крым при тихой погоде!

– Нет, в самом деле: давай представлю тебя этому прелестному созданию! Зовут её Настей. Кажется, она собирается гостить в Севастополе до конца августа – у тебя будет достаточно времени насладиться её обществом. А я себе лучше подыщу дамочку попышнее и попорочнее! – Казанова аж причмокнул губами от предвкушения.

– Ха! ПОПЫшнее и ПОПАрочнее! – передразнил его Мунивердич и широко развёл руки, словно рыбак, хвастающий уловом. – Знаю я твои извращённые вкусы!

Казанцев выполнил своё обещание. Через два дня они встретились у лестницы, ведущей на Мичманский бульвар. Мунивердич только что вернулся от стоматолога и теперь сверкал золотым зубом. Казанцев представил ему симпатичную девушку в светлых кудряшках и пышном летнем платье из белой кисеи. Настоящая кисейная барышня.

– Это Настя. А это – наш герой Гремислав.

– Гремислав? Какое интересное имя!

– И оно совсем не случайно! Слава об этом человеке будет греметь по всей России. Смотрите: блестящий офицер, отважный авиатор, прекрасный спортсмен и просто красавец! Покоритель неба, каждый день взирающий на нас с высоты птичьего полёта!

От такого потока комплиментов Мунивердич засмущался:

– Ну, ты у нас красноречив, прямо как Цеппелин… То есть как Цицерон, миль пардон!

Над стихотворной оговоркой лётчика все дружно посмеялись. Никто ещё не знал, что это была оговорка «по Фрейду».

Решили зайти в кафе «Варшавская кондитерская», заказали кофе-глиссе с мороженым. Поболтав о пустяках, Казанцев вдруг заявил, что ему скоро заступать на вахту и надо спешить на корабль. Он откланялся и ушёл, и Гремислав, оставшись с Настей вдвоём, предложил:

– В биоскопе «Лотос» демонстрируют фильму «Песнь торжествующей любви» с Верой Холодной в главной роли. Приглашаю вас её посмотреть. Начало сеанса через полчаса.

Биоскопом или электробиографом в те годы именовали кинотеатр. Против его посещения Настя не возражала.

* * *

Следующую неделю Казанцев провёл на корабле. Сначала он как врид минного офицера руководил окраской торпедных аппаратов (те покрывали специальным составом – «мумией шведской»), затем «Дерзкий» выходил в море на уничтожение девиации компасов. После возвращения к Минной стенке принимали «мокрую» провизию – это хлопотное занятие опять же выпало на вахту Казанцева.

Когда же Казанцев сошёл, наконец, на берег, то не узнал своего друга. Мунивердич сиял и говорил лишь о Насте, называя её Ласточкой. И явно не только потому, что она носила фамилию Ласкова. «Всё гораздо трагичнее, – подумал Вова-Казанова. – Кажется, Мундель влюбился по уши!».

– Уж не собрался ли ты жениться, друже?

Друже в ответ пробормотал что-то невнятное: мол, пока не думал. М-да…

Вообще-то в описываемые времена военным для вступления в брак требовалось разрешение начальства. Морским офицерам дозволялось жениться лишь по достижении 23-х лет и при условии наличия недвижимого имущества, дающего в год не менее 250 рублей чистого дохода. Мунивердич этим требованиям не удовлетворял. Ему, как и Казанцеву, было 22 года, а родовая недвижимость, представленная домом на Малой Невке и дачей в Стрельне, делилась на пятерых прямых наследников (у Гремислава было двое старших братьев и две сестры). Но в то же время ни для кого не секрет, что не существует таких правил, которые нельзя было бы обойти. Или просто проигнорировать.

Казанцев искренне считал, что для настоящего моряка жена, дети, домашний скарб – просто обуза. Раз уж ты выбрал профессию морского офицера, то осёдлая семейная жизнь не для тебя. Поэтому своего влюблённого друга он засыпал насмешками, под которыми скрывалась подсознательная ревность. При этом Казанова утверждал, что сам если и женится, то лишь тогда, когда его мундир отяжелеет от наград, а на его погонах будут красоваться орлы (то есть когда он станет адмиралом).

– Моряку – якорь, летуну – парашют. А парашют мне напоминает пышную юбку твоей Настеньки, – в очередной раз уколол Мунивердича Казанцев и после паузы добавил: – Однако я бы не спешил прыгать с ним в омут!

Но окрылённый Мундель сделал вид, будто не понял друга, и отпустил в его адрес ответную «шпильку»:

– Ты угадал: изобретателю Котельникову идея парашюта пришла в голову в тот момент, когда он наблюдал за дамами, юбки которых случайно наполнил ветер… Заметь: приятное зрелище задранных юбок и оголившихся ножек навело на мысль о чрезвычайно полезном приспособлении. А вот у одного мичмана – не будем показывать пальцем – вид любой юбки заставляет мозг работать в совсем другом направлении!

Романтические отношения Летуна и Ласточки (так назвал влюблённую пару Казанова) развивались столь быстро, что помолвки можно было ожидать уже в ближайшие недели. Но судьба распорядилась иначе…

* * *

Вооружённый конфликт, разыгравшийся в августе 1915 года на Китайской Восточной железной дороге, начинался как вестерн. Точнее, истерн, если принять во внимание место, где всё это произошло. Нападение на железнодорожный состав, шедший из Куаньченцзы в Харбин, было скопировано с сюжета типичного ковбойского фильма: всадники, беспорядочная стрельба, захват паровоза и грабёж вагонов средь бела дня…

Наверное, следует пояснить, что Куаньченцзы – это северная окраина города Чанчунь и одновременно последняя станция русского участка южной железнодорожной ветки Харбин – Порт-Артур. Собственно, здесь заканчивалась русская КВЖД и дальше начиналась Южно-Маньчжурская железная дорога, с 1905 года являющаяся собственностью Японии. Новые хозяева перешили рельсы на другую колею – 1435 мм вместо прежних 1524 мм. Согласно русско-японскому договору 1907 года, в Куаньченцзы была организована перегрузка товаров с одного состава на другой, для чего были проложены параллельно участки железнодорожного пути с разной шириной колеи. Может показаться странным, но грузы для России продолжали перевозиться по ЮМЖД и после того, как эта магистраль стала японской. Дело в том, что доставка товаров, например, из Шанхая в европейскую Россию через японский порт Дайрэн (бывший русский Дальний) получалась дешевле, чем через Владивосток. Оно и понятно: во-первых, путь короче, во-вторых, механизация работ в Дайрэне по сравнению с Владиком куда выше, а задействованным на перегрузке китайским кули платили сущие гроши… В общем, южная ветка КВЖД продолжала эксплуатироваться, пусть и не так интенсивно, как в довоенные годы.

Итак, литерный поезд следовал из Куаньченцзы в Харбин. Он вёз дорогостоящие товары, преимущественно американские – телефонные и телеграфные аппараты, фотокамеры, граммофоны, разного рода инструменты и материалы, включая клеёнчатые ткани, линолеум, целлулоид, специальные сорта красок и лака. Общая стоимость товаров по самым скромным оценкам превышала двести тысяч долларов.

Примерно через час после отправления, немного не доезжая станции с красноречивым названием Бухай, локомотиву перегородило путь поваленное на рельсы дерево. Машинист вынужден был остановиться, и в этот момент к поезду, с криками и свистом, со всех сторон ринулись появившиеся словно из-под земли всадники. Хунхузы на скаку открыли беспорядочный огонь из винтовок, но поначалу получили достойный отпор. Нападения на поезда и станционные объекты КВЖД случались и раньше, поэтому руководству дороги приходилось принимать меры по защите перевозимого имущества. В конце состава был прицеплен бронированный вагон с бойницами, в котором размещалось отделение солдат во главе с фельдфебелем, а в головном почтовом вагоне находились четверо вооружённых охранников Отдельного пограничного корпуса КВЖД.

Однако отряд хунхузов под командованием авторитетного бандита («полевого командира», как его назвали бы в наше время) Чжана на этот раз оказался многочисленным, хорошо подготовленным и прекрасно вооружённым. В его распоряжении были тачанки – конные повозки с пулемётами – и даже трёхдюймовая горная пушка. Идею применения тачанок китайцам явно подбросили англичане: именно они активно использовали этот вид вооружения для противопартизанских действий в Южной Африке в течение последних двух десятилетий. Всё оружие у банды Чжана было новейшего образца – пулемёты «Кольт-Браунинг», магазинные винтовки систем Арисака и Спрингфильда.

Находившиеся в броневагоне солдаты открыли огонь из винтовок, трое всадников были сбиты с лошадей их меткими выстрелами. Но через несколько минут хунхузы выкатили из зарослей гаоляна пушку. Такого охрана поезда никак не ожидала. Промахнуться с расстояния в двести метров было практически невозможно; первый же выпущенный снаряд пробил тонкую противопульную броню и разорвался внутри броневагона. Последствия были ужасны: осколки, рикошетя от броневой стали, метались внутри замкнутого пространства до тех пор, пока не впивались в человеческие тела. Из двенадцати человек, находившихся в вагоне, девять были убиты или ранены. Трое оставшихся невредимыми солдат выпрыгнули из заполненного ядовитым дымом вагона и бросились наутёк. Правда, до спасительных зарослей кустарника удалось добежать лишь одному…

Сопротивление охраны почтового вагона тоже было сломлено в считанные минуты: пулемётный огонь с тачанок буквально изрешетил тонкие стенки вагона. Вооружённые лишь наганами охранники оказались беспомощны что-либо сделать. Посчастливилось убежать только двоим из них, а также помощнику машиниста и кочегару. Машинист паровоза погиб – как выяснилось позже, он был ранен, а затем добит ударом сабли или меча.

Разграбление состава проходило быстро и заняло не более получаса. Товары перегружались на заранее приготовленные арбы и телеги. Из почтового вагона был изъят сейф с важной дипломатической корреспонденцией от русского посланника в Соединённых Штатах – возможно, бандиты подумали, будто в нём находятся деньги. Почти полностью опустошив вагоны, хунхузы с грузом награбленного скрылись с места преступления.

О дерзком нападении на поезд в штабе расквартированного в Яомыне армейского корпуса узнали через два часа – как только выжившие добрались до ближайшей станции Бухай. Немедленно организовали погоню – три казачьи сотни под командованием есаула Лютова рысью поскакали в южном направлении. Дорог, по которым может проехать караван с грузом, в Маньчжурии крайне мало, и возможные пути отхода бандитов нетрудно было предугадать.

На следующий день казаки настигли банду Чжана, но уже в Чанчуне, в тот момент, когда хунхузы вовсю загружали награбленное в вагоны японского состава, стоявшего в тупике неподалёку от станции. Появления русских никто не ожидал; часть китайских разбойников занималась погрузкой, часть успела накуриться опиума и сидела, прислонившись к стенам фанз… Казаки вдоволь поработали шашками – вся площадь перед составом стала красной от крови. Однако ликовать по случаю уничтожения банды было преждевременно.

Есаул Лютов приказал выгружать похищенные добро из вагонов обратно в телеги, но в этот момент со стороны торговых рядов по казакам открыли винтовочный огонь японские солдаты. Дело в том, что район станции города Чанчуня входил в зону отчуждения Южно-Маньчжурской железной дороги и формально считался японской территорией. Здесь были расквартированы части Квантунской армии и подразделения пограничной охраны. Для боя с регулярными войсками положение русских тактически было крайне невыгодным. Казакам пришлось под градом пуль прорываться мимо таможни к речке Идунхэ и затем отходить на север к станции Куаньченцзы. Отряд понёс ощутимые потери, сам есаул-богатырь Лютов получил ранение в голову. Разумеется, отбитый у хунхузов товар пришлось оставить.

В России произошедший конфликт получил широкую огласку, и возмущению в обществе не было предела. Ещё бы: японские войска действовали заодно с бандитами! Список жертв, павших от рук желтолицых нехристей, был внушительным: 27 убитых и не менее 35 раненых, из которых несколько человек вряд ли смогут выжить. В память об убиенных православных в храмах всей страны отслужили панихиды.

Министерство иностранных дел империи выступило с резким заявлением, в котором выражалось негодование по случаю столь кровавой провокации. Петербург требовал от Токио, помимо официальных извинений, предать суду виновных в неспровоцированном нападении на отряд есаула Лютова, прекратить всякую поддержку китайских вооружённых бандформирований, вернуть незаконно похищенные грузы, находившиеся на ограбленном поезде, выплатить денежные компенсации семьям погибших. Кроме того, Россия в одностороннем порядке объявляла о расширении зоны отчуждения вдоль КВЖД и увеличении численности маньчжурского корпуса пограничной стражи.

Японские дипломаты повели себя крайне высокомерно. В их изложении картина произошедшего выглядела совсем иначе. Якобы отряд китайской вооружённой милиции под командованием капитана Чжан Цзолиня, находящийся на государственной службе у Гиринского фудутуна, привёз на станцию Чанчунь товары, конфискованные у хунхузов, и вёл переговоры об их продаже японской торговой фирме. Внезапно на пристанционную площадь ворвался русский кавалерийский казачий полк и начал без разбора расстреливать и рубить шашками собравшихся там людей – как ополченцев Чжан Цзолиня, так и случайно оказавшихся на площади мирных жителей. Рота японского отряда пограничной стражи под командованием поручика Комаку вынуждена была встать на защиту мирного населения города от столь вопиющего произвола и открыла по обезумевшим от запаха крови казакам предупредительный винтовочный огонь. В ходе кратковременного, но ожесточённого боя нападавшие были отогнаны; бросив убитых и раненых, они отошли на русскую территорию зоны КВЖД. В результате этого агрессивного акта погибли 11 японских солдат и один унтер-офицер, ещё 23 человека были ранены, в том числе четверо – тяжело. Кроме того, русскими были убиты более ста китайцев, преимущественно мирных жителей. Министерство иностранных дел Японии направило в Санкт-Петербург встречную ноту с не менее резким осуждением произошедшего, требованием наказания виновных, компенсации причинённого ущерба и т. п.

Японская нота была с гневом отвергнута. По всем волостям и уездам Российской империи прокатилась волна патриотических митингов. Применительно к представителям жёлтой расы вновь обрело популярность подзабытое словосочетание «косорылые макаки». Повсюду раздавались голоса взять реванш за Порт-Артур и Цусиму.

Благословил царя и Гришка Распутин. Если фрейлина Вырубова не врёт, то старец якобы сказал так: «Валяй, государь, вижу победу Твою! Истинно говорю: разобьёшь косорылых, вернёшь Пыр-тар-тур. Только китайцев не трожь. Пусть в своём Чуркестане сами промеж себя воюют!»

* * *

Министр иностранных дел Сергей Сазонов объявил о разрыве дипломатических отношений между Россией и Японией. Русские дипломаты экстренно покинули Токио и на американском пароходе отбыли в Сан-Франциско. Обе империи объявили мобилизацию.

17 августа 1915 года в Петербурге был опубликован Высочайший манифест об объявлении Японии войны, по традиции витиеватый и выспренный:

«…Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело. Да благословит доблестныя Наши войска Господь Вседержитель, и да поднимется вся Россия на ратный подвиг с жезлом в руках, с крестом в сердце…»

В соответствии с секретной статьёй 2-А договора между тремя империями, 20 августа войну Японии объявила Германия, а сутки спустя – Австро-Венгрия. Оба кайзера, Вильгельм и Франц-Иосиф, вступали в войну на дальневосточном театре вынужденно, без особой охоты. Но они понимали, что союзнические обязательства надо выполнять. Обидеть Россию сейчас – значит остаться без ценнейшего стратегического союзника в грядущей общеевропейской войне.

…По Транссибирской дороге на Дальний Восток потянулись поезда. Солдаты в грузовых вагонах втихаря пили водку, а потом балагурили, пели песни, иногда дело доходило до драк. Унтера и фельдфебели все как один были хмурыми и молчаливыми; они держались поодаль от подчинённых, но спуску тем не давали… Штаб-офицеры ехали в купе первого класса, играли в карты, перебирали струны гитар и вкушали коньяк. Все знали, что едут на войну, но старались об этом не думать.

Август пятнадцатого

Главнокомандующим сухопутными войсками в Маньчжурии назначили генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева. Поначалу это стало поводом для шуток: мол, вместо одного «героя» Алексеева назначили нового. Дело в том, что в ходе прошлой войны вооружёнными силами на Дальнем Востоке командовал его однофамилец – наместник адмирал Е.И.Алексеев. И чем закончилось его командование, хорошо известно. Однако нынешний Алексеев, не в пример своему предшественнику, быстро доказал, что является хорошим стратегом и обладает незаурядным полководческим талантом. Забегая вперёд, отметим, что когда русские войска с ходу взяли Мукден, о первоначальных шуточках в адрес генерала никто больше не вспоминал.

Вообще-то в высших военных кругах М.В.Алексеев был чужаком. Главным образом, из-за своего происхождения: его отец получил дворянство только под конец жизни, выбившись из нижних чинов в офицеры. Ходили даже слухи, будто Алексеев – сын крещёного еврея. Доказательств не приводилось – скорее всего, это были происки недругов и завистников. Но многие сплетням верили. Совсем недавно человек подобного безродного происхождения о военной карьере не мог и мечтать, а тут – главнокомандующий! Однако Николай II приказ о назначении Алексеева подписал – к неудовольствию придворного генералитета. Государь император то ли не поверил слухам, то ли изменил своё отношение к выкрестам. Он вообще с некоторых пор стал воплощением невиданной толерантности.

Генерал Алексеев хорошо знал театр военных действий – в прошлую войну он уже воевал здесь, будучи генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии. После войны он служил в Генеральном штабе и возглавлял работу по анализу допущенных русской армией ошибок. Теперь ему предстояло исправить эти ошибки на практике.

Соотношение сил к моменту объявления войны было следующим. Численность русских войск в Маньчжурии составляла около 50 тысяч штыков и восемь тысяч сабель, плюс девять-десять тысяч человек военизированной охраны КВЖД. Примерно 45 тысяч пехоты и кавалерии было расквартировано в Уссурийском крае и ещё 37 тысяч – в Забайкалье. Всего к моменту объявления войны у России на театре военных действий и по соседству с ним находилось около 150 тысяч нижних чинов и офицеров при 230 полевых орудиях. Японская Квантунская армия насчитывала 110 тысяч человек и 240 орудий, не считая крепостной и береговой артиллерии. Ещё около 25 тысяч штыков Япония держала в Корее – это без учёта местной полиции и жандармерии. Несмотря на то, что русские войска имели небольшой численный перевес, они были разбросаны по огромной территории от Байкала до Владивостока, в то время как Квантунская армия дислоцировалась преимущественно в трёх местах, соединённых Южно-Маньчжурской железной дорогой, – Чанчуне, Мукдене и Рёдзюне (Порт-Артуре).

После объявления мобилизации численность русских войск в Маньчжурии за два месяца увеличилась вдвое; к концу октября только на направлении главного удара под Чанчунем было сконцентрировано более двухсот тысяч штыков и сабель, а число стволов полевой артиллерии достигло почти шестисот. Кроме того, рука об руку с Русской армией сражался 70-тысячный чехословацкий экспедиционный корпус, отправленный на Дальний Восток союзной Австро-Венгрией. Это соединение, сформированное из братьев-славян (чехов и словаков), в боях зарекомендовало себя с наилучшей стороны. Впрочем, впоследствии корпусу доведётся оказаться в эпицентре весьма драматических событий, но об этом речь впереди.

Япония к ноябрю 1915 года развернула в Маньчжурии 11 дивизий общей численностью 190 тысяч человек при 450 полевых орудиях. Командовать Квантунской армией (вскоре переименованной в Маньчжурскую) доверили маршалу барону Кавамуре Кагэаки. Кавамура тоже был участником предыдущей войны, имел прекрасное военное образование и считался талантливым полководцем. Страна Восходящего солнца и её божественный император ждали от него славных побед.

* * *

Казанцев и Мунивердич одновременно подали начальству рапорты с просьбой перевести их на Дальний Восток. В патриотическом порыве им казалось недостойным оставаться в тылу, когда другие защищают Веру, Царя и Отечество от жёлтой чумы.

Казанцев явился лично к командующему 1-м дивизионом эсминцев – грозному капитану 1-го ранга князю Трубецкому.

– Ваше сиятельство! Позвольте вручить вам прошение о переводе на театр военных действий. Согласен на любую должность.

Командующий отказал, но на удивление мягко, даже без использования «палубной» лексики, которой владел в совершенстве. Позже Казанцев узнал, что князь сам просил перевести его в Сибирскую флотилию, но тоже получил отказ.

– Не торопите события, мичман, – сказал Трубецкой примирительным тоном. – Нас ждут великие дела здесь!

* * *

Мунивердич просто захлёбывался от радости:

– Ура! Меня переводят на Дальний Восток в эскадру воздушных крейсеров! Но прежде я еду в Германию, там принимаю новейший цеппелин и затем по воздуху отправлюсь на нём через всю страну на войну!

Тут надо заметить, что ещё два года назад Морской министерство утвердило план, поданный командующим Сибирской флотилией вице-адмиралом Стеценко. Учитывая многократное превосходство японского флота над нашими военно-морскими силами в дальневосточных водах, он предложил в качестве «асимметричного ответа» создать воздушную эскадру из десяти самых больших дирижаблей жёсткой конструкции (цеппелинов) и крупное соединение из тридцати подводных лодок, способных действовать за пределами Японского моря. Забегая вперёд, заметим, что помощь союзной Германии позволила осуществить этот план на удивление быстро. В частности, немцы точно в срок выполнили заказ по изготовлению всех десяти цеппелинов – благо, в данной области они опережали весь остальной мир как минимум на десятилетие. Немецкие специалисты также участвовали в проектировании и постройке современной воздухоплавательной базы под Владивостоком. Кроме того, в деревне Долгие Пруды под Москвой началось сооружение первого российского завода по строительству цеппелинов; этот проект также финансировал германский капитал.

Мунивердич показал предписание о командировке в город Фридрихсхафен на Боденском озере, где располагался завод «Люфтшиффбау Цеппелин ГмбХ». Там ему предстояло пройти краткий курса обучения, а после приёмки воздушного судна его ждал невероятный перелёт длиной в десять тысяч вёрст к берегам Тихого океана. Вот бы удивился Жюль Верн, будь он жив: его пророчества, ещё десять-пятнадцать лет назад считавшиеся сказками, теперь стали былью!

Перед отбытием Мунивердич пригласил троих коллег-авиаторов и Казанцева к себе домой на прощальный ужин. Вечер удался: компания из пяти человек опорожнила четыре бутылки горькой белой водки № 20 завода Петра Смирнова ёмкостью по 0,6 литра. Выпивали сидя, даже когда произносились патриотические тосты в честь представителей императорского дома: пить стоя, по-лошадиному, у моряков считалось дурным тоном. Мол, вскакивают из-за стола с рюмкой в руке только солдафоны-кавалеристы… Закусывали фруктами и овощами – в августовском Севастополе их было изобилие, о чём впоследствии, на берегах Японского моря, воздухоплаватель Гремислав будет часто вспоминать с ностальгией и усиленным слюноотделением.

* * *

Японцы сдали Чанчунь практически без боя. Барон Кавамура справедливо полагал, что пока ему явно не хватает сил для решительного наступления, и потому медленно отводил войска по направлению к Сыпингаю, ожидая завершения мобилизации и прибытия подкреплений. Русские, пользуясь ситуацией, теснили противника на юг, однако генерал Алексеев ввязываться в решительную схватку тоже не спешил, рассчитывая перейти к активным действиям после завершения развёртывания вверенных ему войск. Поэтому в течение первых двух месяцев войны в Маньчжурии непрерывно шли, выражаясь официальным военным языком, «бои местного значения». Тем не менее, враг отступал, и этот факт был встречен в России взрывом патриотических настроений. Страна ликовала, а пресса уже предсказывала скорое возвращение Сахалина и Порт-Артура. Даже самые отъявленные столичные декаденты-интеллигенты, ещё недавно критиковавшие всё и вся, теперь прикусили языки и одобрительно хлопали в ладоши. Инстинкт самосохранения им подсказывал, что открыто выступить против войны – значит, быть растерзанным разъярённой толпой, поражённой вирусом бубонного патриотизма.

Газеты подробно живописали о подвиге полкового священника отца Матфея Каргопольского, лично возглавившего штурм японских позиций. «Высоко подняв крест, со словами: «Вперёд, за святое дело, за Отечество! Победим!» – устремился он в атаку впереди полкового знамени, увлекая за собой солдат. Трещали вражеские пулемёты, над головой свистели, или, лучше сказать, пели пули (японские 2,5-линейные пули не свищут, а поют!), земля содрогалась от грома орудий. В дыму, по раскисшему от дождей чернозёму бесстрашно шли в штыковую русские чудо-богатыри.

Отца Матфея ранило в правую руку, но он перехватил животворящий крест левой рукой и продолжал идти вперёд с пением «Спаси, Господи, люди Твоя!». Вторая пуля поразила его в грудь, он упал, потеряв сознание. Но уже через минуту бойцы 17-го Сибирского полка с криками «Ура!» ворвались в японские окопы, и враг бежал, побросав оружие».

Раненного священника отправили на повозке в госпиталь, но тот, узнав, что убитых в бою солдат собираются похоронить в братской могиле без отпевания, запротестовал: нельзя православных зарыть в землю без христианского напутствия! Превозмогая боль, отец Матфей встал, надел епитрахиль и из последних сил совершил погребальный обряд. «За подвиг, запечатлённый кровью, отец Матфей был награждён золотым Георгиевским наперсным крестом».

А писатель Александр Попов, больше известный по своему литературному псевдониму как Серафимович, отправился на войну вместе со своими земляками – донскими казаками. С ними он прошёл пол-Маньчжурии, или Дунбэя, как называют свою суровую северо-восточную провинцию китайцы («дун» по-китайски означает «восток», а «бэй» – «север»). Много чего повидал писатель за семь месяцев пребывания на передовой линии. Позже впечатления тех дней он изложил в сборнике «Дунских рассказов», опубликованных под новым псевдонимом «М.Шолохов».

«Повернул атаман коня, а на него, разогнавшись, скачет один и катаной помахивает. По биноклю, метавшемуся на груди, по фуражке со звездой догадался атаман, что не простой японец скачет, и поводья натянул. Издалека увидел безусое азиатское лицо, злобой перекошенное, и косые глаза, от ветра ещё больше сузившиеся. Конь под атаманом заплясал, приседая на задние ноги, а он, дёргая из-за пояса зацепившийся за кушак маузер, крикнул:

– Макак желторылый!.. Махай, махай, я тебе намахаю!..»

* * *

Тем временем в Берлине и Вене к императорским резиденциям то и дело подъезжали представительские конные и моторные экипажи. В столицах европейских держав шли постоянные совещания и консультации. Кайзер Вильгельм II выглядел озабоченным: сообщения из Маньчжурии его поначалу огорчили. Он нацелился на Францию, а тут приходится отвлекаться на заваруху где-то у чёрта на рогах! Война с Японией создавала много пусть не слишком важных, но неприятных проблем. Например, Германия неизбежно теряла все свои островные колонии в Тихом океане – Яп, Маршалловы и Каролинские острова, Самоа и другие. Трудно будет удержать и военно-морскую базу Циндао в Китае. Но преемник фон Бюлова рейхканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег его успокоил:

– Ваше Величество, у такого неожиданного развития событий есть свои плюсы. Это даже хорошо, если Россия увязнет в войне с Японией. С Францией и Англией – если та сунется на материк – мы справимся сами. Союз с Россией нам нужен лишь для того, чтобы она не оказалась в лагере противников, и нам не пришлось бы воевать на два фронта. А военная помощь от русских нам не нужна. Наоборот, чем меньше будет участия нашего восточного соседа в европейском конфликте, тем лучше! Иначе он захочет откусить солидный кусок от нашей добычи…

– Делиться с русскими всё равно придётся, – сказал кайзер. – Мой племянничек Никки так сильно мечтает о черноморских проливах, что если он их не получит, то с горя может наделать глупостей. Так что тут лучше ему уступить.

– Конечно, Константинополь и проливы лучше отдать, – согласился рейхсканцлер. – Русские давно называют Чёрное море бутылкой, закупоренной османами. И очень мечтают получить пробку от этой бутылки в свои руки. Но Средиземное море – это тоже бутылка, только размером побольше. Так что можно доставить русскому флоту такое удовольствие – перетекать из одной бутылки в другую. Зато обе пробки от Средиземного моря – Гибралтар и Суэцкий канал – обязательно должны быть в наших руках.

Вильгельм II успокоился. «И правда: пусть себе завоёвывают Маньчжурию. А в Европе мы обойдёмся и без русского медведя. Ну, разве что больную Турцию отдадим ему на растерзание, да и то постараемся максимально умерить его зверский аппетит».

* * *

К концу лета все европейские страны де-факто провели частичную мобилизацию и увеличили численность своих армий в два-три раза. На границе с Германией сосредоточилось три с половиной миллиона «красноштанников» (французская армия стала последней в Европе, сохранившей яркую униформу с синими кителями и красными штанами – генералы лелеяли этот архаизм, считая его национальной традицией) и чисто символическое подразделение англичан. По другую сторону в полной боевой готовности стояли без малого четыре миллиона кайзеровских солдат и офицеров, а также два русских экспедиционных корпуса под командованием генералов Ренненкампфа и Самсонова. Обстановка была настолько взрывоопасной, что для глобальной катастрофы было достаточно малейшей искры. И в том, что эта искра неизбежно возникнет, не сомневался никто.

На Западном фронте – бес перемен

Второго сентября 1915 года в здании германского посольства в Париже прогремел мощный взрыв, и его грохот стал провозвестником Великой войны. Эхом откликнулась чудовищная какофония канонады десятков тысяч орудий, взрывов миллионов снарядов и бомб, воя сирен, предсмертных криков и победных маршей… Финита ля прелюдия.

Террористический акт унёс жизни посла Германского рейха графа Вильгельма фон Мирбаха и трёх сотрудников немецкого посольства. Берлин поспешил обвинить французские спецслужбы, якобы устранивших Мирбаха за его очень жёсткую позицию в дипломатических спорах последних месяцев. Тем более что один из исполнителей теракта был сразу опознан: им оказался некто Жак Блюм, работавший на французские спецслужбы. Впрочем, обстоятельства преступления были весьма туманными. Убийство Мирбаха очень смахивало на провокацию, а мсье Блюма подозревали в том, что он являлся не то двойным, не то тройным агентом. Во всяком случае, Франция в произошедшем теракте не была заинтересована, а вот для Германии, искавшей повод объявить Парижу войну, он оказался весьма кстати.

Так или иначе, но уже 3 сентября кайзер Вильгельм II предъявил президенту Французской республики Раймону Пуанкаре ультиматум – крайне резкий по тону и содержащий заведомо невыполнимые требования. Перед тем, как зачитать текст ультиматума перед членами правительства, Пуанкаре с глубоким вздохом произнёс:

– Это война, господа!..

– Да, да, да! – окликнулось эхо в безмолвных стенах зала заседаний…

Объявление войны Франции канцлер Бетман-Гольвег озвучил 9 сентября. И уже через шесть часов заговорили пушки, а русские войска совместно с немецким кавалерийским корпусом генерала Рихтгофена пересекли германо-бельгийскую границу.

Главнокомандующий французской армией генерал Жоффр в своём выступлении перед войсками возложил на немцев и их союзников «полную ответственность за открытие враждебных действий». Когда об этом сказали Вильгельму, тот захохотал:

– Хорошо, так и быть: я снимаю ответственность с Жоффра и беру её на себя!

* * *

Боевые действия против Франции начались в полном соответствии с секретным планом Шлиффена. Этот стратегический план военного командования Германии предусматривал внезапное вторжение в Бельгию и Люксембург, чтобы обойти хорошо укреплённые пограничные районы и выйти в тыл французской армии. Далее следовало полуокружение противника и захват Парижа с северо-западного направления. Разработчик сей стратегической операции, почивший в бозе начальник генштаба Альфред фон Шлиффен, с чисто немецкой педантичностью расписал все действия правого фланга фронта вплоть до последнего батальона. Предполагалось, что через 39 дней после начала боевых действий будет взят Париж, а через 42 дня Франция подпишет капитуляцию. Итогом блицкрига должно было стать полное господство Тройственного Союза в континентальной Европе, поскольку Италию можно не принимать в расчёт…

Застигнутая врасплох бельгийская армия пыталась оказать сопротивление, но в течение трёх суток была буквально сметена со своих позиций лавиной атакующих русско-германских войск. Один за другим пали Льеж, Брюссель и Намюр. 13 сентября у шахтёрского города Шарлеруа союзники впервые столкнулись с французами, тоже вступившими на территорию Бельгии. Но двухдневное сражение, развернувшееся в долине рек Самбра и Маас, завершилось почти полным разгромом французской 5-й армии. Причём решающую роль в победе союзников сыграл лихой манёвр 15-го кавалерийского корпуса генерала Самсонова, сумевшего переправиться на левый берег Мааса и выйти в тыл неприятельских войск. Отступление французов напоминало бегство.

На помощь своему главному союзнику по Антанте поспешила Англия. Соединённое Королевство Великобритании и Ирландии, оно же «империя, над которой никогда не заходит солнце», объявило войну странам Тройственного Союза 10 сентября, и уже через пять дней в Дюнкерке, Кале и Гавре началась высадка английских войск. За неделю с островов Туманного Альбиона на материк было переправлено 11 пехотных ди-

визий с вооружением, продовольствием и фуражом. Конечно, 11 дивизий не могли принципиально изменить общий расклад сил, однако в критической ситуации они оказались как нельзя кстати. Не говоря уже о моральном эффекте: в Париже и Лондоне с пафосом декларировали «сердечное» единство – мол, две великие мировые державы, два исторических соперника отныне вместе и с оружием в руках противостоят зарвавшемуся агрессору.

Правда, в правительственных кругах Франции, гораздо более осведомлённых, насчёт союзной помощи особых иллюзий не питали. Да, за последние три года Британия увеличила численность своей сухопутной армии вдвое, однако до Франции, а уж тем более до Германии и России ей было ещё очень далеко. «Владычица морей» в первую очередь тратила деньги на флот. Армия финансировалась по остаточному принципу, что, в общем-то, неудивительно: именно флот гарантировал невозможность вторжения неприятеля на Британские острова. При этом каждый дредноут обходился казне империи в сумму не менее двух миллионов фунтов, а на эти деньги можно было вооружить и содержать в течение года армейский корпус численностью в 18 тысяч человек. Нетрудно подсчитать, что судостроительные программы Ройял Нэйви за последнее десятилетие «съели» двухмиллионную армию…

Генеральное сражение состоялось в конце сентября на реке Марне, к востоку от Парижа. К тому времени русско-германские войска – 1-я армия под командованием генерала фон Клюка, 2-я армия под командованием фон Бюлова, кавалерийские корпуса генералов Самсонова, Ренненкампфа и Рихтгофена – практически полностью захватили Бельгию, восточную Пикардию и северную Шампань. От линии фронта до французской столицы оставалось чуть более ста километров; французское правительство уже эвакуировалось в Бордо, чем спровоцировало панику среди парижан… Против наступавшей миллионной армии англо-французское командование выдвинуло полтора миллиона штыков и сабель, однако численное превосходство нивелировалось крайне низким боевым духом войск Антанты. Отступавшие французы пребывали в унынии, невольно проводя аналогию с печальной для них кампанией 1870 года, а англичане и разноцветные рекруты из колоний не горели желанием отдать свои жизни за чужую страну и её сомнительные идеалы. В общем, к концу сентября складывались все условия для успешного завершения плана Шлиффена. Но тут произошло то, чему есть довольно точное определение: головокружение от успехов.

Когда генерал фон Клюк слишком увлёкся наступлением и уже примерял к себе лавры покорителя Парижа, он опрометчиво поставил под удар фланг своей 1-й армии. Чем не замедлил воспользоваться возглавлявший оборону французской столицы генерал Галлиени. Немцы, уже привыкшие к пассивности своего противника, не ожидали от него столь стремительного манёвра. Части французской 6-й армии ринулись в атаку на неприкрытый фланг и вскоре вышли фон Клюку в тыл. От катастрофы кайзеровскую 1-ю армию спас лишь отчаянный рейд 13-го и 15-го корпусов генерала Самсонова. Русские вступили в отчаянную схватку с многократно превосходящими силами противника и ценой жизни обеспечили своим незадачливым союзникам возможность передохнуть и перегруппироваться. В ходе этого боя при до конца не выясненных обстоятельствах погиб и сам командующий Александр Васильевич Самсонов.

Замедление темпа русско-германского наступления позволила генералу Жоффру подтянуть резервы, и на рассвете 30 сентября четыре французские армии перешли в контратаку на всём протяжении фронта от Шато-Тьерри до Вердена. Одновременно на западном участке фронта от Арраса до Мондидье начала наступать британская экспедиционная армия под командованием фельдмаршала Джона Френча. Англичане применили техническую новинку – так называемые «лохани» (по-английски – tanks). Это были бронированные самоходные ящики на гусеничном ходу, вооружённые пушками и пулемётами. Первая атака двух десятков «лоханей» поначалу вызвала смятение в рядах немецкой пехоты, однако спустя пару часов британские чудо-машины напоролись на батарею полевых 77 мм орудий и почти все были расстреляны прямой наводкой. Броня «лоханей» защищала от винтовочных пуль, но трёхдюймовые фугасные снаряды крошили её, как камень стекло.

«Мясорубка на Марне» продолжалась до вечера 2 октября, после чего начальник генштаба генерал Хельмут фон Мольтке (племянник знаменитого генерал-фельдмаршала Мольтке-старшего) отдал приказ германским войскам отступать. Четыре немецкие армии и остатки русских экспедиционных корпусов отошли на 50-60 километров и заняли оборону, чтобы дать солдатам и офицерам столь необходимую передышку.

Антанта объявила сражение на Марне своей стратегической победой, лондонская и парижская пресса извергала восторги, на все лады восхваляя своих воинов-героев. На самом же деле до победы им было очень далеко. Хотя бы потому, что англофранцузские войска потеряли около трёхсот тысяч человек убитыми и ранеными – почти вдвое больше, чем их противник. Армии союзников по Антанте были обескровлены и не смогли развить успех, поэтому в стратегическом плане их положение оставалось крайне уязвимым. Сохранение фронта по линии Нуайдон – Реймс – Верден не устраняло угрозы Парижу и всей северной Франции. Поэтому единственным реальным плюсом «Мясорубки на Марне» для Антанты стал некоторый подъём боевого духа. Особое значение это имело для Франции, где значительная часть населения была охвачена пруссофобией ещё со времён войны 1870 года.

Весть о первой военной победе Антанты была с ликованием встречена в Вашингтоне и Токио. Но самое её важное следствие – это то, что в войну наконец-то вступила Италия. Король Виктор Эммануил III разорвал дипломатические отношения со странами Тройственного союза ещё 10 сентября, однако, несмотря на беспрецедентное давление со стороны Лондона и Парижа, с объявлением войны тянул, заняв выжидательную позицию. Ситуация на франко-германском фронте в первые недели не вселяла оптимизма, и в Риме принялись лихорадочно искать способ сохранить нейтралитет, откупившись по возможности малой ценой. Теперь же, поверив утверждениям, будто в войне на сухопутном фронте наступил перелом, и наивно понадеявшись на военную помощь Соединённых Штатов, итальянское правительство выполнило свой союзнический долг. Правда, не преминув при этом выторговать себе льготный кредит на сумму в 50 миллионов фунтов…

Забегая вперёд, заметим, что Италия вовсе не собиралась идти в поход на Вену. В октябре в предгорьях Альп начались дожди, и расквартированные вдоль границы с Австрией войска получили приказ переждать непогоду. Австро-венгерская армия тоже не стремилась лезть в лобовую атаку на хорошо укреплённые позиции своего противника. В течение двух последующих месяцев войны боевые действия на итальянско-австрийском фронте ограничивались лишь спонтанными перестрелками да небольшими рейдами разведывательно-диверсионных групп.

Однако ситуация на Средиземном море после вступления в войну Италии изменилась и стала для стран Тройственного Союза крайне сложной. Превосходство Антанты здесь было и раньше, но теперь оно стало подавляющим, что фактически исключало саму возможность каких-либо активных действий на море. Впрочем, о раскладе сил на данном театре надо рассказать подробнее – в дальнейшем для нашего повествования это будет иметь важное значение.

* * *

Средиземное море рассматривалось обеими противоборствующими коалициями как стратегически важный регион, соединяющий Европу с африканскими и азиатскими колониями. Изначально здесь первенствовали страны «Сердечного согласия», особеноо после вхождения в него Италии и Турции. Попытка Союза Трёх Императоров привлечь на свою сторону Грецию не увенчались успехом: несговорчивый король эллинов Константин упрямо сохранял нейтралитет. В результате Тройственный Союз, мечтавший о господстве на Средиземном море, мог рассчитывать лишь на базы адриатического побережья Австро-Венгрии и Черногории. Уже в силу этого Антанта, владевшая всеми ключевыми портами Средиземноморья и контролировавшая Отрантский пролив, имела солидную фору.

Военно-морской флот Австро-Венгрии, официально именовавшийся Императорским и Королевским (Kaiserlich und Koniglich – в честь монарха, который одновременно являлся австрийским кайзером и венгерским королём), к сентябрю 1915 года имел в своём составе четыре новейших дредноута, 9 линкоров старых типов, 12 крейсеров, в том числе три броненосных, 19 эсминцев, 83 миноносца, 12 подводных лодок, три броненосца береговой обороны и около 40 кораблей и судов других классов. В постройке находились три сверхдредноута с 350-мм артиллерией (ожидалась закладка четвёртого), 7 миноносцев и 4 подводные лодки. В численном отношении австро-венерский флот уступал и Италии, и Франции, но был хорошо сбалансирован и представлял собой определённую силу. Ряд кораблей собственной постройки – например, линкоры типа «Вирибус Унитис», лёгкие крейсера типа «Адмирал Шпаун», эсминцы типа «Татра» – по совокупности своих характеристик превосходили боевые единицы аналогичных классов, имевшиеся у итальянцев и французов.

Организационно «императорско-королевский» флот состоял из 1-й и 2-й эскадр линкоров, флотилии крейсеров, двух флотилий миноносцев, специальной группы береговой обороны, пяти отрядов обороны военно-морских баз и Дунайской речной флотилии. На 370-мильном Адриатическом побережье имелось достаточное число хорошо оборудованных баз и пунктов базирования: Пола, Фиуме, Каттаро, Триест, Себенико, Спалато, Порто-Ре. Правда, командовал флотом адмирал Антон Гаус – человек очень осторожный и не склонный к решительным действиям. В Берлине и Санкт-Петербурге не без оснований полагали, что с таким военачальником австрийский флот будет обречён на пассивность.

Германский Кайзерлихмарине в основном был сконцентрирован в базах Немецкого, то есть Северного моря, а на Средиземном море его представлял лишь отряд контр-адмирала Вильгельма Сушона в составе линейного крейсера «Гёбен» и лёгкого крейсера «Бреслау». Собственно говоря, этот отряд, официально именовавшийся «дивизией», на Средиземноморье оказался случайно. С началом войны Сушону стало ясно, что прорваться в Германию ему вряд ли удастся, и оставался единственный выход – следовать в один из австро-венгерских портов. Немецкие крейсера благополучно ушли от охотившихся за ними англичан и вскоре прибыл в Полу. Адмирал Гаус желал видеть «Гёбен» и «Бреслау» в составе своего флота, но Сушон получил из Берлина разрешение действовать самостоятельно. Пользуясь этим правом, он впоследствии совершит много славных дел, достойных быть вписанными в историю морских войн золотыми буквами. Но об этом речь впереди…

Французский флот в течение всего XIX века прочно занимал второе место в мире, уступая лишь британскому. Но в начале 1900-х годов ситуация резко изменилась. Некомпетентность политиков, ответственных за кораблестроение (среди них выделяют морского министра, одновременно писателя и социалиста Шарля Камиля Пельтана, прозванного «разрушителем флота»), привела к тому, что Франция тратила огромные средства на постройку морально устаревших линкоров, больших, но слабо вооружённых броненосных крейсеров и многочисленных немореходных миноносцев, в то время как другие страны вводили в строй крупные серии однотипных линейных кораблей, лёгких крейсеров, эсминцев. Результаты оказались плачевными. Франция позже всех приступила к строительству дредноутов, утратила первенство в области подводного флота (в мае 1914 года командование ВМС вынуждено было списать сразу 21 устаревшую подлодку – более чем треть находившихся в строю субмарин), а турбинных крейсеров у неё не было вообще. В 1911 году французскую общественность шокировали опубликованные цифры: оказывается, за 15 предшествовавших лет Германия потратила на флот примерно 100 миллионов фунтов стерлингов и стала второй морской державой мира. Во Франции за это же время аналогичные расходы составили 152 миллиона фунтов, но при этом её флот переместился со второго места на четвёртое!

Определенные шаги по усилению Армэ Наваль (Armee Navale – так официально именовался французский флот) были предприняты лишь в последние пять-шесть лет до начала войны. Энергичный адмирал Буэ де Лапейрер, занявший в 1909 году пост морского министра, добился увеличения расходов на флот с 333 миллионов франков в 1909 году до 567 миллионов в 1913-м. Согласно принятой в 1912 году внушительной кораблестроительной программе, французские ВМС за последующие восемь лет должны были пополниться 28 линкорами, 10 лёгкими крейсерами, 52 эсминцами и 94 подводными лодками. В 1914 году в дополнение к ней предполагалось построить 8 линейных крейсеров. Но всем этим планам не суждено было сбыться…

Организация французского флота к осени 1915 года была следующей: три дивизии линкоров, одна «специальная» дивизия из двух старых линкоров и семи крейсеров, две «лёгкие» (крейсерские) дивизии, флотилия эсминцев и флотилия подводных лодок. Общая численность корабельного состава: 7 линкоров-дредноутов (один из них ещё проходил испытания), 18 линкоров-додредноутов, 35 крейсеров, 36 эсминцев, 57 подводных лодок. Командовал флотом вице-адмирал Огюст-Эммануэль-Юбер-Гастон Буэ де Лапейрер, покинувший в 1911 году пост морского министра и вернувшийся на флагманский мостик.

До вступления в войну Италии почти все силы Армэ Наваль (за исключением одной «лёгкой» дивизии) были сосредоточены на Средиземном море. Но в октябре 1915 года 1-ю дивизию линкоров, включавшую все семь дредноутов, и три дивизиона эсминцев перевели на Атлантический океан, в Брест. В Париже посчитали, что имевшихся на Средиземноморье англо-

итальянских линейных сил достаточно, чтобы противостоять германо-австрийскому флоту. Французские же дредноуты предназначались для усиления британского Гранд Флита в случае генерального сражения с германским Хохзеефлотте.

Основу итальянского Королевского флота – Реджа Марины – составляли две боевые эскадры. В первую (её возглавлял главнокомандующий адмирал Луиджи ди Савойя – герцог Абруцкий) входили 1-я и 3-я бригады линейных кораблей, 5-я бригада броненосных крейсеров и внушительная разведывательная дивизия, в которой числились лёгкие крейсера, эсминцы, миноносцы и подводные лодки. 2-я эскадра (командующий

– вице-адмирал Пресбитеро) включала 2-ю и 6-ю бригады линкоров-додредноутов, 4-ю бригаду броненосных крейсеров, 2-й и 5-й дивизионы эсминцев, 4 минных заградителя и один торпедный транспорт. 1-я эскадра базировалась в Таранто, 2-я

– в Бриндизи.

Помимо двух боевых эскадр имелось ещё одно довольно многочисленное соединение – так называемые Морские силы Венеции, находившиеся в распоряжении главнокомандующего итальянской армией. Они имели в своём составе 3 устаревших броненосца, 2 крейсера, 2 дивизиона эсминцев, дивизион мореходных миноносцев, отдельную бригаду номерных миноносцев и 3 дивизиона подводных лодок. Командовал Морскими силами Венеции контр-адмирал Патрис.

В сумме Реджа Марина насчитывала 6 линкоров-дредноутов (один из них ещё не был полностью готов), 8 линкоров-додредноутов, 22 крейсера, в том числе 10 броненосных, 45 эсминцев, более 60 миноносцев, 27 подводных лодок и несколько десятков прочих судов. В стадии постройки находились четыре мощных линкора-сверхдредноута, 20 эсминцев и 24 подлодки. Численно итальянский флот превосходил австро-венгерский, однако построенные на Апеннинах корабли по боевым качествам нередко уступали своим противникам. Итальянцам остро не хватало современных лёгких крейсеров – это было серьёзное упущение при разработке предвоенных судостроительных программ. Кроме того, изготовленные в Италии артиллерийские снаряды оказались менее эффективными, чем германские и австрийские.

Кроме французского и итальянского флотов, на Средиземном море находилось ещё одно грозное соединение – британская эскадра под командованием адмирала Арчибальда Бёркли

Милна. Она включала три линейных крейсера («Инфлексибл», «Индомитебл» и «Индефатигебл»), 7 линкоров-додредноутов, 4 больших броненосных крейсера, 8 лёгких крейсеров, 20 эсминцев и 3 подводные лодки. Старина Арки-Барки – так звали адмирала Милна на флоте – главной угрозой средиземноморским коммуникациям считал линейный крейсер «Гёбен» и, особо не надеясь на французов и итальянцев, рассчитывал нейтрализовать противника собственными силами. Однако в первую же неделю войны он потерпел фиаско. Несогласованность действий разрозненных отрядов и пассивность младшего флагмана контр-адмирала Трубриджа, встретившего отряд Сушона, но не рискнувшего вступить с ним в бой до подхода подкрепления, позволили немцам беспрепятственно укрыться в Адриатике, предварительно обстреляв алжирские порты и сорвав тем самым перевозку войск из Африки во Францию. Игра в «кошки-мышки», навязанная Сушоном его противникам, продолжалась в течение нескольких месяцев и во многом определила характер последующих боевых действий на театре.

Наконец, следует упомянуть, что у Антанты имелся ещё один союзник – Турция, флот которой при помощи Англии и Франции был основательно модернизирован и после долгих лет пребывания в спячке возрождался из пепла. В его составе значились два новейших дредноута, три старых броненосца, два крейсера, три минных крейсера, 8 эсминцев и 10 миноносцев. Правда, у турок совсем не было подводных лодок, да и основные силы их флота базировались на Чёрном море. Любопытно, что противостоявший им русский Черноморский флот, как и османский, тоже располагал лишь двумя дредноутами. Однако он имел ещё пять линкоров-додредноутов, два старых броненосца, два крейсера, 22 эсминца, 8 миноносцев, 10 подводных лодок и три гидроавиатранспорта. То есть превосходство России над противником в лёгких силах было весьма существенным, и лишь по такому показателю, как суммарный вес бортового залпа, у турецких дредноутов имелось некоторое преимущество. И оно должно было сохраниться до ввода в строй третьего из строившихся в Николаеве линкоров – «Императора Александра III».

* * *

На Чёрном море войну начала именно Турция. Честно говоря, для России это оказалось полной неожиданностью: в Петер-

бурге пребывали в уверенности, что султан Мехмед V никогда не решится напасть первым. Однако российские дипломаты не учли важных изменений, произошедших в Османской империи. С приходом к власти «младотурок» султан Решад Мехмед V фактически остался не у дел. Политику «Блистательной Порты» отныне определяли «силовики» – молодой и амбициозный военный министр Энвер-паша, министр внутренних дел Талаат-паша и морской министр Джамаль-паша. «Три паши – трепачи!» – презрительно отозвался о них министр иностранный дел Сазонов. Но он явно недооценивал их власть. Российское внешнеполитическое ведомство повторяло ошибку десятилетней давности, столь же наивно полагая, будто Япония никогда не отважится замахнуться на великую империю.

Но английские дипломаты переиграли русских. Глава Форин Офис сэр Эдуард Грей лично прибыл в Константинополь и убедил Энвер-пашу в том, что война Турции со странами Тройственного Союза неизбежна, и самое лучшее в данной ситуации – нанести удар первым. В качестве доказательств он предъявил похищенный британской разведкой секретный договор Николая с Вильгельмом и Францем-Иосифом о будущем Черноморских проливов. Несмотря на возражения султана и великого визиря, Энвер-паша принял решение начать боевые действия против России и её союзников. Он уже видел себя «османским Наполеоном» и рассчитывал в ближайшее время окончательно избавиться от султана как от лишнего груза.

Внезапное нападение на черноморские порты было тщательно спланировано английскими советниками. В ночь на 4 октября турецкие эсминцы «Гайрет» и «Муавенет» обстреляли Одессу и потопили торпедой брандвахтенную канонерку «Донец». Также получили повреждения канонерская лодка «Кубанец», минный заградитель «Бештау» и четыре торговых парохода. Одновременно по Новороссийску открыли огонь крейсер «Меджидие» и торпедные канонерки (по-нашему, минные крейсера) «Берк» и «Пейк». От их снарядов в нефтяном порту возник крупный пожар. Отделившийся от них крейсер «Гамидие» сначала выставил минное заграждение в Керченском проливе, а затем обстрелял Феодосию, потопив там каботажный пароход и парусную шхуну. Основные же силы турецкого флота в составе новейших дредноутов «Решадие», «Султан Осман I», минного заградителя «Нилуфер» и четырёх эсминцев направились к Севастополю. После того,

как на внешнем рейде было выставлено минное заграждение, командующий эскадрой Ариф-паша приказал открыть огонь по городу и его береговым укреплениям. Расчёт был прост: заставить русские дредноуты выйти из бухты и заманить их на минное поле – подобно тому, как удалось адмиралу Того под Порт-Артуром проделать то же самое с броненосцем «Петропавловск». Но разбуженный канонадой командующий флотом адмирал Андрей Августович Эбергард до выяснения обстановки в море решил не выходить. Впоследствии из-за этого в общем-то разумного решения он станет объектом ожесточённой критики в прессе…

В довершение всех неприятностей турки захватили два наших торговых парохода – «Иду» и «Великий князь Константин», а на рассвете эскадра Ариф-паши случайно встретилась с отрядом русских кораблей в составе минного заградителя «Прут» и трёх миноносцев. Русские моряки проявили подлинный героизм – особенно экипаж миноносца «Лейтенант Пущин», ринувшегося в самоубийственную атаку на турецкие линкоры… Однако в целом итог первого дня войны был печален. Отважные действия экипажей «Прута» и «Лейтенанта Пущина» не смогли предотвратить гибель этих кораблей. Очень неприятный факт: враг нагло напал на великую империю, причинил ей определённый ущерб и при этом сам не понёс никаких потерь.

Турецкая агрессия произвела колоссальный резонанс. Она была воспринята как звонкая пощёчина Черноморскому флоту и России вообще. Чтобы успокоить общественное мнение, государь император распорядился отправить в отставку командующего флотом адмирала Эбергарда. А на его место он назначил энергичного сорокалетнего Александра Васильевича Колчака, занимавшего должность начальника минной дивизией Балтийского флота. Уже 9 октября нового командующего торжественно встречали на перроне севастопольского вокзала. На кителе гостя, которому предстояло стать здесь хозяином, красовались золотые погоны с двумя чёрными орлами – Высочайшим указом Колчаку досрочно присвоили звание вице-адмирала. Он стал самым молодым командующим флотом в истории России.

Любопытно, что в контр-адмиралы Колчака произвели всего два с половиной месяца назад. То есть совсем недавно он был лишь штабным работником в чине капитана 1-го ранга – спо-

собным, но не слишком выделявшимся из массы своих сослуживцев. Теперь же он делал просто фантастическую карьеру.

* * *

Из «Летописи Великой войны. В лето от Рождества Христова 1915, от сотворения мира 7423».

«Вероломное нападение турецкого флота на мирные российские города заставило Русский народ всколыхнуться. Безвинная кровь, пролитая в Одессе, Феодосии и Новороссийске, возбудила в Русских сердцах великий гнев. Османским детоубийцам и их британским покровителям не уйти от ответа за свои преступления.

В разных местах столицы коленопреклонённое население пело слова молитв и Отечественный гимн: Боже, Царя храни! Многие со слезами радости, как священную реликвию, целовали слова Высочайшего манифеста об объявлении войны врагам Белого Русского Царя и нашей горячо любимой Родины.

Любо было смотреть на лихих молодцов – русских орлов, призванных из запаса с разных концов России к своим частям. Лихо заломивши шапки, группами идут они по улицам. Сзади тянутся провожающия их жёны с грудными ребятами, но без слёз; дома остались у каждаго до три-четыре карапуза мал мала меньше, а они, голубчики, подхватили боевую солдатскую песню и готовы идти хоть на край света, лишь бы пустили их бить турка».

(Комментарий из другой эпохи: и ещё кто-то утверждает, что профессию журналиста выхолостили и идеологизировали большевики?!)

* * *

Выдержки из петербургских газет и журналов:

«В Зимнем дворце состоялся Высочайший выход, и было отслужено торжественное молебствие о даровании победы над врагом христолюбивому Русскому воинству».

«Французская нация вырождается. По сообщению швейцарской газеты «Трибюн-Диманш», в наши дни французская армия представляет собой жалкое зрелище. Каждый пятый солдат имеет рост менее 152 сантиметров, каждый третий не верит в Бога, каждый второй страдает алкоголизмом. До начала войны средний француз выпивал 162 литра вина в год, а некоторые рабочие, трудившиеся на рудниках и в шахтах, – по

6 литров в день. На учебных стрельбах больше половины мобилизованных из-за постоянной дрожи в руках не смогли попасть в мишень с двадцати шагов».

«Разведывательный дозор, состоящий из четырёх донских казаков во главе с Кузьмой Крючковым, внезапно налетел на элитный отряд французских кавалеристов в золочёных кирасах и сверкающих шлемах с конскими хвостами. Отряд состоял из 27 человек. Несмотря на восьмикратное превосходство противника, казаки пришпорили лошадей и лихо ринулись в атаку. От неожиданности французы растерялись. Воспользовавшись их замешательством, Кузьма Крючков на своей резвой лошади первым врезался в неприятельский отряд. Вот как он сам рассказал о той жаркой схватке: «Хотел было пустить в ход винтовку, но второпях патрон заклинило, а француз рубанул меня по пальцам руки… Схватился за шашку и начал работать. Получил несколько мелких ран. Чувствую, кровь течёт, но за каждую рану отвечаю смертельным ударом, от которого враг ложится пластом навеки. Уложив несколько человек, я почувствовал, что с шашкой трудно работать, а потому схватил их же пику и ею поодиночке уложил остальных. В это время мои товарищи справились с другими. На земле лежали двадцать четыре трупа, да несколько не раненных лошадей носились в испуге». Итог боя: из двадцати семи кирасир, сражавшихся с четырьмя донскими казаками, удалось спастись бегством только троим. Остальные были убиты или тяжело ранены. Наши герои все остались живы, хотя и получили многочисленные ранения. Кузьма Крючков, лично сваливший 11 французов, стал первым Георгиевским кавалером нынешней победоносной кампании».

«Приближение русско-германских войск к Парижу вызвали в столице Франции панику. Правительственные учреждения спешно вывозятся в Бордо. Краса Парижа – Булонский лес – вырубается, и на его месте возводятся укрепления».

«Столичный журнал «Сатирикон» опубликовал новую осовремененную версию пушкинской «Сказки о купце Кузьме Остолопе и работнике его Балде» под названием «Сказка о Пуанкарэ и его слуге Бальдэ». Публикация, высмеивающая президента Франции и его окружение, восторженно встречена российскими читателями».

Корсары Тихого океана

На Тихом океане последняя мирная неделя 1915 года прошла под флагом российско-германской дружбы. Во второй декаде августа в китайском порту Циндао, являвшемся главной военно-морской базой кайзеровского флота на Дальнем Востоке, не смолкала музыка, пестрели парадные мундиры, сверкали огни фейерверков. Сюда прибыл отряд кораблей русской Сибирской флотилии во главе с её командующим – вице-адмиралом Михаилом Фёдоровичем фон Шульцем. В гавани ошвартовались крейсера «Аскольд», «Муравьёв-Амурский» и «Жемчуг». Расцвеченные флагами корабли хозяев – крейсера «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Эмден», «Нюрнберг» и «Лейпциг» – стояли на бочках в бухте. Между ними и берегом покачивался на волнах ещё один почётный гость – старый австро-венгерский крейсер «Кёнигин Элизабет», совершавший кругосветное плавание с кадетами военно-морского училища.

Несмотря на дождливую погоду, в городе царила атмосфера праздника. Офицеры русских и германских кораблей каждый вечер ходили друг к другу в гости, и принимающая сторона каждый раз пыталась удивить приглашённых размахом и хлебосольством. Апофеозом праздненств стал приём, организованный экипажем «Муравьёва-Амурского» в честь моряков с крейсера «Эмден».

На палубе «Мур-Мура» под тентом установили столы, вскоре заполнившиеся изысканными деликатесами и батареей запотевших бутылок. Дичь, балычок, полупрозрачная сёмга, розовая ветчина с тонкими прослойками жира, паштет из рябчика, зернистая лососёвая икра, искусно разделанная селёдка с пучками зелёной петрушки во рту, салаты, овощи… Из напитков преобладали «смирновская» водка, мадера и шерри. «Эмденцы» по достоинству оценили кулинарное искусство русских коллег и, изрядно загрузившись яствами и алкоголем, начали благодарить за ужин, собираясь уходить, но были остановлены удивлённым командиром крейсера:

– Что вы, какой ужин? Это были всего лишь холодные закуски! Ужин у нас ещё впереди!

Вестовые быстро сменили скатерти, и перед ошарашенными немцами предстал роскошно сервированный стол с горячим из семи блюд, водкой, коньяком и шампанским. Пир с пафосными тостами, музыкой и, разумеется, обильными возлияниями продолжался до самого утра.

Любопытно, что мичману Аренсу за столом довелось пообщаться с командиром «Эмдена» фрегаттен-капитаном Карлом фон Мюллером. Тогда он и представить не мог, что его собеседник – довольно простой и открытый человек – через несколько месяцев станет национальным героем Германии. Впрочем, о своих будущих испытаниях и приключениях Роман Аренс тоже ничего пока не знал…

– Объявляю наши крейсера – «Эмден» и «Муравьёв-Амурский» – кораблями-побратимами! – торжественно провозгласил командир «Мур-Мура» капитан 2-го ранга Алексей Никанорович Щетинин и выпил с фон Мюллером на брудершафт. Все присутствующие встретили эти слова бурной овацией и троекратным «Ура!».

* * *

Туманное утро 15 августа заставило всех протрезветь и стать серьёзными: в Циндао пришло сообщение о событиях на станции Куаньченцзы и о разрыве дипломатических отношений с Японией. Вице-адмирал фон Шульц отправился на крейсере «Аскольд» во Владивосток настолько поспешно, что даже не успел нанести прощальный визит к старшему начальнику – немецкому вице-адмиралу Максимилиану фон Шпее. Покидая Циндао, командующий Сибирской флотилией приказал командирам крейсеров «Муравьёв Амурский» и «Жемчуг» оставаться для возможных боевых действий совместно с германской эскадрой. Это было вполне разумно, так как надводные силы Сибирской флотилии были слишком слабыми, чтобы бороться с японским флотом в одиночку.

Шульц успел вернуться во Владивосток вовремя – буквально через день после его возвращения подходы к порту заблокировали японские корабли. Теперь два крейсера из четырёх, имевшихся в составе Сибирской флотилии, «Аскольд» и «Адмирал Невельской», оказались запертыми в бухте Золотой Рог.

…Лёгкие крейсера «Муравьёв-Амурский» и «Адмирал Невельской» строились в Германии на верфи «Шихау» специально для Сибирской флотилии. Предполагалось, что в мирное время они будут выполнять представительские функции, служить учебными кораблями и использоваться для борьбы с браконьерами в Охотском и Беринговом морях; в случае войны им поручалось патрулирование в Японском море и постановка оборонительных минных заграждений. Нормальное водоизмещение каждого из крейсеров составляло 4300 тонн, паротурбинная установка мощностью в 28 тысяч лошадиных сил обеспечивала кораблю максимальную скорость в 28 узлов. Паровые котлы могли отапливаться углём и нефтью, однако дальность плавания – 4500 миль экономическим ходом – по меркам дальневосточного театра оценивалась как весьма скромная. Вооружение включало восемь дальнобойных 130-мм орудий Обуховского завода, четыре зенитки и четыре пулемёта. А вот защита была очень слабой: в отличие от большинства современных крейсеров, броневой пояс на «Невельском» и «Муравьёве-Амурском» отсутствовал, а толщина палубы составляла всего 20 мм и лишь на скосах в районе машинно-котельных отделений увеличивалась до 40 мм. Самая толстая броня прикрывала поперечные траверзы, боевую рубку и привод рулевой машины, но и в этих местах её толщина не превышала 80 мм. В общем, для использования в роли океанских рейдеров новые корабли мало подходили, а уж для артиллерийского боя с японскими или английскими крейсерами – и подавно. Но как часто бывает, в ходе войны морякам приходится выполнять именно те задачи, о которых меньше всего думали в мирное время…

Надо отметить, что внешне «Невельской» и «Мур-Мур» были очень красивы: длинный корпус с острыми обводами и прямым форштевнем без таранного образования придавал его силуэту стремительность, а щёгольская светло-серая, почти белая, окраска делала их похожими на роскошные яхты. Три дымовых трубы крейсера первоначально были невысокими – задание на проектирование предусматривало «одновидность» силуэта нового корабля с эсминцами типа «Новик». Однако на испытаниях выяснилось, что короткие трубы не обеспечивают котлам необходимую тягу, и высоту труб увеличили. В эстетическом плане это пошло на пользу: внешний вид крейсеров стал ещё более пропорциональным и гармоничным.

* * *

Как уже упоминалось, Германия объявила войну Японии 20

августа. Вечером того же дня «Муравьёв-Амурский», как самый быстроходный из находившихся в Циндао крейсеров, вышел а море. Ему была поставлена задача отвлечь японский дозорный крейсер «Хирадо». Последний погнался за русским кораблём, и перед заходом солнца они оба скрылись за горизонтом. Тогда гавань покинули и остальные корабли эскадры Максимилиана фон Шпее. Построившись в две кильватерные колонны и прикрыв ходовые огни маскировочными экранами, крейсера «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Эмден», «Нюрнберг», «Лейпциг» и «Жемчуг» вместе с тремя пароходами-угольщиками взяли курс на зюйд-зюйд-ост. Утром в заранее назначенном квадрате к ним присоединился «Мур-Мур», успешно оторвавшийся в темноте от преследователя-японца.

В Восточно-Китайском море корабли разделились. «Эмден», «Муравьёв-Амурский», «Жемчуг» и транспорт «Маркоманния», отсалютовав флагами, повернули строго на зюйд. В соответствии с утверждённым планом эти крейсера должны были у берегов Филиппин под завязку загрузиться с «Маркоманнии» углём и разбежаться в разные стороны для свободной охоты. С остальными кораблями адмирал Шпее направился к Марианским островам. На одном из этих островов, именовавшемся Паган, имелась хорошо защищённая и почти невидимая с моря бухта; её планировалось использовать в качестве секретной базы.

Церемония расставания кораблей, происходившая на фоне яркого южного заката, получилась торжественной и немного грустной. Выстроившиеся на палубах офицеры были взволнованы: они прекрасно понимали, что все их корабли, оторванные от баз и окружённые вражескими берегами, рано или поздно будут потоплены. В некотором роде их экипажи – суть смертники. Но все верили: если им и суждено погибнуть, то их смерть будет геройской.

Ни для кого не являлось секретом, что на Тихом океане превосходство сил Антанты было абсолютным. Япония располагала шестью дредноутами (через пару месяцев должен был вступить в строй седьмой), девятью линкорами-додредноутами, тринадцатью броненосными и восемнадцатью бронепалубными крейсерами, шестью десятками эсминцев и пятнадцатью подводными лодками. Так называемая Китайская эскадра британского Королевского флота включала три старых линкора (правда, они до последнего времени стояли в резерве в Гонконге и Сингапуре), три крейсера, в том числе два броненосных, а также несколько шлюпов и колониальных канонерок. С объявлением войны на усиление британских сил в китайские воды срочно направился отряд австралийских кораблей – линейный крейсер «Острейлиа» («Австралия») и четыре лёгких крейсера. Ещё один линейный крейсер – «Нью Зиленд» («Новая Зеландия») – нёс службу в Индийском океане и мог быстро перейти в Южно-Китайское море.

Наконец, на Дальнем Востоке находились французские корабли – броненосные крейсера «Монкальм», «Дюпле», три мореходных миноносца и несколько малых судов.

Страны Тройственного Союза могли противопоставить этой армаде всего лишь два не слишком новых немецких броненосных крейсера, семь бронепалубных крейсеров (четыре русских и три немецких), два десятка устаревших миноносцев да семь совсем реликтовых подводных лодок, базировавшихся во Владивостоке и способных служить разве что учебными судами. Ещё в тихоокеанских водах находился лёгкий крейсер «Дрезден», но он был очень далеко, у берегов Мексики, и дальнейшие его намерения пока выглядели неясными. Кроме того, в Циндао застрял древний австро-венгерский учебный крейсер «Кёнигин Элизабет», но его можно не принимать в расчёт, так как он уже не имел никакой боевой ценности.

Численность крейсерских сил удалось несколько увеличить за счёт установки вооружения на пассажирских пароходах. В соответствии с мобилизационными планами два находившихся в Циндао немецких лайнера – «Титания» и «Принц Эйтель Фридрих» – были экстренно превращены во вспомогательные крейсера. Третьим стал грузопассажирский пароход русского Добровольного флота «Рязань», который получил сообщение о начале войны, находясь в море, на пути к Шанхаю. Капитан парохода срочно повернул назад и укрылся в Циндао. Его возвращение во Владивосток через Цусимский пролив выглядело уже нереальным, и потому вполне современное судно здесь же продали немцам. Как и все «доброфлотовские» лайнеры, «Рязань» была довольно быстроходной – развивала до 18 узлов. На неё спешно установили восемь 105-мм пушек, пару дальномеров и новую мощную радиостанцию. 24 августа, буквально за сутки до того, как японцы установили плотную морскую блокаду Циндао, вспомогательный крейсер под новым именем «Корморан» вышел в море. Помимо немцев, в его наспех набранный экипаж вошли русские, китайцы и даже одиннадцать папуасов из Новой Гвинеи! Командиром корабля назначили корветтен-капитана Цукшвердта.

Во Владивостоке аналогичное переоборудование, хотя не столь спешное, прошёл близнец «Рязани» «Орёл». На него установили два 120-мм орудия, два 75-мм и четыре мелкокалиберные пушки, после чего пароход тоже стал классифицироваться как вспомогательный крейсер. Правда, обстановка на театре военных действий складывалась таким образом, что выйти в океанское рейдерство ему так и не довелось…

На острове Паган адмирал Шпее простоял две недели. За это время его отряд пополнился тремя вымпелами: крейсером «Дрезден», пришедшим-таки сюда из Мексики, и вооружёнными лайнерами – уже упоминавшимися «Титанией» и «Принцем Фридрихом». На берегу бухты был оборудован хорошо замаскированный угольный склад.

Наконец, 15 сентября эскадра вышла в море. О том, что Англия и Франция официально вступили в войну и начали поиск немецких и русских корсаров совместно с японским флотом, Шпее уже знал. Оба его броненосных крейсера с «Лейпцигом» и «Дрезденом» направились в район оживлённых коммуникаций Сингапур – Гонконг. «Нюрнберг» и два вспомогательных крейсера должны были действовать поодиночке.

К тому времени «Эмден» и «Муравьёв-Амурский» добились первых успехов, и в погоню за ними бросился огромный флот – несколько десятков крейсеров и линкоров. Но если район поиска этих двух рейдеров был в общих чертах ясен, то куда делись «Шарнхорст» и «Гнейзенау», союзники по Антанте понятия не имели. А просторы Тихого океана слишком велики, чтобы в поисках врага прочёсывать их наугад…

* * *

Противник должен быть всегда на шаг позади! – вот главный принцип успеха крейсерской войны, и новоявленные корсары старались неуклонно ему следовать. После того, как «Эмден» устроил настоящий погром на коммуникациях в Индийском океане, а «Жемчуг» был замечен в водах Голландской Ост-Индии, англичанам пришлось оттянуть значительные силы в Андаманское море и Бенгальский залив. В тихоокеанских водах роль охотников теперь отводилась в основном японцам. В Южно-Китайском море остался единственное соединение Ройял Нэйви – крейсерский отряд контр-адмирала Крэдока. И к появлению у Гонконга немецкой «летучей» эскадры союзники по Антанте оказались не готовы. Этим и объясняется тот факт,

что всего за три дня добычей крейсеров вице-адмирала Шпее стали шесть пароходов, в том числе крупнотоннажный транспорт, направлявшийся в Европу с грузом хлопка. Германская пресса ликовала! Хлопок, как известно, – стратегическое сырьё, необходимое для производства бездымного пороха, и его уничтожение в таком объёме представлялось громким военным успехом.

26 сентября с флагманского «Шарнхорста» заметили ещё один сухогруз. Пароход оказался американским, на его борту красовалось имя «Дакота Чиф» и порт приписки Сан-Франциско. К великому огорчению немцев, все судовые документы были в порядке, пароход следовал в Шанхай, а его груз под понятие военной контрабанды не подпадал. Судно пришлось отпустить, предварительно пересадив на него пленных моряков с потопленных ранее пароходов. Уходя, фон Шпее специально взял курс на норд-ост, и лишь когда пароход скрылся за горизонтом, повернул на зюйд. Однако на душе у адмирала было неспокойно: примерное местонахождение его эскадры скоро станет известно неприятелю, и наверняка следует ожидать погони.

Так и случилось. Контр-адмирал Кристофер Крэдок узнал о встрече американского парохода с немецкой эскадрой уже через сутки. Он немедленно двинулся на перехват, угадав, что враг будет следовать на юг. В его распоряжении находились всего три крейсера – внушительные, но устаревшие броненосные «Гуд Хоуп» и «Монмут» плюс современный, но небольшой и слабо вооружённый «Глазго». Четвёртый корабль – вспомогательный крейсер «Отранто» – можно было не принимать в расчёт, так как это был только что мобилизованный пассажирский пароход, вооружённый четырьмя малокалиберными пушчонками. Он годился лишь для разведки, но никак не для баталии. Понимали это и в штабе Китайской эскадры. Из Гонконга Крэдоку пришла шифрограмма: не ввязываться в бой, пока к нему на помощь не придёт линкор «Канопус». Контр-адмирал лишь усмехнулся: «Канопус Реликтус»! Пока эта старая посудина, громко именуемая линкором, доковыляет от Сингапура до точки рандеву, немцы уже будут в тысяче миль отсюда. Разумеется, на столь «мудрый» приказ Крэдок наплевал и, выстроив корабли строем фронта на расстоянии тридцать кабельтовых друг от друга, пошёл навстречу своей судьбе.

Курсы противников сошлись вечером 1 октября у северной оконечности острова Лусон Филиппинского архипелага, в со-

рока милях западнее мыса Бохеадор. Крэдок, не считаясь с тем, что эскадра Шпее гораздо сильнее, отважно бросился на врага. Увы, его храбрость в данном случае больше походила на безрассудство. Немецкие корабли были лучше бронированы, имели вдвое больший вес залпа и к тому же занимали более выгодное тактическое положение. Англичанам мешал дующий в их сторону ветер: волны забрызгивали оптику их дальномеров, а дым часто скрывал цели из виду. Когда же солнце село за горизонт, «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вообще растворились в темноте, в то время как их противник был хорошо виден на фоне заката. Итог боя для «Владычицы морей» стал плачевным: «Гуд Хоуп» и «Монмут» пошли ко дну, не нанеся немцам никакого мало-мальски заметного ущерба. Соотношение потерь было просто чудовищным: у англичан погибло 1654 человека, включая самого Крэдока, а немцы отделались лишь двумя ранеными. После боя Максимилиан фон Шпее дал своему поверженному противнику такую оценку:

– Геройская смерть. Но глупая.

После столь блистательной победы немецкому адмиралу следовало бы ликовать, но он наоборот был чрезвычайно серьёзен и даже мрачен. Бой у Бохеодора закончился поздно вечером, и в наступившей темноте двум английским кораблям – «Глазго» и «Отранто» – удалось улизнуть. Не исключено, что первый из них, самый быстроходный, идёт где-то рядом и утром будет следить за эскадрой, находясь на безопасном расстоянии. И даже если этого не произойдёт, продолжать следовать в южном направлении крайне опасно. Противник начнёт стягивать силы в Южно-Китайское море, а в зажатых между островов акваториях эскадра будет лишена возможности манёвра. Поэтому фон Шпее принимает решение отказаться от перехода в Индийский океан и выходить на просторы Пацифики. Совершив циркуляцию, германские крейсера ещё до рассвета обогнули северную оконечность Лусона и взяли курс прямо на восходящее солнце.

* * *

…Пятые сутки «Муравьёв-Амурский» шёл на север. Океан был спокойным и пустынным – маршрут рейдера-одиночки проходил вдалеке от оживлённых торговых путей. Экипаж корабля томился в ожидании. Ещё чуть-чуть – и крейсер выйдет на важную коммуникацию, связывающую Японию с Северной Америкой. Вот где можно будет разгуляться с размахом!

В принципе, «Мур-Мур» уже добился успехов, которыми можно гордиться. Его первым трофеем стал пароход «Тояма Мару», шедший из Сингапура в Японию с грузом каучука и копры. После досмотра команду взяли на борт, а судно потопили подрывными патронами. Так же поступили и с английским пароходом «Пейхо», перевозившим из Шанхая в Иокогаму полторы тысячи тонн соевых бобов. Он был перехвачен утром 7 сентября в сорока милях от острова Балабак.

Особо ценным стал третий трофей – большой английский пароход «Сити оф Окленд». В его трюмах оказалось почти три тысячи тонн первоклассного антрацита. Четыреста тонн угля перегрузили на «Мур-Мур» немедленно – благо, на море был полный штиль. Затем капитан 2-го ранга Щетинин перевёл на трофейный пароход десять моряков и назначил его новым командиром лейтенанта Шрамме. Из прежнего экипажа на пароходе остались шесть кочегаров, механик и кок. Порфирию Шрамме надлежало следовать к Маршалловым островам, замаскироваться в обширной лагуне атолла Эниветок и дожидаться прихода крейсера.

Однако затем для русских моряков наступил период бесплодных поисков. Целую неделю им на пути попадались только рыбацкие джонки да туземные каботажные шаланды. ЮжноКитайское море опустело – помимо «Муравьёва-Амурского» здесь орудовали крейсера адмирала Шпее, и торговое судоходство в регионе временно прекратилось. Зато в большом количестве появились вражеские корабли. Вскоре после полудня 23 сентября на горизонте были замечены дымы. «Мур-Мур» отвернул в противоположную сторону и прибавил ход. Но дымы приближались, и вскоре удалось опознать в головном преследователе японский броненосный крейсер типа «Цукуба». Пришлось ввести в действие нефтяные котлы, и русский рейдер, развив полный ход, к вечеру оторвался от погони. После этого капитан 2-го ранга Щетинин решил менять дислокацию и искать другую акваторию для свободной охоты. Встретившись в заранее оговорённом месте с трофейным угольщиком «Сити оф Окленд» и заполнив угольные бункеры под завязку, крейсер взял курс к восточным берегам Японии…

Первый пароход, встреченный в новом районе, оказался необычайно ценным трофеем. Американский трамп «Чармер» долго не реагировал на приказ остановиться и застопорил машину только после того, как 130-мм фугасный снаряд разорвал-

ся у него прямо перед форштевнем. В досмотровую команду были назначены артиллерийский офицер крейсера лейтенант Угодников, мичман Аренс, гардемарин Лер и пять вооружённых матросов. Когда моряки поднялись на борт парохода и потребовали у капитана судовые документы, тот молча сунул им папку и, насупившись, принялся картинно раскуривать трубку. Как следовало из карго-плана, груз судна был на сто процентов военным. Да и маршрут – из Сан-Педро в Дайрен, то есть Дальний, – не оставлял сомнений, что конечным получателем груза является японская Маньчжурская армия. В кормовом трюме находилось 330 металлических бочек с бензином, в носовых – брезентовые палатки, примусы, фонари, медикаменты и мясные консервы. Особое восхищение вызвал палубный груз: когда сняли брезент, взору предстали выстроенные в несколько рядов новенькие грузовые автомобили марки «Пирс-Эрроу», выкрашенные в армейский серо-зелёный цвет.

Несмотря на то, что «Чармер» плавал под нейтральным американским флагом, его груз, предназначавшийся воюющей стране, согласно международному призовому праву несомненно считался военной контрабандой, и судно подлежало конфискации. Выглядело очень заманчивым отправить его со столь ценным содержимым в Россию, однако от Владивостока его отделяли тысячи миль и проливы, контролируемые японским флотом. Да и лишних офицеров, кто бы мог возглавить призовую команду, на русском крейсере не было. Поэтому приказ командира звучал однозначно: экипаж снимать, пароход топить.

Тем не менее, отправить на дно все триста тонн американской консервированной говядины, даже не продегустировав её, «мур-муровцы» посчитали кощунством. Николай Угодников, более известный по прозвищу Коля Угодник, распорядился срочно загрузить консервами стоявший у борта моторный катер. Для этого он выстроил команду парохода вместе с нашими матросами по палубе и забортному трапу. Банки передавали из рук в руки по цепочке.

– Эх, а давайте прихватим с собой автомотор! – вдруг предложил Коля Лер, любовно поглаживая блестящий латунный радиатор американского грузовика. – Ну хотя бы один…

Угодников насмешливо посмотрел на тёзку:

– Ты его в катер на себе потащишь?

– Зачем же? Море спокойное, подойдём к борту, и грузовой стрелой…

– Ну и что мы с этим драндулетом будем делать? По палубе разъезжать?

– Нет, поставим на рострах, рядом с катером, – размечтался гардемарин. – А вернёмся во Владивосток, будем кататься по Светланской. С ветерком!

Угодников лишь грустно усмехнулся. «Вот она, бесшабашная молодость! – подумал он. – Какой к чёрту Владивосток?! Для нас самый благоприятный исход – это пойти ко дну через месяц. А неблагоприятный – уже завтра или вообще сегодня вечером». Но вслух свои мысли произносить не стал.

Моторный катер за три рейса перевёз на «Мур-Мур» пленную команду парохода и двадцать пудов американской тушёнки. Коля Угодник хотел сделать ещё один рейс, но Щетинин резко приказал ему «кончать эту канитель». Подрывные заряды, сработавшие в кормовом трюме «Чармера», воспламенили находившийся там бензин, и свободные от вахты члены экипажа русского корсара стали свидетелями шикарного пиротехнического шоу – гигантского искрящегося фейерверка на фоне багряного заката.

Любопытно, что на следующий день морякам крейсера довелось наблюдать ещё одну впечатляющую картину, полную декадентской эстетики и театрального драматизма. На зюйд-осте показался трёхмачтовый белокрылый парусник. Это был прекрасный классический клипер, гость из прошлого века, золотой эпохи паруса. На его мачте развивался английский торговый флаг. Ни на сигналы остановиться, ни на выстрел прямо по его курсу парусник не реагировал. Пришлось изменить курс и устремиться в погоню.

Гардемарин Лер не мог оторвать от клипера восторженного взгляда:

– Я понимаю, почему англичане относят слово «корабль» к женскому роду. Взгляните на это изящество линий, посмотрите на тугие, волнующие выпуклости марселей и брамселей, эти плавные изгибы стакселей и триселей! Вас они не возбуждают? Вам они не напоминают пышногрудую красавицу в трепещущем на ветру платье?

Эх, жаль не было рядом старины Фрейда! Он бы наверняка не оставил без внимания эту несвойственную морякам сентенцию, наполненную столь утончённым эротизмом.

Сделав десять предупредительных выстрелов и не добившись ни малейшей реакции со стороны клипера, командир

«Мур-Мура» приказал открыть огонь на поражение. Третьим выстрелом участь парусника была решена: 130-мм снаряд взорвался позади грот-мачты. Взрывом оборвало брасы и шкоты; реи на мачтах перекосились, нижние паруса затрепетали на ветру. Судно рыскнуло вправо; было видно, что на шкафуте разгорается пожар. Люди, которых до этого вообще не было видно, засуетились и стали торопливо спускать на воду висевшую на боканцах шлюпку.

Пожар охватил парусник за считанные минуты; Щетинин приказал прекратить огонь и застопорить машины. Через четверть часа объятое пламенем неуправляемое судно стало заваливаться на левый борт, бурый дым смешался с белыми клубами пара, и вскоре всё было кончено. Последними ушли в воду брамсели – Аренсу они напомнили картинку из детства, когда прачка полоскали в пруду наволочки, а те, наполненные воздухом, пузырились и не желали тонуть…

Вскоре к борту крейсера причалила шлюпка с экипажем клипера. Капитан – угрюмый бородатый англичанин – сказал, что потопленный парусник назывался «Кэрон Касл», что ему более сорока лет, и что он действительно когда-то участвовал в знаменитых «шерстяных» гонках клиперов между Австралией и Европой. Когда капитан нехотя отвечал на вопросы о грузе, отчасти стало понятно его поведение: оказывается, судно перевозило из Чили в Японию натриевую селитру. Это был стратегический груз, поскольку селитра шла на изготовление взрывчатых веществ. И надежды на то, что его отпустят с миром, не оставалось.

За неделю охоты на подходах к японскому острову Хонсю список трофеев русского крейсера пополнился пятью судами – тремя пароходами и двумя парусниками. Ещё четыре судна после досмотра пришлось отпустить: капитан 2-го ранга Щетинин старался соблюдать международные соглашения и не препятствовал перевозке грузов, если те находились на судах нейтральных стран и не имели военного значения. В целом надежды на хороший улов оправдались, однако внутренний голос подсказывал: пора уходить. Во-первых, угольные бункеры крейсера наполовину опустели, а из-за усилившегося волнения перегрузить уголь с захваченных судов не удавалось. Во-вторых, за «Мур-Муром» явно охотился противник, и в данной ситуации вряд ли следовало рисковать.

Снова путь по бескрайним тихоокеанским просторам, палящее тропическое солнце, летучие рыбы, запрыгивающие прямо на палубу… В лагуне атолла Эниветок крейсер ещё раз загрузился трофейным углём с парохода «Сити оф Окленд». Кстати, усилиями команды пароход был так хорошо замаскирован крашеным брезентом и пальмовыми листьями, что с расстояния больше десяти кабельтовых он полностью растворялся на фоне берега. По словам лейтенанта Шрамме, в лагуну атолла уже дважды заглядывали японские корабли, но оба раза разглядеть угольщик не смогли и уходили ни с чем.

Поскольку шансы встретить неприятельские транспорты посреди океана были крайне малы, командир «Мур-Мура» принял решение идти опять к Филиппинам. А по пути совершить рейд вдоль Каролинских островов в надежде перехватить какое-нибудь судно, решившее следовать из Австралии в Японию «безопасным» маршрутом. Надежды эти, в общем-то, не оправдались, зато у острова Понапе крейсер наткнулся на вражеский боевой корабль и записал на свой счёт ещё одну славную победу.

Для обеих сторон встреча оказалась неожиданной. Зачем французы решили перевести свою большую, но давным-давно устаревшую канонерскую лодку «Зелэ» с Таити на Каролинские острова, не совсем понятно. Наверное, лишь для того, чтобы обозначить своё присутствие в бывших германских владениях, ныне захваченных англичанами и японцами. Мол, мы тоже участвуем и претендуем на свою долю… Так или иначе, но встреча «Зелэ» с «Муравьёвым-Амурским» ничего хорошего французам не сулила. Одно дело, пугать туземцев, совсем другое – вести бой с современным крейсером.

Надо всё-таки отдать должное экипажу канонерки: поняв, что перед ними противник, они сыграли боевую тревогу и подняли стеньговые флаги. Видимо, французы вспомнили о «Варяге» и решили повторить его подвиг, отважившись выйти на безнадёжный бой. «Ну, шаромыжники, принимай русские гостинцы! Вот вам за Москву, сожжённую пожаром! Вот за Малахов курган! За Нахимова! И за Корнилова с Истоминым в придачу!»

Реликтовые пушки «Зелэ» стреляли дымным порохом, и после каждого залпа канонерка окутывалась облаком белого дыма. В русский крейсер французы ни разу не попали – в этом они тоже в точности уподобились «Варягу». Зато обуховские 130-миллиметровки «Мур-Мура» всаживали в древнюю посудину один снаряд за другим, превращая её в груду исковер-

канного железа. Через двадцать минут противник прекратил огонь. Мачты канонерки к тому времени рухнули за борт, на шканцах бушевал пожар, крен на правый борт становился всё сильнее. Оставшиеся в живых матросы прыгали за борт. Капитан 2-го ранга Щетинин приказал сыграть отбой.

Любопытно, что, как и в случае с «Варягом», этот почти незаметный в масштабах войны боевой эпизод получил огромный резонанс. Один американский журналист, случайно оказавшийся свидетелем боя и гибели «Зелэ», написал яркий панегирик в честь славных французских моряков. Правды в нём было процентов десять, не больше, но его публикация в газете «Нью-Йорк Таймс» произвела фурор. Реакция читателей оказалась просто ошеломляющей: героев французской канонерки, «вышедших на верную смерть», превозносили на все лады, ими восхищались, про них сочинили стихи и песни. В английской, французской и даже японской прессе появилось множество статей, обраставших всё новыми и новыми фантастическими подробностями. Утверждалось, например, что первым же снарядом, выпущенным с «Зелэ», был убит командир русского крейсера – «кэптен Скотинин» (буква «Щ» иностранцам явно не по зубам!). А одна французская бульварная газета всерьёз утверждала, будто бы в конце героического боя объятая пламенем канонерка протаранила русский броненосец «Адмирал Амурский» (именно так: «Amiral Amourski»), и в момент удара некий французский офицер по фамилии Шаспо выстрелил в пороховой погреб из револьвера. Далее красочно описывалось, как оба корабля взорвались, и сказочный остров был буквально осыпан их раскалёнными обломками…

За время последующего крейсерства у Филиппинского архипелага в список жертв «Мур-Мура» попали три парохода – два английских и один японский. Наиболее чувствительный урон неприятелю нанесло потопление транспорта «Кодзю Мару», перевозившего продовольствие для маньчжурской армии. Причём значительная часть находившейся в его трюмах пшеничной муки перекочевала в порядком опустевшие провизионные кладовые русского крейсера. Особый восторг вызвали обнаруженные в трюме сорок ящиков австралийского пива. Трофейный напиток не только разнообразил стол офицерской кают-компании, но и в качестве поощрения был роздан нижним чинам.

Однако было бы ошибкой считать рейдерство крейсера «Муравьёв-Амурский» чем-то вроде приятного круиза по ла-

сковым тропическим морям. У корабля и его экипажа накапливались проблемы, многие из которых решить не представлялось возможным. В первую очередь это относилось к судовым механизмам. К сожалению, машинно-котельная установка «Мур-Мура» по своей конструкции не была рассчитана на длительное автономное крейсерство. Из десяти паровых котлов корабля четыре были чисто нефтяными, использование в них угля не предусматривалось. Увы, когда запас нефти иссяк, котлы пришлось остановить. Паропроизводительность котельной установки уменьшилась на сорок процентов – соответственно, снизилась и скорость хода. Пополнить запас жидкого топлива в сложившихся условиях было практически нереально.

Впрочем, с угольными котлами дело обстояло тоже не блестяще. Из-за увеличившейся нагрузки начали перегорать трубки, для их замены котлы приходилось останавливать. Но запасные трубки скоро кончились, и механикам не оставалось ничего другого как снизить давление пара. Из-за всего этого, а также из-за обрастания корпуса, скорость крейсера теперь не превышала шестнадцати-семнадцати узлов. Каждый из 440 человек, находившихся на борту, прекрасно понимал, что встреча с любым из вражеских крейсеров-охотников, рыщущих в океане, станет для них фатальной. Но об этом старались не думать.

Тем не менее, напряжение и нервозность в экипаже всё же нарастали. Жара и высокая влажность губительно влияли на здоровье, среди кочегаров начались обмороки. Питание стало хуже, так как часть провианта испортилась, и её пришлось выбросить. К тому же в неимоверном количестве развелись тараканы, что стало ещё одним раздражающим фактором. Как-то ночью наглое насекомое забралось мичману Аренсу в ухо; наутро корабельному доктору Кремеру пришлось извлекать непрошенного гостя пинцетом.

Едва ли не больше всех досталось командиру: он заболел тропической лихорадкой и слёг. Его обязанности временно взял на себя старший офицер старлей Кузьмин-Караваев. Тот тоже изменился: стал вспыльчивым и раздражительным. Вообще, примерно пятая часть команды была в той или иной степени нездорова. Несмотря на все старания Кремера, число больных не уменьшалось, а, наоборот, продолжало расти.

В довершение всех невзгод крейсер в первых числах ноября угодил в жесточайший 11-балльный шторм. Трое суток «Мур-Мур» был игрушкой в руках рассвирепевшей стихии. В один из моментов ситуация на корабле приблизилась к критической отметке: волны сорвали крышки с вентиляционных шахт, и во внутренние помещения хлынули потоки воды. К счастью, шахты удалось заглушить деревянными пробками, а воду, уровень которой в машинном отделении доходил до трёх футов, всё же откачали, пустив в ход все имевшиеся водоотливные средства, включая аварийные.

Между прочим, измотанный экипаж «Мур-Мура» не догадывался, что на самом деле тайфун был ниспослан ему провидением. Поскольку именно он разметал англо-японскую крейсерскую эскадру, уже сидевшую на хвосте русского рейдера и наверняка догнавшую бы свою жертву в ближайшие дни. А так развязка отложилась ещё на месяц…

* * *

Вспомогательный крейсер «Корморан» после долгого и не слишком успешного рейда в районе Филиппин и Формозы (удалось перехватить всего два транспорта с контрабандным грузом) направился на остров Паган, чтобы на тайной базе пополнить запас угля. Экипаж «Корморана» не знал, что угольный склад уже обнаружен японцами, и в бухте острова ждёт засада – отряд в составе линкора «Хидзен» (бывшего русского «Ретвизана») и двух крейсеров – броненосного «Адзума» и лёгкого «Хирадо». Командир немецкого рейдера корветтен-капитан Цукшвердт слишком поздно понял, что попал в ловушку. «Корморан» принял безнадёжный бой и через полчаса пошёл ко дну. Однако он, используя свою мощную радиостанцию, успел послать в эфир сообщение о засаде. Радиограмма была принята находившимся в ста милях крейсером «Нюрнберг», который позже ретранслировал информацию на флагманский «Шарнхорст». Адмирал Шпее сильно расстроился: усилия, затраченные на создание секретной угольной базы на Пагане, оказались тщетными.

А 21 октября произошло ещё одно крайне неприятное событие. Английский лёгкий крейсер «Ньюкасл» у острова Яп случайно наткнулся на немецкий угольщик «Клейст», и тот в виду безысходности был затоплен своим экипажем. Эта потеря оказалась крайне чувствительной и повлияла на судьбу эскадры адмирала фон Шпее самым роковым образом.

Рандеву немецкой эскадры с «Клейстом», назначенное у одного из Каролинских островов, разумеется, не состоялось.

#Шпее прибыл в точно назначенное время, но парохода со столь необходимым ему углём в бухте не было. Не пришёл он и на следующий день. Прождав трое суток, Максимилиан фон Шпее понял, что «Клейст» захвачен или потоплен противником. Это очень плохая новость. Теперь у немецкой эскадры оставался последний угольщик – «Хойзинг». Находившегося в его трюмах угля для обеспечения продолжительного крейсерства семи кораблей явно не хватало. А удастся ли пополнить запас топлива за счёт перехваченных неприятельских судов, неизвестно.

После совещания на флагманском «Шарнхорсте» адмирал принимает следующий план действий. Вспомогательные крейсера «Титания» и «Принц Эйтель Фридрих» окончательно отделяются от эскадры и остаются в южных водах. Крейсер «Нюрнберг» идёт к Гавайям и пытается перехватить суда с военными грузами, следующие в Японию из Америки и Канады. Пароход «Хойзинг» прячется в условном месте на Марианских островах. Оставшийся в его трюмах уголь будет представлять собой запас на самый крайний случай. Сам Шпее с четырьмя крейсерами идёт на север и патрулирует на подходах к Иокогаме и Нагасаки. Далее он направляется в Петропавловск-Камчатский, где принимает русский уголь, и опять следует на юг. По замыслу этот план должен был нанести сокрушительный удар по тихоокеанским коммуникациям противника.

Но надежды сбылись лишь частично: семь транспортов, перехваченных за две недели пятью крейсерами, вряд ли можно назвать выдающимся успехом. Конечно, определённый резонанс эти действия произвели, но реальный ущерб, нанесённый Японии и Англии, не намного превышал стоимость сожжённого в топках угля. К тому же пришлось отпустить несколько пароходов под нейтральными флагами, от которых врагу удалось получить информацию о месте нахождения рейдеров. Вице-адмирал Шпее не сомневался, что охотники следуют за ним по пятам, и очень надеялся, что о его намерениях идти не на юг, а на север, они не догадаются.

Однако он ошибался. Его главный оппонент адмирал Сёдзиро совершенно правильно предугадал маршрут эскадры Шпее и направился к берегам Камчатки. Японцы знали, что их противник остро нуждаются в угле, и его попытка произвести бункеровку в Петропавловске выглядит вполне логичной. В течение нескольких дней пять кораблей, в том числе три мощных броненосных крейсера (сами японцы называли их «дзуньё-

сенкан» – крейсера-линкоры) «Курама», «Ибуки» и «Цукуба», караулили неприятеля у входа в Авачинскую губу. Они патрулировали на отдалении пятнадцати-двадцати миль – так, чтобы их не было видно с берега. В итоге для Максимилиана фон Шпее встреча с неприятельской эскадрой оказалась полной неожиданностью.

Уклониться от боя немцы не могли: у «Шарнхорста» и «Гнейзенау» уголь был на исходе, и пытаться бежать в океан им не имело смысла. У Шпее оставался единственный шанс – прорваться в Петропавловск под прикрытие береговых батарей. Задача была архисложной. Но даже если бы её удалось осуществить, положение немцев всё равно оставалось критическим: пять установленных на берегу шестидюймовых пушек вряд ли смогли бы нанести заметный ущерб эскадре Сёдзиро. Скорее всего, русские батареи были бы просто сметены двенадцатидюймовыми снарядами, после чего японцам уже ничто не мешало войти в Авачинский залив и расстрелять укрывшиеся там корабли.

Впрочем, до этого не дошло. Артиллерийский бой между эскадрами продолжался четыре часа и проходил в открытом море. Чтобы максимально использовать своё превосходство в тяжёлой артиллерии, Сёдзиро старался вести дуэль на максимальной дистанции. Силы были неравными: бортовой залп трёх японских крейсеров в сумме состоял из двенадцати 305 мм и восьми 203-мм снарядов, в то время как залп «Шарнхорста» и «Гнейзенау» – всего из двенадцати 210-мм. Адмиралу Шпее приходилось уповать лишь на отличную выучку своих артиллеристов, надёжность техники и качество цейссовской оптики. Теоретически у него имелось ещё одно важное тактическое преимущество – скорость. Но это лишь теоретически. Шпее знал, что из-за давно не чищенной подводной части и посредственного угля его броненосные крейсера даже кратковременно вряд ли смогут выжать больше двадцати узлов. К тому же использовать быстроходность кораблей можно было лишь для маневрирования, поскольку пытаться убежать, как уже говорилось, не имело никакого смысла. Что делать в открытом океане с пустыми угольными бункерами?

На первых порах немцам удавалось вести бой почти на равных и нанести противнику несколько чувствительных ударов. На флагманской «Кураме» вспыхнул пожар, замолчала носовая двенадцатидюймовая башня, рухнула за борт грот-мачта…

#Но постепенно чаша весов стала склоняться в пользу адмирала Сёдзиро. Японские 305-мм снаряды весили без малого четыреста килограммов – в три с половиной раза больше, чем германские 210-мм. Их действие было поистине разрушительным: они кололи шестидюймовую броню как камень оконное стекло. С каждым попаданием немецкие корабли всё глубже зарывались в воду, их ответный огонь становился всё реже. Боевая мощь эскадры Шпее таяла на глазах.

Немецкие моряки удивили мир стойкостью и решимостью сражаться до последнего снаряда. Но всё же итог боя был предрешён. «Шарнхорст» и «Гнейзенау» пошли ко дну, унеся с собой около 1800 человек, в том числе и отважного командующего – вице-адмирала Максимилиана фон Шпее. В этом же бою погиб и «Лейпциг» – его настигли и расстреляли лёгкие крейсера «Яхаги» и «Тонэ». Уйти удалось лишь одному «Дрездену». С наступлением темноты он оторвался от преследования, а затем с приключениями, на последних килограммах угля добрался до Николаевска-на-Амуре. Позже он под эскортом миноносцев «Тревожный» и «Точный» перешёл во Владивосток, где и зазимовал во льду борт о борт с крейсером «Адмирал Невельской».

Героическая гибель эскадры Шпее стала провозвестником последующих драматических событий. Морякам-профессионалам обречённость тихоокеанских корсаров была очевидна, но общественность, с восхищением следившая за их подвигами, надеялась на чудо. Увы, чуда не произошло.

В конце ноября пришло известие о трагической гибели крейсера «Жемчуг». После завершения трёхнедельного рейда по Андаманскому морю на «Жемчуге» заканчивался уголь, и его командир капитан 2-го ранга барон Черкасов решился на крайне рискованный шаг: он ворвался в британский порт Пенанг на западном побережье полуострова Малакка и под угрозой обстрела города потребовал у местных властей обеспечить его топливом. Попутно – и для большей сговорчивости! – крейсер несколькими 120-мм снарядами потопил вышедший навстречу французский дозорный миноносец «Мускэ» («Мушкет»). Казалось бы, авантюра удалась: перепуганная портовая администрация согласилась выполнить все требования. К борту «Жемчуга» подошла угольная баржа, местные грузчики-кули начали подавать на борт корзины с кардифом. Но делали это они бестолково, команд не понимали, груз то и дело срывался с талей и падал обратно в трюм баржи… В суете внимание экипажа «Жемчуга» несколько притупилось, и на стремительно вошедший в гавань английский четырёхтрубный крейсер обратили внимание слишком поздно. Как выяснилось, колониальные власти немедленно сообщили по радиотелеграфу о нападении на Пенанг и специально подали угольную баржу так, чтобы наблюдать за бухтой с русского корабля было затруднительно.

Финал скоротечного боя для русских моряков оказался трагическим. Броненосный крейсер «Хэмпшир» в три с лишним раза превосходил своего оппонента и по водоизмещению, и по весу залпа. К тому же англичане открыли огонь внезапно. За каких-нибудь пятнадцать минут в «Жемчуг» попали как минимум два десятка снарядов калибром до 190 мм и одна торпеда. Последняя угодила в левый борт и вызвала детонацию боезапаса носовых погребов. Столб дыма и пара взметнулся на высоту более 150 метров, корпус крейсера разломился на две части и почти мгновенно ушёл на дно. Вместе с кораблём погибли 80 человек; ещё более сотни были ранены. Контуженного барона Черкасова взрывом выбросило за борт, но его спасли. Вместе с другими выжившими он оказался в английском плену.

Из дальневосточных рейдеров наибольший успех выпал небольшому и слабо вооружённому немецкому крейсеру «Эмден» под командованием фрегаттен-капитана Карла фон Мюллера. За три месяца действий на вражеских коммуникациях в Тихом и Индийском океанах он потопил 17 пароходов общим тоннажем 70 825 тонн, а также два боевых корабля – британский крейсер 3-го класса «Сайки» («Психея») и французскую канонерку «Сюрприз». Блестящая карьера «Эмдена» завершилась в ноябре 1915 года: он был настигнут и расстрелян австралийским крейсером «Сидней» близ Никобарских островов.

Ненамного пережил своего побратима и «Муравьёв-Амурский». Во второй половине ноября он действовал на коммуникациях в Южно-Китайском море и проливе Лусон, где потопил большой транспорт «Аделаиде Стар», следовавший из Мельбурна в Нагасаки с четырьмя тысячами тонн пшеницы, и две японские рыболовные шхуны. 2 декабря крейсер прибыл на атолл Эниветок для очередной бункеровки. Замаскированный пароход «Сити оф Окленд», к счастью, стоял на прежнем месте. Несмотря на страшную жару, исполняющий обязанности командира старший лейтенант Кузьмин-Караваев распорядился начать угольную погрузку немедленно. Не было никаких со-

мнений, что где-то рядом рыщут японские и английские крейсера – радиотелеграфисты «Муравьёва-Амурского» постоянно принимали обрывки чужих переговоров. Ждать спасительной вечерней прохлады было бы крайне рискованно, и крейсер, не теряя времени, пришвартовался к транспорту борт о борт.

Угля успели принять около трёхсот тонн, когда сигнальщик с салинга фок-мачты заметил на горизонте дым. Кузьмин-Караваев приказал прекратить работы и выходить в море. Архипелаг располагался вдали от торговых путей, и дым вряд ли мог принадлежать коммерческому пароходу. Поэтому необходимо было уйти как можно быстрее. Лейтенанту Порфирию Шрамме Кузьмин-Караваев приказал оставаться в лагуне, а в случае появления неприятеля пароход затопить.

О появлении врага доложили командиру, и тот, несмотря на слабость, поднялся на мостик. Измученный болезнью капитан 2-го ранга Щетинин был мертвенно бледен и едва держался на ногах. Тем не менее, он, повинуясь долгу, вступил в командование кораблём.

…Эх, кабы не эти несчастные котлы! Расстояние между противниками медленно, но верно сокращалось. Теперь в бинокль можно было чётко разглядеть силуэт двухтрубного военного корабля. Артиллерийский офицер лейтенант Угодников опознал преследователя:

– Это броненосный крейсер «Асама» или «Токива»! Водоизмещение – десять тысяч тонн, вооружение – четыре восьмидюймовых и четырнадцать шестидюймовых орудий; бортовая броня до семи дюймов.

– М-да, у врага подавляющее превосходство, – задумчиво произнёс командир крейсера. – Поэтому надо выжать из машин всё что возможно! Чтобы дотянуть до захода солнца и в темноте попытаться уйти.

Увы, дотянуть до ночи не удалось. Как ни старались кочегары, «Мур-Мур» так и не смог развить ход более семнадцати узлов. Расстояние между противниками сокращалось: 54, 52, 50 кабельтовых… На японском корабле вверх по мачтам поползли большие флаги с изображением восходящего солнца. Капитан 2-го ранга Щетинин немедленно скомандовал:

– Стеньговые флаги поднять!

Мичман Аренс посмотрел на часы: стрелки показывали четыре сорок пополудни по владивостокскому времени. И в этот момент на неприятельском крейсере замелькали вспышки вы-

стрелов, а через несколько секунд на ярко-бирюзовой глади океана возникли белые столбы взрывов. Недолёт.

Командир приказал Кузьмину-Караваеву и Угодникову спуститься в боевую рубку, а сам остался на мостике. После второго залпа, снаряды которого также легли недолётом, он распорядился открыть ответный огонь.

– Ну, с Богом! – перекрестился Аренс и скомандовал: – Пли!

* * *

Весьма символично, что противником русского рейдера был крейсер «Асама» – тот самый, что без малого двенадцать лет назад расстрелял в Чемульпо наш гордый «Варяг». И вот – новый неравный бой.

«Асама» была уже далеко не новым кораблём, но имела отличную броневую защиту, а по весу залпа превосходила «Мур-Мур» более чем в пять раз. Как уже говорилось, наш крейсер не создавался для артиллерийского боя. Даже пушки на нём располагались невыгодно – попарно, так, что из восьми 130-мм орудий в бортовом залпе участвовали только четыре. По злой иронии судьбы «Муравьёв-Амурский» обладал теми же недостатками, что и легендарный «Варяг», и исход его боя с «Асамой» был столь же предсказуем.

От первого попадания в «Муравьёв-Амурский» над палубой взвились густые клубы угольной пыли. До Аренса не сразу дошло, что это последствия прерванной бункеровки: приборку делали наспех, и забившаяся в щели пыль от сотрясения взмыла вверх. Вспотевшая прислуга орудий, да и сам мичман, сразу стали похожими на негров.

По боевому расписанию место мичмана Аренса было у принимающих циферблатов системы Гейслера второго плутонга 130-мм орудий. На эти приборы от старшего артиллерийского офицера поступали данные прицела и целика, и в соответствии с ними плутонговый командир должен был обеспечивать стрельбу вверенных ему орудий. Если по какой-то причине данные центральной наводки переставали поступать, то Аренсу предстояло управлять огнём самому – по таблицам стрельбы или прямой наводкой.

На семнадцатой минуте боя японский восьмидюймовый снаряд попал в правый борт под самый планширь. Корабль сильно качнуло, Аренса обдало горячим воздухом, над головой засвистели осколки. Двое комендоров соседнего орудия рухнули на палубу. Под шестнадцативёсельным барказом, стоявшим на рострах, можно было принимать душ: во избежание пожара все деревянные шлюпки перед боем были заполнены забортной водой, которая теперь лилась на палубу через пробитые осколками дыры. Когда ручеёк обогнул лежавших на палубе матросов и потёк к ногам Аренса, он увидел, что вода в нём розового цвета.

Прислуга орудий второго плутонга действовала хладнокровно и чётко: каждые двенадцать секунд два орудия отправляли в неприятеля по 37-килограммовому снаряду. Как минимум один из русских подарков попал точно в цель: Аренс видел в бинокль, как выпущенный его комендорами снаряд пробил дыру в каземате вражеского крейсера, и из неё потом долго валил дым и вырывались языки пламени.

Однако силы были неравными, и в каждом бортовом залпе в ответ на четыре наших снаряда противник выпускал одиннадцать, причём гораздо более тяжёлых. «Муравьёв-Амурский» всё чаще вздрагивал от вражеских попаданий. Из развороченного кожуха третьей трубы валил дым, мешая наводчикам орудий. Прекратили работу электрические элеваторы подачи 130 мм снарядов – вероятно, перебило силовой кабель. Боезапас пришлось поднимать по бронированным шахтам наверх при помощи ручных лебёдок. Темп стрельбы сразу снизился, поскольку подача каждого снаряда и заряда вместо пяти секунд теперь занимала не менее пятнадцати.

Вскоре в «Мур-Мур» один за другим попали сразу три крупнокалиберных снаряда. Крейсер окутали облака ядовитого дыма, по надстройкам, дымовым трубам и шлюпкам барабанной дробью застучали осколки. Наводчик кормового 130-мм орудия схватился за голову и сел на палубу. Он тщетно пытался пальцами зажать рану за ухом, из которой фонтаном била кровь.

Аренса взрывной волной сбило с ног. На какое-то время он оглох. Машинально ощупал себя – вроде, цел. Только от ядовитых газов пресловутой «шимозы» глаза страшно слезились, во рту пересохло, а грудь сдавило будто бы тисками.

К нему подбежал гардемарин Лер, заведовавший переноской раненых в лазарет. Он был перепачкан копотью, угольной пылью и чужой кровью.

– Жив?

– Что? Я ничего не слышу! – прокричал Аренс. В ушах у него стоял звон.

Лер, убедившись, что мичман отделался лёгкой контузией, кивнул и вместе с двумя матросами-вестовыми поспешил к истекающим кровью раненым из прислуги орудия номер три. Он не стал говорить Аренсу о том, что минуту назад командира убило прямым попаданием снаряда в мостик…

Поскольку огонь русского крейсера ослабел, японцы сократили дистанцию до тридцати кабельтовых. Попаданий стало ещё больше. Осколками, влетевшими в боевую рубку, был тяжело ранен старший лейтенант Кузьмин-Караваев, и в командование кораблём вступил лейтенант Угодников. Впрочем, уже все понимали, что конец близок.

Орудия второго плутонга одно за другим замолкли: первое было уничтожено прямым попаданием, второе заклинило попавшим в шаровой погон осколком. Крен на правый борт стремительно увеличивался; волны уже метались по верхней палубе, слизывая с неё лужи русской крови. Через открытые предохранительные клапаны из котлов стравливался пар с надрывным вибрирующим звуком – казалось, смертельно раненный крейсер хрипел от боли. Стало ясно: справиться с потоками воды, врывавшимися внутрь через многочисленные пробоины в бортах, экипаж уже не в силах. Лейтенант Угодников выбрался из боевой рубки на палубу и, ухватившись за поручень, отдал команду покинуть корабль. Впрочем, исполнить её мало кто смог: через минуту палуба на мгновенье встала вертикально, а затем рухнула вниз, накрыв всех не успевших отплыть на безопасное расстояние. Обросшее водорослями и ракушками днище корабля несколько минут держалось на поверхности, а затем навсегда исчезло в пучине.

Официально сообщение гласило:

«2 декабря 1915 года в неравном бою с японской эскадрой погиб лёгкий крейсер «Муравьёв-Амурский». Три с половиной месяца крейсер под командованием капитана 2-го ранга А.Н.Щетинина в одиночку действовал на вражеских коммуникациях в Тихом океане – в отрыве от баз, без возможности пополнить запасы и осуществить какой-либо доковый ремонт. За это время крейсер потопил или захватил 14 неприятельских судов с военными грузами и уничтожил один вражеский боевой корабль – французскую канонерскую лодку «Зелэ». Подвиги славного крейсера отныне будут вписаны золотыми буквами в книгу славы Российского флота»…

Весть о героической гибели «Муравьёва-Амурского» подействовала на Казанцева как удар обухом по голове. По опубли-

кованным данным, японцы подняли из воды всего девятнадцать человек. Ни одного офицера среди них не оказалось. Хотя в русском морском министерстве не спешили признать остальных членов экипажа крейсера погибшими, но всем было ясно: шансов, что кто-то из них смог выжить, практически нет.

«Эх, Рома, Рома!.. Ты был из нас самым способным, самым благородным, самым честным. Но как бы ни было горько твоим родителям, они могут тобой гордиться. Короткая, но яркая жизнь и геройская смерть».

Думая так, Казанцев не кривил душой. К тому времени он тоже уже заглядывал в глаза смерти. И догадывался, что не в последний раз…

* * *

Из «Летописи Великой войны», декабрь 1915 года:

«Утром 8 ноября после 2,5-месячной блокады комендант германской крепости Циндао отдал приказ прекратить сопротивление. Последними спустили флаг отважные защитники форта «Ильтис».

Оборона Циндао навсегда останется в памяти как одна из героических страниц в истории военного искусства. Против блокированного гарнизона крепости, насчитывавшего всего 5,5 тысяч человек (включая сошедших на берег моряков), действовал японский экспедиционный корпус численностью более 35 тысяч человек, а также полторы тысячи их британских союзников – батальон уэльских пограничников и полбатальона сикхов. Потери германских войск за время осады составили около 800 человек, а их противников – почти две тысячи. Кроме того, японский флот потерял крейсер «Такатихо», торпедированный немецким миноносцем «S-90».

Планы германского штаба предусматривали переброску в Циндао 10-тысячного корпуса сухопутным путём через Пекин, однако из-за противодействия китайского правительства осуществить это не удалось. В итоге в течение всей осады гарнизон крепости не получил никакой помощи извне, что и предрешило его судьбу. 202 немецких офицера и 4470 нижних чинов попали в плен. Трофеями японского экспедиционного корпуса также стали 30 пулемётов и 40 автомобилей».

«Цыпа номер семь»

Ах, как замечательно в южной Баварии в сентябре! Начавшаяся война совершенно не повлияла на размеренный ритм тамошней сытой и уютной жизни. Мунивердич изучал теорию воздухоплавания, техническое устройство дирижаблей и одновременно наслаждался альпийскими красотами, катался по Боденскому озеру на яхте, пил прекрасное местное вино и не менее прекрасное пиво, вкушал изысканные тирольские десерты. Регулярно посещал киносеансы – наш крылатый мичман был страстным поклонником кинематографа. В отличие от своих товарищей по учёбе, на грудастых баварских фройляйн он не обращал ровным счётом никакого внимания, зато ежедневно писал своей Ласточке Настеньке многостраничные письма. «Листва на деревьях начала желтеть, и пёстрое отражение в озере в тихую погоду напоминает мне полотна Клода Моне…». Или Мане? – Гремислав задумался, зачеркнул последние слова и написал: «напоминает мне твои очаровательные веснушки». Месяц, проведённый в Фридрихсхафене, позже воспринимался им как чистой воды блаженство. Особенно по сравнению с суровым бытом военного времени на дальневосточных задворках империи…

Запомнились слова, которыми прибывших из России офицеров встретил командир учебного отряда старший лейтенант Дорожинский:

– Господа, поздравляю вас с добровольным вступлением в отряд отчаянных воинов, не дорожащих своей жизнью и презирающих смерть! Ни одна военная профессия по степени риска не может сравниться с выбранной вами. Поскольку вам предстоит лезть в самое пекло верхом на бочке с порохом! Точнее, на баллоне с водородом, что, в общем-то, одно и то же. Надеюсь, вы понимаете это. И если кто-то не готов ежеминутно рисковать жизнью, рекомендую немедленно подать рапорт с просьбой об отчислении из нашего отряда.

Такого рапорта никто не подал. Записавшиеся в воздушный флот добровольцы были не робкого десятка.

Правда, после начала войны в Европе Мунивердича начали терзать сомнения: а правильно ли он сделал, напросившись на Дальний Восток? Разумеется, не из-за опасения за свою жизнь; скорее наоборот. Из газетных новостей было видно, что боевые действия развиваются стремительно, в том числе и на черноморском театре. И вместо того, чтобы сидеть за партой, словно школьник, он мог бы сейчас участвовать в воздушных боях, бомбить турецкие корабли и позиции в Босфоре. Исполнение воинского долга и обретение ратной славы сейчас достаётся другим. В том числе Казанове, Аренсу, его коллегам-пилотам… Впрочем, кто знает, сколько продлится эта война, и какая судьба выпадет её участникам! К тому же попытка вернуться сейчас в авиаотряд Черноморского флота может быть воспринята его сослуживцами как малодушие, а такого он допустить не мог. Так что какой смысл жалеть о содеянном?

Теоретический курс предстояло пройти всего за две недели, поэтому слушателям приходилось проводить в учебных классах по семь-восемь часов ежедневно, без выходных. Лекции читали признанные авторитеты – основоположник российского воздухоплавания генерал Александр Матвеевич Кованько, командир Дивизиона воздушных кораблей кайзеровского флота корветтен-капитан Петер Штрассер и инженер Вильгельм Майбах – «король конструкторов» и правая рука самого графа Цеппелина. Затем начались практические занятия непосредственно на одном из воздушных кораблей.

Гремислав снимал комнату в уютном коттедже на пару с мичманом Захарием Закржевским. Маленький и шустрый Захарий, метко прозванный Мунивердичем «Мухой Зэ-зэ» (или, как вариант, «Мухой тридцать три»), окончил Морской корпус на год раньше. Правда, во время учёбы они между собой практически не общались. До командировки во Фридрихсхафен Закржевский служил в воздухоплавательном отряде Балтийского флота и имел некоторый опыт полётов на дирижаблях, только не на цеппелинах, а на более скромных по размерам отечественных аппаратах так называемой мягкой конструкции.

Здесь надо заметить, что заказ воздушных кораблей для Сибирской флотилии в Германии, как и появление на берегах Боденского озера русских экипажей, было отнюдь не случайным. В области дирижаблестроения немецкие инженеры были впереди планеты всей, опережая своих зарубежных коллег как минимум на десятилетие. И первую скрипку здесь играл выдающийся конструктор и предприниматель граф Фердинанд фон Цеппелин. Именно он по праву считается создателем летательных аппаратов нового поколения. Если прежде дирижабли по сути были всего лишь обычными аэростатами, оснащёнными двигателями, то детище Цеппелина представляло собой воздушное судно принципиально нового типа, многократно превосходившее всех его предшественников по размерам и боевым возможностям. Фамилия конструктора превратилось в имя нарицательное: дирижабли жёсткой конструкции во всём мире стали звать цеппелинами.

В 1915 году Фердинанду фон Цеппелину уже было под восемьдесят, он с трудом передвигался, но всё же пришёл на встречу с русскими воздухоплавателями и прочитал им краткую лекцию – точнее будет сказать, напутствие. Престарелый граф произнёс свою речь по-немецки, но время от времени он вставлял в неё русские поговорки и выражения, зачастую содержавшие ненормативную лексику… Оказывается, он в 1863 году добирался до Америки, где принимал участие в гражданской войне на стороне северян, через Владивосток. Для этого тогда ещё юному графу потребовалось пересечь всю Россию с запада на восток. Путь оказался долгим и полным приключений, за это время Цеппелин выучил несколько сотен русских слов и предложений. Кстати, именно за океаном Цеппелин впервые совершил разведывательный полёт на воздушном шаре, и этот полёт перевернул всю его жизнь. Он упрямо шёл к осуществлению своих идей, казавшимся многим безумными, трепел неудачи, подвергался ожесточённой критике, не обращал внимания на насмешки. Лишь под конец жизни граф получил заслуженное признание. Когда мэтр закончил своё выступление, слушатели аплодировали ему стоя.

Между прочим, отечественные историки в те, ныне уже далёкие, времена утверждали, что родиной воздухоплавания является Россия. Якобы первый в мире полёт на воздушном совершил в 1731 году некто Крякутной, уроженец города Нерехта. В подтверждение данной версии часто приводился фрагмент старинной летописи: «В Рязани при воеводе подьячий нерехтец Крякутной фурвин сделал, как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него сделал петлю, сел в неё, и нечистая сила подняла его выше березы, а после ударила о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив. Его выгнали из города, и он ушёл в Москву, и хотели закопать живого в землю или сжечь». Позже было доказано, что цитируемая летопись – это грубая подделка: никакого воздухоплавателя Крякутного в природе не существовало, а что такое «фурвин», вообще никто не знал, однако легенда жила,

многократно повторялась и была искренне любима народом. Поэтому первый из построенных для России цеппелинов предлагалось назвать «Никита Крякутной», но начальство в Санкт-Петербурге идею не поддержало и повелело присваивать воздушным кораблям литерно-цифровые обозначения: «Ц-1», «Ц-2» и так далее. Мунивердича назначили в экипаж седьмого цеппелина серии, соответственно именовавшегося «Ц-7». А с подачи Гремислава воздухоплаватели стали фамильярно звать свои летательные аппараты «Цыпами». Например, «Ц-7» в обиходе получил прозвище «Цыпа номер семь».

Цеппелин «Ц-7» неспроста называли воздушным крейсером или воздушным дредноутом – по размерам он в самом деле был сравним с новейшим линейным кораблём. Длина его равнялась 164 метрам, диаметр – 19 метров. Под обшивкой в специальных газовых мешках находилось 32 тысячи кубометров водорода – такой объём лёгкого газа позволял поднять в воздух более шестнадцати тонн груза. Четыре бензиновых мотора «Майбах» мощностью по 210 лошадиных сил позволяли воздушному судну двигаться со скоростью около ста километров в час. В двух алюминиевых гондолах – носовой и кормовой – размещался экипаж численностью 19 человек, из которых десять были пулемётчиками.

Первый визит на цеппелин произвёл на Мунивердича неизгладимое впечатление. Казалось невероятным, что это фантастическое сооружение – творенье человеческих рук, а не сверхъестественных сил. Чудо техники, само совершенство! А ведь ещё каких-то десять-двенадцать лет назад никто не верил, что у дирижаблей жёсткой конструкции есть будущее. Современники называли Цеппелина сумасшедшим, а первый построенный им воздухоплавательный аппарат – «летающим чудовищем». Вот так, ни больше, ни меньше…

Поражал алюминиевый каркас – гигантская ажурная конструкция из шпангоутов и стрингеров, внутри которой без труда могла бы поместиться городская ратуша Фридрихсхафена вместе с двумя соседними зданиями! Для большей прочности внутри каркас раскрепляли многочисленные тросы – ванты. Снаружи каркас был обтянут плотной хлопчатобумажной тканью, пропитанной специальным лаком. Полученная таким образом лёгкая, но прочная оболочка покрывалась алюминиевой краской – в результате казалось, что воздушный гигант целиком сделан из металла.

Подъёмная сила создавалась водородом, который значительно легче воздуха. Но газом заполнялось не всё пространство внутри каркаса, а специальные герметичные мешки – баллонеты. На «Ц-7» их было 16 штук. Изготавливались баллонеты из трёх-четырёх слоёв так называемого бодрюша – оболочки слепой кишки коровы или быка. По словам представителей завода, только для одного цеппелина требовалось 80 тысяч голов крупного рогатого скота!

Каждый баллонет охвачен сетью, через которую, собственно, и передаётся на каркас подъёмная сила газа. Все баллонеты оснащены клапанами – предохранительными и маневровыми, позволяющими при необходимости сбрасывать часть газа в атмосферу.

Обе гондолы прикреплены к каркасу снизу на жёстких кронштейнах. Передняя (носовая) гондола была крупнее, в ней размещается большая часть экипажа, включая командира; кормовая считается вспомогательной. В задней части каждой гондолы парами установлены двигатели с толкающими воздушными винтами.

Внутри каркаса, в нижней его части, был устроен киль треугольного сечения, одновременно являвшийся коридором, по которому можно было перейти из одной гондолы в другую. В киле располагались цистерны водяного балласта, бензиновые баки, бомбодержатели, а также специальный балансировочный механизм, представляющий собой стокилограммовую свинцовую сигару – её можно было перемещать взад-вперёд в пределах двенадцати метров.

Горизонтальные и вертикальные стабилизаторы с рулями высоты и направления размещались в корме и крепились к алюминиевому каркасу. Правда, из-за невысокой скорости дирижабля и его огромной парусности, эффективность аэродинамических рулей была очень низкой. Поэтому управлять воздушным судном приходилось в основном изменением его балансировки, что было весьма непросто.

К днищам гондол крепились специальные лапы для возможной посадки цеппелина на грунт, однако такая посадка могла быть осуществлена только в самом крайнем случае. Как уже упоминалось, воздушный дредноут, лёгкий, но имеющий огромный объём оболочки, обладал чрезмерной парусностью. То есть даже слабый ветер мог навалить летательное судно на деревья или постройки и повредить его относительно хрупкий алюминиевый каркас. Поэтому обычно цеппелин швартовался к причальной мачте, вокруг которой он мог вращаться как флюгер, самопроизвольно занимая положение по ветру. Экипаж спускался по верёвочным лестницам. Посадка на землю осуществлялась обычно лишь при вводе цеппелина в ангар для его ремонта. Но такая непростая операция могла быть осуществлена только в штиль или при очень слабом ветре. Несколько проще происходила посадка на воду и последующий ввод воздушного судна в плавучий док-ангар. Однако в этом случае была необходима дорогостоящая инфраструктура: плавучие доки и камели, буксиры, просторная закрытая акватория и т. п.

Первым двенадцатого октября на Дальний Восток отправился «Ц-3» под командованием старшего лейтенанта Майера. За ним с интервалами в два-три дня последовали «Ц-1» (командир – старший лейтенант Яцук) и «Ц-4» (штабс-капитан флота Савельев). Четвёртым преодолеть маршрут должен был «Ц-7».

Перегонная команда состояла из девяти человек. Командиром «Ц-7» назначили старшего лейтенанта Эдуарда Рихтера, старшим помощником и вторым пилотом – Муху Зэ-зэ, младшим помощником – мичмана Мунивердича, штурманом – прапорщика Кондратова. В состав экипажа также вошли унтер-офицеры Дудников, Греков, Шкуратов, Иванов и Жмурок, а в качестве сопровождающего – немец Иоганн Бунге, инженер фирмы «Люфтшиффбау Цеппелин ГмбХ».

Воздушное путешествие с берегов Боденского озера до берегов Тихого океана продолжалось три с половиной недели. На маршруте были специально построены три промежуточные базы – под Москвой, в Омске и на берегу озера Байкал, в восьмидесяти верстах от Иркутска. В этих пунктах цеппелин швартовался к причальным мачтам, и пока шло пополнение запасов, экипажам предоставлялся непродолжительный отдых на земле – в гостинице или относительно комфортабельных казармах. На Байкале пришлось задержаться на три дня из-за непогоды. На последнем этапе перелёта экипажу довелось изрядно понервничать: воздушный корабль не мог справиться с сильным боковым ветром и вынужден был отклониться от маршрута на двести вёрст. Но всё завершилось благополучно, и шестнадцатого ноября «Ц-7» прибыл к месту своего постоянного базирования – в бухту Стрелок на берегу Японского моря. Кто бы мог подумать, что человеческий гений так скоро воплотит фантастические романы Жюля Верна в жизнь!

Последний из семи цеппелинов первого заказа тихоокеанцы торжественно встречали 30 ноября 1915 года. Его привёл старший лейтенант Дорожинский. Воздушная эскадра теперь была в полном составе. Правда, во Фридрихсхафене шла постройка ещё трёх летательных аппаратов («Ц-8», «Ц-9» и «Ц-10»), но их приёмка экипажами ожидалась не раньше марта-апреля следующего года.

Прибывшие на Дальний Восток дирижабли жёсткой конструкции свели в одно соединение, получившее официальное наименование 1-я Морская эскадра воздушных крейсеров. Командиром эскадры назначили полковника Нила Нилыча Никитина, а флаг-капитаном – старшего лейтенанта Станислава Фаддеевича Дорожинского, вскоре произведённого в капитаны 2-го ранга. Несколько непонятный статус эскадры – полуморской, полусухопутный – привёл к определённой мешанине армейских и флотских чинов. Впрочем, воздухоплавателей это не напрягало. Они были выше (и в прямом смысле, и в переносном!) ведомственного антагонизма, свойственного офицерам старшего поколения.

Место для базы цеппелинов 1-й эскадры воздушных крейсеров было выбрано вдали от населённых пунктов, примерно в пятидесяти вёрстах от Владивостока, на пустынном берегу залива Стрелок. Сама база цеппелинов была построена в рекордные сроки. Менее чем за год здесь был возведён огромный, высотой более 50 метров, ангар, вмещавший до трёх дирижаблей одновременно. Рядом выросли казармы, водородная станция, бензинохранилище, ремонтные мастерские, котельная и собственная электростанция. Для швартовки воздушных дредноутов установили 80-метровые причальные мачты, причём места стоянок были рассредоточены – так, чтобы в случае пожара или взрыва одного летательного аппарата другие не пострадали. На окрестных сопках соорудили современную метеостанцию и шесть зенитных батарей, оснащённых 76-мм орудиями системы Лендера. Хотя в области воздухоплавания и авиации Япония ещё делала первые шаги, и в настоящий момент опасаться воздушного нападения с её стороны не приходилось, систему противовоздушной обороны предусмотрели заранее – так сказать, «на вырост». В придачу в соседней бухте с лихим названием Разбойник оборудовали базу гидроавиации – весной в её ангарах появились хорошо знакомые Мунивердичу летающие лодки М-5 и большие немецкие гидропланы…

База воздушных крейсеров получила официальное название Стрелок, но служившие на ней авиаторы и воздухоплаватели сразу прозвали её Стрелкой. Условия жизни здесь были очень приличные, соответствующие немецким стандартам. У всех офицеров – отдельные комнаты с электрическим освещением, к услугам – прачечная, столовая, баня, медпункт. В центре военного городка выделялось своей вычурной архитектурой здание офицерского собрания, где можно было сыграть в бильярд, отметить праздник и даже посмотреть новый фильм. Предприимчивые китайцы сразу же открыли несколько магазинчиков, торговавшие товарами первой необходимости.

Сообщение Стрелки с Владивостоком поддерживалось ледокольным пароходом «Казак Хабаров», ежедневно совершавшим каботажные рейсы вдоль побережья – вплоть до залива Америка, где строилась новая база для подводных лодок, русских и немецких. В сентябре началась и постройка железной дороги, но она вряд ли могла завершиться раньше, чем через год.

Проект базы со всей инфраструктурой, как и технология обслуживания воздушных дредноутов, были разработаны немецкими инженерами. Однако не все иноземные стандарты оказались подходящими для России. Так, незамерзающая жидкость, использовавшаяся в системе противообледенения, содержала большой процент метилового спирта. Разумеется, на всех канистрах и баках внутри цеппелина стояли предупреждающие надписи: «Опасно! Яд!». В Германии этого было достаточно, но у нас – увы… В первый же месяц на базе Стрелок отравилось более тридцати нижних чинов и унтер-офицеров, четырнадцать из них скончались. Строго по поговорке, только наизнанку: что немцу хорошо, то русскому – смерть.

Дело было у Босфора

Экипаж «Дерзкого» томился в ожидании: не зря говорят, что ждать и догонять – хуже нет. Предпоходная суета закончилась, корабль развёл пары, а сигнала к выходу в море всё не было. Командир эсминца капитан 2-го ранга Молас ходил нервный, рявкнул на подвернувшего некстати Казанцева – почему, мол, кранцы по левому борту висят на разной высоте? Хотя на самом деле все они висели чётко на уровне привального бруса…

В четверть одиннадцатого к борту «Дерзкого» подвалил катер, и на палубу поднялся командир дивизиона капитан 1-го ранга князь Трубецкой. В предстоящем походе он должен был держать брейд-вымпел на «Дерзком». Чрезмерная нервозность командира стала понятна: кому нравится присутствие на ходовом мостике начальства, да ещё столь грозного?!

Командующий дивизионом эсминцев князь Трубецкой был личностью поистине легендарной. Богатырского телосложения, с неизменной золотой трубкой, торчащей из дремучей чёрной бороды, он отдавал команды громоподобным голосом, ревевшим, словно иерихонская труба. Наши моряки его и звали Трубой. А турки – Шайтан-капитаном. Тоже справедливо: по темпераменту он вполне мог посоперничать с шайтаном. Голова князя была прострелена на дуэли, водки он мог выпить не меньше литра за присест, страх ему был неведом. Виртуозно матерился, слыл покорителем женских сердец и любителем шумных застолий… Словом, былинный герой, Илья Муромец ХХ века!

Подчинённые Трубецкого откровенно побаивались. Не являлся исключением и Эммануил Сальвадорович Молас, хотя сам он был отнюдь не робкого десятка. В чине лейтенанта нынешний командир «Дерзкого» участвовал в Русско-японской войне; будучи артиллерийским офицером крейсера «Россия», он отличился в неравном бою с эскадрой Камимуры. Молас имел ряд высоких наград, в том числе был кавалером ордена Святого Георгия 4-й степени. Но несмотря на свои заслуги и авторитет, он всё равно робел перед вспыльчивым и громогласным князем…

Наконец прозвучала долгожданная команда:

– Флаг перенести, гюйс спустить! Обе машины вперёд самый малый!

Палуба слегка завибрировала, и эсминец начал медленно подтягиваться к выходу из Северной бухты. Миновали Константиновскую батарею, на которой огромными буквами и без знаков препинания были написаны слова национального гимна: «БОЖЕ ЦАРЯ ХРАНИ».

Все четыре эсминца 1-го дивизиона, следуя друг другу в кильватер, обогнули Херсонесский маяк и взяли курс на Новороссийск. За мысом Айя видимость ухудшилась, время от времени корабли шли сквозь полосы дождя. Вахтенные внимательно наблюдали за горизонтом: появление противника считалось вполне вероятным. По агентурным данным, в Константинополь несколько дней назад прибыли английские подводные лодки, поэтому не исключалась и встреча и с ними.

В полдень Казанцев сдал вахту и отправился отдыхать в свою каюту. На эсминце по штату было десять офицеров, но офицерских кают – только девять: восемь одноместных и одна двухместная. Казанцеву, как самому молодому, досталась, конечно же, последняя. Он занимал её на пару с корабельным ревизором Николаем Капарышко, и располагалась она точно над погребом боезапаса кормового плутонга 102-мм орудий. Никакой брони на эсминце не было, и попадание одного, даже самого малокалиберного снаряда, могло привести к детонации унитарного боекомплекта. «Зато мучиться не будешь, – обнадёжил Казанцев своего соплавателя. – В доли секунды распадёмся на атомы!» Чёрный юмор всегда облегчал морякам жизнь, хотя в данном случае это была скорее пустая бравада: вряд ли можно предположить, что во время боя офицеры окажутся в своих каютах.

Щирый хохол Капарышко по прозвищу Мыка – фигура необычайно колоритная. Истинный эпикуреец, он был не по годам грузен, нахален и смешлив, а недостаток растительности на его затылке компенсировался висячими малоросскими усами, делавшими Мыку похожим на старого моржа. Безродный по происхождению (сын не то дьячка, не то сельского лекаря), Капарышко закончил мореходное училище в Одессе, три года проплавал на судах РОПиТа, а затем по собственной инициативе перевёлся в военный флот и получил чин прапорщика по адмиралтейству. Жулик он был отменный. За недолгое время службы на «Дерзком» ревизор ухитрился списать тридцать три тельняшки, десять пар брюк, шесть бушлатов (буршлатов, как тогда говорили) и восемь пар ботинок – якобы всё это съели крысы. И даже два казённых маузера – их вроде бы случайно уронили за борт. Что самое удивительное, все эти махинации ему сошли с рук!

Казанцев забрался в постель, чтобы часа два поспать (после вахты он имел на это полное право), но в каюту постучал его вестовой – матрос с запоминающейся фамилией Крыс. Он принёс вычищенный китель и накрахмаленные воротнички.

– Вашбродь, ещё чего изволите?

– Через два часа принеси сюда кружку свежей ежевики, – буркнул Казанцев.

– Так мы же в море! Где ж я её возьму? – удивился Крыс.

– Твоё дело не вопросы задавать, а исполнять приказание! – поучительно произнёс полусонный мичман. – А теперь выйди вон!

Крыс был малообразован, но сообразителен. С хитрецой. При внешнем различии он по характеру чем-то напоминал ревизора Капарышко.

Про ежевику – это, конечно же, был экспромт, прикол. Но к великому изумлению Казанцева, когда он проснулся, на его столике действительно стояла кружка с заказанными ягодами. Мичман уважительно хмыкнул: «А Крыс-то, оказывается, великий проныра! На будущее надо будет иметь это в виду…».

* * *

Существовало два плана операции по захвату Босфора: один «сухопутный», сложный и академический, разработанный Генеральным штабом, и альтернативный «морской», простой и дерзкий, предложенный адмиралом Русиным и штабом Черноморского флота. Суть морского плана состояла в следующем: после «шоковой» бомбардировки босфорских укреплений высадить силами флота две-три хорошо обученных дивизии и, не дав противнику опомниться, нанести неожиданный и стремительный удар в сердце Оттоманской империи, то есть в Константинополь. Оба плана обсуждались на расширенном заседании Генштаба, на котором присутствовал государь император. Царю больше понравился второй вариант, который он назвал «суворовским». Штабу Черноморского флота было поручено за три-четыре месяца подготовиться к его осуществлению. Поэтому с декабря 1914 года черноморцы трудились не покладая рук: линкоры и крейсера участвовали в манёврах и тренировались в стрельбе по береговым целям на Тендре, эсминцы отра-

батывали торпедные атаки против неприятельских кораблей, тральщики учились делать проходы в минных полях в любую погоду… Одновременно была сформирована Отдельная Черноморская дивизия морской пехоты; её командующим назначили талантливого генерала Александра Андреевича Свечина, а его заместителем – полковника Верховского. Морские пехотинцы в течение полугода изнемогали в непрерывных учениях, но зато в ходе больших манёвров флота в мае 1915 года высадка учебного десанта в устье реки Качи была проведена безукоризненно. Генерал-майор Свечин и полковник Верховский удостоились Высочайшей благодарности и получили награды. Тогда же 1-й полк Отдельной Морской дивизии получил почётное наименование Царьградский, 2-й полк стал Нахимовским, 3-й – Корниловским и 4-й – Истоминским.

Когда «Дерзкий» сотоварищи прибыл в Новороссийск, погрузка дивизии на транспорты уже почти завершилась. В Цемесской бухте творилось столпотворение: мобилизованные грузовые и пассажирские пароходы, буксиры, угольные шаланды и каботажные шхуны… Здесь же стоял отряд ближнего прикрытия – четыре линкора-додредноута во главе с флагманским «Евстафием». А на выходе из бухты сновали взад-вперёд четырёхтрубные угольные эсминцы 4-го и 5-го дивизионов, названия которых начинались с букв «Ж» и «З». Моряки с новых нефтяных эсминцев часто иронизировали над своими коллегами, служившими на этих устаревших корабликах:

Вышел в море флот могучий:

«Жаркий», «Жуткий» и «Живучий»…

Впрочем, зря иронизировали. В дальнейшем старички-четырёхтрубники и Черноморского, и Балтийского флотов активно несли нелёгкую боевую службу, практически наравне с «новиками» и «добровольцами». Одним из таких кораблей доведётся командовать и герою нашего повествования – правда, это случится ещё нескоро…

Вечером 16 октября от причалов Новороссийского порта отвалили последние пароходы с десантом. К берегам Турции двинулись более шестидесяти судов: транспортная флотилия, насчитывавшая три с лишним десятка пароходов, отряд ближнего прикрытия из четырёх линкоров, крейсера и одиннадцати эсминцев, бригада прорыва в составе двух специально оборудованных броненосцев, двух канонерских лодок и восьми тральщиков; наконец, три гидроавиатранспорта, представлявших со-

бой отряд разведки… Командующий транспортной флотилией контр-адмирал Хоменко держал флаг на гидроавиатранспорте «Император Александр I», командующий отрядом прикрытия вице-адмирал Новицкий – на линкоре «Евстафий».

В это же время в Одессе завершалась погрузка на транспорты частей 7-й армии под командованием генерал-адъютанта Щербачёва и Отдельного батальона Гвардейского экипажа во главе с капитаном 1-го ранга Полушкиным. Гвардейцев провожал специально прибывший из столицы Великий князь Кирилл Владимирович. Он вручил им медный крест внушительных размеров и торжественно возвестил:

– Сей православный крест сделан из переплавленных медных монет, пожертвованных на свечи нашими солдатами в Одессе и Севастополе ещё шестьдесят лет назад, во времена Крымской войны. Я хочу передать вам, отважным морякам Гвардейского экипажа, Высочайший наказ самого государя императора: водрузить этот крест над куполом храма Святой Софии в Царьграде – городе, который должен стать и обязательно станет российским! Ура!

– Ура-а-а! – лужёные глотки богатырей-гвардейцев распугали городских голубей и даже заглушили оркестр, начавший исполнять государственный гимн…

Обе десантные армады – одесская и новороссийская – встретились на рассвете в точке рандеву посреди Чёрного моря. К транспортной флотилии контр-адмирала Хоменко и её эскорту присоединились ещё тридцать транспортов под командованием капитана 1-го ранга князя Ширинского-Шахматова и отряд дальнего прикрытия под флагом самого адмирала Колчака – два новейших линкора, крейсер и восемь эсминцев. Огромный флот из более чем сотни кораблей и судов перестроился в походный ордер и взял курс на Босфор.

* * *

Колчак прилёг на койку не раздеваясь – после бессонной ночи чертовски хотелось спать, но внутренний голос подсказывал, что поспать не удастся. Так оно вышло: в дверь каюты постучали.

– Ваше превосходительство, на горизонте видны дымы! – сказал запыхавшийся гардемарин-рассыльный. Адмирал кивнул, застегнул китель и быстрым шагом направился на мостик. Там уже находились командир линкора и начальник походного штаба.

Колчак взял цейссовский двенадцатикратный бинокль. Различить силуэты кораблей не представлялось возможным, но по дыму и числу единиц в кильватерной колонне было ясно: впереди вражеская эскадра. Немедленно был отдан приказ идти прямо на неприятеля. День обещал быть жарким – если не в прямом, то в переносном смысле.

Главные силы противоборствующих сторон сошлись незадолго до полудня. Эскадра под командованием тугамираля (вице-адмирала) Ариф-паши включала все наиболее боеспособные корабли османского флота – оба новейших дредноута («Решадие» и «Султан Осман I»), бронепалубный крейсер «Гамидие», два небольших минных крейсера и четыре турбинных эсминца. В соединение вице-адмирала Колчака входили самые мощные черноморские корабли – два линкора («Императрица Мария» и «Императрица Екатерина») и восемь эсминцев – четыре нефтяных турбинных типа «Счастливый» и четыре угольных типа «Лейтенант Шестаков». То есть силы сторон были примерно равными.

Первый пристрелочный выстрел по противнику «Императрица Мария» сделала с огромной дальности – с девяноста пяти кабельтовых. Турки стали отвечать минут через двадцать, когда дистанция сократилась на четверть. Но всё равно противников разделяли семь с лишним морских миль, и шансов попасть с такого расстояния было немного. Взрывы тяжёлых снарядов лишь глушили рыбу да нервировали моряков.

Колчак действовал весьма осторожно и старался держать дистанцию, не приближаясь к неприятелю. Ввязываться в решительный бой ему не хотелось. Во-первых, обстановка этого не требовала: важно было не подпустить вражеские корабли к следовавшим к Босфору транспортам с десантной армией, а для этого было достаточно связать турок боем и оттеснить их подальше от района высадки. Во-вторых, командующий флотом не желал рисковать ценными кораблями. Ведь на «Императрице Екатерине» флаг был поднят всего месяц назад, и её экипаж ещё не вполне освоил сложнейшую технику. Подставлять фактически небоеготовый линкор под 13,5-дюймовые снаряды было крайне опасно. Потери одного из дредноутов допустить было никак нельзя, поскольку третий строившийся черноморский линкор «Император Александр III» мог войти в строй не раньше, чем через год, а четвёртый – «Император Николай I» – через два. В-третьих, если османские линкоры удастся отрезать от Босфора, то они будут обречены: у Турции на Чёрном море нет баз, способных обеспечить ремонт и обслуживание столь больших кораблей. Поэтому неудивительно, что в течение полутора часов бой русской и турецкой эскадр представлял собой спорадически возникавшие перестрелки с предельных дистанций, не приносившие никакого результата.

Между тем Ариф-паша начал подозревать, что русские умышленно не хотят вступать в бой, а их сложное маневрирование имеет целью оттеснить его к осту. Наверняка для того, чтобы не допустить к спешившим к Босфору транспортам с десантом, догадался тугамираль. И он решился на рискованный шаг: разделить свои главные силы. Его флагманский линкор «Решадие» продолжал двигаться в сторону мыса Кефкен, связывая русские дредноуты боем на дальних дистанциях. Командиру же линкора «Султан Осман I» Кемалю Эфенди он приказал выйти из строя и, скрывшись в затянувшей горизонт дымке, идти полным ходом к Босфору, где попытаться перехватить конвой с русским десантом. А чтобы противник не сразу заметил уход одного линкора, Ариф-паша велел крейсеру «Гамидие» встать флагману в кильватер, но держаться на почтительном расстоянии. Хитрость удалась: с мостика «Императрицы Марии» нещадно дымивший на горизонте крейсер долго принимали за отставший «Султан Осман».

Капитан 1-го ранга (или, по-турецки, ярбай) Кемаль Эфенди чётко выполнил приказ. Он одиночестве шёл на вест, когда вдруг получил шифрованную радиограмму с английской подводной лодки «Е-11». Англичане сообщали, что обнаружили на горизонте дымы огромного скопления судов. Сомнений не оставалось: русские собрались штурмовать Босфор, и их местонахождение стало более-менее понятным. «Султан Осман I» увеличил ход до самого полного и помчался наперерез русскому десантному каравану. Единственный в мире семибашенный линкор, способный за один залп выбросить в неприятеля 14 двенадцатидюймовых снарядов весом почти по полтонны каждый, рвался в бой. Ярбай Эфенди предвкушал победу и жаждал славы. Его воображение рисовало картину, о какой мечтает любой военный моряк: тонущие транспорты, разгромленный эскорт, тысячи барахтающихся в воде и взывающих о помощи гяуров… Оба русских дредноута остались далеко позади, и «Султану Осману» противник может противопоставить только бригаду старых тихоходных броненосцев. Уж с ними он разде-

лается в два счёта! Возможно, это будет самая крупная победа османского флота, она даже может затмить собой легендарную битву у Превезе. А он, Кемаль Эфенди, навечно впишет своё имя в героическую историю Блистательной Порты!

Тем временем на русской десантной флотилии о грозящей ей опасности не подозревали. Караван приближался к району высадки, и внимание эскорта было приковано к наблюдению за поверхностью моря. Считалось, что главным противником здесь могут быть лишь английские подводные лодки, недавно прибывшие в Константинополь для совместных действий с османским флотом.

Волнение постепенно усиливалось, и командующий отрядом ближнего прикрытия вице-адмирал Новицкий во избежание аварий при посадке приказал гидросамолётам прекратить воздушное патрулирование. Летающие лодки М-5 одна за другой сели на воду и были подняты на борт гидрокрейсера «Алмаз» и авиатранспорта «Император Александр I». Причём из-за довольно большой волны один из летательных аппаратов при подъёме ударился о борт «Алмаза» и сильно повредил крыло. Решение о прекращении воздушной разведки было вынужденным, но оно имело серьёзные последствия: одинокому дредноуту Кемаля Эфенди удалось приблизиться к конвою незамеченным. Судьба стратегической десантной операции висела на волоске.

Первыми дым приближающегося корабля заметили с крейсера «Кагул». Желая выяснить, что это за судно, крейсер повернул навстречу. А уже через четверть часа на мостик флагманского «Евстафия» взбежал взволнованный ординарец и обратился к адмиралу Новицкому:

– Ваше превосходительство! Получено радио с «Кагула»: «Вижу линкор «Султан Осман», дистанция восемьдесят кабельтовых. Идёт полным ходом на нас»!

– Как?! Откуда?! – не поверил Павел Иванович.

Однако сомнения тотчас рассеялись, поскольку вражеский корабль уже был хорошо виден с «Евстафия». Он шёл на пересечку курса со скоростью не менее двадцати узлов. Если бригада броненосцев срочно поднимет пары и разовьёт предельно возможный для неё ход в пятнадцать узлов, всё равно она не успеет прикрыть собой транспорты. Турецкий линкор прорвётся к пароходам с войсками раньше, и это станет настоящей катастрофой. Ситуация складывалась критическая.

Оставался единственный выход: бросить в торпедную атаку самые быстроходные корабли – эсминцы 1-го дивизиона. Конечно, днём, в условиях хорошей видимости атаковать линкор, оснащённый многочисленной скорострельной артиллерией, – это фактически самоубийство. Но шанс если не потопить, то хотя бы повредить вражеский дредноут есть. Особенно, когда дивизионом командует отчаянный Шайтан-капитан Трубецкой. Кто, если не он?!

…Князь понял приказ адмирала с полуслова. На мачте «Дерзкого» взметнулся флаг «Он» – «Следовать за мной!», затем к нему добавился второй – «Буки», означавший: «Прибавить ход». Нефтяные котлы в отличие от угольных в состоянии поднять пар до максимума в считанные минуты. Из-под острых форштевней эсминцев взлетали фонтаны брызг. Нижние чины натянули бескозырки по уши – чтобы не сдуло ветром. Славный первый дивизион, словно стая гончих, на 30-узловой скорости ринулся прямо на грозного врага.

«Султан Осман I», этот 205-метровый элефант, довернул на два румба влево и огрызнулся бортовым залпом. Впереди головного «Дерзкого» вздыбились огромные столбы воды. Недолёт. Но за первым залпом последовал второй, третий… Море вокруг мчавшихся вперёд эсминцев закипело от близких разрывов.

Вообще-то эскадренный миноносец – корабль чрезвычайно хрупкий. Его быстроходность достигается тем, что в зауженный и предельно облегчённый корпус, лишённый какой-либо защиты, впихивают несообразно мощные механизмы, которые вместе с топливом занимают больше половины всего внутреннего пространства. Человек, впервые оказавшийся в отсеках эсминца, будет поражён теснотой и обилием трубопроводов, паровых магистралей, электрических кабелей, всевозможной техники. Причём все нагромождения машин и устройств жизненно важны и вместе с тем уязвимы – попадание лишь одного снаряда небольшого калибра может оказаться для корабля и его экипажа фатальным. Поэтому служба на миноносцах всегда считалась уделом людей лихих и бесшабашных. «Морские казаки» – так называли себя «миноносники» ещё со времён обороны Порт-Артура.

В бортовом залпе «Султан Осман» выбрасывал 14 двенадцатидюймовых и десять шестидюймовых снарядов. В течение четверти часа это была, что называется, игра в одни ворота: че-

тырёхдюймовые пушки русских эсминцев для бронированного гиганта – что слону дробина, а чтобы атаковать торпедами, надо было приблизиться хотя бы на 25-30 кабельтовых. Поэтому эсминцы, вибрируя всем корпусом от натуги, мчались на врага молча, не открывая огня. А чтобы сбить наводку турецким артиллеристам, шли не прямым курсом, а плавным зигзагом, время от времени перекладывая руль на десять градусов то в одну, то в другую сторону.

Первой жертвой безрассудной атаки стал «Пронзительный». Снаряд, поразивший эсминец в район первого котельного отделения, оказался роковым. Корабль окутался облаком белого пара и резко сбавил ход. Вероятно, взрывом повредило котлы или перебило главную паровую магистраль. Потеряв возможность маневрировать, он превратился в малоподвижную мишень и в считанные минуты был буквально засыпан снарядами. Находившиеся на мостике «Дерзкого» офицеры с содроганием сердца наблюдали, как изувеченный корабль с их боевыми товарищами заваливается на левый борт и уходит в пучину. Вот он задрал корму и, сверкнув на прощание бронзой всё ещё вращавшихся винтов, исчез под водой…

Трубецкой опустил бинокль и повернулся к Моласу:

– Эммануил Сальвадорович, прикажите инженер-механику дать в топки избыток нефти. Помните, как мы на манёврах делали дымный шлейф?

Командир склонился к раструбу переговорной трубы и передал команду в машинное отделение. Минут через пять из трёх труб корабля начали вырываться густые клубы чёрного маслянистого дыма. Вскоре за кормой, по правой раковине, образовалось тёмно-серое облако, скрывшее от турецких артиллеристов следовавшие за «Дерзким» эсминцы. Так русскими моряками был впервые применён в бою оригинальный приём, позже ставший классикой военно-морской тактики: использование дымовой завесы для прикрытия атакующих сил.

Правда, «Дерзкому» пришлось дорого заплатить за свою дерзость. Потеряв из виду другие эсминцы дивизиона, турки перенесли огонь на нещадно чадящий головной корабль. Это был кромешный ад. Сначала осколками разорвавшегося в воде тяжёлого снаряда перекалечило прислугу носового орудия. Затем начались прямые попадания. Первый турецкий снаряд пробил насквозь командирскую каюту в кормовой надстройке, но, к счастью, не разорвался. Но через пару минут эсминец со-

дрогнулся от попадания в полубак: взрывом разворотило правый борт, а унтер-офицерский кубрик превратился в причудливое нагромождение исковерканного металла. Но это была только прелюдия. Самые драматические последствия вызвало следующее попадание: шестидюймовый снаряд угодил в кнехт на верхней палубы в районе 164-го шпангоута, рядом с третьим 102-мм орудием. Осколками были убиты лейтенант Плансон 2-й, два комендора и сигнальщик; ещё несколько человек получили ранения. Само орудие тоже вышло из строя – таким образом, «Дерзкий» лишился трети своей артиллерии.

Ярбай Кемаль Эфенди не выпускал из рук бинокль. В его взгляде читалась тревога. Ещё бы: из четырёх эсминцев, решившихся вопреки всем законам военно-морского искусства на дневную торпедную атаку, потоплен лишь один, а остальные продолжают нахально идти вперёд. Более того, два из них скрылись в дыму, и их местоположение неясно. Теоретически мощь «Султана Османа» такова, что все четыре корабля давно должны быть разнесены в щепки, но этого почему-то не произошло… Ярбай приказал отвернуть на четыре румба вправо. Линкор начал описывать циркуляцию и через пять минут обогнул дымовую завесу, которую сносило ветром к осту. Теперь дым скрывал от турок только головной «Дерзкий», а два других эсминца оказались как на ладони. Артиллерия «Османа» открыла по ним ураганный огонь.

В эти минуты особенно досталось «Гневному». Два прямых попадания шестидюймовыми снарядами вывели из строя котёл № 3, повредили первый торпедный аппарат, изрешетили осколками палубу и кожухи всех трёх дымовых труб. Эсминец потерял три-четыре узла скорости, но по-прежнему продолжал сближаться с противником.

Тем временем с дальномерного поста «Дерзкого» доложили, что до турецкого корабля осталось 37 кабельтовых. То есть ещё чуть-чуть, и противник окажется в зоне досягаемости торпед. Прозвучала команда:

– Минные аппараты к бою!

По боевому расписанию место Казанцева – на крыле ходового мостика у прибора управления торпедной стрельбой. Он попеременно склонялся то к панорамному визиру Эриксона, то к торпедному прицелу системы Михайлова. Поймав в перекрестие силуэт семибашенного линкора, мичман включил тумблер системы центральной наводки. Теперь сервопривод непрерыв-

но передавал информацию на принимающие циферблаты, установленные на каждом из пяти торпедных аппаратов эсминца. Задача наводчиков состояла в том, чтобы удерживать аппараты на линии стрельбы. Они, словно кавалеристы, оседлали велосипедные сиденья торпедных аппаратов и старательно крутили маховики принимающих приборов, совмещая механическую стрелку с электрической. Повинуясь им, электродвигатели послушно разворачивали трубы со смертоносными стальными сигарами в направлении врага.

Когда дистанция сократилась до тридцати кабельтовых, Казанцев нажал кнопку электрического звонка и начал командовать в переговорную трубу:

– Установка скорости: двадцать восемь. Первый: прицел двадцать четыре! Второй: прицел двадцать пять! Третий…

На «Дерзком» было пять двухтрубных торпедных аппаратов, и все они, от носового к кормовому, перед стрельбой устанавливались на несколько различающиеся углы горизонтального наведения. Это делалось для того, чтобы торпедный залп расходился веером – вероятность попадания в цель таким образом увеличивалась. Все необходимые данные система торпедной стрельбы выдавала автоматически – по сравнению с минувшей японской кампанией военно-морская техника шагнула далеко вперёд.

Несколько томительных мгновений, и Казанцев нажимает рукоять ревуна, ныне заменившего команду: «Пли!». Хлопки пороховых зарядов сливаются в один, и девять мин Уайтхеда течение двух секунд вырываются из аппаратов на свободу. Словно ловко запущенные с берега плоские камешки, они поначалу по два-три раза выныривают из волн, но затем уходят на заданную глубину и устремляются к цели, оставляя за собой едва заметные белёсые следы. Из аппарата № 2 одна торпеда не вышла: осколками повредило её двигатель.

Но с «Султана Османа» пуск торпед увидели вовремя, и линкор успел отвернуть. О, как прискорбно! Казанцев неотрывно следил через окуляр прицела за смертоносными снарядами и видел, что они идут мимо. Однако в этот момент дал торпедный залп «Гневный», находившийся в десяти кабельтовых по правому борту. А ещё через минуту с максимальной дистанции разрядил свои аппараты и «Беспокойный». Было видно, что командир турецкого дредноута нервничал: сначала повернул вправо, затем снова лёг на прежний курс. Торпеды шли на него веером с разных направлений, а 205-метровый корпус «Османа» (как уже говорилось, самый длинный в мире) представлял собой слишком хорошую мишень…

И глазам русских моряков предстала драматическая картина поистине эпического масштаба. Сначала у кормовой группы башен турецкого линкора возник белый столб, увенчанный тёмно-коричневой шапкой дыма. Через несколько секунд вода осела, корабль даже успел сделать ещё пару выстрелов из скорострельных пушек, и вдруг… Чудовищный силы взрыв буквально разорвал дредноут на куски! Вверх взлетели обломки, какие-то чёрные точки – возможно, человеческие тела, и через мгновенье «Султан Осман» скрылся в клубах густого дыма. Очевидно, торпеда попала в район кормовых погребов боезапаса, и произошла детонация пороховых зарядов орудий главного калибра. Когда дым рассеялся, поверхность моря была пуста и безжизненна. Лишь в мощный бинокль можно было разглядеть покачивающиеся на волнах деревянные обломки, спасательные круги и обрывки пробковых поясов.

Потопить тридцатитысячетонный линейный корабль, один из крупнейших в мире, единственной торпедой, причём не самого крупного калибра, – это большая удача. Почти со стопроцентной вероятностью можно было утверждать, что эта торпеда – одна из восьми, выпущенных эсминцем «Гневный». Отважные черноморцы посрамили видных военно-морских теоретиков, утверждавших, что дневная торпедная атака миноносцев на вражеский линейный флот в наше время невозможна.

Казанцев, конечно же, завидовал коллегам с «Гневного», но обоснованно считал себя соавтором их успеха. Ведь если бы не его торпедный залп, турецкий линкор не подставил бы свой борт под удар следующих за ним миноносцев. Да и вообще роль «Дерзкого» в бою была ключевой: прикрыл товарищей дымовой завесой, принял огонь на себя… И было обидно, что никто из экипажа эсминца не стал Георгиевским кавалером.

Впрочем, это всё произойдёт позже, когда дело дойдёт до раздачи наград. Пока же мичман Казанцев в непривычной тишине безучастно взирал с мостика на свой израненный, залитый кровью корабль. Только сейчас он заметил, что брезентовые обвесы на релингах все испещрены дырами от осколков. Это просто чудо, что, находясь здесь в течение всего боя, он не получил ни единой царапины.

А затем был печальный ритуал похорон в море. Казанцеву ещё много раз придётся хоронить своих товарищей по оружию, но сейчас это было впервые… Смерть нижних чинов особенно не трогала – всё-таки, матросские кубрики были слишком далеки от офицерской кают-компании. Но белое застывшее лицо покойного Жоржа Плансона, которого Казанова помнил ещё по Морскому корпусу, действовало удручающе…

– Не грустите, мичман, наш с вами час ещё не пробил, – криво усмехнулся ревизор Мыка. Но его слова вряд ли могли кого-либо утешить.

«Дорога к победе всегда вымощена трупами», – Казанцеву вспомнилась фраза, услышанная от кого-то из старших товарищей. «И муками выживших», – добавил он к ней собственное окончание.

Царьград

Если вести отсчёт с XVII века, то это была одиннадцатая русско-турецкая война. Для России она оказалась самой скоротечной и самой успешной. Хотя, как и все предыдущие, весьма кровопролитной.

Конечно, в XX столетии Блистательная Порта потускнела, величие её осталось в прошлом, тем не менее, недооценивать её как противника было нельзя. К началу войны регулярные сухопутные войска Османской империи насчитывали 97 дивизий, сведённых в семь армий. Хотя полностью укомплектованными считались только 40 дивизий – так называемый низам; остальные войска относились к редифу, то есть резервным частям – всё равно это была внушительная сила. К тому же имелось ещё и ополчение – мустахфиз, насчитывавший примерно триста тысяч человек. Всего после мобилизации численность турецкой армии достигла миллиона штыков и сабель! Оставалось надеяться на то, что боевая выучка у подавляющего большинства солдат была крайне низкой. Да и современного оружия не хватало – половина армии имела пушки, винтовки и револьверы тридцати- и даже сорокалетнего возраста.

Три армии из семи – 1-я, 2-я и 5-я – дислоцировались вблизи столицы империи, между Адрианополем, Эрегли и Дарданеллами, на обоих берегах черноморских проливов. Эти войска считались самыми боеспособными. 3-я армия располагалась на Кавказе вдоль русской границы; 6-я, Месопотамская, армия – между Багдадом и Персидским заливом. 4-я армия была расквартирована в Палестине и Сирии, а 7-я, Аравийская, занимала позиции вдоль восточного берега Красного моря, от Медины до Адена. Необходимо заметить, что численность соединений существенно различалась: если армии, расквартированные в районе Константинополя и границ с Россией, насчитывали примерно по сто таборов (батальонов), то 4-я, 6-я и 7-я – в три-четыре раза меньше.

1-й армией, расположенной вдоль болгарской границы, командовал сам Энвер-паша. 2-я армия занимала позиции по хребту Илдыз и вдоль черноморского побережья, от Караджадага до Кумкёя. Командующим армией назначили генерала Мехмета Вехип-пашу, в прошлом возглавлявшего 15-ю орду

(корпус). По дисциплине и уровню боевой подготовки 2-я армия даже немного превосходила первую.

Противостоящие туркам сухопутные войска стран Тройственного Союза и его сателлитов располагались на территории Болгарии. К началу войны там были сосредоточены десять русских, девять болгарских, одна сербская дивизии, а также румынская горно-егерская бригада и полк венгерских гусар. Предполагалось, что через два месяца, после завершения первой очереди мобилизации, число русских дивизий увеличится до четырнадцати, болгарских – до двенадцати и сербско-черногорских – до пяти. Всего же союзная армия вторжения будет насчитывать миллион двести тысяч человек при полутора тысячах орудий. То есть превосходство над турками на европейском театре будет как минимум двукратным.

Однако главнокомандующий Русской армией великий князь Николай Николаевич считал, что два месяца, отведённые мобилизационным планом на развёртывание войск, – недопустимо большой срок. За это время страны Антанты могут успеть высадить в Турции свой экспедиционный корпус, и расклад сил станет совсем иным. Поэтому Генеральный штаб после недолгих раздумий принял «суворовский», то есть морской план наступательной операции. Он означал, что союзная русско-болгарская армия переходит границу немедленно, не дожидаясь завершения мобилизации. Её задача – связать турецкие войска боем и заставить подтянуть к линии фронта все резервы. А затем Черноморский флот неожиданно для противника высаживает десант в районе Босфора и стремительным ударом овладевает Константинополем. Рискованно, конечно, но все громкие военные победы в истории так или иначе связаны с риском.

* * *

Главнокомандующий русской Балканской армией и союзными армиями Болгарии, Сербии, Черногории и Румынии генерал Алексей Алексеевич Брусилов отдал приказ о наступлении уже 6 октября – через два дня после вероломного нападения турок на российские порты. Так предусматривалось заранее утверждённым в Генштабе планом. Но Брусилов не был простым исполнителем чужой воли. По его указанию полевой штаб Балканской армии в тайне от Петербурга разрабо-

тал несколько вариантов наступления на Константинополь. Не то чтобы Брусилов не верил в успех «суворовского» плана, но справедливо считал, что на войне случается всякое. Если вдруг морской десант не выполнит поставленных задач, то инициатива автоматически перейдёт к его армии. И подготовленный план наступления на османскую столицу через Чаталджу по берегу Мраморного моря будет как нельзя кстати.

Поэтому переход союзной армии через болгаро-турецкую границу был осуществлён не просто с целью «связать войска противника боем», а имел куда более далеко идущие цели. Брусилов рассчитывал прорвать первую линию обороны и захватить несколько ключевых пунктов, которые в дальнейшем обеспечили бы ему успешное продвижение в неприятельский тыл вдоль хребта Илдыз. С первых дней военной кампании начались ожесточённые сражения – например, бой у посёлка Карахамза, ставший ярким примером отваги и доблести русского солдата.

Особенно яростная борьба развернулась за высоту Тымут-Даг. Позиции на её склонах трижды переходили из рук в руки. Сопротивление турок удалось сломить лишь после недели кровопролитных боёв. Победа далась нелегко: на склонах Тымут-Дага сложили свои головы почти три тысячи русских солдат и офицеров. Но важный пункт турецкой обороны был захвачен, и армия Энвер-паши отступила на плохо подготовленные позиции второй линии обороны.

Месяц спустя на смотре в честь приезда на фронт главнокомандующего Русской армией произошёл анекдотический случай. Обходя строй, Великий князь Николай Николаевич спросил бравого солдата с новеньким георгиевским крестом на груди:

– Вот ты, молодец, за что получил «Георгия»?

– Я брал Тымут-Даг, вашимперсочство!

От такого ответа представителя императорского дома взяла оторопь. К счастью, сопровождавший главкома Брусилов поспешил пояснить:

– Он отличился в боях за гору Тымут, или Тымут-Даг, как она зовётся по-турецки.

Великий князь хмыкнул и, не задавая больше вопросов, поспешил в бывший дворец местного паши, где к приезду высокого гостя были накрыты столы с изысканными яствами и напитками.

* * *

Местом высадки русского десанта был выбран трёхкилометровый участок побережья между мысом Эскифенер и деревней Кысаркая. Это примерно в семи-восьми верстах к западу от входа в Босфор. В этом месте на берегу не было укреплений, кроме батареи Кильёс, способной вести огонь с фланга. С бомбардировки этой батареи русскими линкорами и началась наступательная Босфорская операция – блестящий образец военного искусства, достойный прославления в веках.

За час русские корабли выпустили по турецкой береговой батарее около тысячи снарядов, в том числе более двухсот тяжёлых двенадцатидюймовых. Старые турецкие пушки пытались отвечать, но очень быстро замолчали, а их расчёты разбежались кто куда. К завершению артподготовки турецкие брустверы были превращены в руины, а десятидюймовые орудия – в груды искорёженного железа.

Выполнив задачу, линкоры вице-адмирала Новицкого перемесились к осту и вступили в дуэль с более современными и лучше защищёнными батареями в устье Босфора. А подошедшие вплотную к берегу пароходы транспортной флотилии приступили к высадке войск. Вопреки предписанным правилам, эта фаза десантной операции началась не утром, а вечером и продолжалась всю ночь. Никакого сопротивления противник не оказывал: столь стремительная атака оказалась для него полной неожиданностью. Турки появились здесь только утром. Совершив намаз и зарезав дюжину жертвенных баранов, они цепью двинулись вперёд, но южнее деревни Домуздере попали под огонь пулемётчиков Гвардейского экипажа. К тому времени помимо моряков-гвардейцев на берег в полном составе выгрузились Царьградский, Нахимовский и Корниловский полки Отдельной Морской дивизии, а также эскадрон Донской казачьей бригады и три полевые батареи. Турецкая пехота попыталась перейти к обороне, но под натиском превосходящих сил была отброшена на пять-шесть вёрст к югу, и русские десантники вышли с тыла к босфорским береговым батареям в районе Бююк-дере – Румели-кавак. Расчёты батарей, не ожидавшие удара в спину, сопротивлялись слабо и неорганизованно. В результате уже через два часа все самые мощные береговые укрепления западного берега Босфора были в руках русских.

Но если на суше десантная операция развивалась вполне, успешно, то попытка моряков прорваться через Босфор и принудить правительство подписать капитуляцию под дулами наведённых на них корабельных орудий, очень смахивала на авантюру. После интенсивного обстрела линкорами адмирала Новицкого турецких береговых батарей Фенераки, Юмбурну и Пайраз, в пролив вошёл особый отряд прорыва под командованием капитана 1-го ранга князя Максутова, сына героя обороны Петропавловска в Крымскую войну. Впереди шли два «прорывателя минных заграждений» – бывших грузовых парохода, у которых для обеспечения непотопляемости трюмы под завязку были забиты пустыми бочками. За ними следовали два специально оборудованных броненосца – «Синоп» и «Ростислав». У обоих кораблей вокруг корпуса были приделаны «блистеры» или «кессоны» – водонепроницаемые железные ящики, уменьшавшие осадку и защищавшие от взрыва мин. За броненосцами шли аналогичным образом переоборудованные канонерские лодки «Запорожец» и «Черноморец». Замыкали отряд восемь тральщиков, которым в случае необходимости надлежало выйти с тралами вперёд и очистить от мин фарватер перед броненосцами.

Используя фактор неожиданности, отряду удалось пройти по Босфору почти половину его длины. Турецкие батареи были уже частично захвачены, частично подавлены огнём «Синопа» и «Ростислава», частично выведены из строя бомбами с русских гидроаэропланов. Казалось, что лихая операция близка к успеху. Однако к вечеру противник опомнился, и в районе крепостей Румели-Хиссары и Анадолу-Хиссары (это самое узкое место Босфора) по русским кораблям был открыт убийственный огонь. Оба парохода-прорывателя пошли ко дну, тяжело повреждённому «Синопу» пришлось выброситься на азиатский берег, где его со свистом и гиканьем взяли на абордаж дикие анатолийские горцы. В довершение всех неприятностей в глубине пролива появились турецкие броненосцы «Тургут Рейс» и «Мессудие», артиллерия которых присоединилась к огню береговых батарей. Князю Максутову, державшему флаг на «Ростиславе», пришлось повернуть назад. Командующий отрядом был ранен осколком вражеского снаряда, но не покинул мостика своего корабля: с забинтованной головой, в испачканном кровью кителе, он продолжал громовым голосом отдавать команды и приободрять экипаж отборной морской лексикой. К сожалению, при отступлении отряд потерял канонерку «Запорожец» и два тральщика. Флагманский «Ростислав» вырвал-

ся из адского котла чудом: он получил более сорока попаданий с береговых батарей и едва держался на плаву. Авантюра, как и следовало ожидать, окончилась неудачей и унесла жизни более четырёхсот храбрых моряков-добровольцев. То, что подводной лодке «Тюлень» под занавес удалось потопить торпедой броненосец «Мессудие», вряд ли может служить утешением. Реликтовый корабль, участник ещё Русско-турецкой войны 1877 года, почти не имел боевой ценности, и факт его гибели нужен был лишь журналистам, чтобы представить несостоявшийся прорыв не в слишком уж мрачных красках…

Энвер-паша в витиеватом восточном стиле доложил султану о разгроме «гяурской эскадры, безрассудно вторгшейся в Босфор», но сам он прекрасно осознавал опасность, нависшую над османской столицей. У мыса Эскифенер уже высаживалась вторая очередь русского десанта – 5-й Кавказский корпус, а это ещё 37 тысяч штыков. Противостоящие им турецкие силы были слишком слабыми, а времени на перегруппировку войск могло не хватить.

Чтобы хоть чем-то помочь своим войскам сдерживать натиск русских, Энвер-паша распорядился бросить в бой всю имевшуюся в наличии османскую авиацию – два десятка «сопвичей» и «фарманов». В течение двух последующих дней стрекочущие этажерки с турецкими опознавательными знаками – красными квадратами на крыльях – бестолково носились взад-вперёд над местом высадки десанта. Запас ручных бомбочек был истрачен в первые же часы, и затем аэропланы стали бросать в наших солдат камни и чугунную картечь, оставшуюся от старинных крепостных пушек. Некоторый психологический эффект эти воздушные действия возымели, но реально толку от них не было никакого. При этом два турецких самолёта были сбиты пулемётным огнём с земли, один погиб в воздушном бою с русскими истребителями и ещё девять разбились в результате ошибок при пилотировании. Лётчики из турок хреновые, хотя, если верить османским историкам, именно их соотечественник первым в истории покорил воздушную стихию. Они утверждают, будто ещё в XVII веке некий Хезарфен Ахмет Челеби смастерил крылья, как у птицы, и, спрыгнув с Галатской башни, перелетел через Босфор. То есть осуществил первый беспосадочный перелёт из Европы в Азию. Врут, наверное…

Зато действия русской авиации оказались невероятно эффективными, пусть и несколько коварными. 6 ноября генерал

Свечин применил свою «домашнюю заготовку», если использовать терминологию шахматистов. Согласно тайно разработанному плану с авиатранспорта «Николай I» стартовали четыре гидросамолёта с необычным грузом. Вместо бомб они сбросили на передовые позиции противника листовки и несколько тысяч пачек с сигаретами. Будучи в большинстве своём неграмотными, турки на листовки никак не прореагировали, зато дармовому куреву, в прямом смысле упавшему с неба (хвала Аллаху!), несказанно обрадовались. Пользуясь кратковременным затишьем, измученные и оголодавшие потомки янычар дружно устроили всеобщий перекур. Они не подозревали, что сигареты начинены не табаком, а опиумом. Когда же турецкие офицеры осознали, что стали жертвами военной хитрости, было уже поздно. Два полка османской гвардии, считавшихся самыми боеспособными, были одурманены наркотиком и в полном составе выбыли из строя. Русские пошли в атаку, а турки даже не пытались взять в руки винтовки. Одни молча лежали на земле, находясь во власти галлюцинаций, другие пели заунывные психоделические песни, третьи бурно ликовали, размахивая головными уборами – фесками и кабалаками… Преодолев без сопротивления первую линию обороны, Нахимовский и Корниловский полки Отдельной Морской дивизии совместно с донскими казаками ударили по частям Сапфировой орды редифа, занимавших вторую линию обороны. Внезапность и напор сделали своё дело: плохо обученная турецкая пехота не смогла сдержать наступление. Фронт был прорван, три османские орды оказались в окружении. Сам Мехмет Вехип-паша, командующий одурманенной и разгромленной 2-й армией, пытался покончить с собой, но приставленный к виску наградной браунинг дал осечку (или не был заряжен)… С тяжёлым сердцем он отдал приказ сложить оружие и вместе со штабом армии сдался в плен.

Всё произошло столь быстро, что войска с Болгарского фронта прийти на помощь столице уже не успевали. Путь на Константинополь был открыт. Первым в османскую столицу вступил со своими молодцами поручик Корниловского полка Кондрат Залихватов, в одночасье прославившийся на весь мир.

* * *

Султан молча подписал капитуляцию, тотчас покинул свою резиденцию Долмабахче и отбыл на азиатский берег. Новой столицей страны была выбрана Анкара – захолустный городок в центре Малой Азии. Границы Османской империи, словно шагреневая кожа, сжались до территории, ограниченной озером Ван на востоке и рекой Сакарья на западе. Почти все потерянные земли отходили России.

Правительственный триумвират распался. Один из его представителей – министр внутренних дел Талаат-паша – отправился вместе с султаном в Анкару. Там он несомненно собирался побороться с дряхлым правителем за место на троне.

Бывший морской министр Джамаль-паша уехал в Сирию. Он прослышал, что тамошние офицеры-патриоты не признали капитуляции и поклялись продолжить войну. Джамаль-паша решил использовать шанс и воплотить свою мечту – создать из южных окраин бывшей Оттоманской империи новое исламское государство, простиравшееся от Ирака до Леванта. Разумеется, возглавить это государство планировал он сам.

Самый амбициозный из политиков – военный министр Энвер-паша – тоже бежал из Константинополя на азиатский берег. Примерно через месяц он объявился в Курдистане, провозгласил себя сейидом, то есть потомком пророка Мухаммеда, и начал формировать повстанческую армию. В общем, все лидеры-«младотурки» действовали по принципу: каждый за себя. Шансы на успешное осуществление их планов выглядели призрачными. Но было ясно, что мир на благодатных землях Порты, когда-то именовавшейся Блистательной, наступит ещё не скоро…

* * *

Эх, Царьград – idée fxe русской имперской политики! Сбылась тысячелетняя мечта: Второй Рим теперь наш! И православный крест воссиял над Святой Софией – великий символ великой эпохи…

В центре города, на бывшем византийском ипподроме, состоялся грандиозный парад победителей. Принимал парад Главнокомандующий Русской армией Великий князь Николай Николаевич, вокруг которого вился целый сонм генералов и высокопоставленный министерских чинов. А войска маршировали на плацу с песней ещё прошлой войны:

Ну-тка, вспомните, друзья,
Как за веру и Царя
Мы ходили,
Покорили
Басурманскую страну!

Бывший турецкий градоначальник Константинополя, словно сошедший с карикатуры усатый толстяк в феске, вручил Николаю Николаевичу ключи от города. А кульминацией праздника стало прибивание «щита князя Олега» к символическим вратам, сооружённым в виде триумфальной арки посреди ипподрома.

Согласно подписанному султаном акту капитуляции Константинополь вместе с прилегающими по обоим берегам черноморских проливов территориями навечно передавался Российской империи. Новые границы в европейской Турции, в Малой Азии и Палестине были согласованы и утверждены две недели спустя на конвенции правителей трёх Великий Империй в городе Брно. Отныне к русской территории добавлялась вся европейская часть бывшей Османской империи, включая Южную Фракию до линии Энос – Мидия, малоазиатский берег между Босфором и рекой Сакарья, азиатский берег Мраморного моря и пролива Дарданеллы шириной примерно 50 километров. На востоке граница между Россией и Турцией теперь будет проходить по линии Ризе – Эрзерум – озеро Ван – Мусул.

В Леванте под юрисдикцию Российской империи переходит территория Западной Сирии и Палестины, исключая город Иерусалим, который, будет иметь особый статус и находиться под совместным управлением трёх европейских держав. Примерно такой же статус получает и второй по значимости османский город Смирна (Измир), с давних времён населённый преимущественно греками. Он провозглашается «вольным городом» под патронажем Тройственного Союза.

Ливан, а также центральный и южный Ирак признаются зоной интересов Германии, а восточная часть Сирии попадает под юрисдикцию Австро-Венгрии. Кроме того, в Брно велись тайные переговоры и о будущем Египта, формально являющегося полунезависимой провинцией Османской империи, но фактически находящегося в руках англичан. По этому вопросу договориться не удалось, поэтому его пока отложили на будущее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.