Сергей Прядкин
Мои непридуманные рассказы

© Сергей Прядкин

Однажды в ураган

Случилось это в мою лейтенантскую молодость в конце зимы 1974 года. Наш корабль БПК проекта 1135 «Достойный» Северного флота, на котором я служил в должности командира ЗРБ№ 1 стоял на якоре в маленькой губе Эйна, что находится в Мотовском заливе и вдается в южный берег полуострова Рыбачий. Восточный берег губы весьма высокий, а западный значительно ниже и не является препятствием для ветра западных направлений.

Надвигался ураган, ветер все усиливался, и возникла угроза срыва корабля в якоря. Поэтому вышестоящим командованием было принято решение: кораблю перейти в более безопасное место губу Териберка. К слову, на Крайнем Севере почти все вдающиеся в сушу бухты и заливы, в которые впадают реки и речки, называются губами. Как говорят северяне – губ много, а целовать некого.

В восемь часов утра по приготовлению корабля к бою и походу я заступил вахтенным офицером на ходовой пост. В соответствии с «Графиком приготовления корабля к бою и походу» подаю все необходимые команды, а в самом конце приготовления перед съемкой корабля с якоря так же даю команду по всем линиям корабельной трансляции: «Внимание всего личного состава! Выход на верхнюю палубу запрещен!»

И вот корабль снимается с якоря. Якорь-цепь и сам якорь очищены от остатков донного грунта с помощью мощной струи воды из пожарного ствола, якорь закреплен в клюзе по-походному, и баковая команда уходит во внутренние помещения корабля.

Выходим на фарватер на выход из Мотовского залива. В это же самое время с противоположной стороны из губы Западная Лица на этот же фарватер выходила атомная подводная лодка. Мы, как и положено, предоставили ей приоритет в движении, а командир корабля А.К.Ильин приказал мне постоянно докладывать ему пеленги на подлодку с перископического визира ВПБ-451.

Здесь надо отвлечься и вспомнить об одном важнейшем документе – вахтенном журнале корабля. Дело в том, что он имеет гриф секретности и на ходовом посту хранится в специальном сейфе вместе с другими грифованными документами, сигнальными ракетами и ручными гранатами для подачи сигналов подводной лодке. Сам сейф расположен на этом проекте кораблей, можно сказать, рядом с поставкой для ног командирского кресла на правом крыле ходового поста. Проектировщиками корабля, очевидно, было предусмотрено, что заполнять вахтенный журнал надлежало здесь же на маленьком столике с установленным над ним крошечным светильником. Это было крайне неудобно, так как в этом случае возникала необходимость постоянно беспокоить командира корабля, который в ночное время еще и подремывал в этом кресле во время своей командирской вахты, завернувшись в свой командирский реглан. Кроме этого, в ночное время помещение ходового поста было максимально затемнено. Все контрольные лампочки на различных приборах были заклеены синей изолентой, а подсветка шкал самих приборов и устройств выведена на самый минимум. Поэтому, единственным местом, где можно было заполнить вахтенный журнал, был отгороженный и зашторенный стол автопрокладчика позади рулевого, подсвеченный тусклым светильником на специальной поворотной штанге. Благо, что штурман корабля этим автопрокладчиком никогда не пользовался, поскольку штурманская рубка находилась за кормовой переборкой всего в нескольких метрах. Справа рядом с автопрокладчиком находилась приставка к РЛС «Волга» «Пальма», очень интересный по тем временам индикаторный прибор, который позволял совмещать радиолокационную картинку надводной обстановки с навигационной картой. Однако держать постоянно на этом столе секретный документ без присмотра лично мне было как-то не по себе. Поэтому, чаще всего приходилось заполнять вахтенный журнал непосредственно перед сдачей вахты, внося в хронологическом порядке сведения о событиях из записной книжки, записанных кое-как «на весу» в виде каракулей и пометок, а иногда, вообще по памяти.

Не помню, по какой причине, но на этот раз был как раз второй вариант ведения вахтенного журнала. Наконец, расхождение с подводной лодкой, закончилось, корабль пропустил ее впереди себя и вышел из Мотовского залива. В снежной пелене едва просматривались: справа по курсу – остров Кильдин, на правом траверзе – вход в Кольский залив, а слева – размытая сумрачная кромка горизонта разгневанного ураганом Баренцева моря. В двенадцать часов я, сделав положенные записи в вахтенном журнале, заканчивавшиеся привычной фразой: «ветер-…, море-…, видимость-…. вахтенный офицер…», сдал установленным порядком вахту молодому лейтенанту А.К.Смирнову, и спустился с ходового поста в кают-компанию офицеров.

В кают-компании, кроме меня, обедал командир нашей бригады противолодочных кораблей Г.Г.Ивков. Столы, чтобы посуда по ним не скользила, были застелены влажными скатертями, бортики столов подняты, кресла с помощью специальных талрепов надежно прикреплены к палубе. Чтобы не выпасть на качке из кресла, зацепился ногой за его ножку, и, удерживая левой рукой почти на весу в горизонтальном положении тарелку, я приступил к трапезе, попеременно меняя в правой руке то кусок хлеба, то ложку с содержимым тарелки.

Вдруг корабль резко сбросил ход, куда-то повалился с курса, и начал сильно раскачиваться. И в этот момент по корабельной трансляции прозвучала встревоженным голосом команда вахтенного офицера: «Человек за бортом! Гребцам спасательной шлюпки – в шлюпку!».

Я – командир спасательной шлюпки. Бросаю обед, хватаясь за что попало на переборках, чтобы удержать равновесие, бегу в свою каюту. Сапоги, канадка, спасательный жилет, шапка – в мгновение ока на мне. Бегу на левый шкафут к шлюпке. Мои матросы с БЧ-2 и боцмана уже тоже здесь.

Боцмана вываливают шлюпбалкой Иолко шлюпку вровень с верхней палубой, а мы перебираемся в нее и занимаем свои места. Гребцы разбирают весла, я ставлю руль и на мгновение бросаю взгляд за транец вниз на воду. А там внизу – пучина! Корпус корабля имеет т. н. удлиненную полубачную конструкцию. Поэтому высота борта в районе шкафута чуть более четырех метров. Довольно прилично на тихой воде, а сейчас всё по-другому: сильная бортовая качка то приближает водную поверхность почти до киля шлюпки, то она с шумом уходит куда-то в бездну. Наша шлюпка, подвешенная на шлюпочных талях, сильно раскачивается в такт качки корабля. Гребцам правого борта приходится отталкивать шлюпку от корпуса корабля и при этом суметь не выпасть из шлюпки. Вокруг нас витает сущее светопреставление. В воздухе стоит адская смесь звуков из гула ураганного ветра в такелаже и надстройках корабля и воя газовых турбин, газоходы которых находятся всего в нескольких метрах от нас. Все это дополняется слепящими хлопьями мокрого снега, огромными волнами и водяными брызгами. На долю секунды промелькнула мысль: «Еще семь трупов!» Но дальше было уже не до этого. Вцепившись левой рукой в румпель руля, напряженно смотрю на левое крыло сигнального мостика, с которого мне должны дать направление, куда грести и спасать человека.

В этот момент через вырез в ограждении левого крыла сигнального мостика вижу, как из ходового поста выскакивает наш замполит А.И.Иваненко и, размахивая руками над головой, что-то кричит и бежит по направлению к нам. Следом за ним буквально вылетают из ходового поста командир корабля и командир бригады. Они тоже яростно размахивают руками над головой и тоже что-то кричат мне. И вот я сквозь этот адский шум различаю их голоса: «Не спуска-а-ать!» Я тут же буквально заорал боцманам, которые находятся совсем рядом со мной: «Не спускать! Завалить шлюпку!»

И вот мы снова на верхней палубе. Слышу, что по кораблю объявили боевую тревогу для проверки личного состава. Бегу в свой носовой центральный пост ракетного оружия. Мои моряки все на месте. Через какое-то время следует объявление боевой готовности номер два и команда офицерскому составу корабля прибыть в большую кают-компанию. А там узнаю, что за борт упал матрос с БЧ-5. Его увидели всего на несколько секунд сигнальщики правого борта на гребне волны, о чем немедленно доложили вахтенному офицеру на ходовой пост. Оказывается, матрос сильно укачался и в обед «траванул» в кубрике. Подобное дело на флоте совершенно не мудрёное и его товарищи без всяких насмешек и обид попросили убраться за собой. Что он и сделал. Но вместо того, чтобы вынести обрез (железный тазик с двумя ручками) с содержимым в кормовой гальюн, вышел на ют через правую наружную дверь.

А ют на этом проекте корабля очень низкий и по нему «гуляла» океанская волна. Поэтому матрос поднялся на правый шкафут и решил выплеснуть с него. Но, к его несчастью на шкафуте рядом с трубой с газоходами расположен гусак масляной цистерны, вокруг которого парами масла образовывалось предательски скользкое пятно, на которое этот матрос и наступил. И во время сильного крена на правый борт, поскользнулся и проскочил под леерным ограждением в воду. Как выяснилось потом, этот матрос был сиротой, но на родине у него осталась не зарегистрированная в браке жена с маленьким ребенком. Жалко, очень жалко моряка-североморца!

Но на этом беды того выхода не закончились.

На следующий день я заступил на вахту в 12 часов дня. Корабль стоял на якоре в губе Териберка. Погода улучшилась. Стоял ясный день, но с севера дул довольно сильный ветер. Как известно, одной из многочисленных обязанностей вахтенного офицера является обеспечение безопасности стоянки корабля. На корабле «адмиральский час», тишина и спокойствие. Святое время! Все, кто свободны от вахты, отдыхают. Периодически захожу в БИП, благо на этом корабле он в смежном помещении, и контролирую наше место по РЛС «Волга». Сверяю замеренные на ИКО пеленги на ориентиры с их контрольными пеленгами на штурманском планшете Ш-26Б, которые обозначил наш командир БЧ-1 «Мудрый Васильич» В.В.Сентюрин. Все скучно и однообразно. В какой-то момент решил просто еще раз уточнить место, хотя с предыдущего замера контрольных пеленгов прошло не больше 4-5 минут. Просто что-то внутри меня сказало: «Иди и проверь контрольные пеленги!». Беру контрольные пеленги, а они все за пределами допусков. Все четыре! Корабль сорвало с якоря! Но вахтенный на баке мне ничего не доложил. Удивительно, но и никаких подергиваний якорь-цепи, никакого увеличения амплитуды качки, как в таких случаях учит об этом морская практика – ничего подобного я не заметил. А из-за довольно большого удаления от берега зрительного бокового перемещения береговой линии тоже не замечалось. Бегу на ходовой пост, объявляю боевую тревогу и экстренное приготовление корабля к бою и походу. Кричу по КГС «Каштан» в ПЭЖ вахтенному механику Н.И. Дорогову: «Коля, запускай турбины быстрее, нас сорвало с якоря!». Нажимаю тангенту вызова рассыльного для приглашения командира корабля на ходовой пост, но он уже сам поднимается по трапу. И комбриг следом. Оба страшно не довольны. Понимаю причину недовольства в том, что не доложил, а сразу сыграл боевую тревогу самостоятельно. А может от того, что разбудил, я же их не спрашивал. Но оба молча, и без комментариев выслушивают мой доклад. Да, нас действительно и спокойно, этак «без шума и пыли», в относительно безопасной ситуации сорвало с якоря.

Экстренное приготовление к бою и походу закончилось, корабль дал ход и благополучно вышел в открытое море, где мы еще некоторое время проштормовали на Кильдинском плесе.

Через сутки-другие мы, наконец, пришли в базу Североморск и ошвартовались к одному из плавучих причалов. Но мои злоключения этого выхода в море на этом не закончились.

Занимаюсь корабельными работами на юте с моряками БЧ-2. Удаляем ржавчину с леерных ограждений, дельных вещей и палубы корабля. Чистим «железо» металлическими щетками, подкрашиваем зачищенные места свинцовым суриком. Командир корабля куда-то сошел на берег, старшим на борту остался старший помощник командира В.Г.Щупак. Ковыряюсь вместе с моряками с корабельным «железом» и вдруг боковым зрением вижу, что по юту в сопровождении дежурного по кораблю прошествовал какой-то не знакомый подполковник во флотской шинели с красными просветами на погонах. Какое мое дело, кто он такой! Однако вскоре ко мне подходит старпом и спрашивает, мол, я стоял вахтенным офицером по съемке корабля с якоря в губе Эйна? Отвечаю утвердительно. «А ты подавал команду по кораблю «Выход на верхнюю палубу запрещен!»? «Так точно, подавал». «А ты в вахтенный журнал записал?» – «Записал… кажется». «Ну-ка посмотри, бери вахтенный журнал – и к подполковнику из прокуратуры флота, он сидит в каюте командира и ждет тебя». Иду в рубку дежурного, поскольку вахтенный журнал во время стоянки у причала хранится у него в сейфе. Читаю свои записи той вахты и не нахожу нужной. Подумалось еще: «Все из-за той подводной лодки «промухал»! Делаю в нужном месте звездочку-сноску и делаю необходимую запись ниже полей страницы.

Приношу журнал в каюту командира этому подполковнику. Он долго читал мои записи, потом спрашивает про сноску. Объясняю ему, как было. «А как Вы можете доказать, что подавали команду по кораблю?» Уж и не помню, что я ему ответил. Тогда он вызывает через рассыльного старпома и спрашивает: «Сколько на корабле отсеков, в которых должен присутствовать личный состав по приготовлению корабля к бою и походу?». «Тринадцать», докладывает старпом. И тут работник прокуратуры дает старпому приказание: построить в командирском коридоре по одному матросу с каждого из тринадцати отсеков. А мне говорит: «А Вы стойте здесь в каюте командира».

Стою, жду. Через некоторое время перед командирской каютой выстраивается шеренга из матросов. А подполковник начинает вызывать их по одному и задавать один и тот же вопрос: «Где находился по приготовлению к бою и походу, какие команды по кораблю слышал?» Чувствую, как у меня по спине поползла струйка холодного пота. Вот тогда, в спасательной шлюпке, которую вот-вот спустят на воду в бушующее море, было не страшно, а сейчас перед этим прокурорским подполковником как-то стало не по себе. К моему душевному облегчению первый из опрошенных матросов доложил то, чего я с трепетом и нетерпением ждал. Но подполковник не отпустил матроса обратно, а отправил в командирскую спальню, которая находится в смежном помещении командирской каюты. Потом вызывал второго матроса и повторил всю процедуру, потом третьего… И таким образом он опросил всех тринадцать моряков. И все, как один, доложили, что команду по кораблю «Выход на верхнюю палубу запрещен!» слышали. После всего этого подполковник из прокуратуры обратился уже ко мне: «Благодари Бога, старлей, повезло тебе!» А я про себя подумал: три «везения» за один выход – не слишком ли много мне «повезло»!

Мастер-класс адмирала Елагина

Летом 1974 года наш корабль БПК «Достойный» Северного флота подвергся инспекторской проверке Главным штабом Военно-Морского флота. Инспектировал нас далеко не молодой и очень опытный моряк контр-адмирал А.Н.Тюняев. Предстояло выполнить зенитную ракетную стрельбу по ракете-мишени, запускаемую с ракетного катера. По сути, она представляет собой противокорабельную крылатую ракету с охолощенной боевой частью и отключенной системой самонаведения, летящую на малой высоте с околозвуковой скоростью.

Стрельба оказалась не успешной. Вернее, воздушная цель вообще не была обстреляна. Тем не менее, в соответствии с нормативными документами корабль получил оценку «неудовлетворительно». Стрелять должен был командир ЗРБ№ 2 молодой офицер лейтенант Виктор Ярешко. На мою, командира ЗРБ№ 1, долю стрельба не выпала, поскольку ракета-мишень в сектор обстрела нашего ЗРК не вошла. А у Виктора Ярешко, когда воздушная цель была взята на сопровождение и летела на сближение с кораблем, не загорелся транспарант, информирующий о том, что через некоторое вполне определенное время она войдет в зону пуска. При этом все необходимые операции предстартового цикла зенитных ракет в автоматическом режиме тоже не выполнились. Поэтому ракета-мишень, как говорится, «помахав на прощание крылышками, полетела помирать» в район своего приводнения по причине полной выработки топлива.

По приходу в базу специалистами бригады технической помощи предприятия-изготовителя было установлено, что причиной отказа ЗРК на стрельбе явился выход из строя одного из многочисленных реле в счетно-решающем приборе. Неисправное реле быстренько заменили, а наша корабельная жизнь завертелась дальше в своем бесконечном повседневном водовороте.

Прошло трое или чуть больше суток после этих событий и вот в ночное время меня, старого старшего лейтенанта, когда я спал на верхней койке в своей двухместной каюте, кто-то будит. Я всегда предпочитал верхнюю койку – больше шансов на то, что ее никто не займет из офицеров походного штаба или прикомандированных офицеров на выходе в море, пока несешь вахту или занят исполнением других служебных обязанностей. Еле «продрав» с вечного недосыпа глаза, в слабом свете светильника, что на переборке над головой, я увидел довольно пожилого контр-адмирала мощного телосложения с идеально бритой головой в сопровождении мичмана дежурного по низам. По наличествующим на его тужурке орденским планкам боевых наград я сразу понял, что ночной посетитель корабля и моей каюты является участником Великой Отечественной войны. Я быстро слез с койки, быстро оделся и представился ему. А потом и он назвал свою должность и фамилию – заместитель начальника Управления ракетно-артиллерийского вооружения ВМФ контр-адмирал Елагин. Выясняю, что он прилетел из Москвы разобраться с нашей неудовлетворительной инспекторской стрельбой. Я доложил, что не стрелял, а тот командир батареи, который должен был выполнить стрельбу, находится на сходе с корабля. Однако мне были известны все обстоятельства стрельбы и причина ее срыва, о чем ему и доложил. «Что ж, говорит, тогда давай будем разбираться с тобой». И тут же задает мне вопрос: была ли возможность выполнить стрельбу командиром ЗРБ№ 2 при отказе данного реле или нет? Я не смог тогда ему толком доложить, поскольку мы и сами в этом вопросе еще не успели разобраться. А для выяснения сейчас нужны технические описания и электрические схемы, которые к тому же и секретные, и без разрешения командира корабля капитана 3 ранга А.К. Ильина получение этой технической документации не возможно. Мое предложение начать работу с утра, мол, ночь на дворе, не худо и отдохнуть с дороги, он отклонил и распорядился начать работу немедленно. Пришлось разбудить командира. Адмирал, представившись, разъяснил ему цель визита и обстоятельства дела, и мы получили «добро» на получение нужной технической документации.

Наконец, необходимые технические описания и схемы размером с простыню получены, и мы вдвоем с адмиралом разложили их на самом длинном столе в кают-компании офицеров. Никогда ни до, ни после этого случая, прослужив всю службу в различных должностях по ракетно-артиллерийской специальности, я не видел, чтобы большой флотский начальник лично ковырялся в электрических схемах. А в этих схемах, в хитроумном переплетении электрических связей – многие десятки многоконтактных реле и диодов, многоплатных переключателей, кнопок, тумблеров и различных транспарантов. И вот он совершенно конкретным образом с карандашом в руке стал «ползать» по ним. При различных положениях переключателей и нажатии различных кнопок одни контакты реле замыкаются, другие размыкаются, третьи становятся на блокировку, четвертые подхватываются…. Одни транспаранты загораются, другие гаснут…

А тем временем на корабле прошла побудка личного состава. Вскоре появились вестовые накрывать столы на завтрак, а мы все еще «колдуем» над этими схемами. Пришлось офицерам корабля завтракать в мичманской кают-компании. А в течение дня к нам в офицерскую кают-компанию изредка, похоже, из любопытства, заглядывали офицеры корабля посмотреть, как целый адмирал сосредоточенно, чтобы не сбиться, водит карандашом по многочисленным линиям электрических цепей. Но его это совершенно не смущало. Со мной он общался предельно корректно, задавал вопросы по существу дела и, кроме истины, его ничего другое, похоже, не интересовало. Наконец, совместными усилиями мы пришли к выводу, что даже при принудительной предстартовой подготовке ракет и выполнении других предстартовых операций, которые можно осуществить установкой переключателей в определенное положение и нажатием соответствующих кнопок на пульте командира батареи, их старт все равно бы не состоялся. Потому что одна из пар контактов неисправного реле включала лампочку подсвета того самого транспаранта, который не загорелся, а другая формировала окончательную электрическую цепь пуска зенитной ракеты. Никаких констатирующих документов типа акта расследования или еще чего-то подобного адмирал не составлял, и после пятнадцатиминутного общения с командиром корабля за закрытыми дверями попрощался со мной и убыл с корабля.

Так, своим примером отношения к пустячной, какой она представилась бы мне с адмиральской колокольни, проблеме, контр-адмирал Владимир Сергеевич Елагин, кстати, очень уважаемый специалист на флоте среди офицеров-ракетчиков и артиллеристов, преподал мне настоящий мастер-класс в поиске истины. Как говорится, «продавил все до конца и докопался до истины». Ведь проще всего ему было задать вопрос, не отходя от своего рабочего места руководству предприятия – изготовителя ЗРК, и, максимум через час он получил бы однозначный ответ со всеми сопутствующими разъяснениями. Почему он поступил именно так, мне тогда было совершенно не ведомо. Однако через много лет, когда на Северный флот пришел с новостройки укомплектованный тихоокеанским экипажем БПК «Вице-адмирал Кулаков», при знакомстве со старшим помощником командира корабля Сергеем Елагиным и, выяснив, что он приходится сыном контр-адмиралу В.С.Елагину, я вспомнил и ту кратковременную встречу. И понял, что у контр-адмирала В.С.Елагина тогда сработала своя школа и собственный опыт прошедшей войны. Когда он, будучи командиром кормовой башни 203-мм орудий тяжелого крейсера «Петропавловск», а точнее несамоходной плавучей батареи недостроенного и проданного советской стороне в 1940 году немецкого крейсера «Лютцов», громил фашистов при обороне и прорыве блокады Ленинграда. Тогда же стал понятен смысл его вопроса: возможна ли была стрельба при выходе того реле из строя? И все потому, что этот вопрос был основан на его собственном военном опыте, когда после тяжелейших боевых повреждений этот недостроенный корабль силами личного состава восстанавливал материальную часть, которую еще можно было восстановить, и продолжал наносить существенный ущерб врагу. Оттого, лично я ему за тот урок глубоко благодарен. Потому что получил его и еще от одного настоящего учителя – как нужно относиться к своей специальности! И как тут не вспомнить и наших прошедших суровую школу той войны училищных преподавателей, которые без малейших поблажек требовали от нас глубоких знаний преподаваемых ими дисциплин, прекрасно понимая, что на войне учиться будет некогда. Взять хотя бы, к примеру, капитана 1 ранга Василия Ксенофонтовича Слюсаря, который практически перед каждой своей лекцией устраивал нам письменные летучки на тетрадных листках по знанию наизусть различных хитроумных схем импульсных устройств и их работы в курсе специальной радиолокации. И нещадно ставил в классный журнал «неуды», без пересдачи которых всегда желанное увольнение в город резко ограничивалось. И таких преподавателей у нас было большинство. Вспоминая мастер-класс, данный мне контр-адмиралом В.С.Елагиным, не могу обойти стороной и общение с другими офицерами УРАВа ВМФ, и должен заметить, что большинство из тех, с кем сводила меня служба, были именно такими – грамотными, компетентными и раскапывавшие какие-то возникавшие технические проблемы до полной ясности. Потому что в былые времена, когда государство обеспечивало бесплатным жильем получивших назначение в Москву флотских офицеров в специальные управления ВМФ, последние собирали под свое крыло самых грамотных, самых компетентных. Но потом настали другие времена. И критерием комплектования этих ведущих флотских учреждений стало наличие жилплощади в Москве. Что, увы, далеко не всегда шло на пользу делу.

Но вернусь к своей истории. Как оказалось впоследствии, она получила в некотором роде свое продолжение. Дело в том, что в описываемое мною время в армии и на флоте «ширилось, росло и крепло» рационализаторское движение. От нас требовали: «вынь, да положи на стол рацпредложение». Как мы говорили, «рацуху». Даже проводились специальные сборы, на которых приводились примеры очень важных рацпредложений и какие материальные вознаграждения за них полагались. Мне запомнился один пример, когда в каком-то военном округе какой-то прапорщик внес рацпредложение изменить в канистре с гидравлической жидкостью форму пробки и способ ее герметизации. Для исключения случайного попадания воды в канистру через сливное отверстие, которое герметизировалось вдавливаемой с усилием штампованной крышкой, он предложил изменить форму последней, навинчивающуюся на выступающее горлышко. Как известно, это рацпредложение было внедрено для всех видов Вооруженных сил, а этот прапорщик получил премию в десять тысяч рублей. Целая «Волга» по тем деньгам! Безусловно, это материальное поощрение он получил заслуженно, если только представить, как много боевой техники выйдет из строя из-за случайного обводнения гидравлической жидкости при отрицательных температурах. Но для нас, занятых повседневной корабельной круговертью и имевших всего два желания: выспаться, да отбиться от бесконечной лавины корабельных хлопот было не до рационализаторской работы, и мы «чесали затылки» – что бы такое придумать, чтобы от нас отстали? Службы и так невпроворот.

И тут я вспомнил про то злосчастного реле. Чем не идея для «рацухи»? Ясно, что постоянный разрыв цепи старта ракеты обеспечивал безопасность эксплуатации оружия в повседневной жизни, и эта цепь набиралась только непосредственно перед пуском. Ясно, что в этой цепи имеется еще большой набор контактов различных концевых выключателей и всяких реле, но ведь именно оно вышло из строя в самый неподходящий момент! Дальше моя логика распространялась уже на то, что в боевых условиях из-за не загорания какого-то информационного транспаранта по причине неисправности этого реле, когда на индикаторах РЛС ЗРК и так хорошо видно движение воздушной цели, она не будет обстреляна с тяжелыми последствиями для корабля. Чего проще, взять, да и заблокировать его контакты в случае выхода из строя с помощью тумблера! Разработал схему, подобрал необходимый тип и номинал. Обосновал необходимость доработки и сделал соответствующее описание. После чего отправил свои предложения на предприятие-изготовитель и с нетерпением стал ждать заключение. И в тайне подумал – а вдруг, еще и премируют! Наконец, месяца через полтора это заключение пришло. Правда, к моему глубокому огорчению, в самой гневной форме о недопустимости вмешательства в конструкторскую документацию. Хотя мое самолюбие и было покороблено, но раз нет, так нет! Да и рационализаторский бум к тому времени как-то сам по себе сдулся и с «рацухами» от нас, наконец, отстали.

И опять эта, в общем-то, незамысловатая история неожиданно получила продолжение. После без малого двух десятков лет службы на Северном флоте, я оказываюсь в должности руководителя военного представительства на предприятии-изготовителе тех самых ЗРК и с которого в лейтенантские годы получил «отлуп» за свое рационализаторское предложение. Хожу по цехам, знакомлюсь с производством. Попадаю на стенд комплексной регулировки, где в это время находилась система управления новой модификации, которая только-только начала поступать на флоты и для меня, вчерашнего эксплуатанта, была еще новинкой. Спрашиваю сопровождавшего меня военпреда об отличиях и введенных новшествах по сравнению с предыдущими модификациями. И вдруг вижу на одном из блоков центрального прибора какой-то тумблер, которого на предыдущих модификациях на этом месте не было. Каково же было мое удивление, когда получил пояснение, что его ввели для блокировки контактов того самого моего «лейтенантского» реле в случае его выхода из строя. Значит, не пропала-то моя двадцатилетней давности идея даром, как можно использовать оружие в случае отказа какого-то информационного реле, через контакты которого формируется окончательная электрическая цепь на старт ракет. Как говорится, лучше поздно, чем никогда! Воистину, бывает же такое!

К слову, новая военпредовская должность свела меня и с разработчиком той схемы электрических цепей пуска, и с автором того гневного письма на мою рационализаторскую инициативу. Оба оказались высококвалифицированными специалистами и добрыми порядочными людьми во внеслужебных отношениях. Конечно, никто из них не обмолвился, кто был автором идеи, да я их и не спрашивал об этом. Но мое покоробленное когда-то ими самолюбие было вполне удовлетворено.

О пользе плохого результата

В конце октября 1974 года наш большой противолодочный корабль «Достойный» Северного флота, на котором я проходил службу в должности командира носовой зенитной ракетной батареи ЗРК «Оса-М», был представлен к участию в совместной зенитной ракетной стрельбе на приз Главнокомандующего ВМФ.

Большой противолодочный корабль «Достойный». Северный флот 1974 г.

За две недели до описываемого события, корабль успешно выполнил зенитную ракетную стрельбу по радиоуправляемой мишени Ла-17К – небольшому имитирующему самолет-штурмовик летательному аппарату с турбореактивным двигателем, летящему со скоростью около 800 км/ч и управляемому по радиокомандам со специального берегового пункта управления. Стрельбу с пусками двух зенитных управляемых ракет довелось выполнить моему боевому расчету. Обе ракеты поразили воздушную цель и она, объятая пламенем и, разваливаясь на отдельные фрагменты, под радостные возгласы тех, кто наблюдал стрельбу с ходового поста и сигнального мостика, упала в воду.

Не скрываю, наблюдая в центральном посту по индикаторам и транспарантам процесс наведения пущенных моей рукой ракет на цель и ее поражения, я тоже испытывал не меньшую радость и гордость за свой боевой расчет, отлично справившийся со своей учебно-боевой задачей. Случалось, в сравнительно недавние времена за такую стрельбу и награждали правительственными наградами. Но в мое время это боевое упражнение считалось вполне отработанным и многого за его успешное выполнение уже не полагалось. Правда, обращенная ко мне фраза «Благодарю за службу!» и крепкое мужское рукопожатие заслуженного и высокоуважаемого моряка – 1-го Заместителя Командующего Северным флотом вице-адмирала Евгения Ивановича Волобуева, который наблюдал стрельбу с ходового поста корабля и по сегодняшний день является предметом моей гордости.

Радиоуправляемая мишень Ла-17К на стартовой позиции. Фото из интернета.

Теперь же предстояла еще одна стрельба, уже на приз Главнокомандующего ВМФ. Правда, боевое распоряжение на стрельбу получила совсем другая бригада противолодочных кораблей, в которую наш корабль не входил. Тем не менее, по какой-то причине решением командования на стрельбу его временно включили в состав корабельной поисково-ударной группы именно этого соединения. А командование этого соединения, в свою очередь, приняло, очевидно, «мудрое» решение, согласно которому большому противолодочному кораблю «Адмирал Исаков» предстояло выполнить стрельбу по упомянутой выше радиоуправляемой мишени Ла-17К, а нашему кораблю досталась куда более сложная в реализации стрельба по ракете-мишени РМ-15, запускаемой с ракетного катера. Она представляла собой малоразмерную противокорабельную крылатую ракету с охолощенной боевой частью и отключенной системой самонаведения, летящую на малой высоте с околозвуковой скоростью. Замечу, что поучиться на чужом опыте мне было совершенно не у кого, поскольку это была первая на Северном флоте зенитная ракетная стрельба ЗРК «Оса-М» по такому типу воздушной цели.

Времени на подготовку практически не было, но недавно успешно выполненная ракетная стрельба вселяла уверенность в успехе. Конечно, мы провели максимально возможное количество проверок, скажем так, «болевых» точек комплекса, и дополнительно потренировались в составе боевого расчета по имитированным целям, близким по своим элементам движения и радиолокационной отражающей способности к ракете-мишени РМ-15.

И вот наш корабль и БПК «Адмирал Исаков» в полигоне боевой подготовки. Провели первый этап боевого упражнения – тактическое учение по ПВО по отражению атак штурмовой авиации противника под прикрытием радиолокационных помех, которую обозначали три или четыре пары истребителей. Материальная часть комплекса работала надежно, а боевым расчетом все воздушные цели были своевременно обнаружены и условно обстреляны пусками электронных ракет.

Наступил решающий момент непосредственно самой стрельбы с боевыми пусками. ЗРК приведен в полную готовность к боевой работе. Боевой расчет занял свои места согласно расписанию по боевой тревоге, контролеры и группы записи так же разместились в соответствии со своими обязанностями при выполнении практической зенитной ракетной стрельбы.

Носовая пусковая установка ЗИФ-122 на БПК (с 28.06.1977 г. СКР) проекта 1135

Напряженно всматриваемся в индикатор кругового обзора станции обнаружения целей. И вот на экране появилась крошечная отметка, которая, оставляя за собой хвост послесвечения экрана на каждом обороте антенны, быстро двинулась на нас. Классифицирую эту отметку как опасную и атакующую наш корабль воздушную цель. Командую операторам взять ее на сопровождение. Несколько секунд – и операторы боевого расчета уже выполнили мою команду. Слежу за приближающейся отметкой от цели и вскоре слышу, как где-то над головой глухо стукнули открывшиеся крышки пусковой установки и по информационным транспарантам контролирую ее подъем с двумя зенитными ракетами. Через несколько секунд по горению транспарантов и вращению индикаторных шкал вижу, что пусковая установка отработала нужные углы наведения в сторону цели и комплекс окончательно готов к стрельбе. Даю команду на включение контрольно-записывающей аппаратуры. Вот цель входит в зону пуска, о чем свидетельствует загорание соответствующего транспаранта, и я нажимаю кнопку «Пуск». Слышу, как наверху ухнула уходящая к цели ракета. Но что такое? Буквально через секунду после старта вся информация о ее полете к цели на ракетных индикаторах пропала, а транспаранты, соответствующие этапам полета ракеты к цели при ее наведении, надлежащим образом не загорелись.

По индикатору кругового обзора наблюдаю, как цель стремительно приближается, и слышу четкие доклады о дистанции до нее от оператора дальности старшего матроса Владимира Панова. Напряжение нарастает, а мой ЗРК «молчит». Еще совсем немного времени, и цель пересечет ближнюю границу зоны пуска. И тогда стрельба станет вообще не возможной.

В этой нештатной ситуации быстро соображаю, что первая ракета сошла с траектории сразу после старта и автоматического пуска второй ракеты в залпе уже не произойдет, потому что сам ЗРК не находится в нужном для этого состоянии. Делаю необходимые коммутации на пульте управляющего огнем, контролирую выполнение необходимых предстартовых операций и повторно нажимаю кнопку «Пуск» уже для второй ракеты. И с облегчением наблюдаю нормальное прохождение стартового цикла и всю необходимую информацию о ее полете с очень точным наведением на цель. Вот радиолокационная отметка от ЗУР появляется на индикаторе дальности и стремительно сближается с радиолокационной отметкой от цели, на мгновение они сливаются в одну общую и…. Опять неудача! Моя ракета удаляется без подрыва боевой части, а непораженная цель продолжает свой полет.

Пульт командира зенитной ракетной батареи. В правом нижнем углу – та самая кнопка «ПУСК»

Несколько позже, многие, кто наблюдал за стрельбой с ходового поста и сигнального мостика, мне рассказывали, что визуально им показалось, что вторая ракета точно попала в ракету-мишень, настолько близко она пролетела мимо нее. Через несколько секунд на индикаторе кругового обзора вижу, как отметка от цели вышла из ближней зоны сплошной засветки от водной поверхности с другой стороны корабля и пошла на удаление. С досады я чуть не ударил кулаком по индикатору, на котором только что наблюдал полет зенитной ракеты. Но ничего уже не поделаешь, стрельба окончена и выполнена она не успешно. С тяжелым сердцем докладываю по громкоговорящей связи «Каштан» на командный пункт ракетно-артиллерийской боевой части о не поражении цели.

Ракета – мишень РМ-15. Фото из интернета

Между тем, сразу после старта второй ЗУР пусковая установка в соответствии с алгоритмом работы автоматически выполнила перезаряжание следующей парой зенитных ракет. Поэтому, через некоторое время получаю команду опустить ракеты в погреб и привести матчасть ЗРК в исходное положение. От кнопки «Отмена» на своем пульте включаю цикл приведения пусковой установки с ракетами в исходное положение и по транспарантам контролирую все операции отработки этой команды. И опять не везение! И опять что что-то пошло не так! По горению транспарантов вижу, что пусковая установка при своем опускании в погреб застряла в каком-то непонятном промежуточном положении. Оставляю свой командный пункт под ответственность старшины команды, быстро поднимаюсь из центрального поста по двум вертикальным трапам и бегу к ракетному погребу. Открываю его дверь запасным ключом, который был у меня всегда в кармане куртки. Спускаюсь на палубу погреба и ничего не понимаю из происходящего. Гидронасос группового гидропривода надсадно ревет на пределе мощности. На палубе валяются размочаленные обломки носовой части ракеты, и какие-то исковерканные мелкие предметы. И, самое жуткое из увиденного, так это то, что опускаемая вместе с пусковой установкой правая ракета своей носовой частью врезалась в хвостовую часть другой находившейся в погребе ракеты. У опускаемой ракеты разворочена носовая часть, а у той, что в погребе – хвостовая.

Командую по громкоговорящей связи в центральный пост обесточить пусковую установку. Понимаю, что если уже ничего не взорвалось и не загорелось, то, скорее всего, этого уже и не произойдет. Но тут же в голову приходит мысль, что мои командиры и начальники меня наверняка спросят, какие меры принял для того чтобы обезопасить ситуацию. Дело в том, за два месяца до этого на Черноморском флоте из-за несанкционированного срабатывания маршевого двигателя одной из зенитных ракет в кормовом ракетном погребе большого противолодочного корабля «Отважный» в результате развившегося объемного пожара корабль погиб и вместе с ним погибло двадцать четыре моряка. Поэтому, тема аварийного происшествия с зенитными ракетами в погребе и на Северном флоте была чрезвычайно актуальной. Решил расстыковать цепи электропитания пиропатронов аварийных ракет, хотя на корабле эта операция никакими инструкциями не предусмотрена. Да и хорошо понимал, что это нужно только для доклада и для обеспечения безопасности никакого значения не имела, так как пусковая установка обесточена. Для этого было необходимо извлечь специальные контактные колодочки из своих гнезд в корпусе ракет. Командую в центральный пост, чтобы об этом доложили на командный пункт ракетно-артиллерийской боевой части. Достаю из кармана брюк свою «боевую» отвертку, с которой никогда не расставался. И, цепляясь за различные выступающие устройства ракетного погреба, карабкаюсь наверх к ракетам, чтобы выполнить эту работу.

И в этот момент в погреб буквально врывается наш замполит А.И. Иваненко и начинает на меня орать самым непристойным образом, что я, мол, специально сделал так, чтобы вызвать взрыв в ракетном погребе. «Партбилет – на стол!» и все в таком духе. Но мне было совершенно не до него. Работая с аварийными ракетами, я пытался понять, почему вдруг одна из них оказалась на линии заряжания, где ее никаким образом быть не должно. Но на его крики и матерную брань я вынужден был все же среагировать и я совершенно спокойно произнес, чтобы не он мешал мне расстыковывать опасные цепи на ракетах. На мгновение бросил взгляд на то место, где он стоял, а его как ветром сдуло! Видно от нервного перенапряжения, я даже отвлекся от своей работы, спустился на палубу погреба и выглянул через дверь наружу. И ни в одном из трех просматриваемых направлений внутренних помещений корабля его не увидел. Исчез бесследно! Наконец, я все закончил, поднялся на ГКП и доложил о выполненной стрельбе, проделанной работе и принятых мерах безопасности. Нет необходимости описывать о том, что происходило дальше. Ясно, что ничего хорошего.

Пришли в базу и по боевой тревоге с помощью встроенной в пусковую установку гидравлической системы со всеми предосторожностями вручную расцепили изуродованные огромным усилием опускаемой в погреб пусковой установки ракеты. Выгрузили их на мешки с песком в кузов находящегося на причале автомобиля обслуживающей нас технической ракетной базы, и их автоколонна медленно со всеми предосторожностями двинулась от корабля.

А дальше началось! Как это бывает в подобных случаях, на корабль прибыла большая группа проверяющих от различных флотских инстанций. Начала свою работу специально созданная для расследования аварийного происшествия флотская комиссия. А меня отстранили от командования батареей. Тем не менее, проявить и обработать фотографические бумажные ленты контрольно-записывающей аппаратуры с параметрами выполненной стрельбы доверили все-таки мне. Больше некому было! При обработке записанной информации, к огромному облегчению увидел, что все служебные сигналы четко прописались, и, главное, никаких замечаний по работе комплекса на стрельбе я не выявил. Кроме того, что по каким-то причинам первая ракета сразу после старта ушла с траектории, а вторая не подорвалась в районе цели.

Потом началось написание объяснительных записок, что и как делал при подготовке и во время стрельбы. Сколько я их написал, уже не помню, но хорошо помню – далеко не одну. Но устно докладывал только заместителю начальника Управления ракетно-артиллерийского вооружения СФ капитану 1 ранга Р.К.Поге, человеку суровой внешности и такому же в общении. Вспомнилось, как после гибели БПК «Отважный» он устроил нам ночную проверку взрывопожаробезопасности ракетно-артиллерийского вооружения корабля, и с какой дотошностью проверял службу артиллерийского дозора, состояние систем орошения погребов, ингибиторных систем и исправность системы пожарной сигнализации. Даже в соединительных ящиках электрических цепей в ракетных погребах все до последней гаечки на предмет их затяжки проверил! Поэтому, мне было понятно, что мне сейчас предстоит серьезное испытание. Так оно и было. Заглядывая в те или иные руководящие документы, Р.К. Пога до последних подробностей расспрашивал меня обо всех моих действиях.

Между тем, флотская комиссия с привлечением специалистов промышленности приступила к работе. Одни из ее членов «копалась» в постовой и эксплуатационной документации, другие «трясли» матчасть в поисках причины произошедшего. Где-то «на бегу» встречаю своего старшину команды В.П. Сапегина, который поведал мне, что никаких неисправностей и замечаний по работе матчасти комиссия пока не выявила. Что меня немало удивило, так как этот ЗРК был один из первых серийных образцов во всем Военно-Морском флоте и довольно часто выходил из строя. А сейчас как будто сама техника понимала, что сильно подвела меня и изо всех сил старалась облегчить мою участь.

В один из моментов всей этой суматохи, идя через столовую личного состава корабля, вдруг услышал за своей спиной, как кто-то бросил мне придушенным голосом реплику, что, мол, я умышленно хотел взорвать корабль. От ощущения чего-то мерзкого я не стал оборачиваться на хозяина этих слов. В другой раз один матрос из комсомольского актива корабля вообще безапелляционно заявил мне в лицо, что меня надо гнать из партии и отдать под суд. Чему я сильно уже и не удивился. Потому что перед этим со мной вдруг побеседовал о ракетной стрельбе и ее печальных последствиях заместитель секретаря партбюро корабля (получилось так, что я сам в то время был секретарем партбюро корабля) командир БЧ-5 А.З. Шихотаров. Как говорится, явно «готовилась почва».

Но все старания этих «товарищей» лопнули в одночасье, когда примерно на третий день разбирательства, на корабль прибыл председатель комиссии вице-адмирал Е.И.Волобуев. Через некоторое время после его прибытия меня вызывали на доклад к нему во флагманскую каюту. И вот, через две недели после той ракетной стрельбы, за которую он меня поблагодарил с адмиральским рукопожатием, я опять предстал перед ним, но совершенно по далеко не лучшему поводу и совершенно с другими чувствами. Адмирал сидит за столом, на котором я разложил осциллографические записи стрельбы, на диванчике сбоку от стола – Р.К.Пога, а в дверях в каюту застыл командир корабля А.К.Ильин. И за его спиной теснилась группа корабельных и штабных офицеров, к которым у адмирала могли возникнуть вопросы. А он, блеснув очками в тонкой оправе из желтого металла, внимательно и строго взглянув на меня, приказал мне сделать по записям осциллограмм анализ зафиксированных параметров движения воздушной цели и наведения на нее ракет, а так же работы системы управления. К моему не малому удивлению, он проявил неподдельный интерес и внимательно следил за кончиком карандаша, которым я при докладе водил по этим хитроумным кривым, чем-то отдаленно напоминавшим электрокардиограмму работы сердца, только в десятки раз в большем количестве и по ходу доклада задавал мне грамотно сформулированные вопросы. «Вот это адмирал – еще подумал я – у него проблем целый Северный флот, а он так глубоко интересуется!» Просто не знал я тогда, что это стиль работы адмирала Волобуева – подробно вникать в детали того, чем он в данный момент занимается.

После моего доклада он обратился к Р.К.Поге и во всеуслышание попросил дать оценку специалиста по работе боевого расчета и о техническом состоянии комплекса. С огромным облегчением слышу, что боевой расчет отработал строго в соответствии с руководящими документами, и по техническому состоянию комплекса замечаний нет. Вдруг слышу за спиной реплику командира корабля А.К.Ильина. Что, мол, мне, прежде чем опускать ракеты в погреб, надо было убедиться, что обе линии заряжания свободны. И тут адмирал резко оборвал его и своим неподражаемым со сталью в интонации голосом отчеканил фразу, которую я дословно запомнил на всю жизнь: «И правильно сделал! Волков бояться – в лес не ходить! Лучше мы сейчас ракеты будем ломать и разберемся, чем в бою!». После чего размашисто утвердил акт именно с теми выводами, которые ему только что доложил Р.К.Пога. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы! А я, получив разрешение идти, еле дошел до своей каюты и совершенно обессиленный от пережитого, рухнул на койку.

Но ведь причины неудачной стрельбы никуда не делись! И ведь что примечательно, они проявились на одной стрельбе сразу во всех трех основных устройствах, из которых состоит любой ракетный комплекс. В системе управления, которая не обеспечила вывод первой ракеты на кинематическую траекторию полета после старта. В самой ракете, боевое снаряжение которой не сработало по цели. И, наконец, в пусковой установке, которая при опускании в погреб штатной командой из центрального поста воткнула одну ракету в другую. Уникальный случай! И если к этому добавить, что все это произошло лично на моем тринадцатом по счету пуске, то произошло вообще нечто мистическое.

После ноябрьских праздников на корабль прибыла еще одна комиссия, теперь Военно-Морского флота совместно с разработчиками и изготовителями. Правда, они приехали выяснить только причину утыкания ракет на пусковой установке. Потому что, как потом мне один из них объяснил, разработчиками комплекса к моменту нашей стрельбы уже были известны конструктивные дефекты, приводящие к сходу ракеты с траектории сразу после старта и к несрабатыванию боевого снаряжения по малоразмерной воздушной цели, какой была и РМ-15, при минимальных промахах. И уже шла выработка технических решений для исключения подобных негативных явлений. А вот утыкания ракет на пусковой установке на кораблях всего ВМФ, вооруженных данными ЗРК, еще ни у кого не было.

Приступив к работе, члены комиссии сначала произвели тщательный осмотр всех механизмов пусковой установки и никаких нареканий не предъявили. Проверили работу и состояние всего электрооборудования – и опять все оказалось исправным. По этому поводу я с теплотой вспоминаю электромеханика Николая Кувшинова, который содержал ее самым добросовестным образом. Помню, как один из конструкторов даже принес из североморского хозяйственного магазина весы безмен и, зацепив крючком ту или иную подвижную деталь, замерял усилие, с которым она перемещалась внутри механизмов направляющих пусковой установки.

Комиссии было ясно одно, что после нажатия мной кнопки «Отмена», при автоматической работе пусковой установки по приведению ее в исходное состояние, произошла выработка ложного сигнала о том, что на правой направляющей пусковой установки ракета отсутствует. Поэтому ее логическая схема выдала команду на поворачивание барабана с очередной ракетой на один шаг для дозарядки, в которую и воткнулась опускаемая ракета.

Исходя из этого, комиссия и нацелила работу на поиск причины выработки этого ложного сигнала. Загрузили на обе направляющие габаритно-весовые макеты ракет, и целую неделю с утра до вечера «гоняли» пусковую установку в электрическую с максимальными нагрузками с целью проявления дефекта. Все без толку. В конце концов, вся комиссия собралась в моей каюте, и, основательно обкурив ее за обсуждением проблемы, ломали голову в поисках причины. Наконец один из них, сокрушенно опустив голову, заявил, мол, как же так, мы придумали эту пусковую установку. Спроектировали, изготовили, а почему случилось утыкание ракет, никак понять не можем. Вдруг один из них, стукнув слегка себя по лбу, буквально побежал наверх на пусковую установку, а я за ним следом.

Оказалось, он, как представитель ОТК завода-изготовителя, решил проверить целостность контровки одной из заводских регулировок в весьма сложном механизме правой направляющей. И тут выяснилось, что эта контровка, закрашенная заводской краской, совершенно цела, а сама регулировка оказалась на мизерную величину за пределами допуска. За счет этого при определенных условиях при фактическом нахождении ракеты на направляющей сигнал ее наличия пропадал. Но комиссия этих условий сымитировать так и не смогла. Очевидно в силу ограничений, наложенных на эксперименты. Таким образом, причина утыкания ракет была выявлена. При этом одновременно комиссия признала существующую конструкцию не удачной и квалифицировала как серьезный конструктивный дефект, не исключающий повторение подобных аварийных происшествий, и порекомендовала срочно внести соответствующие изменения. Нашей вины, комиссия, естественно, ни в чем не усмотрела. А мне сразу же вспомнились мудрая пословица, произнесенная к месту заслуженным адмиралом Е.И.Волобуевым, обращенная им тогда во флагманской каюте ко всем присутствующим: «…Волков бояться – в лес не ходить! …».

Вместо эпилога

Вскоре в конструкцию направляющих данного ЗРК были внесены необходимые изменения и произведены доработки подобных пусковых установок во всем Военно-Морском флоте. С тех пор с подобным явлением утыкания ракет, насколько мне известно, за все время эксплуатации больше никто не сталкивался. Были так же внесены соответствующие необходимые изменения в систему управления и бортовую аппаратуру ракеты с целью исключения тех негативных явлений, с которыми я столкнулся на той призовой стрельбе. А мою всю дальнейшую военную судьбу в службе корабельного ракетно-артиллерийского вооружения определил тот суровый капитан 1 ранга Рудольф Карлович Пога, которому я, по сей день, благодарен. Я люблю свою профессию!

«Не горят огни в агитпункте»

В советское время выборы в различные органы государственной власти, на корабле, как и в любой воинской части, были важнейшим политическим мероприятием. Подготовка к ним начиналась задолго до самих выборов, а показателем организованности являлись насколько быстро и, безусловно, при полной явке избирателей корабль проголосует. А политические органы соединения по этому случаю даже организовывали соревнование между кораблями. Сегодня на это можно посмотреть широко раскрытыми и изумленными глазами, но только не в те приснопамятные времена.

В начале мая, буквально на следующий день после Дня Победы 1973 года я вернулся из отпуска на большой противолодочный корабль «Достойный» Северного флота, на котором проходил службу. Как положено, доложился, командиру корабля капитану 3 ранга А.И.Фролову, что из отпуска прибыл и во время отпуска замечаний не имел. И только собрался испросить «Добро» идти, как он меня «осчастливил». Дело в том, что в то время я являлся секретарем партийного бюро корабля, а наш заместитель командира по политчасти А.И.Иваненко вчера убыл в отпуск и оставил меня за себя на время отпуска. Я чуть не опешил от такого «счастья», спросив, мол, у нас же есть кадровый политработник – штатный секретарь комсомольского бюро корабля, выпускник Киевского ВВМПУ лейтенант Атласов, который в прошлом году пришел к нам служить. На что мне командир ответил, что политотдел принял решение исполнять обязанности замполита именно мне. Не могу судить, почему. Одно могу утверждать – на корабле Атласов авторитетом не пользовался. А по сему, распорядился командир, считать себя принявшим дела, перейти в замполитовскую каюту, и приступить к работе. Разобраться и вникнуть во все планы партполитработы, которые он приготовил для меня на рабочем столе, и приступить к их неукоснительному выполнению.

Не успел я войти в находившуюся за переборкой каюту замполита и приступить к изучению «памятных записок», которые оставил мне наш замполит, как в каюту в сопровождении рассыльного зашли два капитана 2 ранга. Выясняю, что они из Политуправления Северного флота с проверкой хода подготовки к выборам. Хорошо запомнил одного из них: высокий, худощавый, в очках в роговой оправе, через которые на меня из-за сильного увеличения смотрели очень большие сверлящие насквозь глаза. А я и понятия не имею, о каких выборах идет речь. Но тут с радостью замечаю на замовском столе ученическую тетрадку, озаглавленную планом подготовки к выборам местных судей. Значит, вот кого выбирать будем, догадался я, и бодренько предъявил им эту тетрадку. И вот эти два товарища начали это замполитовское творение сосредоточенно изучать. Не высказав ни одного слова по поводу плана, они меня и спрашивают, мол, где у нас на корабле агитпункт и как организовано дежурство агитаторов? И, вдобавок, как это все можно увидеть? Быстро соображаю, что кроме библиотеки агитпункт больше нигде быть не может. Доложив командиру о прибытии проверяющих, повел их в корабельную библиотеку. Нужно отметить, что на этом проекте кораблей ее помещение находится в самом носу. Похоже, что тот, кто из проектировщиков корабля там разместил библиотеку, в море ни разу не был. Потому что на ходу корабля из-за сильной килевой качки, устоять в ней на ногах было решительно не возможно, а не то, чтобы выбрать книжку почитать или, к примеру, полистать подшивку журнала «Советский воин». Веду их, а сам в глубоком сомнении: а вдруг библиотека закрыта на ключ? А уж в отсутствии агитатора я почти не сомневался. К моему огромному удивлению, библиотека оказалась открытой и агитатор – матрос в агитпункте оказался на месте и даже, как положено, представился проверяющим.

Проверяющие покрутились на месте, посмотрели на развешенные на переборках изготовленные типографским способом, надо полагать, по заказу Политуправления флота, агитационные плакаты, бросили взгляд на подшивки периодической печати на столе. Никаких вопросов ни агитатору, ни мне не задали и, к моему огромному облегчению, убыли с корабля. Обрадованный первым успешным выполнением замполитовской работы, я доложил командиру корабля о результатах проверки.

Однако зря я, не искушенный в политработнических делах, радовался! На следующее утро прибегает запыхавшийся рассыльный и докладывает, что меня срочно вызывает начальник политотдела дивизии. Бегу к нему через два причала, представляюсь, а он чернее тучи. Молча сует мне нашу флотскую газету «На страже Заполярья», а там на первой странице большая статья под названием «Не горят огни в агитпункте», где наш корабль и моя фамилия фигурируют первым корпусом.

Надо отметить, что времена тогда были весьма суровые: попался «на карандаш» с критикой, изволь обязательно в установленный срок дать в редакцию газеты письменный ответ о принятых мерах и обязательно с пришпиленной канцелярской скрепкой к письму вырезкой этой критической статьи. Таков неукоснительный порядок! Пишу ответ, что мол, на критику отреагировали, меры приняли, замечания устранили и впредь не допустим. А сам думаю: что, собственно, не так? Но, главное – воды в письме побольше! Визирую его у начальника политотдела и отношу эту важную бумагу в редакцию газеты. Вроде бы все стихло. Ан нет! Через неделю все опять повторяется вновь. Это, оказывается, начальник Политуправления флота – член Военного совета флота написал передовицу в вышеупомянутую флотскую газету, где опять фигурирует наш корабль с моей фамилией как пример неудовлетворительной подготовки к выборам местных судей. Профанация, скажете вы. Ничуть – отвечу я, поскольку решительно ничего не понимаете в партполитработе на флоте! И хоть в избирательном бюллетене была всего одна фамилия, а моряк никакого понятия не имел, за кого он голосует, но всю агитационную работу надо организовать так, чтобы он совершенно осознанно и убежденно в правоте совершаемого им политического акта, отдал за кандидата свой голос. Тем более, в те времена в стране существовал партийный тезис с самого, что ни на есть, верха: «…А почему бы не проголосовать за единственного в бюллетене кандидата, если он – человек хороший?»

И на этот раз я сделал формальную отписку, которая, надо полагать, всех удовлетворила. На том по моим ощущениям политико-воспитательная работа к выборам во флотском масштабе и закончилась. По крайней мере, больше нас никто не проверял и работой нашего корабельного агитпункта не интересовался.

И вот, наконец, завтра долгожданные выборы. После вечерней поверки я, несмотря на то, что стою дежурным кораблю, от которого меня, как ВРиО замполита никто не освобождал, и выделенные от каждой боевой части моряки готовим избирательный участок в столовой команды. Из кладовой культпросветимущества принесли урну для бюллетеней и главный атрибут действа – сборную кабинку для тайного голосования. И хотя была полная уверенность, что в нее никто заходить не будет, приспособили в ней настольную трибуну из кают-компании офицеров и даже положили шариковую ручку, подвязанную к ней прочным шпагатом. Готовим избирательный участок, а тут, глядь, и наш настоящий замполит подоспел. Проверить, как мы к выборам готовимся. Сделал для порядка какие-то замечания и удалился.

Наконец, всю работу закончили. На корабле отбой. Сижу в рубке дежурного по кораблю. Заполняю вахтенный журнал на ноль часов следующих суток: «…июня, 1973 года (воскресенье). Большой противолодочный корабль «Достойный» ошвартован у …причала … бортом … корпусом. На причал заведены швартовы – … Электропитание и пресная вода с берега. На корабле установлена готовность повседневная. В действии… Запасы… Готовность к походу….». Все офицеры и мичманы, в связи с завтрашними выборами, вернулись со схода на берег. Кроме одного, инженера радиотехнического комплекса «Дубрава» (который, к слову, так и не был установлен ни на один из кораблей этого проекта) инженер-старшего лейтенанта Андрея Четверикова. Сам Андрюша, как мы его между собой по-дружески называли, – человек холостой массивный, в котором добрейшей души было килограмм эдак 130-140. Однако, к тому же Андрюша был еще и большой любитель выпивки, что ему, впрочем, командованием корабля почти всегда прощалось. Поэтому, я уже начал было волноваться, как тут Андрюша заглянул в рубку дежурного и, еле стоя на ногах от обильного возлияния, поплелся по центральному коридору в свою каюту.

В два часа ночи я, подменившись дежурным по низам, отправился отдыхать, но по дороге решил проверить – как там наш Андрюша? Захожу в каюту, а он спит себе, посапывая на палубе. На столе стоит оставленный включенным взятый «на прокат» из гидроакустической рубки магнитофон «Яуза», на котором крутится бобина с оборванной лентой, а рядом – его уникальная в своем роде керамическая пепельница в виде рваного башмака доверху завалена окурками. Попытался было разбудить Андрюшу и уложить его на койку, но у меня ничего не получилось. Кое-как подтащил его к койке и пристроил к ней в сидячей позе.

В пять часов утра по внутренней трансляции включили патриотическую музыку и в кубриках включили освещение. Я уже на ногах. Подошел с берега и наш замполит. На корабле, как полагается, все по-праздничному: в кубриках все койки заправлены «по-белому», моряки в форме три первого срока. К шести утра с одной из двух сторон столовой личного состава на всю длину центрального коридора уже выстроилась очередь моряков на голосование. Прибыли на избирательный участок и командир корабля со старшим помощником А.К.Ильиным. Члены избирательной комиссии заняли за столом свои места и разложили все положенные бумаги. Вот по корабельной трансляции прозвучали позывные радиостанции «Маяк», «пропикало» шесть часов утра по московскому времени и, с первыми аккордами гимна Советского Союза, конвейер голосования пришел в движение. Алгоритм его работы упрощен до предела: в порядке очереди ускоренным шагом подход к столу, роспись в списке, получение бюллетеня, опускание его в урну и ускоренным шагом на выход в другую дверь столовой команды.

Все идет безостановочно без единой запинки. И тут, когда избирательный участок уже опустел, оказалось, что один бюллетень не получен. «Кто?» – в один голос грозно воскликнуло в сторону председателя избирательной комиссии командование корабля. Оказался наш Андрюша. «Где он?» – это уже не менее грозным тоном вопрос ко мне, как дежурному по кораблю. Докладываю, что прибыл на корабль со схода на берег в 00.30. И тут же все вчетвером – впереди командование кораблем, а я замыкающим бросились в его каюту. Время-то бежит неумолимо! Забежали к нему в каюту, командование внутри, а я с его бюллетенем в руках остановился в двери.

А он, сердешный, спит себе, посапывая в своей «люле» и горя не знает! И невдомек ему, что важное политическое мероприятие под угрозой срыва.

И вот в три голоса: «… Четвериков! Проснитесь!» – мирное посапывание. Дальше следует ненормативная лексика. «Проснитесь, Четвериков!» – все без толку. Тогда его начали усиленно трясти, но Андрюша только промычал что-то не членораздельное. Для полного представления картины не хватало только чайника с холодной водой, как в популярном новогоднем кинофильме. А время-то, время! Тут замполит повернулся ко мне, спрашивает «Где его бюллетень?» Увидел его у меня в руках, выхватил и, грязно выругавшись, в сердцах говорит: «… с ним! Беги, докладывай, что голосование завершено, экипаж корабля проголосовал полностью, а бюллетень в урну я сам опущу».

Побежал в рубку дежурного, доложил оперативному дежурному по бригаде об окончании голосования. Посмотрел на часы и сделал соответствующую запись в вахтенном журнале. На часах было 06.35.

На соединении мы проголосовали первыми. В принципе, можно было и не особенно-то спешить. На других кораблях и экипажи были побольше, да и удобного помещения для выборов, как у нас, не было. Но кто знает! Ведь и коварства в этом вопросе на соседних кораблях исключать тоже нельзя!

Как мне потом рассказали, к обеду Андрюша (я-то сам, как дежурный по кораблю, был в столовой команды), как ни в чем не бывало, пришел в кают-компанию, и стал вместе с другими офицерами молча ждать командира корабля. Зашел командир корабля, пожелал всем приятного аппетита и пригласил всех к столу. Вопросов Андрюше никто не задавал. А зачем? Мы же победили в соревновании «кто быстрее проголосует»! А за перебор в выпивке ему почти всегда прощалось. Ну, если только не «залетал» по крупному. Бывало и такое.

А за ту статью во флотской газете мои друзья после пары-тройки заходов «принятия на грудь» флотского «шила» в чьей-либо каюте после отбоя, еще года два после этих выборов непременно подшучивали надо мной. Мол, зачем я потушил огни в агитпункте? Небось, специально!

Человек за бортом!

Это небольшое и запомнившееся на всю жизнь приключение на воде случилось со мной в марте 1974 года. Я служил в должности командира зенитной ракетной батареи на большом противолодочном корабле «Достойный» Северного флота. В тот раз на Заполярье обрушился свирепый ураган, какие иногда случаются в это время года. По флоту был объявлен сигнал «Ветер-1» и все корабли начали рассредоточение в районы укрытия от урагана в заранее определенные точки якорных стоянок. А на тех кораблях, которые по каким-либо причинам не имели возможность отойти от своего причала и, чтобы не быть оторванным от него ветром, заводили максимально возможное количество дополнительных швартовных концов. Одновременно оперативные службы Тыла СФ расставляли буксиры для оказания помощи таким кораблям в случае необходимости.

Для нашего корабля районом укрытия от урагана была определена точка якорной стоянки в небольшой губе Кулонга в южной части среднего колена Кольского залива, сориентированного, если посмотреть на карту, в северо-восточном направлении и получившей название от одноименной речушки, текущей с его высокого западного берега почти напротив северной окраины города Мурманска.

Итак, мы стали на якорь в указанном месте и стали пережидать прохождение урагана. Была среда, поэтому после вечернего чая и других, обязательных по распорядку дня мероприятий организовывался просмотр кинофильма для личного состава. В кают-компании офицеров тоже наступило время вечернего чая. Офицеры, расслабившись после хлопотного рабочего дня, попивают крепкий флотский чай из тонкостенных стаканов в красивых металлических подстаканниках под незамысловатое угощение к нему: как правило, это рафинированный сахар, белый хлеб, сливочное масло и пара тонких ломтиков сыра. Кто-то сморит вечерние новости по телевизору, на экране которого изображение постоянно срывается из-за раскачиваемой на ветру телевизионной антенны. Вестовые кают-компании подвешивают к специальным крючьям в подволоке киноэкран и готовят к просмотру кинофильм и для офицеров. В общем, все, как обычно на вечернем чае в среду.

Сигнал корабельной звонковой группой «Слушайте все!», и последовавшая за ним поданная взволнованным голосом вахтенного офицера по корабельной трансляции команда «Человек за бортом! Гребцам спасательной шлюпки – в шлюпку!» прозвучали совершенно неожиданно. Я – командир спасательной шлюпки. Бросаю свое чаепитие и по корабельным переходам бегу в каюту. Сапоги, свитер, китель, канадка, спасательный жилет, шапка – все в мгновение ока на мне и я бегу на левый шкафут к шлюпке. Мои гребцы – моряки БЧ-2 и боцмана тоже уже здесь.

Боцмана вываливают шлюпбалкой Иолко шлюпку вровень с верхней палубой, и мы перебираемся в нее. Гребцы занимают свои места, вставляют уключины и разбирают весла, а я ставлю руль на свое штатное место, жду команду на спуск на воду и поиск человека на воде, и всматриваюсь в окружающую нас обстановку. С левого борта и под нами – сплошная темнота, наполненная плотным потоком летящих снежных хлопьев, подгоняемых сильным ветром. Совсем недавно точно такой же сигнал прозвучал для нас, когда во время жесточайшего шторма корабль находился в открытом море. Тогда, вот точно так же, находясь в шлюпке, мы ждали команды на спуск на воду. Но командир корабля, понимая, что это приведет к нашей неминуемой гибели, отменил его. Тогда погиб матрос, по неосторожности выпавший за борт. А сейчас, кто упал за борт и какое решение примет командир корабля на этот раз? Все эти мысли пронеслись в моей голове. Прибежал запыхавшийся старший помощник командира корабля капитан-лейтенант В.Г. Щупак и скомандовал: мне – искать человека с левого борта, а боцману на контроллере шлюпбалки – на спуск шлюпки. Прошло несколько секунд и наша спасательная шлюпка – стеклопластиковый шестивесельный ял, под нашим весом грузно осела в воду, шлюпочные тали ослабли и мы побыстрее от них освободились. Гребцы вставили весла в уключины, я даю команду «Оттолкнуть нос!», затем «Весла на воду!» и мы отваливаем от борта корабля.

Направляю шлюпку в место, которое подсвечивает прожектор с сигнального мостика, но сквозь темноту и плотную пелену снега практически ничего не видно. Понимая, что человека снесло волнами, мы спускаемся по ветру и выполняем два или три пологих, чтобы не подставить борт шлюпки волне, галса и… выходим на открытую воду из укрытия от ветра, которое создавала нам высокая сопка на западном берегу залива, и нас быстро понесло все дальше от корабля.

Вокруг полная темнота, огромные волны и все это сопровождается ураганным ветром и слепящей стеной мокрого снега. Понимаю, что найти в такой ситуации кого-либо в воде совершенно не возможно и похоже, наступил такой момент, когда надо спасаться уже нам самим. Чтобы не быть опрокинутыми волной, пытаюсь рулем в ложбине между гребнями развернуть шлюпку на обратный курс, а гребцам командую: «Правый борт – навались! Левый борт – табань!» Этот маневр нам удается и, развернувшись навстречу ветру и волне, высматриваю, где наш корабль. Как же далеко нас отнесло! Судя по всему, на корабле нас быстро потеряли из виду и, чтобы обозначить свое место, включили все, что было возможно: палубное освещение, кормовые фонари, оба прожектора на сигнальных мостиках в нашу сторону и начали непрерывно пускать светосигнальные и осветительные ракеты. Все эти корабельные огни едва видно на уровне глаз, да и то, когда шлюпка оказывалась на вершине гребня волны. И светосигнальные и осветительные ракеты тоже еле-еле видны, и всего лишь чуть выше огней корабля. Конечно, было бы правильным обозначить и свое место светосигнальными ракетами.

Но нас быстро сносило все дальше от корабля и терять на это время, понимая, что в данной обстановке нам никто не поможет, не было никакого смысла. Поэтому я даже и не пытался проверить их наличие в шлюпочной кисе. Надо было как можно скорее начать движение к кораблю. Задаю рулем курс шлюпки на корабль, командую гребцам «Навались!» и начинаю задавать им такт. Для тех, кто никогда не участвовал в шлюпочных гонках или их не наблюдал со стороны, попробую объяснить, как это делается. Левой рукой удерживаю румпелем руля курс шлюпки, а сам, соразмеряясь со скоростью полной проводки весел гребцами, слегка приподнимаясь, плавно поднимаю правую руку и, наклоняя туловище тела вперед, резко опускаю ее вниз и синхронно с этими движениями выкрикиваю – «И-и-и-и раз! И-и-и-и раз!»

Но… шлюпка под натиском встречного ветра, захлестываемая высокой волной, практически стоит на месте. Стараясь удержать шлюпку поперек волны, кричу, морякам, что теперь наша жизнь зависит только от нас и они, понимая это, дружно работают веслами. Тут нужно отметить, что гребцы подготовлены были, откровенно, плохо. Мне трудно объяснить, по какой причине, но в Североморске тренировки шлюпочных команд проводились крайне редко. Возможно, накладывали свой отпечаток погодные условия Крайнего Севера и напряженная боевая подготовка. А возможно, что командование хорошо понимало, что шансы спасти человека в ледяной воде постоянно бушующей Северной Атлантики равны нулю.

Не знаю, сколько времени прошло, но все же с черепашьей скоростью, мы приближаемся к кораблю. Его огни уже достаточно хорошо видно. Но и мои моряки совершенно обессилили и то один, то другой нарушают ритм работы, как говорят моряки, «ловлей щуки». Это когда от усталости в конце проводки лопасть весла разворачивается горизонтально, и синхронно с остальными вытащить его из воды уже никак не получается. Или у кого-нибудь из гребцов весло не погружается в воду, а, поднимая фонтан воды, как бы чиркает по ее поверхности. Особенно выбился из сил правый загребной, самый ближний ко мне, с которым мы иногда коленями упирались друг в друга. Что делать? Принимаю решение поменяться с ним местами и со свежими силами подать остальным гребцам личный пример. Предупредил матроса, чтобы по моей команде мы как можно быстрее поменялись местами. Всем гребцам объявил, чтобы в момент нашей смены местами они дружно гребли, так как шлюпка на несколько секунд останется без управления рулем и ее может развернуть лагом к волне и опрокинуть.

Вспоминая эту историю, я до сих пор не до конца уверен, правильным ли было мое решение или нет? Потому что в таких условиях, каких мы оказались, риск был слишком велик. Хорошая морская практика об этом умалчивает. По крайней мере, мне о подобной смене местами в шлюпке в такой экстремальной обстановке читать или слышать от кого-либо не приходилось. Кто-то из моряков меня, вполне возможно и осудит. Но может быть, кто-то и согласится с моим решением. Ведь у меня в тот момент не было другого выбора!

И все же в момент смены местами, когда гребцы на какие-то несколько секунд перестали грести, шлюпку сильно накренило на левый борт и она как бы «сползла» задним ходом с вершины гребня волны. Запомнил эту картинку перед глазами на всю жизнь. Нам сильно повезло! Несмотря на сильный крен, гребцы все же удержались на своих местах, и шлюпка к нашему великому счастью тоже удержалась на киле.

Теперь, как я думал, дело пойдет лучше. Но проку из моей затеи вышло мало – моряки сильно устали. И тут я вспомнил один психологический прием, силу которого я можно сказать, случайно познал еще с училищной скамьи.

Дело в том, что когда я учился в Севастополе на четвертом курсе в ЧВВМУ им. П.С.Нахимова, я исполнял обязанности заместителя командира взвода у курсантов одной из учебных рот второго курса. И каждый новый учебный год всегда начинался со сдачи весьма тяжелого военно-спортивного норматива. Речь идет о марш-броске на шесть километров в полном снаряжении (автомат, подсумок с магазинами к нему и противогаз), который надо было пробежать не более чем за тридцать минут. Мы бегали вокруг Стрелецкой бухты – три километра в одну сторону и три – обратно. К четвертому курсу мы были уже очень хорошо физически подготовлены, бегали как лоси и этот норматив не представлял нам больших проблем. А вот второкурсники, физически подготовлены были еще, мягко говоря, не очень. Кафедра физподготовки училища с нами не церемонилась – каждое воскресенье с десяти утра она организовывала нам марш-бросок, пока все не уложатся в норматив. И вот я бегу со своим взводом второкурсников. Бежали в ту сторону более-менее нормально, а обратно картина поменялась: многие курсанты выдохлись, некоторые из них вообще перешли на шаг, а строй превратился длинную неорганизованную толпу. Было ясно, что в норматив мы не уложимся, а перспектива каждое воскресенье бегать с ними до победного конца меня как-то не вдохновляла. Поэтому, я остановил своих подчиненных. Построил и приказал, что когда побежим – всем всю дорогу бежать в ногу строем, держать равнение и кричать: «Раз! Раз! Раз, два, три-и-и!». «Раз! Раз! Раз, два, три-и-и!» А сам бежал чуть позади строя с автоматом в руках в решимости заставить прикладом чуть пониже спины любого отстающего бежать быстрее и занять свое место в строю.

Но до «прикладоприкладства» дело не дошло. Так и прибежали на финиш всем строем и в норматив все уложились с первого раза. Хочу заметить, что в нынешнее время эти коллективные «кричалки» у военнослужащих при выполнении какой-то тяжелой и изнурительной нагрузке широко распространены. А в те времена что-то не припомню.

Вот и сейчас я приказал своим гребцам: всей шлюпкой задавать такт своей работе дружным выкриком «И-и-и-и раз! И-и-и-и раз!» до тех пор, пока не дойдем до корабля. И ведь получилось! Вся команда гребцов, как говорится, поймала кураж. Как-то само собой пошло, что у нас появилось второе дыхание, гребцы, как бы соревнуясь с самим собой и с соседом по банке, дружно и в такт нашему коллективному выкрику работали веслами и мы, преодолевая яростное сопротивление морской стихии, навстречу ураганному ветру, огромной волне и стене мокрого снега мало-помалу двинулись к своему кораблю. И победили!

Наконец, мы подошли под корму корабля. Здесь было относительное затишье, баковые гребцы подали на ют фалинь и мы несколько минут, оставив весла по борту, просто молча, приводили себя в состояние покоя. На юте нас встречал старпом. Видно было, что он сильно переживал за нас, отправив в такое опасное плавание. Да еще и без всякой радиосвязи. По крайней мере, я никогда не видел, чтобы он курил на верхней палубе, а тут увидел его с «беломориной» во рту. Он сдержанным голосом расспросил меня о нашем шлюпочном походе, а я спросил его – кто упал за борт? Каково же было мое удивление, что, оказывается, с корабля никто на борт не падал. После чего он скомандовал «Шлюпку к подъему!» и побыстрее ушел с юта – видно не хотел отвечать, зачем и за кем нас тогда посылали?

Наконец, шлюпку подняли на борт, и мы выбрались из нее на верхнюю палубу корабля. Облепленные снегом, мокрые, потные, злые и счастливые, еле стоящие на ногах от усталости. И тогда я снова повторился себе вопросом, который хотел задать старпому на юте, да не успел – зачем же нас с таким риском для наших жизней спускали на воду? Полагал, что сейчас командир корабля капитан 3 ранга А.К.Ильин вызовет меня к себе, и я доложу ему о нашей работе на воде, но этого не последовало. Очевидно, его вполне устроил доклад старшего помощника, но мне этого уже не ведомо. Почему – то в голову пришла мысль о поощрении команды спасательной шлюпки, действовавшей в экстремальной ситуации, но и этого не произошло. Как говорится, мы живы, ну и, слава Богу! В конце концов, на флоте не наказание есть лучшее поощрение.

Вместо эпилога

Но ведь не случайно же по кораблю прозвучала команда «Человек за бортом!»? Быстрее всего, что он там и был, но только не с нашего корабля. Дело в том, что выше нас по ветру чуть севернее мыса Мишуков стояли на якоре три или четыре гражданских судна. И, похоже, кто-то упал за борт именно с этих судов, и когда его волнами несло мимо нашего корабля, именно его крики о помощи и услышали на нашем корабле, причем сразу в двух местах. В одной из носовых кают по левому борту командир ЭТГ Андрей Прусс, который в это время брился и стоял у отдраенного иллюминатора, услышал крики в воде. И в одном из кормовых кубриков тоже по левому борту, в котором живут моряки штурманской боевой части, тоже был отдраен иллюминатор, и они так же слышали крики в воде. Поэтому вахтенному офицеру и прошел доклад по телефону с этих двух мест о человеке за бортом. Наш командир БЧ-4 Марк Чугунов пытался связаться с этими судами на частотах гражданского флота, но на связь с ним так никто и не вышел. По крайней мере, связь с ними не получилась. На следующий день погода улучшилась, и мы ушли в базу. Так для нас это событие и осталось: для кого-то загадкой – был ли человек за бортом, а для нас – борьбой с водной стихией за свое выживание.

Необычная командировка

Вот смотрю я нынче по телевизору, как на Украине народ и даже его правители на колени на землю бухаются и только остается диву дивиться, что за обычай такой, откуда и почему он появился. А некоторые журналисты это действо даже назвали новомодным. И надо же – это телевизионное зрелище что-то мне напомнило, причем до крайности неприятное. И ведь вспомнил, однако!

Наш корабль БПК «Достойный» Северного флота был построен на Керченском судостроительном заводе им. Б.Е.Бутомы в 1971 году. Для приемки корабля от промышленности был сформирован экипаж, в который был включен и я в должности командира носовой зенитной ракетной батареи. Нам надлежало так же перевести корабль к месту его постоянной дислокации в Североморск.

И, прежде, чем осуществить переход, в начале следующего года экипаж корабля отрабатывал полный курс всех положенных задач боевой подготовки в Севастополе в составе одного из соединений надводных кораблей Черноморского флота. На соединении нас особенно не привечали, во всем поучали как школяров младших классов, а поскольку мы были чужаками, беззастенчиво нагружали всевозможными гарнизонными и другими внекорабельными нарядами.

Командир же соединения капитан 1 ранга Н.Я.Ясаков, создавалось такое впечатление, чуть ли не глумился над нами благодаря своим постоянным придиркам по поводу и без повода. Его любимыми занятием по прибытию на корабль было первым делом отстранение от дежурства дежурного по кораблю, причем совершенно не зависимо от того, были ли какие-то нарушения в ритуале встречи или замечания по службе, или их не было вовсе. А его любимыми выражениями в наш адрес были, мол, он доктор-хирург, а мы его больные пациенты. И он будет нас резать, т. е. лечить. При этом нам будет больно, но он нас непременно вылечит. Эх, скорей бы уж домой, на Северный флот!

Так случилось, что в начале весны в период подготовки корабля к переходу на Север два военнослужащих радиотехнической службы – молодой матрос-первогодок Чернописчук и моряк «со стажем» старшина 2 статьи Буравлев подрались между собой. Причину драки нам командование корабля не доводило, но факт остается фактом, что весьма щуплый на вид Чернописчук, ухитрился сломать челюсть довольно крупному и массивному Буравлеву. Дело приняло весьма неприятный оборот, совершено уголовное преступление и командир корабля капитан 3 ранга А.И.Фролов в соответствии со своими правами и обязанностями возбудил уголовное дело. Предварительное следствие вел внештатный военный дознаватель корабля командир БЧ-1 капитан-лейтенант В.В.Сентюрин, а матрос Чернописчук был помещен в гарнизонный следственный изолятор, находившийся на территории гарнизонной гауптвахты.

Часть офицеров и мичманов перед переходом на Северный флот убыла в отпуск, остальные, в том числе и я, занимались плановой подготовкой к этому мероприятию, а корабельная служба продолжала бурлить в своем безостановочном беге. В пол-уха я что-то слышал о расследовании этого мордобоя, но это меня совершенно не интересовало, поскольку своих хлопот было не меряно, хоть отбавляй. Особенно много проблем было с изготовлением документации по организации повседневной службы в строгом соответствии с местными требованиями. Она должна была быть, как говорится, «буква в букву» в соответствии с «сигнальными экземплярами», которые мы получали на короткое время от флагманских специалистов соединения, в которое мы временно входили. Это не смотря на то, что у нас она была уже отработана по североморским образцам, на основании действующих во всем Военно-Морском флоте нормативных документов, но которую черноморцы упорно не признавали. И никого совершенно не волновало, что на корабле всего одна печатная машинка в строевой канцелярии при одном-единственном писаре простого делопроизводства. Поэтому, каждый выкручивался, как мог по извечному корабельному принципу «горячку не пороть, но чтобы до утра все было».

В один из теплых весенних дней вдруг вызывает меня командир корабля. Оказывается, я согласно организационному приказу являлся вторым внештатным военным дознавателем, о чем я после ознакомления с приказом под роспись совершенно и позабыл. И, поскольку первый внештатный военный дознаватель Сентюрин убыл в отпуск, то уголовным делом по матросу Чернописчуку придется заниматься мне. А по сему, я должен немедленно убыть в прокуратуру севастопольского гарнизона, и отработать возникшие у них по этому уголовному делу вопросы.

Прибываю в прокуратуру и здесь узнаю, что у этого подследственного матроса в военном билете указана фамилия Чернописчук, а в комсомольском билете – Чорнописчук. К слову сказать, как правильно, он и сам толком не знает. Поэтому, мне надлежит срочно выехать к нему на родину и привезти его свидетельство о рождении, которое является единственным юридически значимым документом, определяющим подлинность фамилии. И здесь же мне вручают командировочное предписание и даже выдают командировочные деньги, чего на флоте никогда не делается, а выдается компенсация уже после предоставления отчета за командировку. Тут же следователь просветил меня, что время поджимает, ждать почтой документ уже некогда, а это свидетельство о рождении очень важно, иначе на суде может возникнуть конфуз, когда подсудимый возьмет и откажется от фамилии, указанной в уголовном деле. И что тогда? Кого судить-то?

Итак, я всего из-за одной буквы «е» или «о» в фамилии этого матроса должен отправиться к нему на родину за его свидетельством о рождении. Ехать надлежало в какое-то село, названия которого уже и не помню, Шаргородского района Винницкой области. Прибываю на корабль, докладываю командиру корабля суть проблемы, а ему, судя по всему, она уже известна.

И вот я в поезде Симферополь-Львов, отдыхая от бесконечной корабельной суеты, лениво потягивая пивко в почти пустом вагоне-ресторане, под стук вагонных колес любуюсь весенними красотами украинских пейзажей. За окном проплывают чистенькие аккуратно побеленные украинские хаты с шиферными шатровыми крышами, утопающие в цветущих садах вперемежку с зеленеющими полями и перелесками. Вышел на нужной мне железнодорожной станции и, спросив у местных жителей, на автобусе добираюсь до пункта назначения.

В сельсовете, здание которого я определил по развивающемуся над ним красного с голубой полосой по нижнему краю флагу Украинской ССР, меня встретил сам председатель – немолодой коренастый мужчина с добродушной улыбкой на лице. Очевидно, ему было известно о моем приезде, он ждал моего появления, тем более что моя военно-морская форма не вызывала у него никаких сомнений, что перед ним именно тот, кому надлежало передать свидетельство о рождении матроса Чернописчука.

Крепко пожав мне руку, он достал из огромного с мелодичным звоном кованого сундука-скрыни нужный документ и передал его мне.

Расписавшись в получении, я тут же подсмотрел правильную фамилию. Все верно – Чорнописчук его фамилия! Очевидно, что писарь, заполнявший комсомольский билет, оказался куда ответственнее, нежели работник военкомата. Поблагодарив, я, было, начал расспрашивать его, как добраться до железнодорожной станции, да не тут-то было! Мягко взяв меня под локоть, председатель сельсовета поведал мне, что он, якобы, сам служил на торпедном катере на Балтике, а у них в селе последний раз моряка видели лет 25 назад и по такому случаю, он приглашает меня к себе домой на свежину. А поскольку поезд на ближайшей станции в обратном направлении будет в районе полночи, то и проблему доставки меня на станцию он берет на себя. Деваться мне было некуда, да и что такое свежина, заодно хотелось узнать.

И вот мы идем по сельской улице к нему домой под ласковым весенним солнышком вдоль утопающих в цветущих садах чистеньких украинских хат. Проходя мимо одной из них, председатель сказал, что это дом матроса Чорнописчука и его мать очень просила зайти к ней буквально на минуту. Не успел я сообразить, о чем он сказал, как он решительно надавил на клямку запора калитки и вошел во двор, увлекая и меня за собой.

Посреди двора стояла далеко не молодая простоволосая худенькая женщина и, очевидно, ждала нас. По ее внешнему виду и зашуганному выражению лица было не трудно догадаться о лежащих на ее плечах тяжелой ноше домашних забот и деревенского труда. Увидев нас, она сразу поняла, что перед ней морской офицер с того самого корабля, на котором служит ее сын. И тут случилось то, чего я никак не мог ожидать. Она бросилась к нам навстречу и вдруг передо мной упала на землю на колени. Не успев дать мне опомниться, что происходит, она схватила своими натруженными руками мои руки и попыталась их целовать. Это было ужасно! Со смешанными чувствами недоумения, стыда, гнева и еще чего-то для меня позорного, я отдернул их, быстро отпрянул и выбежал на улицу. Для меня это был настоящий шок! Более отвратительного в тот момент ощущения я себе и представить не мог.

В моей голове был полный раздрай. Наверно, она подумала, что от меня может зависеть судьба ее сына? Но, ведь, это совершенно не так! Тогда зачем она это сделала? А вот председатель, который при виде этой картины был совершенно спокоен и равнодушно наблюдал за происходящем. Видя мое замешательство, и, очевидно, горящее гневом и стыдом лицо, он что-то пробормотал, типа «у нас здесь так принято» и попытался поскорее переключить мои чувства на ждущую нас свежину и, прибавив шагу, повел к себе домой, который оказался совсем рядом.

Дальше все оказалось вполне банальным. В большой прохладной комнате украинской хаты, красиво украшенной различными кружевными накидками, занавесками и рушниками с украинским орнаментом, нас ждала нарядно одетая хозяйка. На застеленном ослепительно белой накрахмаленной скатертью столе у распахнутого окна красовалось огромное расписное глиняное блюдо с высокой горой наваленными вкусно пахнущими и изумительно приготовленными шматками молодой свинины. Собственно, это и была та самая свежина, на которую меня пригласил председатель сельсовета. Другим украшением стола был внушительных размеров запотевший граненый графин ледяного и чистейшего, как слеза ребенка, самогона и под стать ему большие граненые рюмки. Все это великолепие дополнялось благоуханием буйно цветущей под окном сирени.

Ближе к вечеру, как бы невзначай, мимо окна, у которого мы пировали, проезжала грузовая машина. По знаку рукой председателя она остановилась и, после коротких проводов, ее водитель отвез меня на большую железнодорожную станцию города Жмеринки, знаменитого за своими пределами колоритом местного еврейства.

И вот, на следующее утро, глядя из окна поезда Львов-Симферополь, поглядывая на все те же пейзажи живописного Подолья и вспоминая вчерашнюю встречу с матерью проштрафившегося моряка, они уже не вызывали у меня таких приподнятых чувств, как позавчера, а выглядели серыми и будничными. Все еще под впечатлениями этой коротенькой сцены я недоумевал, в чем смысл, на мой взгляд, ее поступка? Но со временем все это заслонилось повседневной жизнью и потихоньку ушло из моей памяти, а вот теперь мне стало абсолютно понятно и никакого недоумения уже не вызывает. Обыкновенная холопская черта перед любым власть имущим, которую плетью и рабским трудом веками привили населению Западной Украины польская шляхта, которая сегодня и проявляется в кажущихся нелепыми для нас, русских, традициях. А возможно, и в том числе, в ней, действительно, взыграли материнские чувства – вдруг это его сыну поможет?

Вместо эпилога

Так получилось, что на заседании военного трибунала мне довелось быть начальником караула. Матрос Чорнописчук был осужден на 2,5 года лишения свободы. Остался в памяти эпизод: сразу же после заседания суда судьи, только что получивший срок Чорнописчук и я с конвоирами, прошли за ними следом в курительную комнату. И тут один из судей, подполковник юстиции, достал из какого-то свертка, очевидно, своего «тормозка» – обеда, большой бутерброд и со словами: «На, перекуси, теперь тебе не скоро удастся покушать», протянул его только что им же осужденному. Кто-то из конвоиров предложил ему закурить. Необычная картина: судьи, осужденный и конвой дружно «смолят» сигаретами в одной компании!

И мне же довелось после суда отконвоировать Чорнописчука в милицию, которая в Севастополе находилось совсем рядом. Никаких наручников на его руках не было. Мы, как показалось бы со стороны, живописной группой из идущего впереди матроса в белой парусиновой рубахе и брюках из такого же материала, называемых на флоте рабочим платьем, под конвоем вооруженного офицера и двух автоматчиков просто прошествовали по совершенно пустынному тротуару мимо Пушкинского сквера до отделения милиции, где мне надлежало сдать осужденного.

Нас провели в полуподвальное помещение, в глубине которого просматривались двери камер и после оформления соответствующих документов, милиционер принял Григория Чорнописчука от меня. Он вел себя совершенно спокойно, но вот, когда по требованию принимавшего его милиционера снимал ленточку с бескозырки с золотистой надписью «Военно-Морской флот», положенной для всех матросов и старшин новостроящихся и ремонтирующихся на судостроительных заводах кораблей, выражение его лица выдало смешанное чувство волнения, сожаления и скорби, что вот теперь он уже вовсе не моряк с боевого корабля, а обыкновенный заключенный, отбывающий срок по уголовному делу.

А примерно через полгода, когда корабль находился уже на Северном флоте, от этого бывшего матроса пришло письмо своим сослуживцам. Оказывается, он попал под какую-то амнистию и уже вернулся на родину. Еще и подсмеялся над ними, как он их называл, москалями, что служить им еще, как медным котелкам, да присоветовал, мол, чтобы срок службы на флоте сократить, надо всего лишь своему сослуживцу свернуть челюсть.

В обеспечении ракетной стрельбы подводной лодки «К-19»

Я уверен, что в нашем Военно-Морском флоте вряд ли найдутся моряки, которые бы ничего не знали или не слышали об отечественной атомной ракетной подводной лодке Северного флота проекта 658 «К-19». Это была первая советская атомная подводная лодка, вооруженная тремя баллистическими ракетами с мощными термоядерными зарядами. За свои неоднократные аварии, унесшие жизни более сорока человек в течение почти тридцатилетнего срока нахождения в составе флота она получила зловещее прозвище «Хиросима».

Лично мне, прослужившему немалое время на Северном флоте, которое совпало с нахождением подводной лодки «К-19» в составе сил этого флота, ни разу не довелось ее увидеть, как говорится, «вживую». Но, тем не менее, в моей памяти она незримо оставила некоторые воспоминания.

Атомная ракетная подводная лодка «К-19». Фото из интернета.

Весной 1973 года после восстановительного ремонта, в необходимости которого послужили последствия пожара, случившегося на подлодке годом ранее и унесшего жизни тридцати моряков-подводников, подводная лодка «К-19» отрабатывала курсовые задачи для ввода ее в состав сил постоянной готовности. В числе других полагавшихся в таком случае боевых упражнений ей надлежало выполнить и ракетную стрельбу по береговой цели комплексом баллистических ракет «Д-4».

Для обеспечения этой стрельбы в качестве корабля-контролера был задействован наш корабль, БПК проекта 1135 «Достойный».

БПК (с 1977 года СКР 2 ранга) «Достойный» на переходе морем в полигон боевой подготоки. Фото из интернета.

Перед выходом в море к нам на борт прибыл походный штаб соединения, в состав которого входила эта подводная лодка во главе с его командиром, одновременно являвшимся руководителем стрельбы. С Запада надвигался обычный в это время года мощный ураган и прогноз погоды для выполнения ракетной стрельбы баллистической ракетой с подводным стартом явно не благоприятствовал. Тем не менее, отмены выхода не последовало, и корабль после приготовления к бою и походу снялся со швартовов и начал движение в полигон боевой подготовки в точку рандеву с подводной лодкой.

На выходе из Кольского залива мы в полной мере ощутили всю «прелесть» штормового Баренцева моря: несмотря на включенные успокоители качки, корабль сильно мотало на крупной волне и он, зарываясь в нее носом, набрасывал на бак и носовую надстройку большие массы морской воды.

Наконец, мы в полигоне боевой подготовки. Подводная лодка уже находилась в подводном положении и, очевидно, проводила мероприятия согласно циклу подготовки к стрельбе. На индикаторах ГАС МГ-332 «Титан-2» она хорошо наблюдалась, с помощью ГАС звукоподводной связи МГ-26 «Хоста» с ней была установлена двухсторонняя связь, по которой периодически вел переговоры руководитель стрельбы. «…Тромбон! Я – Труба» – доносились откуда-то из морской пучины утробные завывающие звуки. Корабль занял свое место на левых кормовых курсовых углах подводной лодки, лег параллельным курсом и сбросил скорость для удержания заданной позиции, на которой наш корабль едва мог управляться. А для подводной лодки, очевидно, необходимо было идти именно таким курсом и скоростью, но для нас наступил сущий ад. Потому что на этой скорости успокоители качки не работали. Корабль сильно рыскал по курсу, и на волне его валяло как ванька-встаньку так, что без удержания руками за что-либо на ногах устоять было решительно не возможно.

А еще ситуация осложнялась для нас тем, что на этом курсе и с такой скоростью кораблю надо было, как говорят моряки, лежать далеко не один час и пришлась она на мою вахту вахтенным офицером на ходовом посту. Лично мне это было и к лучшему, потому что для меня всегда легче переносилась жесткая и изнурительная качка именно на вахте. Во-первых, полностью чувствуешь себя причастным ко всему, что происходит во время вахты на корабле в сложных штормовых условиях и, как бы вырастаешь в своей значимости в своих собственных глазах. Во-вторых, чисто из субъективных ощущений видишь линию горизонта и подход очередной волны, на которую соответственно реагируешь, группируешься и, удерживая равновесие, фиксируешь свое тело у какого-нибудь устройства на ходовом посту, за которое и удерживаешься. Что было гораздо сложнее сделать в условиях замкнутого пространства внутренних помещений корабля. В-третьих, отвлекаешься на исполнение обязанностей вахтенного офицера, и уже становится как-то не до уходящей из-под ног палубы. Вспоминая ходовые вахты, из памяти невольно выплывают и обязанности вахтенного офицера согласно Корабельному уставу ВМФ. А еще незыблемые требования в форме одежды, которые установил нам командир корабля капитан 3 ранга Александр Иванович Фролов, впоследствии вице-адмирал, очень уважаемый моряк в Военно-Морском флоте. Сам лично морскую форму он носил безукоризненно и того же он требовал и от нас.

Командир корабля капитан 3 ранга А.И.Фролов наблюдает за надводной целью с помощью перископического визира ВБП-451 правого борта на ходовом посту.

На вахте из-под рукавов кителя обязательно должна была выступать полоска ослепительно белой нейлоновой рубашки. А мой сослуживец, большой франт в ношении морской формы Юра Терентьев на манжетах рубашки носил еще и запонки с цепочкой из желтого металла, что так же не возбранялось. Надлежало непременно быть в пилотке и с кортиком под кителем. Правда, на сильной качке кортик обязательно за что-либо цеплялся, что постоянно добавляло царапины на его ножны. Вспомнилось, что при уходе с Северного флота через много лет службы мне предлагали обменять кортик на совершенно новый с артиллерийского арсенала. Но я предпочел свой, выданный по окончанию училища вместе с офицерскими погонами. С пожелтевшей от времени рукоятью, поцарапанными ножнами, местами потертой позолотой, но зато при взгляде на него призывавший к воспоминаниям моей корабельной службы. А еще командир не мог терпеть даже слегка заношенную красно-бело-красную повязку вахтенного офицера с нашитой на нее золотистой звездочкой на черном поле, что доставляло головную боль нашему помощнику командира по снабжению Виктору Игнатенко в постоянном ее обновлении.

Между тем ветер все усиливался и тащил за собой срывающиеся со своих вершин барашками огромные волны, сплошь покрытые длинными полосами белой пены.

При таком волнении моря уже не до шуток!

В какой-то момент из-за сильной качки и ударов волн внизу во внутренних помещениях что-то начало с грохотом падать. Как выяснилось, это в столовой команды во время обеда второй очереди экипажа после смены с вахты, стали отрываться от палубы своими талрепными креплениями столы. Одни падали на бок, сбрасывая на палубу посуду с пищей, пачкая одежду и обжигая разбегавшихся кто куда моряков. Другие столы перемещались по палубе, сбивали крепления других столов и банок и те тоже начинали участвовать в этой «столовой» вакханалии. Один из них так ударил в переборку у двери схода в ПЭЖ, что проломил ее декоративную пластиковую зашивку. В таких изнурительных условиях, когда необходимо править ходовую вахту корабля и при этом приходится постоянно балансировать телом и за что-либо держаться, чтобы попросту не упасть, прошло часа три. И вот наступил такой момент, когда непогода «достала» и подводную лодку, и на ней были вынуждены прекратить мероприятия подготовки к ракетной стрельбе. По крайней мере, я так понял из переговоров руководителя стрельбы с ее командиром. После доклада обстановки на КП флота было получено приказание: нашему кораблю следовать на рейд Кильдин Могильный для постановки на якорь и ждать улучшения погоды, а подлодке занять установленный район патрулирования с такой же целью.

Как на грех, при подходе к восточной части Кильдинского пролива уже в темное время суток, вышла из строя единственная на корабле навигационная РЛС «Волга». Поэтому мы в этой стихии бушевавшего урагана оказались совершенно слепыми. Трудно понять логику проектантов и соответствующих специалистов ВМФ, которые для такого корабля океанской зоны, как наш, предусмотрели одну – единственную НРЛС, но именно так оно и было для первых кораблей этого проекта. Это уже потом на подобных кораблях стали устанавливать при постройке еще одну навигационную РЛС «Дон», а наш корабль в процессе эксплуатации дооснастили НРЛС «Тесла» чехословацкого производства с симпатичным и довольно часто выходящим из строя индикатором в виде наклонно усеченного шара на изящной никелированной ножке, имеющего возможность поворота для удобства наблюдения оператором радиолокационной картинки с любого места ходового поста.

Из-за плотного снегопада ни один из огней маяков и других светящих навигационных знаков на острове и на берегу не просматривался. А остальные наличествующие на корабле навигационные средства, очевидно, не обеспечивали безопасного движения корабля по восточному проходу Кильдинского пролива, ширина которого примерно полторы морских мили, и, тем более, постановку на якорь на довольно стесненном рейде Кильдин Могильный. Ситуация сложилась настолько серьезной, что командир корабля приказал мне, командиру носовой зенитной ракетной батареи ЗРК «Оса-М» попробовать замерить пеленги и дистанции до наиболее характерных точек береговой черты самого острова и суши с помощью станции обнаружения целей, входящей в состав ЗРК. Но предназначенная для обнаружения воздушных целей при всех моих стараниях она оказалась тоже совершенно бесполезной. Поэтому, командир корабля по предложению очень опытного и грамотного командира БЧ-1 Владимира Васильевича Сентюрина, который незыблемо исповедовал главный штурманский принцип «Всегда сомневайся в местоположении корабля» принял решение: при движении корабля по счислению, стать на якорь при достижении глубины дна в сто метров, замеренной по эхолоту НЭЛ-4.

Наконец, корабль стал на якорь, а высокий рельеф острова Кильдин обеспечил какую-никакую защиту от ураганного западного ветра. На корабле все вахты неслись по-походному, а сам корабль был готов к немедленной дачи хода.

Примерное место вынужденной якорной стоянки корабля на входе в Кильдинский пролив.

Между тем, подошло время ужина, но корабельные коки из-за сильной качки корабля не имели возможности его приготовить. Поэтому, командир распорядился выдать на бачки ужин сухим пайком и организовать прием пищи по кубрикам. Нужно отметить, что моряки, половина которых осталась без обеда, приняли это решение с большим удовлетворением, наконец-то увидев от нашего скуповатого помощника по снабжению, у которого каждая ежемесячная проверка выявляла солидный излишек натурных остатков продовольствия, тушенку, сгущенку и другие скромные радости матросского желудка.

После постановки корабля на якорь, я прошел в кубрик посмотреть, как там живы-здоровы мои моряки. Столовая команды и центральный коридор представляли собой весьма жалкое зрелище. Наряду с валяющимися на скользкой от остатков обеденной пищи палубе столами и банками больше всего впечатлили разбросанные повсюду тушки селедки вперемешку с черными сухарями. Ну, с черными сухарями все ясно. На выход в море в столовой команды у двери хлеборезки всегда стоял мешок из многослойной бумаги с черными сухарями как наиболее кардинальным средством борьбы с укачиванием. А вот откуда взялась селедка, было весьма удивительно: неужели наш помощник по снабжению на обед морякам расщедрился? По кораблю, как в таких случаях после штормового плавания, была объявлена большая приборка, и я прошел на объект своего заведывания – на ют. Сразу же бросилось в глаза, что в кормовой части некоторые леера правого борта сильно помяты, и их крепления к палубе поломаны, а настил минного ската на правом борту отсутствовал. Оказалось, что волной, что гуляла по юту, на правом борту был сорван со своего крепления излучатель быстроходного акустического охранителя корабля БОКА-ДУ, эдакий металлический «поросенок» внушительного веса, который хорошо «похулиганил» прежде, чем вывалиться за борт и поврежденное леерное ограждение было именно его «рук дело».

На следующий день после восстановления работоспособности НРЛС «Волга» специалистами РТС под руководством начальника РТС Александра Ивановича Белова, корабль перешел на рейд Кильдин Могильный, где пришлось простоять на якоре в ожидании хорошей погоды и полигонного времени по плану БП флота трое суток. Этот рейд интересен тем, что недалеко от уреза воды находится одно из пяти подобных в Мире и единственное в нашей стране реликтовое озеро Могильное, возраст которого, как утверждают ученые, более трех тысяч лет. Природа устроила его таким образом, что вода в нем состоит из четырех слоев разной степени солености от почти пресной до солености более 30 промилле у самого дна. И во всех этих слоях обитают свои присущие такой солености представители водной фауны.

Озеро Могильное. На дальнем плане виднеется западная часть Кильдинского пролива. Фото из интернета.

На корабле были объявлены авральные работы. Занятие нашлось всем: в столовой команды ремонтировали сорванные качкой столы и банки, в офицерских каютах и жилых помещениях корабля возвращали на свои места разбросанные вещи и предметы, на верхней палубе кипела работа по удалению ржавчины. Нам нашлось тоже, чем заниматься: рихтовали и заваривали покореженные и поломанные стойки леерного ограждения, зачищали от ржавчины дельные вещи и оттирали от нее же порыжевшую верхнюю палубу.

Наконец, ураган ушел дальше на северо-восток, и вот мы снова в точке рандеву с подводной лодкой, заняли свое уже привычное место корабля контролера на ее левых кормовых курсовых углах. Погода значительно улучшилась. При северном ветре и чистом небе с ярким солнцем, сверкавшем своими бликами на потрясающих своей синевой волнах при такой погоде Баренцева моря, после той жуткой болтанки настроение у всего экипажа было приподнятым. Все идет по уже отработанной схеме. Те же курс и скорость корабля и те же утробные завывания звукоподводной связи. На подводной лодке шли предстартовые приготовления, а я и некоторые мои сослуживцы, с молчаливого согласия командира находились на правом крыле сигнального мостика в предвкушении увидеть завораживающее зрелище подводного старта баллистической ракеты, приготовили свои фотоаппараты для съемки этого момента. Тем более, что никто из нас до этого подводного старта ракеты никогда не видел. Вот на корабле объявлена учебная боевая тревога и до старта остается минута-другая. И вдруг с северной стороны горизонта на сияющем чистейшей голубизной небе появилось мощное темное облако снежного заряда. И через минуту вокруг нас заплясали в своем бесчисленном хороводе огромные хлопья снега. В мгновение ока все вокруг нас потемнело, а снежный заряд оказался настолько плотным, что и носа корабля почти не было видно. И в этот момент справа от нас раздался грохот и рев уходящей в небо ракеты. Но мы ее так и не увидели. А не более чем через полминуты свежим северным ветром снежный заряд унесло и яркое Солнце, словно подсмеиваясь над нами, засияло вновь с новой силой.

Фото с курсантами-стажерами моего родного Черноморского ВВМУ имени П.С.Нахимова на память об этом обеспечении ракетной стрельбы подводной лодки «К-19».

Надо же! Такое разочарование! Столько натерпелись из-за этой подлодки три дня назад и вот теперь не получили никакой моральной компенсации. Мне довелось впоследствии неоднократно наблюдать с борта корабля подводный старт баллистической ракеты.

Потрясающее своей неукротимой мощью и красотой зрелище! Однако отложились в моей памяти именно сопутствующие такому мероприятию события, связанные с обеспечением именно атомной ракетной подводной лодки «К-19».

Вспоминая дальние походы на Кубу

Во время службы в Военно-Морском флоте мне довелось принять участие в двух дальних походах советских кораблей на Остров Свободы – Кубу. В июле 1969 года, будучи курсантом 4 курса ЧВВМУ им. П.С.Нахимова – на гвардейском большом противолодочном корабле «Сообразительный» во время летней практики на кораблях Черноморского флота. И в декабре 1970 года, когда я начал свою офицерскую службу – на большом противолодочном корабле «Огневой» Северного флота. Всего, по данным открытых источников, корабли нашего ВМФ посетили Кубу 32 раза, из них 29 раз в советское время. Но нам, еще, будучи курсантами, выпала удача принять участие именно в первом дружественном визите советских кораблей по приглашению Революционного правительства Республики Куба, не считая событий Кубинского кризиса 1962 года. В отряд кораблей-визитеров вошли от Черноморского флота – ракетный крейсер «Грозный», на котором тоже были наши курсанты, мои однокашники; гвардейский большой противолодочный корабль «Сообразительный» и большой ракетный корабль «Бедовый». Северный флот представляли две дизель-электрических подводных лодки и плавбаза подводных лодок «Тобол». От Балтийского флота в визите участвовал танкер «Лена». Командовал отрядом кораблей командир 30 дивизии противолодочных кораблей Черноморского флота контр-адмирал С.С.Соколан.

Мне хорошо запомнилось, как на проводы черноморских кораблей в дальний поход прибыл Главнокомандующий ВМФ СССР Адмирал Флота Советского Союза С.Г.Горшков. На кораблях уже заканчивалось приготовление к бою и походу, а часть не стоящих на вахте у действующих механизмов экипажей всех трех черноморских кораблей была построена на Минной стенке. Мы были первыми, кто примерил на себя вновь введенную тропическую форму одежды голубого цвета, которую впоследствии носили многие тысячи советских военных моряков на кораблях боевой службы в тропических широтах. Главком ВМФ поздоровался с нами, и, называя нас богатырями, произнес напутственные слова с пожеланием счастливого плавания и уверенности, что с ответственной правительственной задачей мы справимся, и достойно пронесем Флаг Советского Военно-Морского флота.

Итак, поход начался. Вместе с нашим классом на гвардейском БПК «Сообразительный» оказались еще и курсанты 4 курса ВВМУ им. М.В.Фрунзе штурманской специальности. Отличные парни с крепкой курсантской спайкой! Для нас же помимо штурманской практики и участия в повседневной корабельной жизни было еще и освоение корабельного ракетного оружия по нашей основной специальности. Нас разместили в одном из носовых кубриков корабля, а свою штурманскую ходовую вахту мы несли посменно на запасном командном пункте корабля, размещенного в кормовой надстройке и оборудованном всем необходимым для нашей работы.

До этого похода мы уже были в Средиземном море на крейсере «Слава» в 1967 году во время практики после второго курса, но все равно было интересно еще раз увидеть экзотику турецких проливов Босфор и Дарданеллы, красоту греческих островов Эгейского моря и невероятную синеву Средиземного моря под жарким солнцем.

Наша практика оказалась очень насыщенной корабельными учениями и повседневной походной жизнью. А еще и интересной, поскольку она уже в значительной степени соответствовала нашей специальности – корабельного ракетного оружия, когда мы «вживую» с ней тесно соприкоснулись на боевой технике. Правда, через неделю-полторы с начала похода на корабле выявилась бытовая неприятность. По какой-то причине интендантами корабля перед выходом в море не были получены дрожжи в необходимом количестве. Взятый в базе хлеб закончился, и на корабле была организована выпечка свежего хлеба в штатной корабельной хлебопекарне. Только хлеб почти без дрожжей вместо безумно вкусной ароматной мягкой буханки с аппетитной корочкой, а если на нее, еще горячую, намазать сливочное масло, так и вообще «язык проглотишь», представлял собой полностью обгоревший до черного цвета кирпич без единой дырочки в мякише. У некоторых моряков начали случаться воспаление аппендицита, и тогда выбирался курс корабля с минимальной качкой, а в малой кают-компании, оборудованной по-штатному под операционное помещение, шла хирургическая операция. Попал под скальпель и один из моих однокашников Володя Михайлов.

Гибралтарский пролив встретил нас огромными стадами дельфинов внушительного размера, которые постоянно выпрыгивали из воды и с фонтаном сверкавших на солнце брызг плюхались обратно в море. Удивительное зрелище! Увидев наши корабли, они буквально бросались наперерез нашего курса, а потом неслись на небольшой глубине, как говорится, «нос в нос» прямо рядом с форштевнем корабля. Очевидно, это доставляло им большое удовольствие участвовать в такой гонке, а нам – наблюдать за ними с борта корабля.

После прохождения Гибралтарского пролива, курс кораблей вдруг изменился с западного направления на северо-западное. Мы шли явно не на Кубу. Нам это было малопонятно, но разъяснений по новому курсу отряда кораблей мы ни от кого не получили. Вскоре отряд кораблей вошел в зону крепкого шторма, через которую мы шли трое или четверо суток. Запомнилось и его красивое женское имя – «Анна». Потрепало нас тогда изрядно! Примерно через неделю корабли отряда подошли к району Большой Ньюфаундлендской банки. Холодно и туманно. И огромное, насколько хватало глаз, количество рыболовецких судов, большинство из которых оказались нашими, советскими. В те времена этот район Атлантического океана буквально кишел рыбой, особенно треской.

Но уже к началу двадцать первого века, благодаря неограниченному вылову современными рыболовными средствами, морские биоресурсы этого района оказались сильно истощенными.

Несколько советских сейнеров по согласованию с командованием отряда подходили к нашим кораблям. Одно такое судно подошло и пришвартовалось к «Сообразительному». Как помню, мы выручили рыбаков некоторым количеством дизельного топлива, а они щедро отблагодарили нас большим количеством только что выловленной трески внушительных размеров. Эх, и хороша же свежая жаренная тресочка! Пару-тройку дней мы ей полакомились.

Та самая треска!

После Большой Ньюфаундлендской банки отряд кораблей начал движение вдоль восточного побережья Северной Америки, где за нами постоянно осуществлял слежение корвет Канадских Королевских ВМС. Корабль не велик по водоизмещению, да и вооружен не шибко сильно, но зато с вертолетом на борту. Хотя, не помню, чтобы он хоть раз поднимался в воздух.

На фоне назойливого канадского корвета.

Кроме того, нас периодически облетали канадские самолеты базовой патрульной авиации типа «Аргус», оглашая воздушное пространство вокруг кораблей ревом четырех поршневых моторов. А на широте северной границы США приступили к постоянному воздушному патрулированию самолеты типа «Нептун» базовой патрульной авиации ВМС США. Самолет с характерным гулом проходил довольно близко на малой высоте вдоль борта корабля, его летчики двумя-тремя галсами определяли элементы нашего движения, фотографировали и улетали. А через некоторое время прилетал следующий самолет, и все свои действия повторял в той же последовательности.

Самолет БПА ВМС США «Нептун» за своей работой.

Сутки шли за сутками, ходовые вахты за вахтами. Помимо участия в корабельных мероприятиях, мы нашли для себя какие-никакие развлечения в свободное от служебных обязанностей время. Кто-то сделал из тетрадных листов бумаги самодельные карты и тайком от руководителя практики капитана 2 ранга В. Задуева резался на спички в покер; кто-то часами отсыпался в кубрике по старой курсантской привычке делать это при любом удобном случае и в любом удобном месте; кто-то развлекал себя игрой в шахматы на щелбаны.

Играю в шахматы с Ильей Гором (на фото справа)

Или устраивали пробежку по верхней палубе вокруг надстроек корабля и занимались силовой гимнастикой на турнике, который был установлен на левом шкафуте. А еще группа наших самых активных товарищей, помню, что это были Вадим Коптев и Лев Хорычев, при поддержке замполита корабля гвардии капитана 3 ранга Барботько организовали регулярные вечерние передачи по корабельной трансляции на темы текущего дня.

Иногда, время от времени, ловили на длинной толстой леске с большим крючком с любой, лишь бы не срывавшейся с него наживкой, рыб-прилипал. Эти рыбины вырастают длиной до одного метра и имеют на спине сразу позади головы своеобразный присосок овальной формы, с помощью которого прикрепляются к крупным морским обитателям, и кормятся всем, что достанется с их «барского стола». Некоторые из нас шутки ради прикрепляли рыб с помощью присоски на свое тело и фотографировались в таком столь экзотичном виде. Я же ограничился только экспериментами по их «прилипанию» к надстройке корабля.

Экспериментирую с рыбой-прилипалой.

Запомнилось и Саргассово море своим обилием саргассы – плавучих водорослей бурого цвета шарообразной формы на вид до двух-трех метров в диаметре. Как-то необычно смотрелось: по всей толщи прозрачной морской воды эти странные растительные шары на расстоянии 5-10 метров друг от друга. У побережья Флориды в районе Бермудского треугольника нас все чаще стали навещать не только самолеты базовой патрульной авиации, но и гражданские самолеты с телевизионщиками, снимавшими нас с воздуха для своих новостных выпусков, и небольшие частные самолетики, прилетавшие поглазеть на нас ради любопытства.

В столовой команды работал телевизор, правда, без звука, и мы имели возможность видеть свои корабли с воздуха в сводках новостей под заголовками: «Русские корабли у берегов Америки!» Довольно часто эти телевизионные картинки комментировал замполит корабля гвардии капитан 3 ранга Барботько. Совсем по другому, как мы выяснили после возвращения в училище от своих однокашников, происходило на ракетном крейсере «Грозный». Там в столовой команды телевизор совсем не работал, так как замполит корабля, ничто же сумняшеся, просто снял с него «фишку» переключения входных напряжений, что расположена на задней стенке наших советских телевизорах тех времен. А нам, по правде говоря, сначала было интересно, но потом это занятие бросили, так как американское телевидение штата Флорида со своими постоянными вставками рекламы, как мы посчитали, всякой ерунды, нам показалось скучным, нудным и малопонятным.

Нас все чаще стали навещать и рыбаки на своих небольших, но хорошо оборудованных суденышках, занимавшихся любительской ловлей тунца. Помню, одно из таких подошло близко к борту, и его судоводитель что-то крича нам, очевидно хвастаясь, продемонстрировал огромную рыбину, приподняв ее над планширем борта двумя руками за серповидный хвостовой плавник. И вот в один прекрасный день мы увидели торчавшие из-за горизонта, как будто из воды, верхушки небоскребов города Майами. Кто-то из нас вспомнил, что есть такая американская песенка «Под солнцем Майами» и было бы не худо под этим самым солнцем и нам позагорать, а, заодно и пофотографироваться.

Загораем «под солнцем Майами». На фото справа Евгений Петраков, сзади меня в пилотке Михаил Моисеев, у носового клюза Александр Котов, ухаживает за своим телом Петр Киреев.

Командование корабля нам в приеме таких солнечных ванн совершенно не препятствовало, да и погода для этого мероприятия была идеальной. Хотя, эта идеальная погода была весьма условной – жара, палящее солнце, духота во внутренних помещениях. Отдых от нее наступал в ночное время, когда на корабль опускалась океанская прохлада. Многие из нас после отбоя брали свой пробковый матрас с постельными принадлежностями, и мостились для сна где-нибудь в подходящем месте на надстройках корабля. Наиболее популярными местами ночевки были площадки пусковых установок ЗИФ-101 ЗРК «Волна». Все бы хорошо – лежать и рассматривать перед сном мерно раскачивающуюся над тобой усыпанную яркими звездами на совершенно черном фоне небесную сферу с ее созвездиями какого-нибудь Льва или Орла, проверяя свои знания по мореходной астрономии. Сплошная экзотика! Если бы не одно «но» – во сне внезапно попасть под тропический ливень. И тогда хватаешь свои манатки и стремглав бежишь в какой-нибудь ближайший тамбур во внутренние помещения, правда, уже совершенно промокшим. Впрочем, в дневное время эти тропические ливни были божьей благодатью. Когда корабль входил в зону такого ливня, по всем линиям трансляции громкоговорящей связи подавалась команда: «Команде мыться под дождем!». И тогда все свободные от вахты голышом стремглав выскакивали на верхнюю палубу и по-настоящему, словно в душе, мылись под прохладным плотным потоком крупных капель воды прямо с неба. Правда, такой «душ» уже минут через пять заканчивался. А некоторые моряки БЧ-2 на площадке кормовой пусковой установки ЗИФ-101, имеющей по периметру своеобразный бортик, заткнув все шпигаты, устраивали себе бассейн с дождевой водой глубиной сантиметров тридцать, в котором с удовольствием и барахтались. Вообще, с пресной водой на корабле особенно не забалуешь. Пресная вода в море – это же непозволительная роскошь, что очень хорошо известно всем морякам! Конечно, на верхней палубе корабля был устроен постоянно действующий душ с забортной водой. Но она была настолько соленой, что, высыхая на разгоряченном теле, не добавляла никакого комфорта а, наоборот, только стягивала кожу, от которой становилось еще жарче. Во время приемки топлива и пресной воды от сопровождавшего наш отряд танкера «Карл Маркс» всегда устраивалась помывка в корабельной бане. Под жестким контролем командиров боевых частей за порядком, надо было успеть помыться примерно минут всего за пять-семь. Да еще и прихватить с собой пресную воду в какой-нибудь небьющейся емкости. В чайнике, например. Ведь она на корабле в море лишней никогда не бывает!

После помывки в корабельной бане ракетного крейсера «Грозный». Мои однокашники Николай Селеменев (на фото слева) и Николай Буточников с «добычей» пресной воды.

А еще после приемки пресной воды можно было набрать ее остатки из пожарного рукава, по которому она подавалась на корабль, в трехлитровую банку из-под сока, выдававшегося нам ежедневно грамм по сто после «адмиральского часа». И некоторые из наших ухарей, не без риска разбить эту банку в скользких руках, умудрялись потом этим трехлитровым запасом воды вполне зачетно помыться.

Но вот, после месячного перехода через Атлантику и демонстративного прохождения вдоль восточного побережья Канады и США, корабли отряда стали на якорь в Карибском море на небольшом удалении от побережья Кубы. Корабли приводились в относительный порядок: подкрашивались их корпуса, а раскаленные под южным солнцем верхние палубы с помощью пенообразователя, вообще-то предназначенного для тушения пожара, надраивались, как говорится, до зеркального блеска. Ну, и большая приборка во внутренних помещениях – это само собой.

20 июля отряд кораблей в кильватерном строю начал движение в Гавану для постановки к причалу. На подходе к гаванской бухте нас встретили и, после чего, сопровождали почетным эскортом на параллельном курсе кубинские ракетные катера.

Почетный эскорт ракетных катеров кубинских ВМС.

Гавана все ближе, уже хорошо видна ее протяженная городская набережная с возвышающимися над ней высотными домами.

Вот она, Гавана с моря!

И вскоре, уже находясь на курсе входа в гаванскую бухту, мы увидели что вся, насколько хватает глаз, городская набережная Малекон плотно забита людьми, вышедшим нас встречать. Как нам потом рассказали работники советского посольства, на встречу с нашими кораблями вышло порядка одного миллиона человек. Это при общем населении Кубы на то время девяти миллионов! Зрелище было незабываемым! К слову, Малекон – это не название, а просто слово «набережная» по-испански.

Набережная Гаваны во время нашей встречи. На фото из училищного выпускного альбома – мои однокашники, тоже участники похода на Кубу.

Отряд кораблей начал втягиваться в узкий пролив гаванской бухты. С головного флагманского корабля ракетного крейсера «Грозный» и со стороны старинной крепости Эль-Морро, расположенной на восточном берегу у входа в саму бухту, раздались залпы церемониала обмена артиллерийскими салютами по старинной международной морской традиции. Мы же в это время приветствовали кубинцев, стоя в строю по правому борту корабля и размахивая над головой своими бескозырками и фуражками.

Лично для меня, как и всех нас, это был очень торжественный и не забываемый момент!

Вот, наконец, наш отряд кораблей один за другим ошвартовались у причальной стенки напротив здания Главного штаба ВМС Республики Куба, украшенного большим транспарантом «Добро пожаловать, советские моряки!» Вслед за нашим отрядом ошвартовались и другие корабли визита. Вскоре начался торжественный митинг при стечении огромного количества кубинцев.

Митинг по случаю нашего прибытия… По центру РКР «Грозный», с правого борта от него гвардейский БПК «Сообразительный», по левому борту от «Грозного» – БРК «Бедовый».

А затем начались, как принято говорить, культурно-массовые мероприятия дружественного визита. Каждый день к кораблям подъезжали мощные многоместные автобусы, как я обратил внимание, английского производства, очевидно, оставшиеся от времен правления Батисты, и тех моряков, которые имели возможность схода с кораблей, развозили на различные мероприятия и экскурсии.

Нас, курсантов, в возможности схода с корабля никто не ограничивал. Тут уж с экскурсиями и поездками – как кому повезет. Кого-то везли в дом-музей замечательного американского писателя Эрнеста Хемингуэя, а кого-то на какой-нибудь сахарный завод или, к примеру, в зоопарк. Особой популярностью среди нас пользовался пляж «Санта-Мария», расположенный в двух десятках километров от Гаваны. Белоснежный чистейший песок, кристально прозрачная вода океанского наката и пальмы – райское место после корабля, где в теплой, правда, очень соленой и слегка режущей глаза воде можно было и подурачиться.

На пляже «Санта Мария». Дурачимся с Мишей Моисеевым (на фото слева)

Нас неназойливо, но постоянно опекала кубинская охрана – улыбчивые доброжелательные парни, иногда немного говорившие по-русски и охотно фотографировавшиеся с нами.

В месте нашего купания выставлялись большие латунные тазы с нарезанными кружками ананасами и маленькими консервными баночками с соком манго, а так же металлические бочки на колесах наподобие наших квасных с апельсиновым напополам тростниковым соком. И еще картонные коробки с большими бумажными стаканами. Так что ешь тропические фрукты, пей тропические напитки сколько души угодно, чем наши моряки, конечно, не преминули воспользоваться!

Наш визит широко освещался в кубинской прессе. Ежедневно на корабль привозили пачки кубинских газет, которые многие из нас оставили себе как сувениры.

Кубинская пресса о нашем пребывании на Острове Свободы.

Где бы мы ни появлялись, нас сразу же окружала стайка кубинских детей, которые, без умолку, что-то тараторили по-своему, очевидно обмениваясь мнением о нас. Почему-то это были, в основном, девочки, которые охотно фотографировались с нами.

С кубинскими детьми. На фото справа Виталий Постоянцев

Были организованы и дни посещений наших кораблей. До нас довели разработанную кем-то сверхбдительным и «спущенную сверху», на наш взгляд, весьма нелепую по содержанию т. н. легенду о тактико-технических характеристиках корабля и его вооружении на случай, если кто-либо из кубинцев будет задавать вопросы на эту тему. Были определены и безукоризненно подготовлены некоторые кубрики для посещения. Но вопросов особо никто не задавал, группы кубинцев, смеясь, громко и скороговоркой между собой что-то обсуждали и сходили с корабля.

В один из таких дней ракетный крейсер «Грозный» посетил и Фидель Кастро со своими соратниками. С нашего корабля, стоящего по правому борту от «Грозного», мы могли только издалека наблюдать и следить за легендарной личностью.

Фидель Кастро на ракетном крейсере «Грозный».

Кубинцы очень серьезно отнеслись к обеспечению нашей безопасности. Все передвижения по городу и за его пределами осуществлялось только в автобусах в сопровождении вооруженных полицейских на мотоциклах. Каждый день кубинцы в легководолазном снаряжении производили подводный осмотр корпуса корабля.

С кубинским полицейским. На фото справа – наш руководитель практики капитан 2 ранга В.Задуев.

В дни нашего пребывания на Кубе в силу географического расположения острова впечатлила нас местная погода тропической зоны. Летний день начинался внезапно. Уже семь часов утра, а солнце еще не взошло. И вдруг оно буквально выпрыгивает из-за горизонта, практически, исключая сумерек. Быстро нарастает жара, наше светило все больше раскаляет окружающее пространство. Особенно мы это ощущаем по раскаленной палубе корабля. Но к полудню на небе начинают сгущаться тучи и, как по ежедневному распорядку дня через некоторое время с неба низвергаются потоки воды. Ливень продолжается совсем не долго. И опять палящая жара и нас буквально окутывает жуткая духота. Особенно тяжело она переносилась в кубриках.

В один из дней для нас было организовано посещение Капитолия. Первоначально это было здание Парламента Кубы, но ко времени нашего пребывания на острове он уже был превращен в туристическую достопримечательность и стал своеобразным музеем. Это величественное здание оставило неизгладимые впечатления.

Красиво оформленные и аккуратно подстриженные газоны со стройными пальмами, расположенные по всему периметру прилегающей площади. Установленные в симметричном порядке вокруг здания белые одиночные колонны со стилизованными под старину фонарями наверху и украшенные контрастной темной лепниной. Огромная гранитная парадная лестница и поражающая своей мощью и изяществом колоннада здания. Покрытый темной позолотой купол и роскошь внутренних помещений. Посредине огромного зала под позолоченным сводом купола здания в гранитном полу, инкрустированным разноцветным камнем в виде картушки магнитного компаса, под бронированным стеклом и декоративной решеткой помещен очень крупный бриллиант, который для кубинцев является нулевой отметкой в любую сторону Земли и символизирует, как они говорили, «Сердце Кубы». А в высокой сводчатой нише расположена поражающая своими огромными размерами позолоченная статуя девы-воительницы, как бы символично охраняющей это «Сердце Кубы» с копьем в правой руке и опирающаяся на щит левой рукой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.