Артур Филипс
Король на краю света

Моим родителям, Энн и Феликсу, с любовью

Мы знаем, что наши враги лгут нам. Но какая разведывательная операция могла бы убедить вас в том, что их заявление – не ложь и не оперативная легенда? Что нет никакого советско-американского отставания в ракетной технике. Что Хусейн не скрывает оружие массового уничтожения. Если отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия, то что, черт возьми, вообще может им быть?

Т. Маккрэди Хьюз. Жизнь в разведке

Arthur Phillips

THE KING AT THE EDGE OF THE WORLD

This translation published by arrangement with Random House, an imprint and division of Penguin Random House LLC

 Перевод с английского: Наталия Осояну

Copyright © 2020 by Arthur Phillips

All rights reserved

© Наталия Осояну, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Часть первая
Махмуд Эззедин, 1591 г.

В своей переписке с султаном [прося о помощи в борьбе с испанскими католиками] королева [Елизавета I] подчеркнула тот факт, что, будучи христианкой-протестанткой, она отвергла идолопоклонничество, которое практиковали папа и испанский король. Ее христианство, как она намекала, было ближе к исламу, чем католицизм… Католики говорили [в Константинополе], что «англичанам не хватает сущего пустяка, чтобы сделаться правоверными мусульманами: достаточно лишь шевельнуть пальцем – и станут они едины с турками по внешнему виду, по религиозным обрядам и во всех характерных особенностях».

Набиль Матар. Ислам в Британии, 1558—1685

1

В начале 1591 года по христианскому летоисчислению визири Мурада Великого 1* – третьего османского султана, носящего такое имя, Хранителя Двух Святынь ², Халифа Халифов – собрались во Дворце счастья ³, что в Константинополе, в стране турок, и отправили посольство в далекое, бессолнечное, отсталое, промозглое, языческое королевство на самом краю цивилизованного мира. Султан назначил послом человека преданного, достойного доверия – пусть и не играющего важной роли при дворе,– и уполномочил его вести переговоры с обитателями этого клочка сырой земли.

Так или иначе, было необходимо послать кого-нибудь, чтобы обсудить торговлю, охранные свидетельства и возвращение на родину несчастных турецких моряков, захваченных пиратскими судами, которые прятались в гаванях этого варварского острова. Пираты процветали под покровительством взбалмошной султанши, ожесточившейся из-за нищеты, слабости, вселяющей страх изоляции и противоестественного статуса незамужней женщины у власти. Она также умоляла османского султана о поддержке в борьбе с врагами, поскольку увязла в кровавой и бесконечной сектантской войне с себе подобными в связи с каким-то непостижимым разногласием по поводу их фальшивой религии. Султан счел, что пришло время отправить компетентного человека на остров англичан, чтобы добиться от королевы уступок.

И вот посол и его свита собрались на край света. Посол – евнух, который родился христианином в Португалии и постиг истину Мухаммеда, в возрасте одиннадцати лет попав в плен – возглавлял небольшую компанию, всего четырнадцать человек: его главный советник, доктор медицины, слуги, писцы, охранники. Он вез для султанши, помимо множества других подарков, пару львов, ятаган, рог единорога и десяток английских пиратов, захваченных турецкими моряками.

Этот последний подарок обеспечил послу и его спутникам торжественную встречу с факелами в Лондоне, возле церкви Святого Лаврентия у Гилдхолла ⁴, где толпа горожан таращилась на гостей, пока они извилистым путем направлялись к большому дому, где им предстояло жить пять месяцев до возвращения в Константинополь.

2

Доктор Махмуд Эззедин, отвечавший в первую очередь за здоровье посла и по остаточному принципу – всех прочих участников посольства, пытался избежать этого путешествия, но о его участии попросили особым образом.

Он обогатился и приобрел репутацию, заполучил расположение и почет, жену и ребенка, дом и безопасность исключительно благодаря тщательно накопленным медицинским знаниям. Он возвысился до того, чтобы стать одним из врачей, которым были доверены тела самого султана и его семьи, и жил в Константинополе, ни в чем не нуждаясь. Не было ровным счетом ничего приятного в том, чтобы на год расстаться с женой, не видеть, как растет сын, не пытаться зачать второго ребенка. Успеха в этом деле пока что не наблюдалось, но доктор наслаждался процессом. И, что не менее важно, не было ничего приятного в том, чтобы оказаться вдали от семьи властителя, чье здоровье он оберегал и лелеял даже больше, чем собственное.

Он осмелился поинтересоваться у влиятельного придворного, нельзя ли сделать так, чтобы вместо него послали другого врача. Придворный сказал, что попробует разузнать, но, должно быть, сделал это неуклюже, ибо через несколько дней к Эззедину домой явился Джафер ⁵ бин Ибрагим – будущий главный советник посла в экспедиции.

– Доктор Эззедин,– сказал Джафер за кофе и инжиром, которые укутанная в прозрачное покрывало жена доктора, Сарука, принесла во внутренний двор и подала в тени иудиных деревьев ⁶ в розовом цвету.– Это я предложил султану отправить вас в Англию. И он с энтузиазмом воспринял идею, что вы будете нас всех оберегать. Неужели вы отказываетесь?

– Ну что вы, я и не думал отказываться.

– Рад слышать это из ваших уст. Я ошибочно истолковал речи некоего придворного недоумка, который исказил ваши слова и душевные порывы. Будьте осторожнее с тем, кому вы их доверяете. Могу я взять еще один инжир?

Сын доктора, Исмаил, проплакал две ночи после того, как узнал о приближающемся отъезде отца в христианскую Англию.

– Но ведь я не уезжаю так уж надолго,– сказал доктор Саруке, когда мальчик устал рыдать и заснул.– Привезу ему что-нибудь английское в подарок. Приятно думать, что по мне будут так скучать.

Он потянулся через кровать к руке жены.

– Он боится, что ты не вернешься,– сказала она.– Он говорил мне, что боится, будто тебя съедят львы.

– Я успокою его. У англичан нет львов.

Однако на следующее утро мальчик был не в том настроении, чтобы с ним сюсюкались.

– Я не говорил «львы»! – заявил он, топнув ножкой.– Я сказал – Львиное Сердце. Ты отправляешься туда, откуда пришел Ричард Львиное Сердце.

Эззедин постарался не рассмеяться.

– Но Львиное Сердце давно умер. И все крестоносцы давным-давно потерпели поражение. Крестоносцев больше нет.

– Но его народ все еще может быть таким же, как он. И они захотят тебе навредить.

– Обещаю, со мной все будет хорошо,– сказал доктор Эззедин, целуя мальчика в макушку. Пахло чем-то сухим и сладким, как цветочная пыльца.

Сарука сказала ему вечером перед отъездом:

– Плохо, что ты уходишь. Я не хочу смотреть, как ты уезжаешь. Поэтому я тренируюсь: воображаю, что это уже случилось, и пытаюсь принять случившееся. Я не хочу проклинать твое отсутствие.

Утром на улице, пока сын цеплялся за его ногу, жена поцеловала Махмуда Эззедина.

– Я принимаю,– сказала она, прежде чем заплакать и оттащить плачущего мальчика.

Доктор отправился к морю. Он старался не оглядываться, но ничего не вышло.

3

В период пребывания в Англии посол и его люди побывали на аудиенциях у английской султанши в Гринвичском дворце ⁷ и еще одном, Несравненном ⁸, а сами, в свою очередь, принимали ее и сопровождающих на пирах à la Turkeska * в резиденции посла, где самостоятельно забивали животных и готовили мясо надлежащим образом. Официальные переговоры тянулись несколько месяцев, в холодных комнатах королевских дворцов или в принадлежащих владычице зеленых парках. Стороны достигли соглашения относительно морских путей и свободных сухопутных проходов, обмена захваченными пиратами/моряками, различных иммунитетов и способов защиты для англичан, путешествующих по Османской империи. Дипломатия, в основном, представляла собой дуэль воображений, конструирование событий, которые еще не произошли, но внезапно стали весьма насущными.

– А если англичанин, путешествующий по Константинии, пожелает обратиться в религию Мухаммеда? – спросил главный советник посла Джафер бин Ибрагим.

Этот конкретный вопрос позабавил английских переговорщиков, которые никогда не покидали родину, но глубоко встревожил других, кому довелось путешествовать, особенно в магометанских землях. О любой религии, которая обещала богатство, возможности и жен в этом мире, а не в загробном, можно было сказать многое. (Туркам эта истина была близка, как воздух, и жить с нею приходилось постоянно. Дома, в Константинополе, бин Ибрагим всегда поспешно продавал рабов-христиан, подумывающих о переходе в истинную веру, поскольку иначе пришлось бы освободить их себе в убыток: порабощение единоверцев – дело противозаконное.)

И наоборот, возник вопрос о турецких купцах, путешествующих по Англии, об их свободном и безопасном проезде по всему королевству, о том, какую защиту королева могла бы гарантировать гипотетическому магометанскому покупателю, скажем, олова. Мог ли такой человек невозбранно поселиться в Лондоне? Или отправиться на рудники вглубь страны? И молиться Аллаху и его святым, как того требовал закон, пять раз в день? Даже когда было указано, что евреи (которые, очевидно, были хуже и опаснее) иногда могли беспрепятственно передвигаться, англичане сочли перспективу турка, свободно путешествующего по их землям, настолько удивительной и явно нездоровой для политики, что эту тему временно отложили. Но затем один из тайных советников королевы, Роберт Бил ⁹, отметил, что если (как настаивали турецкие переговорщики) любому англичанину в Османской империи, который со свободной совестью желает присягнуть на верность Мухаммеду, нельзя помешать поступить подобным образом, то любой магометанин, желающий заявить о своей преданности Иисусу Христу, также может сделать это, находясь в Англии. Посол Османской империи с готовностью согласился на подобную взаимность, не в силах представить себе ни единого соплеменника, который увидел бы выгоду – духовную или денежную – в вероотступничестве или, если уж на то пошло, поселился бы на этом острове навсегда. Англия была попросту слишком бедной, а христианство – слишком малообещающим в том, что касалось жизни бренной. На самом деле, туркам с трудом удалось убедить некоторых английских пиратов покинуть Константинополь. Включая тех, которые сидели в тюрьме.

Тем временем, по предложению доктора Эззедина, все члены посольства собрали закят ¹⁰ – кто сколько смог – и заплатили за освобождение или благополучие турецких заключенных, содержащихся в Англии. Эззедин на этом не остановился и в сопровождении стражников обследовал самые темные районы Лондона в поисках общины мавров, которые, по слухам, ожидали охранных документов или денег, позволяющих отправиться в более благоприятные края. Доктор Эззедин щедро одарил бы этих несчастных, сумей он их найти.

Что бы Сарука и Исмаил подумали об этом месте? Он обрисовал его для них при помощи картинок и слов, все дворцы и скрипучие деревянные здания, где так и не удалось обнаружить мифических мавров. Но истину невозможно было запечатлеть на бумаге. Исмаил часто заявлял, что хочет путешествовать по миру, изведать каждый уголок империи султана, но все еще стеснялся других мальчиков и прятался за ногами отца. Эззедин подозревал, что один вид домов, разрисованных знаками, предупреждающими о чуме, лишит его сна на несколько ночей. «Иногда гораздо приятнее оставаться дома»,– говорил Исмаил отцу почти каждый вечер в течение нескольких недель, когда был поменьше.

Позже Эззедин привел Исмаила посмотреть хранилище карт в Блистательной Порте ¹¹, показал ему отдаленные уголки империи, где находились Сараево, Буда, Афины, Иерусалим и Каир – до них было так много трудных месяцев пути, в разлуке с Константинополем и птичками в клетках, любимицами Исмаила. В знак уважения к доктору мальчику разрешили посмотреть на глобусы и даже покрутить один из них. Эззедин наблюдал, как ребенок с беспокойством начинает осознавать вопрос размеров и расстояний.

– Неужели мы все живем на этой крошечной точке? Но как такое может быть?

Эта идея завладела разумом мальчика на целый месяц, и временами доктор отчаивался заставить сына понять, что к чему.

– Даже мама? Даже мои птицы? Даже ты? Все мы живем внутри черной точки? Но ведь земля снаружи не темная…

В конце концов Сарука преуспела там, где потерпел неудачу сам Махмуд Эззедин. Исмаил объяснил отцу:

– Посмотри, какими маленькими кажутся лодки на воде, когда мы стоим на вершине холма. Но они не маленькие, когда мы рядом с ними. Они не меняются, просто выглядят маленькими. И если бы какая-нибудь птица летела очень высоко, для нее мы казались бы достаточно маленькими, чтобы поместиться в одной точке.

В тот вечер Сарука поддразнивала мужа:

– Если хочешь, чтобы я сама занялась воспитанием мальчика, так и быть – поищу время, свободное от всех ежедневных забот.

4

На протяжении невыносимо влажного и холодного лета посла и его людей развлекали по приказу королевы, устраивая одно торжество за другим, но частенько они не могли есть большую часть подаваемых яств. Оставалось лишь созерцать спектакли и маскарады, танцоров и музыкантов, даже акробата-турка, который уже много лет состоял на службе у Елизаветы. Эззедин спросил его, как он оказался в Англии, но мужчина занервничал, не пожелал беседовать с бывшими соотечественниками, и даже деликатный подход доктора не помешал ему сбежать.

В первый же месяц посольство дважды увидело любимейшее развлечение королевы: кота, наряженного католическим папой, сажали на спину лошади и привязывали к седлу. Лошадь, задрапированная английскими знаменами, рысила по кругу, пока медведь, одетый в ливрею мистера Уолсингема ¹², недавно скончавшегося государственного секретаря ее величества, не сбрасывал кота, чтобы разорвать его на куски.

– Это аллегория,– объяснила придворная дама Эззедину.

Доктор отвел взгляд, не желая смотреть, как умирает животное.

Главнейшие из членов посольства отправились кататься верхом с хозяином лошади, фаворитом королевы (который, как рассудили турки, совершенно очевидно являлся сожителем английской султанши в интимном смысле), графом Эссексом ¹³. Граф был рад поохотиться с парой соколов, привезенных послом в подарок ее величеству. Он счел посла достойным и общительным джентльменом и обнаружил, что главный советник Джафер бин Ибрагим «необычайно искусен в обращении с благородными птицами». Именно бин Ибрагим научил Эссекса произносить команды на арабском языке, которые хищники понимали лучше всего. Затем бин Ибрагим удостоился чести быть гостем за столом Эссекса и охотиться с ним наедине. Он часто беседовал с английским военачальником, задавая наивные вопросы, которые заставляли графа говорить без умолку, получая очевидное и предсказуемое удовольствие от возможности чему-нибудь научить невежественного, как ребенок, иноземца.

Бин Ибрагим поощрял членов посольства, которые говорили по-английски или на каком-нибудь языке, понятном англичанам, часами беседовать со странными обитателями этого странного места. Позже, в резиденции посла, он вызывал соотечественников по одному и лично выслушивал доклад обо всем, что они обсуждали, о всяком английском слове и интонации. Затем каждый получал дальнейшие инструкции о том, с кем следует пообщаться на следующий день и на какие темы.

Джафер бин Ибрагим сводил все эти отчеты в устное резюме для посла, которое ежевечерне излагал хозяину в его покоях, удаляя и добавляя определенные детали, чтобы посол все как следует понял. Затем бин Ибрагим возвращался за свой стол, чтобы подготовить для некоего визиря в Константинополе письменное свидетельство. Его бин Ибрагим отправлял всякий раз с уходящим кораблем, в то время как посольство оставалось в Лондоне. Хотя визирь сказал ибн Ибрагиму, что ни один англичанин – ни одна живая душа на всем острове – не может читать по-арабски, все же он зашифровывал донесения. Еще долго после того, как кроткий толстячок-посол начинал удовлетворенно похрапывать, бин Ибрагим вертел гравированную спираль из красного дерева: по ее поверхности перемещались изящные плитки, каждая с двумя буквами, причем одна буква во всякой паре была перевернута. После завершения трудов он крутил шифровальную палочку в обратную сторону, упорядочивая плитки для следующего дня в соответствии с системой, согласованной с визирем до отъезда посольства. И все равно просыпался по крайней мере один раз за ночь в страхе, что допустил какую-нибудь фатальную ошибку и превратил зашифрованное сообщение в абракадабру.

5

Джафер бин Ибрагим мечтал о том, чтобы знать все и всегда, и во сне его тело переполнялось блаженством – ощутимым и в щеках, и в паху, и в почках,– как будто он превращался в сосуд, до отказа набитый фактами и секретами, и это беспредельное знание весьма напоминало рай. Он действительно мечтал о рае – не таком, каким его описывали, но таком, на какой сам надеялся: чтобы всякий вопрос получил ответ, чтобы у знания не было изъянов и чтобы его вечно юную душу ласкали во множестве безупречные копии женщин, коими он восхищался на протяжении земной жизни, включая султаншу, дам, совсем недавно покинувших султанский сераль ввиду возраста, жен других придворных. Самой важной и прелестной среди них была бы супруга Махмуда Эззедина: дочь богатого человека, приз, нелепым образом потраченный впустую на провинциального врача; женщина, чьим лицом Джафер бин Ибрагим любовался сквозь прозрачную вуаль, и чьи глаза, несомненно, выдавали похотливую натуру.

В часы бодрствования бин Ибрагим довольствовался неполным знанием, хотя с особым интересом наблюдал, как доктор Эззедин – по натуре застенчивый – подружился с Джоном Ди ¹⁴, королевским колдуном. Казалось маловероятным, что Эззедин осознает, насколько ценным источником информации может быть этот человек, но подобное невежество могло сослужить бин Ибрагиму хорошую службу; по крайней мере, открытого и честного доктора не надо было просить лгать или играть какую-нибудь роль. Он просто пересказывал застольные беседы.

Махмуд Эззедин родился в Бейруте и был настолько светлокожим, насколько подобное случалось с людьми из этого выгоревшего на солнце уголка турецкой империи.

– Вы могли бы быть итальянцем,– сказал ему один из английских придворных.

Этого человека называли «рыцарем», но он не носил доспехов, лишь тонкий как прутик меч, негодный для битвы. Эззедин на протяжении всей своей жизни слышал много историй о крестоносцах и христианских мародерах – их рассказывали, чтобы напугать и приструнить расшалившихся детишек,– однако этот рыцарь совсем не походил на дьяволов, какими были те люди. Доктор подумал, что с радостью поведает сыну: похоже, христиане с тех давних пор ослабли. Он хотел бы оказаться дома тем же вечером, разбудить мальчика и сказать ему: «Исмаил, я видел христиан. Они вовсе не крестоносцы. Скорее, они похожи на человечков из палочек, которых ты мастеришь с товарищами по играм».

– Да, несомненно, вы могли бы быть итальянцем.

Тон придворного подразумевал, что это лишь чуть более приемлемый вариант, чем если бы Эззедин был мавром. Английский рыцарь, как и многие его соотечественники, был таким вялым и худым, с тонкими руками и ногами, таким своеобычным и женоподобным, что Эззедин задался вопросом, сколько среди них евнухов. Позже смеющийся мальчик-паж заверил его, что у христиан так не принято, и тогда доктор поставил диагноз: большинство англичан страдали от слишком водянистой крови, не способной содержать в себе много тепла или энергии. Из-за сырого климата на этом острове, как правило, не рождались на свет мужчины, наделенные физической красотой и мощью. Погода (слава Аллаху) обрекла эту нацию на слабость, как по отдельности, так и в совокупности. Возможно, уплывая на юг, англичане становились сильнее и в Африку или Иерусалим прибывали на пике могущества.

Тощий рыцарь продолжил говорить с доктором по-французски.

– Я бывал южнее итальянских земель. Там живут люди, похожие на вас – загорелые, но не такие темнокожие, как африканцы или даже как некоторые другие турки из тех же краев. Вы видели портреты дикарей Америки? Двоих доставили сюда, ко двору. Надо сказать, они действительно удивили кое-кого. Вероятно, их несколько миллионов, можете себе представить? Они ничего не знают о Боге. О мире. О вашей империи – тоже ничего, доктор. Это…– Рыцарь налил себе еще вина, затем посмотрел на резной и расписной потолок одного из залов Гринвичского дворца.– Ваш народ действительно не пьет вино? Надо же. Об этом даже думать тревожно. Откуда могло взяться так много красных дьяволов? Сколько веков они существуют? И мы про них не ведали? Как думаете, есть ли другие такие земли, полные народов, о которых мы ничего не знаем? Если подсчитать… сколько миллионов может проживать к востоку или к западу от нас… Я вообще никогда о таких вещах не размышлял – с чего бы? Но если бы христиане в целом… поймите, я не ученый… если бы они не представляли собой большинство… я не в состоянии объять это разумом, вот что я пытаюсь сказать.

Эззедин с трудом понимал, что именно из этого странного и тревожного разговора он должен пересказать бин Ибрагиму.

6

Доктору Эззедину казалось, что его собственное тело размягчается и расплывается, будто стремясь сделаться похожим на тело какого-нибудь англичанина. Жизненная сила и тепло покидали его в этом больном воздухе, посреди жутких улиц. Он дрожал даже днем, даже когда стояла сухая погода. Кашлял, но никак не мог откашляться. Плохо спал по ночам, зато быстро засыпал в полдень. Он был далеко от своей собственной семьи и семьи возлюбленного султана. Он твердил себе, что ему по-прежнему доверяют, что дома ничего не изменилось в его отсутствие, но иногда расстояние ощущалось непреодолимым и незыблемым, как будто между Махмудом Эззедином и вверенным ему драгоценным телом в султанском дворце пролегла бесконечность. Иногда доктор испытывал ребяческий страх перед грядущим и трижды видел мучительные сны, в которых узрел самого себя дряхлым, седым и иссохшим, совершенно одиноким среди отбросов и ручьев из человеческих нечистот, которые текли по бесполезным улицам отсталого Лондона. Он всякий раз просыпался, коря себя за трусость.

В те месяцы, которые посольство провело в Лондоне, обязанности доктора Эззедина были, по большому счету, необременительными. Ему надлежало заботиться о здоровье посла, но этот евнух каким-то образом оставался в добром здравии без особых усилий, словно английский воздух на него не действовал. Возможно, он был под защитой, потому что родился христианином: так иные дети переболевших чумой сами для нее неуязвимы. Кроме того, посол ввиду дипломатического протокола был недосягаем для английской пищи и в результате механического вмешательства не подвержен искушению, которое представляли гротескные англичанки, эти влажные, потные средоточия скверны, источающие то аромат роз, то запах лука.

Эззедин помолился, возблагодарил Аллаха. Он напомнил себе, что олицетворяет здесь силу и уверенность перед лицом бесконечных странностей, угроз здоровью и крепости ума. Он должен упрочить тела соотечественников (включая собственное) и снабдить их умы защитой против всего, что в этой стране было неправильным: полуобнаженных женщин, еды, тумана, грязи, опьяняющих напитков, интеллектуальной мягкости, бытующих на острове разновидностей ложной веры с ее ревностными сторонниками. В те дни, когда доктор мог нормально работать и дышать, чувствовать благодарность и надежду на будущее, а не горечь и страх, он засыпал, напоминая себе, что честно заработает награду по возвращении. Прикосновение Саруки станет воздаянием за храбрость перед лицом этих противоестественных созданий; смех Исмаила – за то, что он слушал их разговоры; приготовленные Сарукой яства – за кислые фрукты, которыми его угощали в хлипких дворцах; компания Исмаила, его маленькая рука в отцовской руке – за насмешки христиан, произнесенные шепотом.

И он просыпался, готовый снова приступить к своим обязанностям. Помимо общения с англичанами и пересказывания их речей ненасытному в своем любопытстве Джаферу бин Ибрагиму, Эззедин составлял гороскопы для посла и занимался жалобами других соотечественников на их физическое состояние: раздавал порошки и мази от болезней желудка и высыпаний на коже, готовил полезный бальзам для тех, кого угораздило развлечься с какой-нибудь англичанкой. В оставшееся время он изучал местные травы и растения и все больше сближался с алхимиком-астрономом королевы и натурфилософом доктором Ди. Этот добрый христианин с интересом беседовал с Эззедином. Обнаружилась удивительная вещь: доктор Ди обладал значительными познаниями в математике и медицине и даже читал переводы Аверроэса, Авиценны и аль-Хорезми. Двое мужчин сидели рядом на пиру в посольстве, потому что так устроил бин Ибрагим. «Мне говорили, вы оба любите рассматривать траву и грязь. Возможно, он знает секреты, которыми поделится с вами».

После этого празднества Ди пригласил Эззедина к себе домой, и бин Ибрагим одобрил визит, утвердив свою власть – с течением времени она делалась все более явственной – и контроль над передвижениями людей из посольства. «Потом расскажете мне, чему вы там научились. Если ему ведомы лекарства, о которых вы не знаете, проявите предприимчивость – и султан будет доволен. Если он захочет поведать об использовании королевой магии для ведения войн с иноземцами или переговоров с нами, еще лучше. Любые гороскопы, которые он составил для придворных, вы должны запомнить и немедленно пересказать мне».

Но про интриги или дворцовые тайны они совсем не говорили. Вместо этого ученый муж Ди застенчиво продемонстрировал своему новому другу философские инструменты для чтения по звездам, библиотеку и собственную стеклянную оранжерею для выращивания лекарственных трав. Все это значительно превосходило то, что Эззедин ожидал увидеть за пределами турецких или мавританских земель, и он похвалил хозяина дома, выразив надежду, что когда-нибудь сможет отплатить ему тем же, показав обширные чертоги, выделенные ему для ученых занятий в Новом дворце. Ди охотно принял приглашение, искренне желая совершить такое путешествие, и Эззедин был рад пробудить в англичанине некоторую зависть к знаниям магометан. Ди даже с сожалением признал, что построенное на средства султана, скорее всего, затмит то, что можно соорудить в Англии, где «люди слишком часто нервничают, узнавая о вещах, противоречащих их драгоценным заблуждениям».

Доктору Эззедину понравился доктор Ди – он понравился бы ему при любых обстоятельствах. Эззедин восхищался мудростью христианина, который мог шагнуть навстречу свету, увидеть проблески истины во тьме. Когда Ди однажды увез его за пределы Лондона в лес, где принялся по-латыни объяснять щедрость английской земли, Эззедина глубоко тронули энтузиазм и познания собеседника, а также обилие чудес, которые скрывали в себе чужеземные заросли. То был крайне редкий момент, когда Эззедин не стремился немедленно умчаться прочь с отвратительного острова.

– У меня есть сын. Его зовут Исмаил.

– Исмаил,– медленно повторил Ди, проговаривая каждый звук.– Вы гордитесь своим ребенком?

– Очень сильно. Он мудрый мальчик. Ему восемь лет. Он наделен неким родством – полагаю, это верное слово,– дарующим понимание животного мира, и отдельных животных тоже. Я не помню такого в себе, когда был в его возрасте. Недавно я случайно увидел его лежащим на камнях во дворе дома. Сначала я испугался. Я увидел только его маленькие толстые ножки, вытянутые на земле, но, завернув за угол, узрел маленькую собачку, сидящую на груди Исмаила. Я не знал ни эту собаку, ни откуда она взялась. Я наблюдал. Они не заметили меня. Мой мальчик почесывал собаку за ушами. Мне кажется, собаке явно нравилось мое дитя. Я наблюдал за ними, пока собака не отошла, решив понюхать что-то в углу.

– Мне случалось такое видеть. Кажется, он добрый и нежный малыш.

– Но подождите: собака ушла, а мой ребенок остался лежать на спине. Он не встал и не пошевелился. Мне кажется, он знал, что я наблюдаю за ним, но я могу и ошибаться. А затем, к моему изумлению, две птицы слетели вниз и приземлились на него – одна на грудь, где только что была собака, другая на руку, поближе к запястью. Так все и было. И он, казалось, ничуть не удивился происходящему. Он считал совершенно правильным, что птицы так доверяют ему. Они оставались на нем, прогуливались и распевали птичьи песни несколько минут! Я даже попытался их зарисовать, пока стоял там. В тот вечер на ужин моя жена приготовила цыпленка. Она приготовила его как обычно, с гранатовыми зернами в йогуртовом соусе. Это любимое блюдо как мое, так и Исмаила. Но в тот вечер…

– Он отказался от еды? – предположил доктор Ди.

– Верно. Я спросил, все ли в порядке с его здоровьем. Он пухлый малыш. Это не похоже на него – отказываться от какой бы то ни было пищи. «Я не болен, отец»,– сказал мой мальчик. Мать упрекнула его: «Если хочешь быть сильным и мудрым, как твой отец, ты должен есть». И знаете, что он сделал?

Доктор Ди задумался, потом догадался:

– Выразил скорбь?

– Вот именно. Он заплакал. Прямо за столом. И никак не мог утешиться.

– Ну разумеется,– сказал английский друг Эззедина.– Разумеется.

7

Каждый вечер, после молитвы магриб ¹⁵, которую посланцы султана совершали все вместе, Эззедин писал сыну: у доктора получился длинный дневник, который он намеревался привезти в Константинополь сам, после завершения миссии, не рискуя отдельными письмами и гонцами на торговых кораблях, которых вполне могли перехватить алжирские (или английские) пираты до того, как они попадут в Константинополь, к его мальчику.

Доктор беспечно записывал впечатления о чужеземцах и их обычаях, их редких проблесках здравого смысла (Ди он восхвалял как особый случай, достойный отдельной категории), их преобладающей нечистоплотности. Он писал о королеве, которую видел за столом и во дворце и которая несколько раз разговаривала с Эззедином лично. Она с интересом взирала на турецких мужчин, даже долго смотрела им в глаза.

«Английский королевский двор не так богато устроен, как султанский, и не подошел бы даже паше. Лучшие здания выглядят красиво, стены и потолки в них украшены деревянной резьбой и расписаны сценами из местной истории, но само по себе королевство – маленькое, в масштабе мира незначительное и к тому же нищее. Так и просится вывод, что их слабость объясняется отказом признать истинного Бога. Однажды они попросили нашего султана о помощи в борьбе с врагами-испанцами. Я присутствовал, когда султан зачитал своим придворным умоляющее письмо этой королевы, и он громко смеялся вместе со всем двором.

Султанша Англии не может соперничать красотой с нашей султаншей, если верить тому, что про нее говорят, и мудростью – с султаном, но при этом она хорошо говорит на латыни. Она старая женщина с причудливо раскрашенным лицом. У нее волосы цвета хурмы, потому что она родом из Уэльса, там у всех такой странный цвет, но я сам не ездил и собственными глазами этого не видел. Однако мужчины Уэльса по свирепости превосходят прочие племена этого острова, потому и захватили его почти целиком. Воины из Уэльса завоевали остров при дедушке этой королевы, но я не знаю, был ли он силен, как турецкий солдат, ведь король, побежденный им,– горбун. Главный визирь королевы – тоже горбун ¹⁶. Похоже, для этого несчастного племени такое в порядке вещей. Их тела легко ломаются, или они рождаются сразу неполноценными. Странное место.

Самую северную часть острова все еще удерживает народ шотландцев, он слабее (да, еще слабее!). Их король – кузен королевы. Иногда он ей друг, а иногда – враг, если я правильно понимаю. Мать этого мелкотравчатого короля пыталась отнять у Елизаветы трон с помощью колдовства и хитростей, но английская королева раскрыла ее козни и лишила ее головы. Неудивительно, что Якуб, король Шотландии, ненавидит Елизавету и англичан, и неудивительно также то, что, когда он заявляет, будто не ненавидит их, утверждает, что любит ее как свою кузину и владычицу, многие думают, что он лжет. Я не знаю, лжет ли он, и можно ли вообще это узнать – ведь, как мне сообщил советник нашего посла, Якуб хочет стать королем всего этого холодного острова, когда Елизавета умрет. И вот эти люди сражаются вслепую, как крысы во тьме, для них весь мир – корка хлеба, потому что они не знают, какой свет сияет прямо за дверью их подвала.

Эта их королева… Все время мыслями возвращаюсь к ней, сам того не желая. Она никогда не выходила замуж, и все в полный голос говорят, что она все еще девственница, хотя и стара. Она стара, но все равно ведет себя как девица с горящими глазами. Мне неловко, когда она смотрит на меня, но посол, кажется, может превозносить ее красоту, не краснея. У него трудная работа. Возможно, он лучше всех нас подготовлен для нее. Султан, вероятно, поступил и впрямь мудро, когда выбрал его для этой миссии. Женщины здесь ходят почти обнаженными при дворе и в городе. Они все демонстрируют лица. Без исключения. Только не говори об этом своей матери!

Не стоит удивляться тому, что одна христианская нация не любит другую и готова воевать с соседним христианским королевством. Такие вещи происходят и среди приверженцев истинной веры. Но вызывает потрясение тот факт, что христиане готовы убивать друг друга не из-за земли, власти или денег: чаще всего они очертя голову бросаются в междоусобицу из-за всеобщей неспособности понять природу Бога. То, что очевидно для нас – пусть мы и вынуждены бороться за власть, земли или богатства,– настолько сбивает с толку недальновидных христиан, что они режут и сжигают собственных соседей, соотечественников и святых мужей.

У них, конечно, есть своя книга. И все же они не могут договориться даже между собой о том, что в ней говорится! Они не могут прийти к согласию о том, как ее понимать. Словно дети (дети, которые намного глупее тебя, мой мальчик), они расстроены проблемой, решение которой ускользает от них, и поэтому от гнева готовы лопнуть. Они не могут узреть истинный источник своего разочарования: свою собственную слепоту. Вместо этого они яростно нападают на тех, кто стоит рядом с ними, испытывая досаду по той же причине. И какова их ярость! Мне рассказывали, что в Париже, в королевстве франков, крестопоклонники разрывали на куски мужчин, женщин, даже детей, которые иначе толковали христианские истории.

До этой королевы в Англии была другая, сестра Елизаветы, но она была крестопоклонницей и потому сжигала своих религиозных врагов сотнями. Ее сторонникам даже в голову не пришло (как и сторонникам Лютера, подручным Елизаветы, которые, в свою очередь, охотились в Англии за крестопоклонниками, выволакивали их из подвалов и рубили на куски), что и те, и другие неправы!

Но среди них попадаются мудрые люди. Мой новый друг, Джон Ди, снова пригласил меня к себе домой этим вечером. Он устроил в своем особняке в Лондоне ужин в мою честь. Чтобы избежать противоречий с нашими заповедями, подавали, в основном, блюда из овощей и фруктовые пироги. Джон Ди даже раздобыл гранат, что на этом острове большая редкость. Такое великодушие доказывает, что он благородный человек. Часть разговора за столом велась на английском, слишком быстро, чтобы я мог уследить за смыслом, хотя я теперь лучше понимаю их язык».

8

За несколько месяцев до этого Сарука, сидя перед домом, ощипывала курицу. Жена доктора Эззедина широко раздвинула ноги и расстелила на коленях кусок ткани. Исмаил собирал перья и бросал их по одному через стену. Время от времени ветерок подхватывал перышко и отправлял в долгий полет вдоль всего склона холма, до самого моря. Женщина вытерла тыльной стороной ладони открытый лоб, и на коже осталось немного куриной крови.

Чувство, которое он к ней питал, было похоже на голод. Он шагнул ближе и дал знать о своем присутствии. Она испуганно подняла глаза.

–Моего мужа нет дома, господин.

Джафер бин Ибрагим изобразил легкое разочарование.

– Какая жалость. У меня для него кое-какие новости про наш отъезд в Англию. Могу ли я присесть и немного отдохнуть, прежде чем вернусь к своим обязанностям?

Джафер бин Ибрагим был мужчиной среднего роста, среднего интеллекта и среднего таланта, но при этом обладал в высшей степени развитым чутьем на выживание, совсем как у старого шакала. Его послали в Англию в качестве главного советника посла по уважительной причине. Он не только умел говорить по-английски, но и гораздо лучше, чем кроткий посол, различал слабость и силу, мягкость и нерешительность, а также (султан знал, что это характерная английская черта) некомпетентность и невежество, спрятанные под высокомерным безразличием.

Во Дворце счастья бин Ибрагим был одним из многих, кому султан доверял в вопросах вынюхивания заговоров и интриг, заранее зная, что их запах как таковой его не привлечет. Султан умел выделять из толпы людей, которые понимали, какова истинная логика жизни, и принимали ее без труда. Владыка Османской империи знал, что личные интересы Джафера совпадут с султанскими в переговорах с королевой Англии. Джафер был из тех людей, которым султан позволял возвыситься до определенного предела, а затем тщательно и регулярно проверял, ища приметы ядовитого честолюбия. Схожим образом доктор Эззедин настаивал на том, чтобы дважды в год осматривать султана на предмет любых едва заметных проявлений какой-нибудь коварной болезни на коже, в мокроте или в пузырящейся урине.

– Доктор Ди показал травы,– повторил бин Ибрагим последние слова Эззедина, а затем попросил принести еще питья для них обоих.

– И продемонстрировал свойства некоторых из них.– Эззедин знал, что использует выражения, которые могут слегка сбить спесь с бин Ибрагима.– Природные качества и присущую им философскую ценность.

– Объясните.

Эззедин попытался растолковать, но глаза бин Ибрагима были закрыты: пусть доктор и говорил откровенно, его собеседнику не хватало знаний, чтобы понять хоть малую часть того, что касалось медицины.

– Ничего опасного. Просто лечебные или магические свойства определенных растений и трав, которые встречаются на этом острове, но не в наших краях. Их способность причинять вред или исцелять. Я скорее думал… – и тут Эззедин поздравил себя с тем, что проявил сообразительность, рассчитывая на похвалу Джафера,– что выполнял задачу, которую вы нам поставили. Я собираю секреты этой страны, чтобы привезти их домой на благо султана и нашего народа.

– Превосходно, доктор. А теперь расскажите обо всех гостях за столом, по порядку.

Эззедин напряг память: он не обладал умением некоторых запечатлевать в уме образы, и к тому же многие англичане так походили друг на друга, что он не раз называл одного именем другого. Там было изрядное количество выпивки, которая, как его заверили, не содержала алкоголя, но, стоило признать, все равно затуманивала разум.

– Доктор, пожалуйста, перескажите мне разговоры за столом. Поддерживают ли они свою королеву? Или строят заговоры? Хотят ли, чтобы на трон взошел король, что было бы естественно? Может, кто-то из них видит королем самого себя? Будут ли они соблюдать свои соглашения с нами? Кто из них кажется самым бедным? Вы говорили об истинной религии? Как думаете, кто-нибудь из них согласится частным образом сообщать вам разные вещи в обмен на золото?

Эззедин для такой задачи едва ли годился. Вспомнить, что сказал каждый мужчина за время долгой трапезы? Некоторые, вероятно, говорили о Франции и Испании, то-се про короля Якова Шотландского и Елизавету. Но больше всего разговоров было о лошадях – у кого они самые быстрые, красивые, смелые. Эта тема грозила привести к ссоре, но всякий раз в преддверии настоящего боя с трудом заключали перемирие.

Эззедин встал из-за стола по приглашению доктора Ди, чтобы осмотреть его библиотеку. У Ди была книга на арабском языке, и он хотел, чтобы Эззедин прочитал ему отрывок. Это оказался Аверроэс ¹⁷. Пока они возвращались к столу, состоялся короткий разговор об Эззедине: не сможет ли доктор в свободное от посольских дел время обучить Ди читать и писать по-арабски?

– Вы согласились стать его учителем? – спросил бин Ибрагим.

Эззедин ответил осторожно, опасаясь чего-то в голосе мужчины, опасаясь, что он преступил черту.

– Я сказал, что подумаю об этом.

Ложь прозвучала неправдоподобно даже для его собственных ушей.

– Думаю, отличная идея.– Джафер казался почти спящим.– Регулярно проводить тесные совещания с доверенным колдуном королевы… Умно! А когда вы вернулись к компании за столом?

Эззедин испытал двойное облегчение: уроки арабского, которые он уже начал с восторгом и удовлетворением, были разрешены; и у него имелось еще одно четкое воспоминание о застольной беседе, которое он теперь мог передать бин Ибрагиму. Он чувствовал себя почти довольным от того, что мог предоставить этому человеку желаемое.

– Один молодой человек – кажется, поэт – хвастался, пытаясь произвести впечатление на людей постарше своими речами. Как дерзкий ребенок.

– На какую тему?

Теперь Эззедин все вспомнил отчетливо.

– Он сказал, что христианская священная книга – ложная. Что еврейские книги тоже фальшивые. Что это всего лишь истории, в которых нет ни слова правды; рассказы о мошенниках и грязных людишках. Да, он так выразился: «грязные людишки».

Бин Ибрагим с интересом приоткрыл один глаз.

– Кто-нибудь из гостей с ним согласился?

Некоторые. Другие неодобрительно покачали головами. Отдельные реплики звучали слишком быстро, чтобы Эззедин успевал их понимать. Кое-кто из гостей – рыцарей и лордов – смеялся и подбадривал поэта в его словоизлияниях.

– «Моисей был фигляром» ¹⁸,– сказал он, и другой мужчина, крупный мужчина, которого я видел при дворе, громко рассмеялся над этим.

– А хозяин? Мастер Ди?

– Он интересуется всем и готов выслушать любого, даже если не согласен с ним. Он признает наших врачей своими учителями, математиков и астрономов – тоже.– Эззедин сделал паузу, вспоминая, что порадовало его этим вечером, а потом описал это с бездумной откровенностью: – Я подозреваю, что эти люди… изумляются слепоте своих собратьев-христиан. Возможно, они и есть те, кто мог бы узреть превосходство нашего образа жизни. Но в то же время, как мне кажется, они опасно близко подобрались к идеям иного рода. Некоторые обвиняют их в атеизме, хотя я не думаю, что они действительно…

– Выходит, о мой достойный доверия доктор, вы провели вечер, выпивая с людьми, которые отвергают истину любого Бога?

Задавая вопрос, бин Ибрагим наконец открыл глаза и слегка улыбнулся. Эззедин лишь теперь расслышал угрозу, похожую на первые проблески лихорадки или инфекции. Если бы речь шла о них, он, несомненно, заметил бы тревожные симптомы гораздо раньше. Но в какие-то моменты он становился подобен ребенку и злился на себя за это. Он пробормотал:

– Если Аллах… если Аллах… если…

Но мысль, которую он пытался вытолкнуть из уст, как будто раздулась от гнева и не могла соскользнуть с языка.

– Да? Если Аллах – что? – Джафер расслышал этот гнев и распахнул перед Эззедином пространство, где тот мог бы его разместить.

Однако спокойствие вернулось к доктору.

– Возможно, эти люди обречены сперва бродить вслепую, спотыкаясь, и узрят истину лишь после того, как упадут достаточное количество раз.

9

Джон Ди cтоял рядом с доктором Эззедином, на приличном расстоянии от птиц и охотников, и наблюдал, как соколы поедают мясо.

– Послушать графа,– проговорил английский доктор, кивая в сторону Эссекса, возлюбленного королевы,– так птицам свойственно благородство. Они знают, что такое уважение, мужество, верность.

– Но вы полагаете, что они научились просто отслеживать еду,– сказал турецкий лекарь.

– Я верю, что они, как и мы, склонны к формированию привычек. Возможно, даже предпочитают все знакомое. То самое запястье. Тот самый колпак. Я не думаю, что они ценят одну руку в перчатке превыше другой. Хотя история о вашем мальчике и птицах заставляет задуматься. И преданность некоторых собак и боевых коней подталкивает к размышлениям о том, не могут ли они чувствовать и понимать нечто большее.

На другой стороне парка, рядом с графом Эссексом, Джафер бин Ибрагим ослабил ремни птичьего колпака, выпустив моргающую голову хищника на свет. Существо уставилось в небо, и бин Ибрагим бросил его в синеву, в то время как загонщики и псы погнали певчих пташек и воробьев прочь с деревьев и кустов. Эссекс попросил вина. Когда его подали, бин Ибрагим отказался, затем повернулся, чтобы кивнуть и слегка поклониться двум врачевателям на противоположной стороне зеленого луга.

– Пойдемте прогуляемся,– сказал Ди и взял своего турецкого друга под руку.

Эззедин последовал за своим обожаемым англичанином дальше в лес. Ди с энтузиазмом принялся тыкать пальцем. Его удовольствие от разговора было очевидным:

– Яд… облегчение боли… избавляет от фурункулов… от затрудненного мочеиспускания… от прочих недугов мужского органа…

В отличие от английских физиономий, эти бутоны, листья и черенки милостиво позволяли Эззедину себя различать. Некоторых он знал по турецкой почве; других счел родственными известным растениям; наиболее интересными, конечно, были уникальные для английской земли. Ди разломил веточку надвое и поднес к носу Эззедина.

– Замедляет кровотечение.

Эззедин собрал несколько образцов и спрятал в сумку.

– Я думаю, было бы показательно сделать надрезы в двух местах и нанести на один пасту, приготовленную из английского корня, а на другой – пасту, приготовленную из трав, которые я привез из Константинии. А потом посмотреть, какая быстрее остановит кровотечение.

Ди рассмеялся, как ребенок.

– Мы должны это сделать! Давайте так и поступим сегодня же вечером. Это очень проницательно с вашей стороны, мой друг. Если бы только на каждый вопрос можно подыскать такой же блестящий ответ.

– Вы слишком добры.

– Ваша компания скоро вернется в Константинополь. Вы готовы покинуть наш остров?

Эззедин сказал своему единственному другу:

– Я буду сожалеть о наших прогулках и беседах, но увижу свою жену и сына, поэтому даже из дипломатических соображений не буду притворяться, что отъезд меня огорчит. Они нуждаются во мне, и, если честно, пока я здесь, меня терзает чувство утраты.

Ди рассмеялся.

– Мой друг, это совершенно очевидно, даже для такого дипломатичного человека, как вы.

Когда они углубились в лес, доктор Ди рассказал, как часто ему за всю свою жизнь приходилось сталкиваться с раздором, вызванным неспособностью отвечать на вопросы столь элегантными решениями, как предложенный Эззедином эксперимент.

– Бесспорное величие нашей королевы заключается в ее мудрости в одной конкретной области. Я не знаю, как обстоят дела среди магометан, но, к сожалению, христианские королевства ненавидят друг друга и расходятся во мнениях относительно того, как лучше проявлять любовь к Иисусу Христу. Если вдуматься, какое безумство – ненавидеть из-за стремления лучше любить. Но так оно и есть. Будем снисходительны к детям и тем, чьи души изменчивы, как у детей. Для многих это нормальный порядок вещей. Каждый человек моего возраста трижды столкнулся с тем, как привычная жизнь перевернулась с ног на голову, и, придя в отчаяние от невозможности отыскать правильный способ верить, некоторые выбрали не верить ни во что. Однако это не уберегло их от пламени и топора, коим орудовали сперва католики, потом протестанты, и так далее, и тому подобное. Пока наша мудрая королева, в чьей душе обитает божественная искра любви, не поняла, что нам вовсе не следует заглядывать в сердца другим людям. Нам надлежит – я верю, что она это знает, хотя иногда забывает в те периоды, когда католики грозят трону,– научиться быть равнодушными к ошибкам остальных, даже к их проклятиям. Ибо то, что мы, с присущей нам слабостью, уверенно считаем чужими ошибками… следует признать, что это могут быть вовсе не ошибки, а подобное рассуждение подтолкнет нас к выводу, что заблуждаемся как раз мы сами. Я убежден, она это понимает. Отсюда вывод: давайте по воскресеньям все будем вести себя одинаково, как хорошие англичане, и никаких больше пересудов. Возможно, люди могли бы привыкнуть к существованию, осененному сомнениями. Я считаю, толика сомнений – необходимый элемент для жизни.

Пораженный словами Ди, Эззедин молчал и слушал, пока философ не закончил, и молчание не сделалось оскорбительным. Наконец он позволил себе заговорить, но нервничал из-за того, что ему придется сообщить бин Ибрагиму, и боялся, что кто-нибудь другой мог бы рассказать (хотя свидетелей у разговора не было) о самом Эззедине, и поэтому осторожничал со словами, будучи не совсем честным.

– Есть ли предел допустимой ошибки в мыслях других людей? Вы бы полюбили своего соседа-англичанина, будь он магометанином?

– Я люблю своего дорогого друга из страны турок и не ощущаю стремления в чем-то его исправлять.

Эззедин ничего не мог с собой поделать: он восхищался этим смирением, этой открытой душой.

– А если бы сосед, как поэт-гость в вашем доме недавним вечером, вообще не верил ни в какого бога, ни под каким именем – ни моим, ни вашим?

При этих словах Ди рассмеялся, и Эззедин вздрогнул – вдруг кто-то услышит?

– Не надо слишком серьезно относиться к гримасам проказника. А вы знаете, что во Франции есть английские католики, которые изучают насилие и намереваются проникнуть в Англию, чтобы творить зло? Они прекрасно знают, что их поймают, будут пытать и убьют, и они жаждут этого! Они называют себя мучениками! От этого болит душа. И мне стыдно за нас перед магометанином, как за католиков, так и за протестантов.

Все это Эззедин попытался запомнить слово в слово. Он записал разговор после того, как они с Ди обнялись на прощание (и запланировали надрезать друг другу руки и вместе нанести пасту), хотя сперва зарисовал и описал листья и корни, про которые ему рассказал друг.

Он записал слова Ди, чтобы точно ничего не забыть. Таков был его долг.

Он записал слова Ди, чтобы когда-нибудь показать сыну, как возрастает мудрость. Это он собирался сделать не только из чувства долга, но и с радостью.

Он записал слова Ди, потому что мысли доктора доставляли Эззедину удовольствие. Вернувшись домой в Константинополь, он с наслаждением вспоминал бы на досуге речи друга. Возможно, они продолжат доброжелательную научную переписку. Возможно, он мог бы послать лекарства обратно в Англию.

Но сначала долг требовал обо всем доложить бин Ибрагиму: он, конечно, так и поступит. А может, сообщит лишь о том, что разговор касался натурфилософии, медицины, ботаники. Он не хотел даже намеком продемонстрировать, как доктор Ди высказался по поводу слабости христиан, тем самым становясь потенциальным тайным слугой бин Ибрагима.

Выйдя из леса в открытый парк, где все еще охотились Эссекс и бин Ибрагим, Ди и Эззедин прошли мимо трех придворных дам. Когда женщины повернули головы и мило улыбнулись одними губами, Эззедин последовал примеру Ди: поклонился, одновременно поворачиваясь, и попятился.

– Вон та дама – камеристка. Она одевает королеву, помогает ей принимать ванну, очищает во всех смыслах. У вашего султана и султанши есть такие слуги?

Эззедин чувствовал, что было бы жестоко говорить правду: на любого английского пажа, служанку или красавицу, вроде этой женщины, на каждого воина, музыканта или повара у султана в Блистательной Порте имелась дюжина. Некоторые получали жалованье, некоторые были рабами, некоторые служили по любви. Султан жил среди толпы тех, кто жаждал прикоснуться к волосам владыки, подкрасить лицо, почистить зубы, вытереть нечистоты. Английский двор не мог превзойти султанский в богатстве – не считая зеленой травы, которую Эззедину нравилось ласкать, опускаясь на колени.

– Потому что,– продолжил Ди,– я случайно узнал, что она спрашивала о вас. Вы привлекли внимание великой красавицы, мой друг, своими экзотическими обычаями и магометанской мудростью. И, подозреваю, рыжей бородой.

Эззедин не сразу понял намек.

– Я польщен,– просто сказал он, хотя и не был в этом смысле полным профаном.

В Константинополе какая-нибудь придворная дама вполне могла возжелать мужчину, который не приходился ей мужем. Результатом могли стать отрубленные головы или просто яд, подсыпанный в кубки, и поэтому противозаконные желания сдерживались без особых трудностей. Конечно, чем большей милостью султана пользовался человек, тем больше свободы ему предоставлялось, и, как один из султанских врачей, Эззедин – как ему казалось – мог делать в Блистательной Порте практически все, что душе угодно. Он знал некоторых людей, действовавших сообразно желаниям и свободе, которую давало положение. И все же сам не испытывал никаких желаний, кроме тех, чьим объектом была жена. Ему никогда не приходило в голову, что это необычно. Он также не замечал, какие аппетиты она пробуждала в других мужчинах.

Два врача обошли опушку и оказались на уединенной зеленой лужайке, похожей на бухту, с трех сторон окруженную деревьями, чьи ветви отбрасывали на траву узор теней. Три акробата – тощий мужчина удивительно высокого роста, мальчик и еще один человек, пол которого Эззедин не смог определить,– ожидали проходящих зрителей и теперь, при виде двух беседующих докторов, поспешили начать представление.

– Алле-оп!

Таинственный третий взобрался мужчине на плечи и принялся жонглировать тремя мячиками. Мальчик бегал кругами, притворился, что падает, затем подпрыгнул и вскарабкался наверх, не останавливаясь, пока не оказался на плечах второго циркача. Устроившись на этом насесте, высоко над докторами, он вытащил из кармана четыре мячика и тоже принялся ими жонглировать. Над существующим кольцом из мячиков возникло еще одно, побольше.

– Я могу забросить эти мячи в небеса! – кричал мальчик, швыряя их все выше и выше, рисуя пересекающиеся дуги и орбиты, гармонические круги. Два доктора откинулись назад, как тростинки во власти ветра, чтобы посмотреть, как летающие мячики образуют собственную маленькую вселенную над башней из людей.

Позади раздался голос:

– Это я и хотел продемонстрировать в вашем доме недавним вечером.

В густой траве шаги чужака были неслышны, и его голос прозвучал почти над ухом Эззедина. Это оказался тот самый молодой человек из дома Ди – друг одного из лордов, поэт, который чуть ли не хихикал от порочного удовольствия, играя опасными идеями и изрекая крамольные слова.

– Вот оно, мои дорогие доктора: жонглер, совсем как священник, заявляет, будто может заглянуть Господу прямиком в ноздри – и мы, находясь всего-то несколькими ярдами ниже, просим его сообщить нам, какова длина растущих там небесных волос.

Эззедин никак не мог вспомнить имя этого человека. Ди только покачал головой, спокойно и неодобрительно, но явно готовый простить юношу, как прощают младенца, который перемазался в собственных испражнениях.

– Кит – трудный мальчик,– сообщил Ди Эззедину с улыбкой, виноватым тоном.– Именно такие речи, как я уже говорил, нам нужны меньше всего.

И все-таки сегодня в этом молодом человеке было что-то такое, что сразу же понравилось Эззедину, прежде чем внутри него зазвучал голос осуждения. Поэт богохульствовал, как будто ожидал, что его будут хвалить, а не карать – хвалить за мудрость и отчаянную

дерзость. В обычных обстоятельствах (богохульство против Мухаммеда!) Эззедин был бы рад видеть его наказанным, но в нынешних условиях виделось нечто (богохульство против христиан, среди христиан!), позволяющее Эззедину взвесить ценность парнишки на каких-то других весах, не связанных с доктриной. А потом Кит вызвал у него симпатию. Ему понравилось желание юноши быть любимым, рассмешить доктора Ди – и тот на самом деле рассмеялся, качая головой в неубедительном порицании, а Кит все продолжал шутить и провоцировать, якобы опираясь на исторические свидетельства. За ужином он сказал (Эззедин забыл сообщить об этом бин Ибрагиму): «Знаете ли вы, что в Новом Свете есть народы, которые живут на земле уже более шести тысяч лет? Это больше, чем вся история человечества, изложенная в нашей невнятной книжке».

Мальчик-жонглер на вершине башни крикнул вниз:

– Господа! А вы сумеете поймать то, что прилетит из горних высей?

С этими словами маленький циркач выпустил из верхней части круга один из мячиков, и три других слились в размытое пятно, похожее на нимб. Выпущенный мячик упал с неба, пролетев стрелой мимо трех тел и шести других мячиков. Эззедин попытался его поймать, но ему не хватало навыков в подобных упражнениях. Мячик упал между стоящими внизу, и его схватил поэт.

Кит упрекнул доктора:

– Ну что же вы его не поймали, сэр Турок? Даже паписты, которых мне доводилось встречать, время от времени не прочь изловить и пощекотать то один, то другой волосатый шарик.

Эззедин попытался поиграть словами, вторя остроумию Кита:

– Неужели для Бога земля – попросту детский мяч?

– Нет,– промолвил поэт,– он считает ее всего лишь шариком навоза.

Эззедин затаил дыхание, но в пределах слышимости не было никого из членов посольства, чтобы засвидетельствовать подобные речи.

– Должен заметить, я тоже о ней невысокого мнения,– прибавил Кит.

– А вас разве не накажут за подобные… заявления? – спросил доктор.

– Конечно, он рискует,– хмыкнул Ди.– Просто считает, что обрел бессмертие благодаря друзьям.

– О, люди без чувства юмора не настолько глупы, чтобы видеть во мне угрозу. Но если бы я им надоел, то сбежал бы с вами в Константинополь и поселился в серале.

– Сомневаюсь, что султан приветствовал бы такое вторжение. Или что ему понравилось бы ваше остроумие.

– Славный турок, я убежден, что ваш народ способен на большее. Я дам вам золотую монету из ваших же родных краев, если пригласите меня в Блистательную Порту, чтобы я сообщил султану следующее: как бог евреев, бог Рима и бог англичан, так и бог мусульман рождены из одной и той же грязи, имя которой – людское тщеславие. Я докажу каждому мужчине при дворе султана, да и гарему заодно, что говорю правду. Когда я уйду, никто из тамошних обитателей не потратит больше ни дня на что-нибудь иное, кроме табака, вина и сладострастия.

– Сперва отдайте монету – после такой лекции вы вряд ли сможете это сделать.

10

За неделю до отъезда в Константинополь доктор Эззедин, как обычно, после молитвы пришел в личные апартаменты посла, кивнул стражникам снаружи, дважды постучал, объявил о себе и сразу открыл дверь, не дожидаясь приглашения – настолько комфортно он себя чувствовал, действуя согласно общепринятым правилам.

Но если в предыдущие ночи посол был одет ко сну и ждал лишь снадобий, дарующих быстрый сон, да хотел поговорить с доктором о проблемах со здоровьем, то на этот раз он сидел за письменным столом, и единственная свеча, мерцая, озаряла часть его круглой безбородой физиономии и редкие каштановые волосы.

– Садитесь,– со вздохом велел он.

Доктор сел напротив посла, который не спешил говорить: он потер глаза, посмотрел в потолок, снова потер глаза.

– Вас что-то беспокоит? – спросил Эззедин.

Посол помолчал еще несколько тягостных мгновений, затем снова вздохнул, и слова хлынули из него неудержимым потоком.

– Вы совершили поразительную глупость. Теперь у меня нет другого выбора, кроме как ввязаться в эту чушь. Это раздражает. Я считал вас более осторожным и более внимательным к моим потребностям.

– Не понимаю, каким образом я мог не выполнить свой долг перед вами.

– Мальчишка заявил вам, что Господь считает мир дерьмом.

– Откуда вы об этом узнали?

– И вы приняли его предложение заплатить вам за организацию визита ко двору, где он затем поведал бы свою ересь султану и удовлетворил потребности в султанском серале, перед этим заставив всех придворных предаться пьянству и похоти.

– О, нет-нет, все это было в шутку. В английском стиле.

– Шутка? Вы над ней смеялись? А он?

– У них шутят по-другому. Они говорят противоположное тому, во что верят.

– Он именно так поступил?

– По крайней мере, я – да.

– Так вы все это действительно сказали? Донесение правдивое? И вы ничего не сообщили Джаферу.

– Я забыл об этом, когда отчитывался,– слабым голосом ответил Эззедин, хотя отлично помнил момент, когда решил не рассказывать Джаферу ни о чем, кроме обсуждения трав и сексуальной репутации графа Эссекса.

Посол долго смотрел на подбородок Эззедина, потом наконец глубоко вздохнул и сказал, почти улыбаясь:

– Вы знаете, что обладаете в Константинии определенными вещами, которых он желает.

– Вещами? Кто желает?

– Как же вы могли допустить такую ошибку… – Это был не вопрос. Это было сказано почти с жалостью, включая жалость к самому себе: – Он устроит скандал при дворе, когда мы вернемся домой. Ума не приложу, как вам уйти безнаказанным. Будут выдвинуты обвинения, и на них придется ответить; какой-нибудь визирь, который защищает и продвигает Джафера, будет назначен судьей; кого-то из вас накажут. И должен сказать вам, доктор, как человек, который вас уважает, который вам благодарен: Джафер в этом деле вас превосходит. Я сомневаюсь, что вам удастся одержать верх в формулировании своей позиции или привлечь внимание людей, которые смогут повлиять на султана.

Эззедин был ошеломлен потоком известий.

– Но я служил султану верой и правдой.

Посол посмотрел в потолок и сказал:

– Да, возможно.

Подтекст был ясен.

– Кто и чего желает? Я вас не понимаю.

– Вы действительно не понимаете?

Джафер пришел к нему домой, принял кофе и инжир от Саруки. Он восхищался ее изяществом, домом, садом. Он сказал, что сам убедил султана отправить доктора Махмуда Эззедина в Англию.

Карьера Эззедина как целителя совершенно не подготовила его к переломным моментам путешествий, к мимолетным определяющим возможностям, когда результат зависел от решения. В Константинополе, будучи врачом семьи турецкого султана, он вел комфортную жизнь и мог распознать симптом, по симптому – причину, по причине – лекарство, будь то трава, диета или что-нибудь астрологическое. Даже если случался тяжелый и внезапный как землетрясение медицинский кризис – лихорадка, пустула, перелом, рана,– всегда можно было сперва начать какую-нибудь процедуру, нанести мазь. Но в ситуации иного рода, когда решения, от которых зависела жизнь, были политическими или личными, а не медицинскими, он мог защититься, лишь действуя наугад. Способность увидеть угрозу ослабела, притупилась или просто покинула его. Он даже не осознавал, что заразился, пока болезнь не стала почти смертельной.

Махмуд Эззедин попытался говорить отважно.

– Даже если он убьет меня, она свободная женщина. Она может отказать ему. Она не рабыня, которую можно отдать победителю.

– Конечно. Но давайте не будем тратить время впустую и еще сильнее портить вечер. У меня ноги болят.

Но реальность власти – область исследований, которую Эззедин игнорировал, даже когда извлекал из нее выгоду,– нельзя было отрицать бесконечно. Он понял, что подчинится ее непреложным законам, независимо от того, изучал ли он их или притворялся, что их не существует.

Много лет спустя доктор вспомнит эту сцену, и, наконец, станет бороться, требовать, просчитывать и разрабатывать стратегию. Но в тот момент Эззедин по-детски испугался за свою жизнь, как будто она все еще имела ценность, и подумал, что лучше ничего не говорить; в конце концов, вернувшись мыслями в прошлое на несколько месяцев и постепенно осознав смысл услышанных слов и замеченных взглядов – все благодаря упоминанию о «вещах, которых он желает»,– доктор спросил:

– Если вердикт султана окажется не в мою пользу, какую защиту вы можете предоставить моей жене и ребенку от Джафера? Они не должны принадлежать ему. Чтобы обеспечить их безопасность, я, возможно, могу предложить вам сейчас что-нибудь ценное. Все, что пожелаете.

Посол оценил стремление Эззедина побыстрее разобраться с последствиями.

– Я подумаю об этом. Но, доктор, займитесь сейчас же моими ногами – они болят.

11

До зависящего от ветра возвращения в Константинополь оставалось меньше недели, и посольство получило приглашение к королеве на торжество в честь третьей годовщины неудавшегося испанского завоевания. В помещении было жарко и душно, от каминов и факелов на потолке плясали узоры из теней и света – то языки, то демоны. Эззедин попытался встать у окна, поближе к толике прохладного воздуха и серого дневного света, но толпа, застенчивость и собственные заботы выпихнули его в заднюю часть Зала аудиенций. В это же самое время церемониймейстер скользил по комнате, подавая сигналы: прекратить песню, поскольку вот-вот начнется речь, а после нее из другого угла должна была зазвучать новая песня.

Эззедин, проведший уже несколько месяцев в Лондоне, почти привык к этому холодному, темному королевскому двору детских размеров, пародии на богатство и пышность, ожидающие его дома. А вот музыку в некотором смысле полюбил. Он слушал, рассеянно размышляя, и в конце концов решил, что попросит ноты – заберет их с собой в Константинополь, если они написаны по той же системе, которой пользуются турецкие музыканты. Если в Константинополе доктора посадят за содеянное, за вежливую (и дипломатичную, как он будет настаивать) терпимость к вероотступничеству иноземцев, если его выставят богохульником лишь потому, что Джафер бин Ибрагим возжелал жену Махмуда Эззедина, он, по крайней мере, вернется домой с чем-то ценным. Но нет, нет! Его не посадят в тюрьму, потому что бин Ибрагиму не поверят. Эззедин – слишком ценный слуга султанской семьи, бесспорно преданный и благочестивый человек. А может, его не посадят, потому что Джафер бин Ибрагим не удовлетворится временной мерой и настоит на казни, чтобы забрать собственность Махмуда Эззедина насовсем. Но посол защитит доктора. Он все объяснит султану. Ведь все упирается в лояльность, а в этом смысле Эззедин безупречен.

Посол улыбался, наблюдая за происходящим. Королева попросила пересказать историю ее обращения к своим войскам. Граф Эссекс поклонился и начал пафосную речь:

– Не мягкая женщина, но строгий монарх обратился к суровым мужчинам в Тилбери ¹⁹, воинственным гласом призывая из горних…

И тут какой-то из менее знатных дворян протиснулся в первые ряды лордов и леди, которые переминались с ноги на ногу, скрывая усталость. Казалось, он нарочно привлекал к себе внимание, расталкивая всех, кто попался на пути, включая фаворита королевы посреди тирады.

– Негодяй, ты обезумел? – крикнул кто-то.

Рассмеялся паж. Какая-то графиня ударила спотыкающегося дворянина по пальцам, когда он потянулся к ней, а потом несчастный рухнул на пол, содрогаясь всем телом. На его губах выступила пена, и он заговорил на неизвестных языках. Какой-то великан позади толпы шагнул было навстречу суматохе, но его остановило легчайшее прикосновение женской руки.

Эссекс решил проигнорировать помеху и продолжил выступать – его чутье на политические жесты в нужный момент всегда оставляло желать лучшего. Вскоре его заглушили крики.

– Он одержим демоном! – громким шепотом заявила одна из фрейлин королевы, а другая мгновением позже выкрикнула те же самые слова, но как плохая актриса, неубедительно и без малейшего следа тревоги.

Эззедин наблюдал: лежащий на полу лорд был во власти конвульсий, его глаза закатились, подбородок увлажнился; королева следила за происходящим не шевелясь, хотя слегка наклонилась вперед на своем троне, чтобы лучше видеть. Эззедин мог бы спросить разрешения у своего посла, но ему такое не пришло в голову. Случись все иначе, возможно, он воссоединился бы со своей нежной женой и толстым сыном в доме на холме, вблизи от самого синего моря в целом свете. А еще его могли бы убить на французском корабле, возвращающемся в Константинополь (при прямом участии Джафера), или казнить за вероотступничество по возвращении (при косвенном участии Джафера), или… Эти вероятности не имеют значения: он не прожил иные жизни и не умер иной смертью. А все потому, что не обратился к послу за дозволением позаботиться о пораженном болезнью англичанине.

Когда доктор Эззедин – конечно, одетый как магометанин – склонился над бьющимся в конвульсиях английским лордом, в зале вряд ли нашелся бы человек, который не сжался внутренне от коллективной национальной памяти при виде такого зрелища: сарацин, присевший на корточки возле своей жертвы-крестоносца. Магометанский врач извлек из-под мантии изогнутое орудие из полированного дерева длиной в ладонь, и тем самым довершил свое превращение в одного из Сулеймановых убийц – в тюрбане, со смертоносным кинжалом с резной рукоятью. И все же ни один англичанин не выступил вперед, чтобы спасти павшего товарища, если он и был таковым, а сама королева только склонила голову набок, зачарованная театральным действом, развернувшимся подле ее трона.

Эззедин опустился на колени рядом с трясущимся мужчиной и быстро сунул ему в зубы отполированный до блеска деревянный полумесяц. Стражник решил, что с него хватит, и зашагал вперед, на ходу опуская алебарду, но не кто иной, как сама королева велела ему оставаться на месте. Как следует затолкав скользкую деревянную штуковину между стиснутыми челюстями, Эззедин схватил дергающиеся руки лорда и прижал к бокам. Лишь потом доктор наконец-то вспомнил о протоколе.

– Ваше величество, наипочтеннейшая, прошу меня простить… – сказал он.

Затем повернул Генри Фэрли, третьего барона Морсби, на бок, обратив его лицо прочь от королевы (вследствие чего повернулся к ней спиной и лорда вынудил сделать то же самое, но другого выхода не было), поскольку точно знал, что произойдет дальше; собрал щедрый поток баронской рвоты в тряпки, которые извлек из недр собственного одеяния. Королева слегка выдвинула ногу в украшенной драгоценными камнями туфельке из-под юбок, как будто раздумывая, не встать ли, чтобы лучше видеть, но осталась сидеть на самом краешке своего трона в Зале аудиенций.

Наконец, крепко удерживаемый турком еще одну-две минуты, которые тянулись очень долго, барон перестал биться в припадке. Закрыв глаза, вжав голову в плечи по самые уши и отвернувшись, притиснув кулаки к щекам, английский лорд как будто вновь стал ребенком и погрузился в беспамятство. Произведенная им мерзость была стерта и спрятана милостивым доктором, который столь же незаметным движением убрал изогнутый кусок дерева, помешавший англичанину проглотить собственный язык.

Наблюдательная королева, которая всегда славилась умением соображать быстро и мыслить стратегически, сразу поняла, что Морсби не одержим демоном и что мусульманин не причинил вреда христианину, а скорее исцелил его, и что барон теперь явно не способен жить при дворе, вследствие чего должен будет вернуть некоторые ценные королевские патенты в королевские руки. Елизавета была в некоторой степени готова к такому повороту и предварительно проинструктировала двух своих дам провизжать что-нибудь о демонах, если они увидят, как барон Морсби бьется в конвульсиях – ведь все уже давно украдкой насмехались над этим, рассказывая друг другу, что с ним такое иной раз случается без свидетелей или в компании единственного доверенного слуги.

12

Джафер бин Ибрагим предпочел бы, чтобы высокомерного и коварного врача заперли в его комнате, а затем – в каюте на корабле, идущем домой, и не выводили, пока визирь не будет готов предъявить ему обвинения. Но это был официальный повод, и посол настоял, чтобы на торжестве присутствовало все посольство без исключений. Тем не менее, Джафер отвел доктора в сторону, прежде чем королева вошла в зал, и с тревожной улыбкой произнес несколько фраз по-арабски: «Я надеюсь, вы сможете объяснить свою позицию султану более убедительно, чем могли бы мне или послу. Я искренне надеюсь на это. В противном случае мы все столкнемся с утратой». Возможно, этого будет достаточно, чтобы доктор сбежал до того, как они доберутся до Константинии. Дом этого человека был так восхитительно расположен на холме. Во дворе находился фонтан с колодезной водой, чистой и пригодной для питья, прохладной круглый год. С ребенком рано или поздно придется разобраться, но султан, конечно, не станет препятствовать браку. Вдова сочтет большой удачей найти себе новую партию. Узнав о преступлениях и исчезновении своего мужа, она ухватится за это предложение.

Не прошло и сорока минут, а Эззедин уже возился с бьющимся в конвульсиях, блюющим английским лордом, дамы кричали «Демон!», ленивые лорды безучастно наблюдали, как магометанин вертел и крутил тело их соплеменника, в то время как королева высунула единственный изукрашенный драгоценностями пальчик из-под многочисленных юбок. Джафер бин Ибрагим превратился в ничто, в свободно парящие глаза и уши, и в этом могущественном облике заметался по залу, собирая бесценные сведения. Он испытывал физическое удовольствие, покидая тело таким образом, перетекая с произвольной скоростью на любое расстояние, незаметно скользя под потолком или у ног собравшихся, заглядывая им в рот, а оттуда и в голову – он был способен на все, стоило лишь постараться.

Джафер проплыл рядом с дамами, кричащими «Демон!», и увидел, как они переглянулись, а затем услышал тайные слова, которые каждая хранила в своем разуме: они не думали, что в происходящем замешаны демоны, а просто действовали по инструкции. Тело бин Ибрагима далеко в другом конце зала содрогнулось от удовольствия, доставленного этим присвоенным знанием. Он не возбуждался так сильно, если трудилось его материальное тело – например, когда он проник один в библиотеку городского дома графа Эссекса, будучи гостем этого пэра, и быстро прочитал все письма, какие нашлись на столе. Там, в одиночестве, вовлеченный в физическом смысле в опасный акт вторжения, он чувствовал удовольствие – и очень сильное,– но оно не шло ни в какое сравнение с приливом крови и дрожью в чреслах, которые стали вознаграждением за нынешнее развоплощение. Благодать ангелов Аллаха наполнила Джафера, его душа взлетела над юбками этих дам, проникла в разум графа Эссекса, барона Морсби и даже соотечественника, доктора Эззедина. Что узнал бин Ибрагим? Что не открылось ему, пока его тело испытывало такие небесные ласки, как будто вечное наслаждение в раю началось раньше всякого разумного срока?

* * *

В ту ночь на королевской барже, где искусственные огни расцветали на фоне неба и заливали красным пламенем Темзу, в которой прыгали и резвились механические морские свиньи с людьми внутри, королева сказала османскому послу, что его врач – великий мастер своего дела и что она благодарна ему за то, что он сохранил жизнь ее верному пэру. Она захотела преподнести посольскому врачу подарок в знак королевского уважения. Подняла руку, и прислужник вручил послу кольцо с голубым камнем. Посол произнес нужные слова – такие дипломатические процедуры происходят по сценарию и после многочисленных повторений выполняются рефлекторно, механически. Было ли суждено кольцу найти палец врача, которому оно предназначалось? Такие вещи нелегко узнать, и ни одну из сторон это не волновало.

Ибо в этот самый момент Аллах прошептал на ухо послу решение всех проблем и неприятностей, ожидающих его по возвращении в Константинополь, где хотелось бы почивать на лаврах и наслаждаться султанской милостью. Аллах сообщил послу точные слова, которые следовало повторить английской султанше, и оттого, что так повеяло небесной мудростью, все невзгоды исчезли без следа.

13

Не подозревая о разговоре между королевой и послом, Эззедин провел два дня, собирая вещи, мысли его блуждали, пока он сам прогуливался в садах резиденции посольства, чтобы снова набраться решимости. Он каким-то образом обратится непосредственно к султану. Он будет умолять. Нет, он не станет умолять. Он открыто заявит о своей любви к семье владыки и объяснит, что Джафер взалкал его жену. Султан тем скорее сжалится над ним, чем честнее и мужественнее он объяснится.

А если его приговорят к смерти, он, по крайней мере, составит план побега для Саруки. Кто бы мог ему помочь?..

Несмотря на страстное желание вернуться домой, трепет перед тем, что будет дальше, замедлял доктора, иногда вынуждая его застывать на несколько минут. Стряхнув с себя оковы жути, преисполненный надежды, он потратил дополнительное время на упаковку и складывание огромного количества новых и хрупких предметов: жидкостей, семян и черенков, которые подарил ему друг, доктор Ди, во имя общей любви к знаниям «и ради нашего Создателя, под каким бы именем мы ни восхваляли Его и какими бы методами мы Ему ни поклонялись». Типичная провокационная манера речи его английского друга. «Когда-нибудь вы покажете мне свои сады».

За две ночи до того как делегация должна была покинуть Лондон и отправиться в Дептфорд на ожидающий их корабль, идущий в Константинополь и Новый дворец, посол вошел в покои Эззедина. Он впервые за все месяцы их пребывания в Англии пришел к врачу сам.

– Мой доктор. Мой друг! – Даже если бы Эззедин не столь остро чувствовал подступающую тревогу, он бы все равно заметил, что посол выражается причудливо. Коротышка-евнух сел на кровать врача, вытянув ноги, и вид у него был весьма взволнованный – но почему? – Султан сообщил мне о своих пожеланиях. Он доволен нашей экспедицией к англичанам и условиями соглашений, которые мы с ними заключили. Он упоминает вас, в частности, как человека, достойного высокой чести.

– Он упомянул меня? Я абсолютно недостоин такого дара.

Вот так! Угроза Джафера бин Ибрагима устранена. Махмуд Эззедин вел себя как ребенок, и ему стало стыдно за то, что он усомнился хоть на миг в покровительственной любви своего владыки.

Посол наклонился вперед, положив мягкие ладони на толстые бедра.

– Да, это весьма ценный дар… и чтобы заслужить большего, о, можно сделать что угодно. По крайней мере, я бы ни перед чем не остановился.

– Естественно.

– И султану особенно приятно использовать вас для умножения славы империи, для укрепления доверия в дальнейших переговорах между ним и английскими неверными – восхвалим же его великую мудрость!

Эззедин не ответил.

– Вы сомневаетесь в его великой мудрости, в его стратегии в принятии решений?

– Разумеется, нет. Разве я способен на такую глупость? Я не претендую на то, чтобы считать звезды на небе.

– Тогда возрадуйтесь, мой дорогой друг. Ибо он избрал вас для того, чтобы совершить нечто великое. Такое можете сделать только вы. Стать цементом, тем самым мостом, который он строит между Лондоном и Константинией.

– Вы говорите так, словно цитируете мирный договор.

– Неужели? – Посол хихикнул.– Махмуд! Действительно, договор! Вы должны стать живым воплощением договора! Вы получаете подарок немыслимой ценности! Он его вам вручает! Я завидую!

– Когда он сообщил вам об этом?

– Странный и неуместный вопрос. Лучше спросите, что вам следует сделать, чтобы остаться достойным его необыкновенного доверия и великодушия. А теперь приготовьтесь, мой дорогой друг. Приготовьтесь излиться потоком благодарностей. Ибо, когда это произойдет, я должен точно отметить, что вы сделаете и скажете, ведь в конце концов я предстану перед султаном, чтобы пересказать слово в слово, как на вас подействовал его дар. Вы готовы? Каждый ваш жест, каждое ваше слово – я готов запечатлеть в своей памяти мельчайшие подробности.

– И я не буду присутствовать, чтобы лично выразить ему свою благодарность?

– Это маловероятно. Но ваша жена и ребенок там будут, когда я опишу вашу реакцию. И султан отнесется к ним соответственно.

Эззедин стоял, недвижный и бессловесный, тщетно желая обрести власть над собственным пульсом, и слышал, как мысли медленно блуждают кругами, бесполезные и растерянные…

– Готовы ли вы выразить свои чувства? Совершенно, абсолютно готовы?

В этом поступке была доброта, переплетенная с жестокостью, неразрывно связанная с ней. В последующие годы, когда Эззедин воспроизводил эту сцену, пересказывал историю в тишине или одиночестве, он мог оценить заботу, проявленную евнухом в должный момент. Посол дал Эззедину время вспомнить про навык, которым должен обладать любой придворный: умение скрывать свои мысли. Он предупредил Эззедина, что придется приложить неимоверные усилия, но провал повлечет за собой еще более тяжкие последствия, порождая угрозу для его жены и ребенка.

Посол развалился на кровати и занялся приятным делом – потягиванием эля, вкус которого ему предстояло с большим трудом забыть еще до возвращения. О том, что они его пробовали – все, кроме бин Ибрагима,– никто не посмеет рассказывать. (Вода на этом грязном острове была недостаточно чистой для питья; через несколько недель после прибытия Эззедин получил одобрение посла и проинструктировал всех членов посольства, что английское пиво и вино можно употреблять, и это не грех, поскольку они не алкоголь, а, соответственно, английская дождевая вода и бычья кровь.)

Эззедин не стал готовиться к худшему, что мог себе вообразить. Вместо этого он сразу подумал о своем доме, о Саруке и Исмаиле, о животных и травах в саду, о часах, проведенных при дворе султана, и о том удовольствии, которое все это принесло ему в жизни, о глазах жены и запахе дыхания сына, когда тот был младенцем. Он даже насладился предвкушением, которое испытывал, находясь в Англии и думая о возвращении ко всему этому. Это был очень мудрый выбор: поскольку своим ответом он должен был всё защитить, он держал это на переднем плане разума, ставя ценность и важность превыше боли, которую мог ощутить от утраты. Таков был лучший способ заботиться и любить. Эззедин несколько раз сглотнул слюну, и незримое лезвие все время вонзалось ему в горло, а в желудке закипала кислота.

Он глубоко вздохнул, и когда был готов – посол не торопил его,– пробормотал сквозь слезы:

– Не терпится узнать, как я могу угодить нашему султану наилучшим образом.

В конце концов, когда евнух в витиеватых выражениях разъяснил суть Эззедина-подарка, Эззедин-человек спросил, не согласится ли посол передать письмо его жене – сохранить послание в тайне и при необходимости прочитать ей вслух.

– С радостью,– ответил толстячок, сам преисполнившись любви и благодарности к доктору за то, что тот сыграл свою роль так плавно и без сопротивления. Теперь он был столь добр, что Эззедин пожалел о причиненных послу неприятностях и понадеялся, что султан похвалит евнуха за предложенное решение и произнесенную ложь, поскольку было совершенно немыслимо, чтобы все это задумали в Константинополе. Письмо жене было существенной просьбой, и в последующие годы Эззедин иногда даже прощал посла за то, что тот ее проигнорировал.

14

После завершения пьесы – комичной истории о женщине, которая вела себя с мужем жестоко и непокорно, пока он не приструнил ее с помощью голода,– посол встал перед королевой на том самом месте, которое покинули актеры. Он призвал доктора Эззедина выйти из толпы и присоединился к нему. Некоторые актеры кружили в дальней части зала, спорили из-за места, откуда можно было как следует увидеть и услышать аристократов и набраться опыта, необходимого для убедительного воссоздания на сцене их самих и их предков.

– Завтра, великая королева,– начал посол,– мы отплываем от ваших берегов, успешно выполнив задачу, поставленную нашим владыкой-султаном, ибо мы обрели на этом острове мир между народами и любовь к вашему великому королевству. Мы узрели народ настолько довольный жизнью и процветающий, насколько это можно себе представить. Советников мудрее всех, кого мы когда-либо знали. И королеву, которая возглавляет державу – правит без короля, но с мощью и мудростью, которым может открыто позавидовать любой король или даже султан.

Елизавета улыбнулась этой речи, а ее советники и сопровождающие их лорды и леди поклонились и тихо зааплодировали.

– Как думаешь, ты мог бы сыграть турецкого евнуха? – прошептал актер одному из своих стройных молодых коллег, все еще в платье после выступления в роли сварливой жены.– Если мы положим подушку тебе под рубашку? А причиндалы привяжем и затянем между ног?

– Мурад Великий – третий османский султан, носящий такое имя, Хранитель Двух Святынь, Халиф Халифов,– зная, что Махмуд Эззедин оказал услугу ее величеству Елизавете, королеве Англии, Франции и Ирландии, Защитнице Веры, очень гордится тем, что знания мастера Эззедина в области медицины делают его одним из самых уважаемых мудрецов, проживающих в наших краях,– и поэтому наш султан желает преподнести вам подарок, чтобы всякий день, прожитый в добром здравии, напоминал вам о добрых отношениях между нашими королевствами, о дружбе, словно мост соединяющей нашу империю и вашу собственную. Чтобы вы могли повелевать и извлекать пользу, какую сочтете нужной, чтобы вы могли царствовать во здравии столько, сколько отмерено монарху, Махмуд Эззедин, врач турецкого султана, останется в Англии и будет исполнять желания вашего величества до тех пор, пока сможет приносить вам удовлетворение.

– Столь дружественные и любезные отношения между нашими народами навсегда останутся одним из моих главных поводов для гордости за все время правления,– сказала Елизавета.– Пожалуйста, поведайте своему султану, что английская подруга благодарит его за доброту.

Она устремила на доктора Эззедина внимательный взгляд, подмечая всякую мелочь, которую могла рассмотреть на его лице повыше бороды и усов.

– Доктор. Желаете ли вы сами такой судьбы? Жить среди нас, англичан?

– О великая королева, я желаю служить моему султану, и если он повелел, чтобы я служил вам, то я тоже этого желаю, со всей душевной теплотой. Служить вашему величеству – значит служить ему. Таковы мой долг и радость.

– Красиво сказано,– проговорила она, когда доктор поклонился.

Эссекс громко рассмеялся.

– Но ведь он не сможет жить здесь, среди нас, вечно? Он же магометанин?!

Королева посмотрела на дерзкого фаворита, тем самым вынудив его умолкнуть, а затем перевела смягчившийся взгляд на коленопреклоненного, склонившего голову турка.

* * *

Итак, в конце августа 1591 года Махмуда Эззедина впервые превратили в подарок.

Корабль ушел без него. Его бросили. Еще до того, как он успел передать письма своим сыну и жене.

То ли насмешница-судьба, то ли смердящие демоны вышвырнули его на крошечный, влажный и ветреный остров, невероятно далекий от цивилизации, от дома, от любви, и он остался там, словно потерпевший кораблекрушение, будто пария. Он стоял один на этом острове, населенном, как в детской сказке, дикарями, еретиками и слабоумными, а больше всего профессиональными лжецами, чьи речи неизменно сбивали с пути истинного. То, с какой быстротой все изменилось, могло бы привести в замешательство самого Господа, если бы Он решил взглянуть на происходящее: за считаные месяцы – считаные дни! – уважаемый и удачливый человек превратился в раба; человек, знавший свое почетное место, сделался объектом чужой щедрости или презрения. Он почти мгновенно был отрезан от своей преданной семьи, от своей страны, оторван даже от любящего Бога и брошен скитаться в одиночестве в пустыне вдали от всего, чем дорожил.

И все, пряча фальшивые улыбки, поздравили его с изгнанием.

Когда жизнь преподносит людям награду за наградой, воздавая должное их уму, они начинают верить, что ум способен бесконечно служить защитой, что им отведено заслуженное, незыблемое и привилегированное место в мире, сотворенном Аллахом, что они по сути своей никоим образом не схожи – и никогда не будут схожи – с теми, кому не повезло. Но Махмуд Эззедин, начав свое долгое и неуклюжее погружение в дипломатию и шпионаж, придворную политику, интриги иноземцев, религиозные войны, был огорошен, словно человек, попавший в ловушку событий, выходящих за рамки его понимания. Он поглупел – или вынужден был признать, что всегда был глупцом. Он упустил из виду симптом, а когда его предупредили, отреагировал инстинктивно и бестолково. И так случилось, что в ту эпоху, когда лишь везучие доживали до пятидесяти, у Махмуда Эззедина десяток лет отняли с той легкостью, с какой воришка срезает кошелек в переполненном театре.

Десять лет спустя, когда доктора рвало посреди шотландской пустоши, где рядом не было ни души, он понял, что от высокомерия и глупости так и не исцелился.

Махмуду Эззедину предстояло стать подарком – олицетворением чьей-то щедрости – еще четыре раза.

15

Мой сын,

Господь всеведущий и милостивый воздвигает на пути человека такие препятствия, которые Он сочтет необходимыми, и нам следует не требовать объяснений или оплакивать свою участь, но любить наши страдания так, как мы любим Его. Аллах всеведущ, и Аллах не прислушивается ни к человечьим жалобам, ни к собачьему вою.

Я не вернусь к вам, как ожидал, и когда посольство прибудет в Блистательную Порту, меня не будет среди его участников.

Тот, кто принесет вам это письмо – мой друг, и он станет вашим другом. Он может посчитать благоразумным, чтобы вы с матерью отправились с ним подальше от нашего дома, возможно, подальше от Константинии, до тех пор, пока я не смогу воссоединиться с вами и защитить вас.

Это трудная задача, но я прошу тебя выполнить ее, поскольку ты юный мужчина: пожалуйста, скажи своей матери, что я вернусь, когда Всевышний соблаговолит так устроить, и что если на то будет моя воля, мое возвращение не заставит себя долго ждать. Ее супруг жив и страдает только от разлуки. Пожалуйста, читай ей эти слова так часто, как она того пожелает. Я задерживаюсь, я всего лишь задерживаюсь.

Часть вторая
Джеффри Беллок, 1601 г.

Меньше опасности в том, чтобы бояться слишком многого, чем слишком малого.

Сэр Фрэнсис Уолсингем

1

– Все еще ничего? – спросил Роберт Сесил ¹, вытирая глаза с таким видом, словно именно он лежал в постели изнуренный, сам себя измучив голодом, и развлекал сидящую рядом Смерть.

– Выпила глоток вина.

– Но не поела?

Придворная дама покачала головой, поэтому Сесил прошел мимо нее и опустился на низкий табурет рядом с королевской кроватью, испытывая легкую боль в горбатой спине.

– Ваше величество.

– Мой пигмей… – прохрипела королева.

Она вот уже пятые сутки отказывалась от еды.

– Я попробовал бульон. Если позволите заметить, он столь же хорош, как и все, что вам когда-либо случалось отведать.

Елизавета закрыла глаза. Она так исхудала, что кости можно было разглядеть под тонкой кожей рук; в этой женщине, с точки зрения Сесила, не осталось ничего величественного, ничего царственного или прекрасного, подобающего владычице, и все-таки, сидя рядом, он ощущал внутри искорку былого трепета, который испытывал в детстве, наблюдая из темного уголка за отцом, поддерживающим ее власть на пике могущества с усердием садовника в пышно цветущем саду. Он увидел, как Елизавета погружается в дрему, потер ноющее плечо и стал ждать, когда она проснется.

И ее величество открыла глаза. Сесил вновь принялся настаивать на том, чтобы она поела, но Елизавета прошептала:

– Я получила такие чудесные сведения. Из-за границы.

Она ждала, хотела, чтобы он спросил, в чем дело – даже в нынешних условиях пыталась распалить в нем интерес.

– Мадам?

Она слабо улыбнулась и объявила:

– Я жду ребенка.

Сесил склонил голову и снова попытался поднести чашу к губам своего монарха.

– Англия,– провозгласила она, затем отвернулась.

Возможно, ребенка следовало назвать Англией; возможно, она носила в своем древнем и девственном чреве всю нацию. Вероятно, подумал Сесил, королева нарочно изъясняется поэтично или завуалированно: она, измученная голодом и болезнью, готова наконец-то обсудить давний, мучительный вопрос о своем преемнике. Поздновато.

У двери Сесил спросил, часто ли королева высказывала эту фантастическую идею.

– Она пару раз говорила что-то подобное,– призналась камеристка.

И поэтому государственный секретарь попросил даму со всей возможной любезностью, чтобы она никому ничего не пересказывала, но даже для его собственных ушей слова прозвучали как угроза. Он желал иного – желал, чтобы его голос звучал плавно и чарующе, чтобы его лицо вызывало привязанность и доверие. Жизнь стала бы гораздо проще, если бы он не выглядел так, словно постоянно строит козни, собирается что-то потребовать, возразить или пригрозить. Но этот навык его тело тоже не желало приобретать.

2

Даже подобие угрозы не помогло замкнуть рты, уши или двери, ибо на следующий день в приемной Сесила обнаружился не кто иной, как Джеффри Беллок собственной великанской персоной: дождавшись появления государственного секретаря, он попросил выделить немного времени, причем не стал утруждать себя вежливостью.

– Пока не родилось королевское дитя, сэр,– тихо сказал Беллок, когда Сесил попытался от него отделаться, и поэтому Сесил, пряча страх, открыл незваному гостю дверь, предупредив, что у него в распоряжении лишь несколько быстротечных минут.

В самом кабинете Сесил носом указал Беллоку на складной табурет с кожаным сиденьем, самую низкую точку, которую мог предложить. Но даже после того как сам устроился в большом кресле на возвышении, Беллок продолжал смотреть на государственного секретаря сверху вниз.

– Какому делу вы теперь себя посвятили, Джефф? Благородным пенсионерам? ²

– Посланникам королевы, сэр,– сказал Беллок.– Уже больше десяти лет. Мистер Уолсингем проявил в мой адрес великодушие, пока был еще жив.

– Вы действительно осколок очень старых времен. Древний дождевой червяк.

– Дождевой червяк, милорд?

Сесил беззвучно рассмеялся.

– Мой отец и мистер Уолсингем так называли подобных вам – тех, кто копошится в грязи.

– Ваш отец и другие джентльмены были добры, признав мои невеликие заслуги.

– Сколько я историй наслушался в детстве о таких парнях, как вы. О вашем отчаянном героизме. О том, как вы прятались под кроватями католиков, в самой гуще событий. Вечно в опасности. Вы спасали всех нас от папистских козней, от дурных старых времен. Когда вы начали ловить католиков?

– С тех пор, как мне исполнилось девятнадцать, сэр, может быть, немного раньше. Примерно в то время, когда я был во Франции с мистером Уолсингемом.

– Ну и что же случилось сегодня? Пришли просить об одолжении?

– Нет, милорд. Я пришел как своего рода посланник. По тому же самому вопросу.

– Ловле католиков?

– Да, сэр. И я пришел от имени куда более благородных людей.

– Ах.– Сесил откинулся назад и склонил голову набок.

– Мы так поняли, она отказывается от еды, милорд.

– Вы это слышали в канцелярии посланников? Сплетни.

– Как я уже сказал, сэр, меня прислали частным образом.

– Очень драматично, Джефф. От актерства так и не избавились? Сплошной театр.

Беллок вызвался выполнить эту задачу добровольно, за ужином согласился пересказать государственному секретарю мнение мистера Била и прочих джентльменов и потребовать каких-нибудь действий; он собирался настаивать, пока Сесил не прислушается. «Помыслы у него такие же кривые, как и спина»,– подумал Джефф. Встретив Сесила в какой-нибудь гостинице, он бы не доверил ему свой багаж.

– Вы на своем посту все еще новичок, сэр, и, возможно, некоторые вопросы пока что не привлекли вашего внимания. Во времена вашего отца могло показаться, что это достаточно отдаленная проблема, которую можно оставить без ответа, но теперь, сэр, джентльмены послали меня, чтобы сообщить вам следующее: с вопросом необходимо разобраться срочно. Тот факт, что она отказывается от еды, эту срочность лишь усугубляет. Ее разум, как вы и сами знаете, помутился.

– Кто вам это сказал? Как вы смеете говорить о…

– Темп событий грозит перейти в галоп, сделав любые приготовления бесполезными, сэр Роберт. Если мы хотим, чтобы все прошло мирно, нужна определенность. Нет ничего постыдного в том, чтобы обсуждать это здесь и сейчас, за закрытыми дверями.– Джефф неумолимо гнул свою линию.– Король Яков может считать, что Англия у него в кармане, но дела обстоят иначе.

Сесил поморщился и потер горбатое плечо; с точки зрения Джеффа это выглядело неуклюжей актерской попыткой изобразить, будто его ударили ножом в спину.

– Ну и как же они обстоят? О ком речь? Вы слишком много о себе…

– Кое-кто беспокоится.

– Надо же, какая неожиданность! Совсем как дождь!

Беллок промолчал. В подобных делах, если разговоры становились бесполезными, ему всегда помогал собственный внушительный вид. Он понял это много лет назад, когда зарабатывал на жизнь, помогая выбивать долги, реальные или подразумеваемые, из состоятельных людей.

– Итак.– Роберт Сесил забрался в кресло с ногами, оставаясь спиной к свету из окна, и положил на стол руки с растопыренными пальцами.– Мы имеем дело с компанией анонимных сплетников. Они посылают гонца-великана допрашивать государственного секретаря ее величества и требовать от него мер по противозаконному вопросу, который связан с еще не наступившим событием. Вы же знаете, у меня нет права голоса в этом смысле. Наследование просто… состоится.

– Они интересуются, милорд – как люди, повидавшие темнейшие времена и худшие преступления католиков и преданно защищавшие ее величество от вторжений и козней,– сможет ли претендент на трон принести с собой мир и можно ли положиться на то, что он не станет сжигать своих подданных заживо прямо на улицах. Кажется, вопрос сформулирован достаточно четко. Они требуют недвусмысленного ответа: он протестант или нет?

– А-а.– Сесил рассеянно махнул рукой, как будто отгоняя муху, и обмяк в кресле, позабыв о попытках казаться массивнее, чем на самом деле.– Да разве кому-то придет в голову, что это не так? Он говорит, что протестант. Он ходит в протестантскую церковь каждую неделю. Если это все, что их беспокоит…

– Если он католик, они не пустят его в Англию. Если они поверят, что он католик, милорд, рано или поздно начнется война – или гражданская война. Снова будет бойня. Католики воспрянут, чтобы приветствовать его, и начнут убивать. Я был в Париже с мистером Уолсингемом во время резни в канун дня Святого Варфоломея.

– Я видел пьесу.

– Все было хуже, чем в пьесе.

– Да уж, аргумент.

Но эта тема, казалось, измотала Сесила. От его гордости и бахвальства ничего не осталось. Он снова потер плечо и налил себе немного вина, не предложив своему мучителю.

Беллок продолжал давить:

– У Якова есть испанский мальчик, который дает ему советы в постели.

– О, у Якова всегда были любимчики. Ни один не продержался долго.

– Они все католики.

– У вас по-прежнему имеется сеть разведчиков в Шотландии, Джефф?

Вместо ответа Беллок открыл кожаный футляр, который все это время держал под мышкой.

– Мы кое-что приготовили для вас. Краткий отчет.

– Опять эти «мы»? – Сесил не мог долго изображать спокойствие.– Сколько вас, смельчаков?

Беллок развернул листы и положил их на стол Сесила. Они были озаглавлены изящным секретарским шрифтом ³: «Хронология несомненных фактов относительно ЕГО деяний».

Если Сесил и был впечатлен или удивлен предоставленным сведениям, Джеффри Беллок этого не заметил. Сообразив, что великан не собирается отвечать, кто его послал, горбун хмыкнул и снизошел до того, чтобы опустить взгляд и приступить к чтению. Он задавал вопросы, не поднимая глаз. Когда Беллок получил эти свидетельства? И сколько времени прошло, пока он все записал? И кому еще он рассказывал о том о сем? Сохранил ли аналогичные краткие отчеты по другим вопросам, связанным с разведкой? Кто скрывается под псевдонимом Урсиний? И почему, если Беллок – «Прошу прощения, если эти ваши анонимные джентльмены…» – располагали таким обилием фактов, они все еще не отыскали ответ на самый важный из вопросов, а вместо этого докучают Сесилу, требуя выяснить, «является король Шотландии Яков VI, вероятный наследник английского престола, тайным католиком или нет?»

Вся информация в папке была двусмысленной, почти умышленно раззадоривающей воображение, как будто ответ и отсутствие ответа постоянно качались туда-сюда на чашах весов. Вот, к примеру: торговец свечами из Эдинбурга выиграл контракт на поставку в сам Холирудский дворец ⁴ определенного количества свечей каждую неделю. Это была отличная возможность наконец-то поместить глаза и уши внутрь королевской резиденции Якова VI. Но после того как торговец повысил цены до, по его мнению, посильного для королевской семьи уровня, его перестали интересовать смешные деньги, которые он зарабатывал, продавая информацию в Лондон. Чем ближе он подбирался к миру Якова, тем меньше времени уделял ответам на зашифрованные письма. Однако то немногое, что он написал, дразнило: в своем заключительном отчете за 1590 год торговец упомянул, что из заказанных дворцом свечей часть он собственными руками поместил в серебряные подсвечники с распятиями, хранившиеся в небольшой часовне, отдельной от главной часовни дворца. «И когда я должен был прикрепить их, сэр, к этим подсвечникам, мне разрешили войти только в переднюю часть часовни. Остальное было скрыто от моего взгляда длинной черной занавеской, сквозь которую я не мог ничего увидеть и не осмелился подглядывать, поскольку там был стражник. Он следовал за мной по всему дворцу, когда я доставлял и разносил свои товары, позволяя и запрещая входить в определенные комнаты, приказывая не забираться дальше положенного и отворачиваться лицом к стене, когда кто-нибудь шел к нам по коридору или когда звучал рог, колокол или чей-то голос».

Лондон давил на торговца, чтобы тот завербовал дворцовых слуг, но он ответил молчанием. На вопрос, не пытался ли торговец сперва поговорить со стражником о незначительных вопросах, а затем – о важных, ответом вновь стало молчание. К тому времени, когда Беллок планировал отправиться в Шотландию, чтобы собственноручно проучить нерадивого соглядатая, хозяин Беллока, Уолсингем, умер, и планы изменились. С этого момента докладами разведки могли заниматься только мистер Сесил или граф Эссекс, а Беллок отошел от секретных дел, вышел на сцену в ином качестве – начались его годы в роли посланника королевы, годы беспокойства и скуки.

Хронология несомненных фактов относительно ЕГО деяний

1566 – Родился и был крещен католиком.ЕГО мать была королевой враждебной нам Франции.

Сесил поднял глаза.

– Потрясающе, Джефф. Кто же сорвал покров тайны с этого поразительного факта? Я вас умоляю. Якова должным образом воспитали кальвинисты. В детстве никто не считал его католиком.

Беллок ответил теми же словами, которые он и джентльмены, пославшие его сегодня, использовали много раз:

– Папа отлучает Елизавету от церкви и велит ее подданным восстать и убить ее, но он не делает этого с Яковом, который схожим образом утверждает, что он протестант.

Сесил пожал плечами и вернулся к чтению.

1579 – ОН начинает приглашать в СВОЮ постель двоюродную сестру, француженку и католичку Эсме д’Обиньи. По заявлению шпиона Придо, наедине они вместе перебирают четки.

– Да-да, но женился он на протестантской принцессе.

Беллок не остался в долгу:

– Которая в 93-м…

1593 – Королева Анна становится католичкой, и ей разрешается держать римских священников во дворце ради собственных интересов.

– И, милорд, некоторые считают, что брак с протестанткой мог быть заключен с благословения папы, чтобы заставить нас поверить, будто он не идолопоклонник.

– Ах. Значит, если вести себя как протестант – это доказывает, что ты католик?

– В некоторых случаях, как вы прекрасно знаете, милорд,– да.

1587 – Год, когда голова ЕГО матери покатилась с плахи из-за ее вероломства по отношению к Елизавете. В Глазго к НЕМУ…

– А где в то время были вы? – прервал чтение Сесил.– Когда Марию держали в Чартли ⁵?

– Я был там,– сказал Джефф.

– Что-то припоминаю,– Сесил внимательно посмотрел на него.

– Она мне про него рассказывала. Про Якова.

– Вы были так близки с Марией?

– Был. Она говорила о своем сыне как о католике.

– Она говорила с вами? О нем? А-а, так вы были рядом с нею до конца?

– Да.

– Наверное, это… Хм, Джефф. Мне кажется, вы просто испугались. Вы ненавидите всю семью. Неудивительно, что вы так хотите разобраться с этим вопросом. Вы же его ненавидите? Сейчас не зазорно в этом признаться,– задумчиво проговорил Сесил.– Впрочем, мне кажется, вы никогда не сможете поверить в его честность, поскольку склонны считать его лжецом.

1587 – Год, когда голова ЕГО матери покатилась с плахи из-за ее вероломства по отношению к Елизавете. В Глазго к НЕМУ обращается отшельник. ОН дает человеку монету и говорит следующее: «Пусть это будет нашим спасительным благодеянием». Благодеяние ради спасения, как того требует Рим. Поступок засвидетельствован Споттисвудом ⁶и записан в его дневнике с пометкой «ТРЕВОЖНО». Это тайно прочитал слуга Споттисвуда, состоящий у нас на жалованье, и описал в письме, отправленном Уолсингему через группу из Глазго.

Сесил позавидовал тому, как была организована секретная работа – кто-то сумел заглянуть в личный дневник королевского священника-протестанта,– но скрыл свои чувства и не сделал Беллоку комплимента.

1588 – Дворец Эскориал, Мадрид. Чародеи, работающие на герцога Пармского, получают от него указания подготовить погоду и штормы, включая ураганы, чтобы уничтожить наш флот в гавани до вторжения испанцев. Чародеи трудятся в темное время суток в двух высоких алых башнях в садах Эскориала, чтобы наложить заклятия на небо Англии. Они способны определять сам источник ветров и управлять им и направлением воздушных потоков, они получили от воинственных испанских герцогов даты, в которые ветер должен по необходимости неизменно дуть в сторону берегов Англии. Тем не менее герцог приказывает чародеям оставить Шотландию нетронутой штормом, укрыть туманом границы, «как если бы между Англией и Шотландией воздвигли мощную стену». Донесение от нашего человека Урсиния из окружения герцога.

– Они не слишком уж хорошо справились, эти чародеи,– сказал Сесил.

– По-моему, сэр, дело не в этом.

1580-е годы – Многочисленные случаи обнаружения испанских агентов на территории Шотландии.

1594 – Рим. Кардинал Мастриччи обедает с английским священником из католической английской семинарии в Дуэ, Франция. Кардинал открывает священнику, что на собраниях важнейших людей Рима сам папа заявил, что ЕГО не следует лишать жизни, отлучать от церкви или каким-либо образом беспокоить, а скорее надо лелеять как «нашего своенравного, но горячо любимого сына». Входят в обыкновение попытки ЕГО защитить и воспрепятствовать любому, кто захочет остановить ЕГО продвижение в Англию. Более поздние разговоры английских католиков в Дуэ касались надежд, возлагаемых на НЕГО: ОН должен стать католическим спасителем королевства, заняв место своей матери. Сообщил пекарь Зефир в письме.

1590 – Епископ Дарема заявил, что, по его мнению, ОН считает себя католиком, тайным и осторожным, но совершенно точно «римским зверем». Эти слова сообщил член семьи, переданы через торговца рыбой.

1588 – ЕМУ доносят об уничтожении испанской Армады и о том, что Елизавета в безопасности. ОН открыто осеняет СЕБЯ крестным знамением – об этом заявил человек, работающий на Бердена. Берден лично подтвердил.

Сесил тяжело вздохнул, устало кивнул: совокупное бремя доказательств окончательно лишило его возможности подыскать какое-нибудь невинное объяснение.

– Это раздражает,– признался он.– По крайней мере, он точно не прилагает никаких усилий, чтобы прояснить ситуацию.– Государственный секретарь дважды начинал говорить снова и останавливал себя, пока не изрек: – Очевидно, этого недостаточно. Я знаю… – пробормотал он после короткой паузы.– Но подумайте сами.– Сесил в последний раз попытался выступить адвокатом дьявола: – Если Яков благоволит католикам, разве наш друг мистер Николсон не стал бы свидетелем этого на месте? Он должным образом рассказывает нам о еженедельном богослужении и не упоминает никакой тайной папистской чепухи.

– Сэр, Джордж Николсон одиннадцать лет был представителем ее величества при дворе Якова. Если, как мы опасаемся, ритуалы и вера Якова предназначены только для того, чтобы продемонстрировать их миру, то мир в данный момент сжат до размеров Джорджа Николсона, которому доверили наблюдать за этой комедией и сообщать о ней в Лондон. Мистер Сесил, позвольте мне объяснить, каково это, когда ты в самом пекле и далеко от дома. Мистер Николсон каждый день проводит время рядом с человеком, которого все считают… следующим. Он знает, что некоторые люди в Уайтхолле смирились или больше не задают вопросов, подобных нашим. Если ничего не изменится, нужда в английском посольстве при дворе в Эдинбурге отпадет сама собой. Когда все закончится, Николсон вернется в Лондон вместе с новым монархом. Может быть, любой посол в конце концов начинает служить только самому себе. Мистер Николсон думает: «Я здесь со следующим, а не там с… предыдущей». И тот шотландец думает: «Вот мистер Николсон, мой первый и самый верный английский подданный, который сделает так, как я скажу, который доложит своим временным хозяевам в Лондоне то, что я велю. Он скажет им, что я протестант, и когда настанет день…»

Беллок наблюдал, как истина неотвратимо пробирается в разум Сесила, а затем воспользовался своим преимуществом:

– Несомненно, человек может устраивать спектакль каждое воскресенье, если зрители выигрывают от того, что верят в правдивость его выступления. Как мало усилий требуется, чтобы сыграть воскресного протестанта: все, что ему нужно – это пойти на проклятую римскую исповедь, когда пьеса закончится. И весь Лондон только и ждет возможности оказать ему услугу, которой он желает больше всего на свете.

У Сесила сделался такой вид, словно он вдруг занемог желудком.

– Господин секретарь, мы опаздываем. Это опоздание чревато серьезными последствиями. Мы считаем, что Англии необходим окончательный ответ.

– Скажите мне хотя бы… поскольку я все понял и согласен, Джефф, да, я согласен… кто такие эти «мы»?

Сесил был откровенно раздражен и пытался сорвать злость на посыльном.

– Советники ее величества, члены парламента, лорды, военачальники.

– Так ли это? Возможно, вы всего лишь один человек, по понятным причинам боящийся семьи Стюартов – вы же практически собственноручно проводили леди на казнь. Откуда мне знать, что через вас со мной действительно разговаривают важные люди?

– Я знаю, что вы и сами обеспокоены тем же вопросом.

Роберт Сесил за время этой беседы ни разу не встал, не желая демонстрировать на фоне Джеффа Беллока свой малый рост и телесную немощь.

– Я в курсе, что вы были креатурой мистера Била, поэтому буду считать, что он один из отважных безымянных. У него имеется целый круг единомышленников? Больше, чем я в состоянии отследить?

Но Джефф придержал язык и дождался от Сесила кивка. Испытывая боль от попыток выглядеть массивным и сохранить тело в вертикальном положении, государственный секретарь немного соскользнул с кресла.

Джефф изложил вывод:

– Если Яков – сын своей матери и Рима, если у него душа и намерения католика, страна не выживет, вобрав его в себя. Его остановят прежде, чем он пересечет Твид. Прольется кровь. Граждане будут убивать граждан. Как в Париже. А если он лжет нам и будет нас дурачить всю дорогу, пока не окажется здесь? Все обернется еще хуже. Для всех. По улицам потекут кровавые реки. Что касается тех из нас, кто помог расправиться с его матерью… Да, я склонен думать, что нам – я же не одинок – лучше бы оказаться в Амстердаме.

– Намекаете, что я сын своего отца.

– Ваш отец бы не позволил…

– Что ж, я – не он. Никто не сожалеет об этом больше, чем я, Джефф.

Сесил, наконец, сдался. Джефф это видел; повторное сравнение с великим отцом сделало свое дело, и Беллок испытал облегчение разведчика, который наконец-то отыскал в замке пружину. Государственный секретарь тем временем продолжал сдавать позиции.

– Давайте говорить без обиняков. Возможно, Яков играет роль и прячет сердце римского тигра. До меня доходили слухи, дескать, призрак мистера Уолсингема все продолжает стенать из-за отсутствия у нас полезных сведений по этому вопросу. Полагаю, я тоже виноват. Вы, мистер Бил и ваше окружение думают, что я был легковерен, принимая спектакль Якова за чистую монету.

– Милорд, ни я, ни кто-либо из моих знакомых никогда не усомнились бы в вашем стремлении позаботиться о королевстве, но если их не убедить, они могут поддержать других претендентов. И не только словами.

– Вот мы и добрались до самого главного.– Волосы Сесила были черными, а борода – рыжей, из-за чего возникало (ложное) впечатление, что он красит то или другое.– Вы не хуже меня знаете, что из… сколько их сейчас?.. двенадцати персон с более-менее сносными претензиями никто не является более привлекательным, чем Яков. Я не думаю, что вы или ваши безымянные друзья жаждете увидеть на троне испанскую принцессу или Антонио Португальского ⁷ больше, чем я.

Он налил себе еще вина, по-прежнему не предлагая Беллоку.

– А если ваши друзья ошибаются? Если Яков и впрямь протестант, как сам утверждает, но он не сумеет вас убедить или вы не сможете убедить своих друзей, и они вступят с ним в бой, убьют его – как думаете, что произойдет? Снова вторжения. Испанское, португальское. Еще одна война. И на этот раз колдуны могут правильно направить ветер.

– Нельзя опираться на неосведомленность.

– Ладно, мистер Беллок. Если у вашей группы сложилось впечатление, что вопросы решены, то на самом деле все обстоит не так. Иногда избыток осторожности не помешает, вот в чем суть. Так что же вы предлагаете? Раз уж я столь дурно справился с защитой королевства от неминуемой катастрофы? – Теперь Сесил сделался угодлив, с проблесками уязвленной гордости: – Мой отец, стоит заметить, не потерпел бы такого рода слухов и угроз…

– Нам необходим сценарий расследования, милорд. Одобренный вами. На результаты вы будете полагаться в той же степени, как и мы. Последняя решительная попытка узнать суть Якова, пока не стало слишком поздно.

– Да-да, ладно, я понимаю. Вы спасаете королевство, мой тайный герой из числа парней Уолсингема. Но как вы думаете, если он лжет, то можно ли раскрыть тайну так, чтобы не осталось никаких сомнений?

– С помощью денег, усилий и тщательного планирования – да, милорд, это возможно. По крайней мере, я в этом не сомневаюсь.

– И ответ, в любом случае, лучше, чем неосведомленность и надежда на лучшее. Я согласен.

– Благодарю вас, милорд.

– А теперь расскажите,– проговорил Сесил, пытаясь подавить упрямое раздражение,– что могло бы стать достаточным доказательством состояния незримой души Якова Стюарта? Что удовлетворит ваших друзей? Я не безразличен к их заботам, так что вперед, не стесняйтесь излагать свои догадки. Как вы это сделаете? Он может солгать вам, как и всем остальным. За все годы сбора донесений вы лишь нагнали еще больше тумана.

– Позвольте поразмыслить об этом день-два, раз уж теперь у нас есть ваше благословение. Мне что-нибудь придет в голову.

– Не представляю себе, как вы сможете дать ответ достаточно полный, чтобы удовлетворить всех заинтересованных лиц. Впрочем, ладно. Ступайте. Узнайте правду, будь она проклята, но, пожалуйста, держите рот на замке. Это касается всех вас. Выбирайте себе доверенное лицо. Вам придется положиться на добытые им сведения, и я не буду вмешиваться – но, прошу вас, мне бы хотелось сперва одобрить этот ваш сценарий.

– Разумеется.

Сесил закрыл глаза, потер их, повел челюстью из стороны в сторону, отчего она щелкнула. Его голос изменился, стал менее раздраженным.

– Я действительно ощущаю ответственность. Настал трудный момент. Полагаю, я рано или поздно пришел бы к тому же вопросу, что и вы. Я просто… немного опоздал.– Государственный секретарь вдруг показался смущенным, и Джефф позволил ему в полной мере осознать это чувство.– Я виню себя за недостаток подозрительности. У вас все еще есть друзья на севере? На границе? Или, может быть, дальше? Есть кто-нибудь при дворе Якова, о ком я не знаю?

– Нет, милорд. Мне жаль говорить «нет». Но не могли бы вы послать меня к его двору открыто, чтобы организовать наблюдателей поблизости? Дайте мне документы, как вашему слуге.

Сесил улыбался в потолок ровно столько, сколько потребовалось для демонстрирования непреодолимой социальной дистанции.

– Но ведь вы же не из дипломатов, Джефф. Вы, скорее, знаток кинжалов и трактирных драк.– Государственный секретарь налил себе еще вина и посмотрел на человека в ливрее посланника королевы: великан, казалось, с трудом помещался в комнатке.– И вы известны в католических кругах после всех ваших подвигов. Правила игры изменились. Тюремные камеры теперь ничего не решают. Теперь все не так, как в те времена, когда старые «дождевые черви» делали свою работу. Вам следует подумать о других способах. Чтобы мы могли обрести ясную картину, без изъянов. Вот чего мы хотим. Полная ясность, четкое представление о том, что у Якова в душе.

– А если мы узнаем худшее, милорд? Если Яков – католик?

Слегка вздрогнув от прямоты вопроса, Сесил сосредоточился на том, чтобы провести влажным от вина пальцем по позолоченному ободку бокала, и тот запел. Государственный секретарь поднял брови на Джеффа при этом звуке.

– Испанцы пытались убить моего отца, Джефф. Я не дурак. Если Яков – папист, нам следует хорошенько подумать о том, как защититься. И как быстро подготовиться к иным вариантам будущего.

3

Джеффри Беллок отнес в канцелярию посланников королевы письмо от Сесила, в котором грядущее отсутствие объяснялось деликатными вопросами государственной важности и заранее прощалось все, что он мог сделать, занимаясь секретными делами ее величества, после чего покинул коридоры Уайтхолла на несколько недель или месяцев.

Королева, храни ее Господь, старая и бездетная, пережила всех убийц, подосланных папами, королями Франции и Испании, королевой Шотландии, а также яростными и воинственными католиками родом из самой Англии. Война против католиков – то теневая, где главную роль играли сладкоречивые шпионы и коварные священники, то опосредованная, заплутавшая и увязшая в голландских болотах, то охота почти вслепую за отголосками заговора, выпестованного шотландской королевой, то подобное пушечному выстрелу реальное вторжение испанской Армады – не закончилась; возможно, она никогда не закончится, даже если в 1601 году события были не такими опасными или очевидными, как когда-то. Неудивительно, что Сесил разленился или принимал желаемое за действительное. Некоторые твердили, что война – дело прошлое, неуместное, и подобные речи Джеффу Беллоку приходилось терпеть слишком часто: от актеров в подпитии, от джентльменов при дворе и от вдовы, которая сдавала ему комнаты.

Возвращаясь к активной работе, Джефф испытывал радость и был полон сил, и все-таки именно сегодня двор казался ему особенно скучным. Все его знакомые по горячим денькам были мертвы или почти мертвы – так ему казалось. Все вели себя так, будто оглохли целиком или частично, пусть молодые придворные и продолжали сражаться за внимание, вымаливать его и выторговывать, а потом хвастаться тем, что им разрешили войти в комнату, примыкающую к другой комнате, которая ведет в еще одну – ту самую! – комнату. Беллок остановился в холле у кабинета капитана королевских посланников. Он ждал. Рядом был стол из цельного древесного ствола, с золотой вазой с коричневыми яблоками на нем, а по яблокам скользили три маленькие сороконожки. Беллок наблюдал, как юный паж оттянул рукав и медленно придавил большим пальцем одно насекомое – недостаточно сильно, чтобы поранить его, но в самый раз, чтобы воспрепятствовать бегу над полюсом коричневой планеты, которую существо огибало по кругу. Сороконожка прекратила восхождение, ее многочисленные конечности тщетно загребали, как будто она пыталась плыть там, где не было никаких волн. Паж отвлекся от своей микроскопической жестокости и увидел, что Джеффри Беллок пристально смотрит на него. Мальчишка оскалился и нажал сильнее, размазывая зеленые внутренности сороконожки по увядающему яблоку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.