Ольга Строгова
Тайна Дамы в сером

2000 год, где-то на Северо-Западе

В среду утром невыспавшаяся, хмурая Аделаида Максимовна вяло жевала бутерброд с сыром, запивая его жидким чаем без сахара, и слушала прогноз погоды по радио. Завтракала в одиночестве – муж с утра пораньше уехал в институт читать лекции студентам искусствоведческого отделения.

Март в этом году выдался на редкость холодный и снежный. Аделаида со вздохом надела длиннополую рыжую дубленку, которую носила, не снимая, с середины ноября, теплые разношенные сапоги на низкой платформе, прихватила плотно набитую бумагами сумку и отправилась в школу.

В холле уборщицы, зевая, сгребали нанесенную первой сменой снежную грязь. По пути Аделаида заглянула в застекленное окошечко вахтерской: новый вахтер был уже на месте – степенного вида мужчина лет шестидесяти, в очках с золотыми дужками на мясистом носу, с редкими седыми волосами. Он с достоинством пил чай из стакана с подстаканником и читал газету «Известия».

Аделаида открыла своим ключом массивную, обитую черным дерматином дверь приемной. Часы на стене (овальные, в ореховом корпусе, подарок родительского комитета к последнему Дню учителя) показывали четверть десятого. В очередной раз дав себе обещание поговорить с секретаршей Манечкой о ее трудовой дисциплине, Аделаида прошла к себе в кабинет, разделась и достала принесенные из дома бумаги. Манечка, впрочем, явилась вскорости – Аделаида как раз успела добраться до подпункта 3 пункта 2 параграфа 1 новой инструкции по составлению годовой отчетности. Вначале послышался грохот (Манечка захлопнула дверь в приемную), потом глухой удар (Манечка швырнула сумку с продуктами на свое секретарское кресло), скрежет заедающей застежки-«молнии» на правом Манечкином сапоге и наконец ее звонкий голосок:

– Лешка! Встал?! Поел?! Сейчас же садись за уроки!

Свой трудовой день Манечка неизменно начинала с телефонного воспитания сына-шестиклассника, который учился во вторую смену. Отца у Лешки «не было и не предвидится», как выражалась завхоз, острая на язык женщина, но Манечка не унывала. Она была маленькая, подвижная и жизнерадостная, как воробей.

Кудрявая Манечкина голова просунулась в дверь.

– Здрасте, Ид-Симна! Вчера, когда вы уехали на семинар, заходил Горчаков! Сказал, сегодня в десять опять придет… Еще из бухгалтерии звонили – денег до пятницы не будет точно, а насчет понедельника они не знают! А еще Васильева в декрет собралась, уже написала заявление…

– Как – в декрет?.. – опешила Аделаида, по привычке выделив из потока информации самое неприятное. – Ей же еще пять месяцев до родов…

– А, говорит, врачи не советуют, больно работа вредная! Я, говорит, 8-й «Б» видеть больше не могу, у меня, говорит, от них угроза выкидыша…

– Хорошо, – сказала Аделаида слабым голосом, чувствуя, что прошедшая было мигрень неумолимо возвращается на исходные позиции, – позови ее ко мне, пожалуйста.

Разговор с единственной в школе учительницей физики, решившей на сороковом году жизни родить третьего ребенка, съел все оставшееся до десяти время. Аделаида упрашивала будущую мамашу хотя бы довести до экзаменов выпускные классы, предлагала льготный режим работы, индивидуальный график, премию, грамоту от гороно, ласково улыбалась, в общем, кружила около нее, что твоя кошка возле сметаны, – и уломала-таки, уговорила, пообещав клятвенно, что с 8-м «Б» драгоценнейшая Ирина Андреевна не пересечется даже в школьной столовой.

Когда Васильева выплыла из кабинета, Аделаида достала из ящика стола и приняла первую за сегодняшний день таблетку «от головы»; затем сделала первую же пометку в своем пухлом затрепанном ежедневнике – позвонить вечером физичке из 2-й школы, предложить совместительство.

Ровно в десять явился Горчаков, известный в городе владелец сети продовольственных магазинов «Тройка», – вошел, отдуваясь, в приемную, брякнул шоколадку на Манечкин стол, сказал ей комплимент по поводу новой стрижки. В кабинет вступил с кожаной папкой в руках, тихий, вежливый, заговорил о погоде. Аделаида поддакивала, выжидательно улыбаясь. Ничего особенного Горчаков-младший за последнюю неделю не натворил, разве что был пойман с незатушенной сигаретой в кабинете химии; но по сравнению с предыдущими подвигами это была мелочь, пустяк, не стал бы его папаша из-за этого беспокоить себя, нести свои телеса на второй этаж по крутой школьной лестнице с искалеченными перилами.

Оказалось, именно о перилах и пришел говорить Горчаков-старший, и не только о них. В кожаной папке имелся план ремонта лестничных пролетов и замены линолеума в холле первого этажа, с полной финансовой выкладкой. Сумма получалась немаленькая; Аделаида Максимовна посмотрела на бизнесмена вопросительно, слегка приподняв тонкие брови над ясными серыми глазами. Тут Горчаков с важностью заявил, что школа, в которой учится его единственный сын, безусловно, достойна не только новых перил; в будущем году хорошо бы отремонтировать и кабинет информатики, а там можно было бы подумать и о замене устаревших мониторов на более современные… За счет спонсоров, разумеется, в числе которых он, Горчаков-старший, видит в первую очередь себя.

– Вы, стало быть, хотите, – спросила Аделаида, – чтобы Саша учился у нас и в десятом классе?

Горчаков немедленно отозвался в том смысле, что да, хотелось бы, чтобы у мальчика был приличный аттестат.

– У него же чистые двойки по четырем основным предметам! Поймите, Дмитрий Алексеевич, мы можем выставить ему «удовлетворительно» в аттестат об окончании девяти классов, в этом мы согласны пойти вам навстречу, но перевести его в десятый класс… Это невозможно! Немыслимо! Помилуйте, он же делает до пятнадцати ошибок в каждом диктанте!.. И, простите меня за откровенность, путается в таблице умножения!..

– А зачем ему таблица умножения, если есть калькулятор? – добродушно пошутил Горчаков, накрывая своей влажной мясистой ладонью кисть Аделаиды. – Да и писать ему особо не понадобится – на то есть секретари…

Аделаида осторожно высвободила руку.

– Это невозможно, – повторила она как можно более твердо.

Горчаков встал.

– А вы все-таки подумайте над моим предложением, – сказал он внушительно, глядя сверху вниз на сидящую директрису, – обсудите его с коллективом. И насчет успеваемости не тревожьтесь: я ему репетиторов найму, по всем предметам.

После его ухода Аделаида еще долго сидела в неподвижности, чувствуя, как алая краска заливает ее щеки. Она то корила себя за то, что не смогла с должной решительностью и сразу отказать бизнесмену в его притязаниях; то вспоминала, как в прошлом году Горчаков по собственной инициативе отремонтировал учительскую; то думала о том, что очередное ходатайство в городскую администрацию о средствах на ремонт спортзала, где в полу зияли глубокие трещины, а стены напоминали абстрактные полотна серо-зеленых тонов, скорее всего, снова останется без ответа.

Ее размышления прервала своим приходом Мария Александровна, завуч начальных классов, женщина спокойная и рассудительная; Аделаида обрадовалась ей.

– Вот, – заговорила она сразу после традиционных вопросов о здоровье и внуках (у Марии Александровны их было четверо), – инструкцию новую прислали. Мария Александровна, голубушка, не займетесь?..

Завуч неторопливо пролистала инструкцию, задержавшись взглядом на последней странице.

– Что же, – сказала она, – это можно. Это мы напишем. А вот что нам делать со 2-м «А»?

– А… что со 2-м «А»? – осторожно спросила Аделаида, догадываясь, впрочем, какой будет ответ.

– Опять у родителей конфликт с учительницей. Восемь человек жалобу написали в гороно. Я там была сегодня, так они мне все эти жалобы и передали, – и Мария Александровна выложила на стол перед Аделаидой стопку помятых тетрадных листков в клеточку. – Тут и на нас с вами, Аделаида Максимовна, жалуются – мол, обо всем знаем, а мер никаких не предпринимаем, – и она откинулась в кресле, сложив руки на объемистом животе. Молодая еще, думала Мария Александровна, глядя на свою начальницу с определенным сочувствием, неопытная (Аделаиде этой весной исполнялось сорок семь, а директорствовала она второй год), лицо-то какое растерянное; ну да ничего, пусть учится… Мы тоже всему на своей шкуре учились.

Нелюбовь директрисы к конфликтам и активное нежелание в них разбираться были хорошо известны в школе. Обычно Аделаида Максимовна поручала это ответственное дело своим заместителям (в том числе и завхозу); на сей раз, однако, тетрадные листочки с родительскими кляузами остались лежать на директорском столе. Зато там больше не было инструкции по оформлению годовой отчетности.

В полдень заглянула Манечка, отпросилась до трех к зубному врачу; затем пришел трудовик с ящиком инструментов – чинить заедающий нижний ящик письменного стола.

Трудовик ступал по ковровому покрытию кабинета медленно, осторожно, слегка вразвалку, словно бывалый моряк, впервые оказавшийся на суше после многомесячного плавания. Аделаида, прищурившись, втягивая чуткими ноздрями несущий трудовика ветер, наблюдала, как он пересекал пространство от двери до стола. Убедившись в том, что он благополучно пришвартовался и в ближайшее время не собирается пойти ко дну, Аделаида покинула свой кабинет.

По боковой лестнице она спустилась на первый этаж, где размещалась начальная школа. Прижавшись к стене, пропустила шумный, горланящий, размахивающий рюкзаками поток – у третьеклассников отменили последний урок, и они спешили на волю. Подойдя к двери 2-го «А», директор постояла минуту-другую, прислушиваясь, потом осторожно заглянула внутрь.

В классе было пусто – дети ушли на физкультуру, а на учительском месте сидела практикантка Оксаны Георгиевны Бельской, студентка местного педучилища. Узнав от нее, что Оксана Георгиевна с сегодняшнего дня на больничном, Аделаида малодушно обрадовалась отсрочке неприятного разговора.

До педсовета оставалось еще полчаса, и она решила заглянуть в столовую.

В столовой за учительским столом, покрытым бумажной скатертью и украшенным увядающей веточкой мимозы в стеклянной вазочке, сидело человек десять. На столе имелся разрезанный полуторакилограммовый торт «Прага»; Аделаида, отвечая на приветствия коллег, пыталась вспомнить, у кого же из них сегодня день рождения, но безуспешно. Ее выручила Мария Александровна, сообщив шепотом, что никакой не день рождения, а это Соловьева проставляется по поводу получения высшей квалификационной категории. Мысленно обругав себя за скверную память и не-внимание к людям, Аделаида поинтересовалась, как все прошло («высшую» давали не в местном отделе образования, а в областном центре, который жители называли просто Городом), затем поздравила литераторшу и похвалила ее за смелость и решительность, тактично намекнув сидящим за столом педагогам, что и им тоже следовало бы озадачиться – при их-то заслугах и многолетнем стаже…

Разговор за столом шел, впрочем, непринужденный – вспоминали прошедшие праздники, делились впечатлениями о недавно открытом новом обувном павильоне, обсуждали виды на погоду и перемены атмосферного давления. Немногословная директриса и сейчас говорила мало, но от кусочка торта не отказалась («Ну ее, эту диету! Все равно ничего не помогает!»).

* * *

На педсовете Аделаида пребывала в состоянии легкой расслабленности, можно даже сказать, полудремы. Все было как обычно – тихая монотонная речь докладчицы (завуч старших классов рассказывала о новых шагах в модернизации образования), шелест бумаг и перешептывание с галерки (там проверяли тетради и заполняли журналы); утомленный починкой директорского стола трудовик мирно похрапывал на последней парте у потемневшего окна, за которым бушевала метель.

Литераторша Соловьева, виновница торжественного чаепития, пришедшая после других и вынужденная поэтому сесть за переднюю парту, внимательно рассматривала свой свежий маникюр.

– Что же нужно современной школе, в частности, нашей школе, чтобы соответствовать… всем требованиям? – завуч старших классов слегка повысила голос, чтобы привлечь внимание к резюмирующей части доклада. Аделаида вдруг встрепенулась и обвела взглядом весь свой педагогический коллектив – тридцать пять человек.

Тридцать три женщины в возрасте от двадцати семи до семидесяти двух лет и двое… гм, в общем, трудовик (разбудил бы его кто-нибудь, педсовет все-таки!)… И физрук. Красное лицо, синяя спортивная форма, на груди – крошечный серебряный свисток. И взгляд – задумчивый, рассеянный, несколько удивленный, взгляд бывшего футболиста, которому слишком часто приходилось отдавать пассы головой.

Так что же нужно, чего недостает современной школе, чтобы соответствовать? Аделаида даже помотала головой и слегка прикусила губу, чтобы не высказаться по этому поводу вслух. Докладчица, впрочем, ничего не заметила и мирно продолжала бубнить про грядущее профильное обучение и всеобщую компьютерную грамотность педагогического состава.

Педсовет окончился за пять минут до начала второй смены.

Остаток рабочего дня директриса провела в компании завхоза, за подведением финансовых итогов третьей четверти.

Работать с завхозом Аделаиде было легко – и потому, что ей самой нравилась работа с цифрами (иногда гораздо больше, чем работа с людьми), и потому еще, что завхоз, в отличие от доброй половины педагогов, никогда не делала попыток обременить начальство своими личными проблемами.

Около половины пятого в дверь просунулась голова Манечки (с распухшей щекой и покрасневшими глазами) и страшным шепотом сказала:

– Ид-Симна, трубочку возьмите! Область!

Аделаида, положив линейку на последнюю выверенную строку ведомости, вздохнула и сняла трубку.

– Аделаида Максимовна, голубушка, – запело областное начальство, – как же я рада слышать ваш голос! Как здоровье? Все ли благополучно?..

Аделаида, время от времени вставляя вежливые реплики, терпеливо ждала, пока дама из областного комитета народного образования, курирующая их район, не соизволит перейти к существу дела. Когда же та перешла, Аделаида очень удивилась:

– Но… почему именно к нам? У нас же самая обычная школа…

– Как раз и нужна обычная российская школа! В небольшом городе! Таковы пожелания! Аделаида Максимовна, милочка, к кому же еще я могу обратиться с подобной просьбой, если не к вам! Только вы, с вашим тактом, с вашей… с вашим умением находить со всеми общий язык, сможете, без сомнения, достойно встретить и сделать пребывание иностранных коллег приятным и запоминающимся! Всего-то на две недели! К тому же это будет весьма полезным для вашей школы… дружеские, неформальные контакты… возможность будущих поездок…

– Ладно, – произнесла Аделаида, сдаваясь, – будь по-вашему. Пусть приезжает. Но расскажите мне хотя бы, что это за иностранные коллеги?

В трубке наступила небольшая пауза. Когда же заговорили снова, в голосе уже не было заметно прежнего энергично-дружественного напора:

– По правде говоря, я сама ее не видела, и никто из наших не видел. Мы получили сегодня утром письмо курьерской почтой, и звонок был из министерства с просьбой оказать всяческое содействие… Да, совершенно согласна с вами, немного странно. Только визитная карточка… Минуту, я сейчас прочту вам: профессор К. Роджерс, специалист по древнегерманской истории… директор лицея, если я правильно перевела с немецкого… и адрес: Цюрих, Лёвенштрассе… ну, тут еще телефоны. Вот и все.

– Я не говорю по-немецки… – зачем-то сообщила Аделаида. На что трубка тут же и заявила:

– Не сомневаюсь, что коллега из Швейцарии владеет английским.

Аделаиде, год назад окончившей бесплатные курсы английского языка для руководящих работников, организованные областным комитетом, возразить было нечего. Дама из области напоследок предупредила ее, что иностранный гость вполне может появиться уже завтра, пожелала дальнейших успехов, пообещала всяческое возможное содействие и наконец отключилась.

– Гости? – спросила завхоз понимающе. – Оттуда? Сколько человек?

– Один, – мрачно ответила Аделаида, – то есть одна. Тоже директор школы. Лицея.

– Могло быть хуже, – рассудительно заметила завхоз.

* * *

Аделаида вернулась домой в седьмом часу. Муж уже прибыл; на плите шумел чайник и закипала вода для пельменей. Сам он находился в гостиной, в любимом продавленном кресле под торшером, как раз напротив телевизора, где внимательно изучал «Футбольное обозрение».

Когда-то давно (лет двадцать пять тому назад) он был веселым и очень подвижным молодым человеком; голову его в те времена покрывали буйные каштановые кудри, а дерзкие зеленые глаза не нуждались в очках, чтобы рассмотреть, хотя бы и на большом расстоянии, привлекательную молодую особу женского пола. Роста, правда, он и тогда был среднего, но телосложения весьма крепкого, без малейшего намека на будущую дряблость мускулов и отвисший живот. По профессии же он был археолог. Статной, сероглазой, мечтательной Адочке он представлялся кем-то вроде Индианы Джонса, и она даже пару раз съездила с ним в экспедиции – на алтайские курганы, а потом и в туркменскую пустыню Каракум, где под черными песками, опаленными безжалостным солнцем, искали они затерянный город Гюлистан – воспетую Омаром Хайямом страну вечно цветущих роз. Потом у них родилась Ленка, и Аделаида больше не ездила с мужем в экспедиции, а еще спустя несколько лет и сам он перестал ездить, посолиднел, защитил кандидатскую, получил место на кафедре и хорошую должность директора местного краеведческого музея.

За ужином Аделаида хотела спросить его о чем-нибудь интересном из древнегерманской истории, но передумала; ответная лекция заняла бы никак не менее часа, а ее еще ждала грязная посуда и целый узел неглаженого белья.

Совсем уж на ночь глядя, когда Аделаида блаженно вытянулась под теплым одеялом, а рядом на тумбочке лежали очки для чтения и свежий «Караван историй», неожиданно позвонила дочь. Она снова поссорилась со своим Вадимом и просила мать приехать на выходные.

После разговора с дочерью Аделаида долго не могла заснуть – вздыхала, ворочалась, прислушивалась к приглушенным плотно закрытой дверью звукам из гостиной, где все никак не мог кончиться безнадежно ничейный матч. Как это часто бывает при бессоннице, в голову лезли всякие ненужные и странные мысли. Вдруг показалось очень важным вспомнить хоть что-нибудь про эту самую древнегерманскую историю.

…Всхлипывающую Леночку оттеснил всадник в белом плаще с остроконечным крестом, в уродливом рогатом шлеме, на закованной в тяжелую броню лошади. А-а, псы-рыцари Тевтонского ордена, вспомнила Аделаида с облегчением, но тут же и рассердилась на себя – при чем тут Тевтонский орден, это же Средневековье, а не древняя история.

Всадник послушно растаял, но вместо него сразу же возник физрук, одетый почему-то в балетную пачку и мрачно топтавшийся среди дымящихся развалин спортзала. А дальше полезла и вовсе несусветная чушь, вроде разросшихся до колоссальных размеров классных журналов, которые с хриплым карканьем носились по школе и охотились за учениками. Аделаида мучилась до тех пор, пока не вспомнила, что завтра четверг, а значит, можно не сразу идти на работу, а зайти сначала в гороно, узнать новости с последнего аппаратного совещания. Мысль эта почему-то принесла Аделаиде успокоение, и она наконец заснула настоящим глубоким сном.

* * *

Трехэтажное, роскошное, когда-то облицованное мрамором по всему фасаду здание бывшего дворянского собрания за годы советской власти и последующей перестройки сменило немало хозяев. В просторных двусветных залах заседали комиссии по продразверстке, в гулких коридорах вышагивали суровые матросы Балтфлота в скрипучих кожанках, перехваченных крест-накрест пулеметными лентами, и кто-то в папахе, с красными от злой бессонницы и махорки глазами, сорванным голосом кричал с трибуны о близкой и неминуемой гибели мирового капитализма. На смену военному коммунизму пришел нэп, и в здании объявились товарищи в неприметных сереньких френчах и стриженые машинистки с «Ундервудами», а по коридорам с заклеенными плакатами стенами заспешили мелкие частники, желающие получить торговый патент.

После нэпа здание некоторое время простояло в запустении, а потом, в начале войны, здесь развернули было военный госпиталь, очень хороший, с рентгеновской установкой, лабораторией и двумя полностью оснащенными операционными; но уже в сентябре сорок первого его пришлось эвакуировать за Урал.

После войны здание занял секретный институт. Окна первого этажа замазали мелом и оградили решетками, пышные кусты сирени перед фасадом вырубили и возвели трехметровый бетонный забор с колючей проволокой и мощным КПП. Штатские соседи – промтоварный магазин, парикмахерская, фотоателье – испуганно притихли за своими жалкими палисадничками, а граждане, ранее беззаботно пересекавшие площадь во всех направлениях, стали ходить исключительно по периметру.

Однако в начале девяностых институт съела конверсия.

Из-за вращающихся, залитых ледяным светом стеклянных дверей исчезли каменные лики охранников. Предприимчивые лаборанты сдали в цветмет колючую проволоку вкупе с валяющимися во дворе мотками силового кабеля. Оставшиеся в штате сотрудники торговали на местном вещевом рынке полупроводниковыми схемами. Здание снова осталось без хозяина, но ненадолго – в него вселилась первая демократически выбранная городская администрация. Забор убрали, кусты насадили снова, унылый серый фасад покрасили в яркий бирюзовый цвет. Отдел народного образования получил в свое распоряжение весь южный флигель.

Все лето и начало осени наробразовцы с удовольствием обустраивались на новом месте. Но с первыми затяжными дождями начались неприятности: стала протекать крыша, сквозь тонкий слой краски проступила плесень, в стенах грелись и искрили электрические розетки. Наконец в кабинете заведующей обвалился кусок потолочной лепки, вдребезги разбив стоявший в углу гипсовый бюст Ушинского. Подкрашенный снаружи флигель требовал капитального ремонта.

С тех пор гороно в полном составе, с канцелярией и мебелью, ютилось в четырех комнатках цокольного этажа центрального здания. Сотрудники отдела с тоской поглядывали из низких окошечек на окруженный строительными лесами флигель, где краткие периоды активности сменялись значительно более длительными периодами полной бездеятельности.

В это утро в комнатках цокольного этажа было тихо и безлюдно. Обогнув небольшую пирамиду из сваленных в кучу картонных папок с архивными данными, методической литературы и вылинявших учебных пособий непонятного назначения, Аделаида попала в крошечный, но уютный закуток секретарши. Секретарша, трудившаяся над сложным компьютерным пасьянсом, встретила Аделаиду приветливо.

От нее Аделаида узнала, что заведующей сегодня нет и не будет – уехала в область на совещание; остальные сотрудники «в местных командировках». Насчет вчерашнего заседания у мэра секретарша была не в курсе, но полагала, что вопрос о деньгах на школьные нужды там точно не рассматривался. Зато стало известно, что ремонт верхнего этажа флигеля практически завершен, и, вероятно, уже на следующей неделе коллектив отдела народного образования сможет начать обратное переселение. Не евроремонт, конечно, но жить будет можно.

Аделаида поздравила секретаршу с радужными перспективами, отказалась от предложенного чая и поплелась к выходу.

Погруженная в свои мысли, она медленно шла по улице, не замечая, что метель, лютовавшая последние три дня, стихла и превратилась в отдельные легко порхающие снежинки, что небо утратило свинцовую угрюмость, а кое-где в тучах появился даже намек на голубое сияние.

«Где же денег-то взять, в самом деле? – терзалась Аделаида. – И с Леночкой нехорошо… опять этот мерзавец ее обидел… как приду, надо будет сразу ей позвонить!»

Позвонить сразу, однако, не удалось.

В школе бушевала большая перемена. Омываемая ее волнами, Аделаида поднялась на второй этаж, повернула к своему кабинету и тут увидела в противоположном конце коридора Ирину Львовну, старшую англичанку, которая беседовала у окна с каким-то высоким мужчиной.

Не будь Аделаида столь увлечена своими переживаниями, она, несомненно, обратила бы внимание и на непривычно оживленное лицо Ирины Львовны, и на стайку хихикающих старшеклассниц, которым срочно что-то понадобилось в расположенной поблизости учительской, и на широкие плечи незнакомца, стоявшего к шумному коридору спиной.

В приемной Манечка, напряженно закусив губу, докрашивала перламутровыми тенями левое веко. Правый глаз был уже полностью готов и вопросительно уставился на вошедшую начальницу. Аделаида хмуро покачала головой и прошла в кабинет.

– Да, Маня, – донеслось из кабинета минуту спустя, – я забыла тебе сказать… у нас тут могут объявиться иностранные гости.

Манечка, держа в одной руке зеркальце, а в другой, на отлете – щеточку с черной тушью, подошла к двери и заглянула в кабинет. Директриса сидела на банкетке у входа, держа в руках снятый сапог, и задумчиво разглядывала отклеивающийся верх. Совсем заработалась, решила Манечка, а вслух сказала:

– Да ведь, Ид-Симна, он приехал уже!

– Кто приехал? – сердито переспросила Аделаида. – Я тебе про гостью из Швейцарии говорю! Директор лицея… как ее… профессор Роджерс!

– Ну, так и я о том же! Только это не она, а он!

В приемной послышались шаги и голоса. Манечка тут же исчезла, прикрыв дверь. Аделаида торопливо запихнула сапоги под шкаф, вытерла влажные руки о бумажное полотенце и повернулась к зеркалу. В зеркале отразилось бледное, ненакрашенное лицо с опущенными уголками губ и новой морщинкой на переносице.

В дверь постучали, и Аделаида, крикнув: «Войдите!» – поспешно отступила к своему директорскому столу. Больше всего на свете ей сейчас хотелось бы оказаться дома… одной… или чтобы Лена приехала сама, без Вадима своего.

Телефон выключить, дверь никому не открывать… Муж пусть будет в командировке дней на шесть… И никаких футболов по телевизору до двух часов ночи. Двоечников, техничек, штатное расписание, разбитые стекла, поломанные парты, родителей 2-го «А» – всех побоку!

Отогнав усилием воли эти соблазнительные, но бесполезные мысли, Аделаида Максимовна приготовилась гостеприимно улыбаться.

* * *

Если бы Манечка вела дневник, для записей ей понадобились бы чернила разных цветов – и тяжелого густо-коричневого, и унылого фиолетового, и легкомысленной охры, и яростной киновари, и умиротворяющего голубого, и многих, многих других.

Манечка не была художницей, она просто воспринимала окружающий мир не так, как видят его другие, не столь эмоционально одаренные натуры. Все более или менее значительные события представлялись ею в яркой цветовой гамме, а иногда и в обрамлении музыкальных звуков и даже запахов.

Например, неожиданное получение денежного перевода от родителей, живущих в Туле, – и как раз в тот самый момент, когда аванса больше нет, до получки еще неделя и занять абсолютно не у кого. Пышное малиновое зарево под аккомпанемент серебряного голоса Луи Армстронга… И в морозном воздухе, расцвеченном бледными пятнами фонарей, аромат свежеиспеченного пирога с печенкой и гречневой кашей.

(Если вы до этого в течение трех дней питались практически одной вареной картошкой и если выоченьлюбите пироги с печенкой, то вы, возможно, поймете, о чем мы…)

К утру боль после визита к стоматологу, мучившая Манечку всю ночь, наконец отпустила. Манечка блаженно вздохнула и свернулась клубком под старым пуховым одеялом, собираясь поспать еще часика два. В четырехкомнатной коммунальной квартире, где им с Лешкой принадлежала самая большая, восемнадцатиметровая комната с балконом, стояла бархатная тишина. Угомонился даже водопроводчик Костя из угловой комнаты, отмечавший с коллегами получение зарплаты.

Тихо посапывал на своем диване Лешка, снова пришедший из школы с распухшей губой и в порванной рубашке; у него под боком храпел и дергал лапами во сне старый облезлый терьер по кличке Босс.

Манечке же отчего-то не спалось. Мешало слабое, но ясное предчувствие чего-то необычного – бледный, едва заметный золотистый отблеск, словно перед самым восходом солнца, хотя солнца никакого не было и не могло быть – в такую-то метель. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» – зубрил вечером Лешка, расхаживая по комнате с остановившимся взглядом и прижатым к животу Пушкиным. Вспомнив эту трогательную картину, Манечка улыбнулась и откинула одеяло.

На работу она пришла неслыханно рано, в половине девятого. На столе были грудой свалены папки с личными делами учащихся – не иначе, кто-то из завучей вечером копался, а на место их не поставил, – зато под папками обнаружилось несколько рукописных бумаг с пометкой «срочно напечатать и размножить». Кажется, некоторые из этих бумаг валялись тут с позавчерашнего дня, а вот этот приказ по поводу профучебы определенно кто-то спрашивал еще в прошлую пятницу.

Манечка решила разгрести весь этот завал. Заперла дверь в приемную, чтобы не мешали, и сосредоточенно, не отвлекаясь, работала часа полтора.

В одиннадцатом часу пришла завхоз звать пить чай в свою «каморку под лестницей». Дожидаясь, пока Манечка допечатает последнюю страницу, завхоз стояла у окна и наблюдала, как новый вахтер разгребает перед парадным входом снег.

– Кто-то к нам приехал, – сказала вдруг завхоз, отодвигая тюлевую занавеску, – «Опель Астра», цвет – мокрый асфальт, почти новый, на левом крыле небольшая вмятина…

– Вы так хорошо сквозь метель видите? – восхитилась Манечка.

– А метели никакой нет, кончилась. Вот-вот солнышко проглянет. Кто бы это мог быть? Подожди-ка… Иностранец какой-то. Тебе начальница ничего не говорила вчера?

– Отчего вы думаете, что иностранец? – спросила Манечка, поспешно вылезая из-за стола.

– Что ж я, иностранца от нашего мужика не отличу, что ли? – обиделась завхоз. – Иди сама посмотри. Блондин… высокий… на немца похож. Ой, Маня, а ведь я догадываюсь, кто это может быть! Пойду встречу, не то наш бдительный Игнатьич его застопорит!..

Манечка прилипла носом к окну, но никого уже не увидела. Иностранец, кем бы он ни был, уже поднялся на крыльцо, и от любопытных глаз его защищал обледенелый козырек.

Не прошло и двух минут, как гость, сопровождаемый завхозом, появился в дверях приемной. Манечка, торопливо взбивавшая перед зеркалом пышную вороную челку, обернулась и замерла.

Золотое сияние легло на вытертый линолеум. Покрытые облупившейся масляной краской стены задрожали, сделались прозрачными и исчезли, открыв ослепительный, залитый солнцем простор. Теплый ветер всколыхнул Манечкины волосы. Он нес с собой аромат горьковатых степных трав и свежесть чистейших голубых озер.

«Оnly you…» – cладко вздохнул Элвис Пресли где-то над левым Манечкиным ушком.

– …профессор Роджерс из Цюриха, – грозно откашлявшись, повторила завхоз.

– Мария, – пропела Манечка, зачарованно глядя в глубокие северные глаза гостя.

– Прекрасное имя, – улыбнувшись, ответил гость. – Могу ли я видеть госпожу Шереметьеву? – Он говорил по-русски, хотя и с сильным акцентом, но совершенно правильно. Завхоз с Манечкой переглянулись.

– А… госпожа Шереметьева немного задерживается, она просила передать вам свои извинения, – нашлась завхоз, приоткрыв дверь директорского кабинета. – Вот здесь вы сможете ее подождать. Может быть, чашку чая? Кофе? Минеральной воды?

– Благодарю, – отозвался гость, с интересом оглядев кабинет, – но я, с вашего разрешения, предпочел бы пока побродить по школе.

Он кивнул женщинам и, не дожидаясь ответа, удалился.

– Н-да, – сказала завхоз после долгой паузы, – наверное, следовало бы его сопроводить… Но мне почему-то кажется, что он справится и сам. Однако начальство-то где? Где ее носит? А мы тут за нее отдувайся!

– Какой мужчина!.. – не слушая завхоза, шептала Манечка. – Какой мужчина!

Завхоз выразительно посмотрела на Манечку, покачала головой и ушла.

Очнувшись, Манечка начала действовать. Мгновенно все бумаги со стола были убраны в толстую папку с надписью «Приказы» на корешке, а сама папка засунута на полку. Поверхность стола, освобожденная от пыли и бумажного мусора и украшенная вазочкой с гвоздиками, приобрела праздничный вид; сбоку посвежел и заиграл красками громоздкий компьютерный монитор, а с клавиатуры бесследно исчезли пятна от кофе и хлебные крошки.

Покончив с уборкой, Манечка еще раз внимательно оглядела себя в зеркале. Так и есть: над левой бровью наметился прыщик, ресницы какие-то тусклые, и помада совсем съелась. Манечка хищно прищурилась и достала из сумочки Специальный Набор для Боевого Раскраса.

* * *

Прозвенел звонок, возвещающий начало пятого урока, и Аделаида осталась в своем кабинете одна. Ушел в кабинет иностранных языков гость, увлекаемый обеими англичанками и подоспевшей немкой, ушла повар Алиса, интересовавшаяся, будет ли гость обедать, ушла завуч старших классов со свежим выпуском «Педагогической науки», и с ней под руку беременная Васильева, томно обмахивающаяся больничным листком.

Не сразу, но разошлись и просто любопытные, под разными предлогами толпившиеся в приемной и как бы невзначай заглядывавшие в полуоткрытую дверь кабинета.

Знакомство с гостем произошло как-то быстро и странно, что смутило Аделаиду, ценившую протокол. Смутило Аделаиду и то, что гость показался ей совершенно непохожим на профессора и директора лицея.

Аделаида была знакома со многими профессорами, как докторами педагогических наук, так и историками, из окружения мужа. В большинстве своем это были люди солидные, в возрасте, а преобладающими внешними признаками являлись очки, лысина, борода, нездоровый цвет лица и томная расплывчатость фигуры.

Новоявленный же специалист по древней истории был, напротив того, молод (лет тридцати пяти на вид), хорош собой и замечательно сложен. Лицо его, сильно загорелое, с правильными чертами, было гладко выбрито; глаза без очков, темно-серые, глубоко посаженные, пристальные; густые светлые волосы коротко острижены и зачесаны назад. Да и одет демократично – джинсы, свитер с глухим воротом и стильная, хотя и несколько потрепанная, замшевая куртка.

А впрочем, бог с ней, с внешностью – известно ведь, что у них в Европах все не как у людей, и ученую степень дают кому ни попадя, и одеваются с полным безразличием к условностям. Не документы же было у него спрашивать, в самом-то деле?

Пока Ирина Львовна с Манечкой шепотом спорили в приемной, кому из них представлять гостя директрисе, тот, услыхав «Войдите!», спокойно открыл дверь кабинета и вошел. Секретарша с англичанкой ахнули и устремились следом.

Гость приблизился к стоявшей неподвижно Аделаиде Максимовне.

– Карл Роджерс, – представился он приятным низким голосом.

– Аделаида Максимовна Шереметьева, – ответила Аделаида, пытаясь вспомнить, принято ли сейчас при знакомстве с иностранцами подавать руку; ничего не вспомнила, но решила на всякий случай подать. Гость принял руку бережно, словно драгоценность, слегка пожал и на мгновение накрыл другой ладонью, сухой и очень горячей.

– А-де-ла-ида, – повторил он задумчиво, словно имя было совсем уж трудно произносимое, – Аделаида… Делла… Вы позволите мне называть вас Делла?

Покосившись на замерших у двери Манечку с Ириной Львовной, Аделаида Максимовна смутилась окончательно и в просьбе отказала. Гость, впрочем, нисколько этим не обиделся и не огорчился, лишь внимательно посмотрел на порозовевшую директрису, и в серых глазах его на миг вспыхнули лукавые золотые огоньки.

Аделаида, спохватившись, предложила ему сесть.

– Вы очень хорошо говорите по-русски, профессор, – заметила она, желая сгладить возникшую неловкость.

– О, я давно изучаю русский язык, но до сих пор не имел возможности практиковаться. Я впервые в России, – серьезно и обстоятельно ответил гость.

Задав еще несколько вопросов относительно планов и намерений гостя в подведомственной ей школе и получив такие же деловые, обстоятельные ответы, Аделаида совершенно успокоилась.

Гость вел себя в высшей степени корректно, неудобных вопросов больше не задавал, глазами на Аделаиду не сверкал. С зашедшими по неотложному делу педагогами вежливо раскланивался, привстав с кресла.

После краткого визита в кабинет иностранных языков гость отбыл, пообещав явиться завтра утром и провести в школе весь день.

В перерыве между сменами Аделаида созвала административное совещание.

– Гость пробудет у нас всю следующую неделю, до начала каникул, – сказала она, кратко посвятив коллег в суть дела, – полагаю, преподавателям иностранных языков, истории и литературы следует воспользоваться любезным предложением господина Роджерса насчет проведения уроков.

– Мы-то уж точно воспользуемся! – тут же заявила Ирина Львовна. Остальные согласно закивали.

– Надо бы культурную программу для гостя, – сказала Мария Александровна.

– Культурную программу берем на себя, – вновь выступила Ирина Львовна, – у Татьяны Эрнестовны знакомая билетерша в оперном театре.

Остальные заволновались.

– Почему это – «вы берете»? – возразила Мария Александровна. – Опера оперой, но и у нас, в начальной школе, есть что показать! Наша «Снежинка» на фестиваль в область ездила, забыли? Вася Мухин на домре играет…

– А наш драмкружок? – поддержала Марию Александровну завуч старших классов. – Они как раз «Горе от ума» репетируют!

– В музей его надо сводить, вот что, – предложила завхоз, – пусть полюбуется на продырявленные доспехи своих древних германцев… Шучу! – поспешно добавила она, поймав укоризненные взгляды остальных.

– Музей… – рассеянно повторила Аделаида, перелистывая страничку ежедневника, – музей… Да, конечно, отличная мысль. Музей сейчас закрыт, но я переговорю с мужем.

Только оказавшись дома, Аделаида вспомнила, что собиралась позвонить дочери. Тут же, в прихожей, не раздеваясь, она набрала ее рабочий номер. Отозвался автоответчик. Это означало, что в крошечном, на три стола, офисе риелторской конторы, где работала Елена, никого уже нет.

Затем Аделаида позвонила ей домой и прослушала полную серию протяжных гудков, потрескиваний и обрывков чьих-то чужих разговоров.

«Надо все-таки купить ей мобильный телефон», – размышляла Аделаида по дороге на кухню. Она достала из морозилки каменной твердости треску, нашла в отделении для овощей луковицу и пять проросших картофелин, а на средней полке – почти полную банку с майонезом. С тех пор как дочь вышла замуж и переехала в Город, у нее не так уж часто возникало желание что-нибудь приготовить собственными руками, но сегодня был как раз такой день.

Как всякий неуверенный в себе, но добросовестный кулинар, она полностью сосредотачивалась на процессе, поминутно заглядывая в книгу рецептов и очень осторожно обращаясь с ножом. Результат, как правило, оказывался вполне съедобным, а главное, во время готовки не тревожили никакие посторонние мысли.

Спустя самое непродолжительное время рыба уже скворчала в духовом шкафу. Запах от нее, сытный и тягучий, густыми волнами заполнил квартиру и просочился на лестничную площадку, взволновав не на шутку возвращавшуюся с прогулки соседскую кошку.

Приехал из своего института муж, веселый и довольный – «Зенит» обыграл «Надир» со счетом 3:0, так что имелись все шансы получить в этом сезоне по меньшей мере «бронзу».

За ужином Аделаида рассказала мужу о неприятностях дочери. Тот поначалу отнесся к этому рассказу философски; подняв вилку с куском картошки и совершая ею плавные движения, словно во время лекции, высказал убеждение, что родителям не стоит вмешиваться в жизнь совершеннолетних детей и тем более улаживать их семейные ссоры. Впрочем, он ничего не имеет против намерения Аделаиды съездить на выходные в Город, если ей самой от этого станет легче. Он, кстати, все равно собирался провести субботу в музее, порыться в запасниках.

– Кстати, о музее… – начала было Аделаида, но муж, осененный новой идеей, перебил ее:

– Говоришь, не берет трубку? А почему бы тебе не поехать к ней уже завтра? После обеда, а? Завтра пятница, короткий день, в субботу ты не работаешь. Заночуешь у нее, а в субботу погуляете где-нибудь, походите по магазинам…

Аделаида, изумленная неожиданным поворотом мыслей мужа, ничего не ответила. Однако он и сам почувствовал, что несколько переборщил, пожал плечами, с равнодушным видом бросил: «Впрочем, тебе виднее…» – и молча доел свою рыбу.

– Хорошо, – сказала Аделаида, подумав, – если ты не возражаешь, я уеду завтра. Ужин тебе оставить?

– Нет-нет, зачем же тебе утруждаться? – поспешно возразил муж. – Я перекушу в институте, вернусь поздно. А в субботу пообедаю у Нарышкиных или в «Тайване».

– Только не бери шницель, он у них слишком перченный, – предостерегла Аделаида, надевая фартук и собираясь мыть посуду. Муж пробормотал что-то неразборчивое, плеснул себе чаю в широкий, кобальтовый с золотом чайный бокал с надписью «Дорогому и уважаемому…» и устремился назад, в гостиную, к телевизору.

Покончив с посудой, Аделаида накинула старое пальто и пошла выносить мусор. На дворе было темно, безлюдно и ветрено. Но ветер дул теплый, южный, он разгонял тяжело и неустанно ползущие с ледяного моря тучи, и мягкий серебристый отблеск на их рваных боках манил, и тревожил, и вселял надежду в истосковавшееся от бесконечной зимы сердце.

Аделаида постояла, прислонившись к старому, еще скованному стужей тополю, росшему посреди двора. С обледенелой ветки упала прозрачная светящаяся капля и покатилась по ее щеке; она вздрогнула, открыла глаза, подобрала ведро и вернулась домой.

* * *

Наступившая пятница оказалась днем хлопотливым и полным забот как для героев, так и для рядовых участников этой правдивой истории.

Раньше всех, раньше даже дежурных техничек в школу прибыла завхоз. Она лично обследовала чистоту холла первого этажа, площадку перед столовой и коридор между директорским кабинетом и учительской.

Трудовик вечером заменил все перегоревшие в холле люминесцентные лампы на новые, и в их рассеянном, холодно-розоватом свете засияли отмытые до блеска высокие массивные двери спортзала. Сам спортзал выглядел далеко не так солидно и достойно, как его двери, но тут уж ничего поделать было нельзя.

Однако завхоз недаром считалась одной из самых сообразительных и находчивых женщин школы. Из кармана синего рабочего халата она извлекла моток скотча, ножницы, отрезала четыре аккуратные полоски и ими прикрепила к дверям лист плотной бумаги с выполненной крупными черными буквами надписью «Ремонт». Оба ключа от наглухо запертого дверного замка уже лежали в другом кармане.

Теперь надлежало заняться разбитым накануне стеклом. Кусок фанеры, прикрывший изнутри круглую дыру с длинными змеящимися от нее трещинами, сразу бросался в глаза и безнадежно портил ярко освещенный фасад. Завхоз постояла немного на тщательно очищенном от снега крыльце, уперев руки в бока и тихо ругая малолетних вредителей, после чего вернулась в вахтерскую и набрала знакомый номер.

– Доброе утро, Дмитрий Алексеевич! Это вас заместитель директора школы по хозяйственной части беспокоит, – заговорила она, делая страшные глаза и отмахиваясь от удивленного и разобиженного физрука, – у нас, знаете ли, вчера такая неприятность случилась – фасадное стекло раскокали начисто… Технички говорят, в это время как раз Саша мимо проходил с товарищами… Да, хорошо бы сегодня… К одиннадцати привезут? А раньше нельзя? Договорились, ждем!

Положив трубку, она взяла физрука за рукав и отвела его в сторону.

– Ты пойми, – втолковывала она ему, – тебе ведь сейчас спортзал не нужен, ты детей на лыжах выводишь, так? А иностранец этот по всей школе разгуливает, может и в спортзал заглянуть, так? Ну, и что он там увидит? Позору же не оберешься!

– Да понял я, понял, – вяло отбивался физрук, – ну хоть на пять минут отоприте, я оттуда свои лыжи заберу…

– Давай, только мигом, – смягчилась завхоз, доставая ключ, – лыжи можешь пока в моем кабинете держать.

Кабинет завхоза – та самая «каморка под лестницей» – был и в самом деле невелик, но очень, очень уютен. Его обстановку составляли письменный стол с выдвижной тумбой, несколько разномастных, но хорошо сохранившихся стульев, средних размеров несгораемый шкаф и вешалка; в углу была даже маленькая раковина с проволочной сушилкой для посуды. Крошечное окошко с пышно цветущей в любое время года геранью прикрывала опрятная белая занавеска; на шкафу жил сувенирный электрический самовар с надписью на крышке «Made in Tula».

Его круглый зеркальный бок отразил сначала свою хозяйку, потом мрачного физрука с лыжами, а после, когда физрук удалился, – золотые очки нового вахтера. Войдя в кабинет, вахтер зачем-то обшарил его глазами и лишь после этого заговорил.

– Я извиняюсь, – сказал он, откашлявшись, – я насчет стекла…

Завхоз, откинувшись на спинку стула и поигрывая остро отточенным карандашом, выжидательно смотрела на него.

– Как я вам уже докладывал, – продолжал вахтер, настороженно следя за движениями карандаша, – вчера, сразу после разбития стекла я опросил техничек. Лично. Никто ничего не знает, никто никого не видел.

– И?.. – дружелюбно спросила завхоз.

– Да как же, вы ведь только что звонили по телефону и сказали…

В кабинете повисла тревожная для вахтера пауза. Выдержав ее ровно столько, сколько нужно было, чтобы вахтер в полной мере ощутил всю зыбкость и неверность своей позиции, завхоз сказала:

– Хорошо. Я сейчас перезвоню Горчакову и объясню ему, что произошло недоразумение и чтоэтого стекла его Саша не разбивал. После чего пошлю вас на поиски нового, стоимость которого, – тут завхоз пододвинула к себе приходно-расходную книгу и сделала в ней пометку, – будет вычтена из вашей зарплаты.

Вахтер побледнел и издал какой-то невнятный звук.

Завхоз, прекрасно знавшая, как и с кем нужно разговаривать в подобных обстоятельствах, пододвинула к себе телефон.

– Вы можете идти, Привалов, – бросила она, не глядя на булькающего горлом вахтера. Вахтер прижал ладонь к сердцу и тихо опустился на краешек стула.

– Катерина Алексевна… Помилосердствуйте… Как же это… За что…

– Ладно уж, – смилостивилась завхоз, – иди вон, из крана водички попей. Ты, Игнатьич, у нас человек новый, ты наших жизненных реалий не понимаешь. Стекло фасадное, дорогое, да пока стекольщиков дождешься… А за Горчакова ты не переживай, от него не убудет. Мало, что ли, его Сашка за девять лет школьного имущества попортил? Ну все, иди работай. И учти, за порядком наблюдать – твоя прямая обязанность. В другой раз вычту по всей строгости!

Вахтер, пятясь на ватных ногах, вышел из кабинета и очень осторожно прикрыл за собой дверь.

Прозвенел звонок на первый урок. Было восемь часов утра.

Наверху, под самой крышей, в лаборантской кабинета физики невыспавшийся трудовик хмуро разглядывал лабораторный стол, на котором была разложена вся школьная демонстрационная техника – видеоплеер «Samsung» с оголенными внутренностями и отечественный диапроектор «Луч».

Над душой у трудовика стояли Манечка с Васильевой и хором ныли:

– Ну Степа, ну хоть проектор почини… Ну ты ж у нас на все руки мастер…

– С ума все посходили, честное слово, – ворчал трудовик, включая паяльник.

Этажом ниже, в кабинете математики, шумел и волновался 5-й «А». Им только что сообщили, что следующим уроком вместо русского будет история и что проходить она будет в кабинете физики, а значит, покажут кино, потому что только в кабинете физики имеются плотные черные шторы на окнах и большой экран, который обычно вешается над доской.

Исчерпав все мирные способы восстановления дисциплины, математичка дала ученикам самостоятельную работу.

Пока 5-й «А» корпел над задачами, их учительница истории сидела в приемной, угощала вернувшуюся на пост Манечку мандаринами и расспрашивала о госте.

Манечка, очень хорошенькая в новой розовой кофточке со стразами, на вопросы отвечала рассеянно и то и дело поглядывала на дверь.

Ровно в половине девятого прибыла директриса, как всегда сдержанная и немногословная. Она была в своем повседневном сером костюме, но острый глаз исторички сразу заметил и серебряную птицу-брошь на лацкане, и мягкий блеск цепочки на прикрытой кружевом шее.

Следом за директрисой явился наконец и гость. Он принес с собой большой пластиковый пакет, поставил его на Манечкин стол и начал выгружать оттуда лазерные диски в ярких глянцевых упаковках. Директриса за его спиной вопросительно посмотрела на Манечку; та развела руками и отрицательно покачала головой.

– Извините, профессор, – тихо сказала директриса, – но у нас есть только диапроектор.

Гость задумался; потом вытащил из кармана куртки русско-немецкий словарь в мятой обложке, отыскал там нужное слово и облегченно пробормотал: «Ah, zo! Diapozitiven!» Оказалось, что он прихватил с собой и несколько коробок со слайдами.

Осведомившись у исторички, какую тему сейчас изучают ее ученики, и получив робкий ответ, что только начали падение Римской империи, гость выбрал одну из коробок и объявил, что готов.

Пять минут спустя в кабинете физики воцарился таинственный полумрак, полный смешков, шелеста, перешептываний и треска лопающихся пузырей от жвачки. Задние парты и длинная скамейка у стены были заняты учителями, которые по очереди шикали на детей. На кафедре мягко гудел включенный диапроектор, над которым склонилась вызвавшаяся ассистировать гостю Васильева.

Наконец с легким щелчком первый слайд стал на место, и на экране появилась карта Римской империи.

– Я расскажу вам сейчас об одной из величайших загадок Древнего мира, – негромко заговорил гость, смутно видимый в темноте, и шум в классе мгновенно утих. Алый кружок лазерной указки высветил на юге Апеннинского полуострова крошечный городок Конченцу, где в 415 году нашей эры кончил свои дни Аларих, великий вождь вестготов, покоритель Рима. Глубокой ночью, в тайне, его похоронили на дне реки, чьи воды были отведены в новое русло, и вместе с ним – несметные сокровища, захваченные ордами варваров в вечном городе. Река затем была возвращена в прежнее русло, и все рабы, участвовавшие в захоронении, нашли свою смерть в ее водах еще до восхода солнца. Тайна погребения вождя и сокровищ была, казалось, надежно сохранена, но… До наших дней сохранилась легенда, что тот, кто сумеет проследить весь путь Алариха от земель Мезии через страну галлов в Рим и дальше к югу – в хлебные, богатые провинции империи, где лишь внезапная смерть вождя спасла от полного порабощения Кампанью, Сицилию и Северную Африку, – тот сможет найти и русло давно уже высохшей реки, и саму могилу.

…Один за другим замелькали слайды. Вот он, Рим, вечный город, раздираемый борьбой за власть, – багровые отблески факелов лежат на беломраморных колоннах, тускло блестят золотые кровли патрицианских дворцов; огромные цирки переполнены алчно ревущей толпой, а внизу, на арене, окровавленный гладиатор, медленно поднимающий меч над телом поверженного врага, – и мрак, сгущающийся за городскими стенами, и полчища варваров во мраке, глядящих на озаренный огнями город с надеждой и вожделением.

И все же – почему Рим Цезаря и Августа, сердце цивилизованного мира, был на исходе своей тысячелетней истории так легко взят вестготами и примкнувшими к ним германцами? Оттого ли, что он и в самом деле был так невероятно удачлив, этот Аларих из рода Балтов, свирепый рыжебородый варвар? Или это боги отвернулись от охваченных высокомерным безумием римлян? Или причина совсем в ином?..

Взмах руки в свете проектора, приглашающий высказываться свободно и не вставая с места, а на экране – вновь карта Римской империи, но уже раскрашенная в разные цвета. И вот уже первый умник, вглядевшийся в карту сквозь стекла круглых очочков, сначала робко, а потом все более уверенно заявляет, что ведь мало их было, истинных-то римлян, на этих необозримых пространствах… Очкастый всезнайка абсолютно прав, соглашается 5-й «А» после бурного обсуждения, – в чудовищно разбухшей империи большую часть населения составляли покоренные племена и народы, которые то и дело восставали. Да, а еще там были рабы, очень много рабов, которые тоже своими восстаниями подрывали могущество Рима.

Кстати, давайте-ка вспомним самое известное в истории восстание рабов… ну да, название футбольной команды… и еще фильм с Керком Дугласом…

И – дальше, следом за Аларихом и его тяжело нагруженными добычей воинами, на юг империи, неся римлянам смерть и разрушения в отместку за многовековое рабство; дальше, к маленькому сонному городку и мутной илистой реке, упокоившей в конце концов и рыжего вождя, и рыжее золото…

Звонок, всегда долгожданный, прозвенел сейчас резко и неожиданно.

Погас волшебный фонарь. Историчка одним поворотом выключателя изгнала еще насыщенный картинами цветной полумрак, и витающие в нем охотники за сокровищами были вынуждены вернуться в класс.

* * *

…Напротив кабинета физики, в просторном, светлом, тихом помещении школьной библиотеки, сидели две освобожденные от физкультуры десятиклассницы и под прикрытием четырех томов «Войны и мира» изучали журнал «Playgirl». Библиотекарша, сухонькая старушка с фиолетовыми волосами и ярко-розовой помадой на увядших губах, восседавшая за высокой дубовой стойкой, время от времени бросала в их сторону подозрительные взгляды.

В середине журнальчика, на развороте, оказалась особенно мускулистая особь мужского пола, одетая лишь в татуировки; девицы прыснули. Возмущенная библиотекарша начала было приподыматься на своем возвышении, но тут в дверь постучали нетерпеливо и громко, и на пороге возник, почти в полном составе, 5-й «А» класс. Вперед выдвинулась очень серьезная, веснушчатая, вихрастая личность; приблизившись к стойке, она тоненьким голосом спросила какую-нибудь книжку про Алариха.

– Про кого? – переспросила изумленная библиотекарша.

Личность шмыгнула носом и оглянулась. «Про Древний Рим», – тихо подсказали сзади. Библиотекарша достала с ближайшей полки толстую энциклопедию по истории Древнего мира и, поколебавшись, протянула ее пятикласснику. Тот деловито поблагодарил и тут же принялся листать.

«И мне! И мне!» – раздались голоса, и библиотекарша поняла, что окружена.

Весь школьный запас древнеисторической литературы разошелся в считаные минуты. Последнему желающему пришлось удовольствоваться «Кратким справочником по античной скульптуре и живописи» – правда, там было много интересных картинок, и было даже изображение того самого невезучего римского императора Аттала, которого низверг Аларих и который, будучи в плену, развлекал вождя варваров своей искусной игрой на тростниковой свирели.

Десятиклассницы проводили недоумевающим взглядом этого последнего, переглянулись, пожали плечами и, прихватив свой журнал, на цыпочках прошли к выходу мимо обмякшей в кресле библиотекарши.

* * *

Верная принятому накануне решению, Аделаида ушла с работы в половине второго и пешком отправилась к железнодорожной станции. Специально и вышла заранее, чтобы пройти пустым и безлюдным в это время парком, по чистому еще, не тающему под деревьями снегу, подышать воздухом и, если повезет, встретить у старого, расщепленного молнией дуба семейство белок.

Рано утром Аделаиде удалось-таки дозвониться дочери; та оказалась жива и здорова, хотя и пребывала, понятное дело, в настроении грустном и подавленном. Все же у Аделаиды несколько отлегло от сердца, а чашка крепкого сладкого кофе, которую она позволила себе за завтраком, и вовсе привела ее в сносное расположение духа. Собираясь на работу, Аделаида не испытывала, как это часто бывало в последнее время, чувства усталости и нежелания за что-либо браться; было, наоборот, легкое, едва уловимое предвкушение чего-то неожиданного и приятного.

День и в самом деле оказался не совсем обычным, так что, и покинув школу, она никак не могла переключить свои мысли со школьных дел на семейные. То есть она пыталась это сделать, и даже расстроенное лицо дочери виделось ей в теневых снежно-синих переливах аллеи, и дуб укоризненно скрипел корявыми голыми ветками над головой; но внезапный порыв ветра, каприз зыбкого весеннего освещения, полет вытянувшейся в струну белки – прямо из дупла к разложенному на снегу угощению – и мысли Аделаиды уносились совершенно в другую сторону.

Сорок минут, проведенные в компании грозно размахивающих мечами варваров и изнеженных, напрочь утративших боевой дух римлян, произвели на присутствующих педагогов впечатление сильное и неоднозначное.

Было что-то завораживающее в том, как легко и непринужденно господин директор лицея овладел вниманием малолетней аудитории, как увлек слушателей событиями полуторатысячелетней давности, словно сам был их свидетелем и участником, как умело бросал детям зерна вопросов, не давая им рассеяться и отвлечься, но побуждая думать и радоваться самостоятельно найденным ответам. Даже тяжеловатый немецкий акцент профессора не только не портил общего впечатления, но казался вполне уместным, коль скоро речь шла о германских племенах.

Без сомнения, это была работа мастера экстра-класса.

Но, говорили наиболее пожилые и опытные педагоги на стихийно собравшемся во время большой перемены педсовете, но!.. И многозначительно поднимали палец. Где методическая основа? Где дидактическая? Это, знаете ли, мало похоже на урок в привычном для нас смысле этого слова!..

– И пусть не похоже! И не надо! Зато какой эффект! – кричали восторженно педагоги помоложе, ссылаясь на сбивчивый рассказ библиотекарши, которую сердобольная Манечка в это время отпаивала валерьянкой в приемной.

Аделаида молчала, не мешая коллегам высказываться; глядя на директрису, молчали и завучи. Наконец завуч по внеклассной работе, тонко улыбнувшись, заметила:

– Вот вам – роль личности в истории…

Такому обороту беседы, то есть возможности перейти с истории на личность, все обрадовались и заговорили разом. Сам-то он сейчас где? Что собирается делать дальше? Мария Александровна, поднявшись, с достоинством объяснила, что гость выразил желание присутствовать на уроках русского языка в начальной школе, где и проведет все оставшееся от первой смены время. А во вторую смену, поспешно добавила завуч старших классов, мы ждем господина Роджерса на немецкий в 8-м «А»; разумеется, приглашаются все желающие.

Потом был звонок, разогнавший педагогов по классам, какие-то мелкие, не запомнившиеся Аделаиде дела, краткая беседа с завхозом по поводу разбитого стекла («Да не берите в голову, Аделаида Максимовна, все уже сделано») и с Марией Александровной, которой Аделаида сообщила о своем отъезде («Да не беспокойтесь, Аделаида Максимовна, поезжайте, у нас тут все будет в порядке»). После чего Аделаида могла бы с чистой совестью покинуть школу уже в половине первого, но почему-то медлила, тянула время и даже подумывала о том, чтобы позвонить дочери и сказать… А что, собственно, сказать? Что у нее важные дела и поэтому она приедет позже? Конечно, как директор школы она обязана присутствовать на таких мероприятиях… Но с другой стороны, есть же у нее заместители… Ну, положим, дело не только в обязанностях. Ей это интересно. Очень даже интересно. Как педагогу, разумеется, как профессионалу…

Ну, в таком случае педагог сможет удовлетворить свой профессиональный интерес и на следующей неделе – ведь гость не уедет раньше следующей субботы, он определенно обещал…

С этими мыслями Аделаида все-таки покинула школу и теперь, покормив белок, брела к выходу из парка, стараясь поудобнее приладить на плече тяжелую сумку; кроме бумаг и прочих необходимых вещей, там лежала литровая банка с любимым Леночкиным вишневым вареньем и палка финского сервелата из продуктового набора, который директора школ получили в гороно по случаю 8 Марта.

Электричка на этот раз пришла вовремя, и в ней даже были свободные места. Устроившись на краю жесткого деревянного диванчика, Аделаида вытащила из сумки сборник кроссвордов, ручку и приготовилась к получасовому тряскому пути.

Разгадывать кроссворды Аделаида любила и умела; однажды даже выиграла в конкурсе, организованном областной газетой «Досуг», ценный приз – кофеварку «Мулинекс». Газета намеревалась взять у нее интервью и приглашала за призом в редакцию; Аделаида от дачи интервью отказалась, а кофеварку ей выслали по почте.

Сегодня, однако, ей было трудно сосредоточиться и на этом приятном занятии. Промучившись несколько минут над словом, означающим «сильное, захватывающее душевное переживание» (шесть букв, первая – «л», последняя – мягкий знак), Аделаида отложила начатый кроссворд и стала смотреть в окно.

Чахлый кустарник за покрытой черным снегом насыпью сменили бесконечные бетонные заборы. Проглянувшее было солнце, зевнув над безрадостным пейзажем, укрылось толстой серой тучей, и сразу же сверху посыпалась снежная труха пополам с дождем. В вагоне потемнело. Соседи по купе клевали носом. Как-то незаметно для себя Аделаида тоже задремала, обняв сумку.

Между тем сидевший напротив мужчина не спал, а с интересом поглядывал на Аделаиду сквозь толстые затемненные стекла роговых очков.

Женщина показалась ему достойной внимания. Красивое лицо, только какое-то застывшее, безжизненное, словно заснеженное озеро под темным зимним небом; изящные округлые кисти рук, миндалевидные ногти, тщательно обработанные, но не покрытые лаком; фигуру, разумеется, определить трудно под этой ужасной дубленкой, но можно надеяться, что и она хороша; возможно, чуточку полновата, но это, с точки зрения настоящего знатока и ценителя, скорее достоинство, чем недостаток. Равно как и возраст – в зрелых осенних плодах есть свое неповторимое очарование. Равно как и гладкое золотое колечко на безымянном пальце правой руки – гарантия безопасности будущих приятных отношений.

Пока мужчина обдумывал возможные способы знакомства (такую женщину следовало с самого начала чем-нибудь поразить, но не отпугнуть), спокойное лицо дремлющей Аделаиды как-то неуловимо изменилось. Легчайший розовый отблеск лег на безупречную белизну озера, словно из-за нагромождения облачных гор пробился вниз одинокий рассветный луч.

Ее губы чуть заметно шевельнулись, веки затрепетали, пальцы левой руки легли на кисть правой и сжали ее.

«Эге, – подумал проницательный мужчина, – вон оно что… Кажется, я опоздал». В этот момент вагон дернулся, подъезжая к станции. Аделаида раскрыла затуманенные глаза, нахмурилась, быстро глянула в окно и поднялась с места. Мужчина с сожалением проводил ее взглядом, пожал плечами – что поделаешь, на этот раз не судьба.

Аделаида договорилась встретиться с дочерью у ее дома в половине пятого. Та, как обычно, задерживалась, а ключа от квартиры у Аделаиды не было. Сидеть на лавочке у подъезда оказалось мокро и холодно, и Аделаида решила пройтись Лене навстречу.

Она медленно шла по улице мимо ларьков, в которых можно было купить любой предмет первой необходимости – от пива, жвачки и презервативов до автомобильного магнитофона сомнительного происхождения, американской валюты и японского жемчужного ожерелья (по крайней мере, так оно обозначалось на ценнике).

Иногда ларьки расступались перед холодными, скупо освещенными витринами больших магазинов, в глубине которых маялись от безделья крашенные в модный рыжий цвет продавщицы.

У одной из таких витрин Аделаида остановилась передохнуть. Перевесила сумку с левого плеча на правое, посмотрела на часы – пять минут шестого; потом взгляд ее случайно упал на то, что находилось за стеклом прямо перед нею.

На невысоком постаменте, обтянутом лунного цвета бархатом, стояли маленькие сапожки из тонкой жемчужно-серой кожи, с замшевыми вставками и камушками по бокам, на изящно изогнутом, невесомом каблучке – настоящее произведение искусства. Свет спрятанных наверху лампочек мягко обтекал их безупречные линии и изгибы, искрился в замшевых ворсинках, зажигал на камнях крошечные радужки. У подножия постамента скромно притулилась беленькая табличка с неразборчивым рядом цифр.

– Привет, мам! – дочь клюнула Аделаиду холодным носом, близоруко сощурилась на витрину.

– Красивые, правда? – робко спросила Аделаида.

Дочь посмотрела на нее удивленно.

– Мам, ты что? Каблуки же – семь сантиметров, а ты и так на полголовы выше папы! Да и цена… Ну ладно, пошли, я замерзла! – и Лена решительно зашагала к дому. Пристыженная Аделаида поплелась следом.

В маленькой однокомнатной квартире, которую молодые супруги снимали на деньги родителей, было холодно, неприбрано и неуютно. Аделаида первым делом закрыла форточку на кухне и тщательно вытерла лужу от наметенного на подоконник снега.

Пока дочь отогревалась под горячим душем, Аделаида подмела пол, собрала в одну кучу разбросанные по всей квартире вещи (видно, что сильно повздорили) и перемыла посуду.

За ужином (вареная картошка со сметаной и привезенная Аделаидой колбаса) дочь сидела нахохлившись, совсем еще юная, трогательная в своем толстом купальном халате и с мокрыми, торчащими в разные стороны короткими волосами. На осторожные расспросы матери отвечала односложно – «да», «нет», «не знаю».

За чаем с вареньем, однако, она смягчилась и начала рассказывать сама. Аделаида села рядом, слушала, широко раскрыв глаза, кивала, осторожно гладила страдалицу по голове. Ничего в мире больше не осталось – только ее несчастный, хлюпающий носом ребенок, которому она так хотела и не могла помочь.

Что муж Елены – далеко не подарок, Аделаиде было ясно с самого начала. Избалованный, ленивый, эгоистичный, язвительный барчонок – ему в жены надо было бы взять тупую, бессловесную прачку-кухарку-уборщицу, а не портить жизнь тонкой, чувствительной, с возвышенными интересами девушке из хорошей семьи.

Все же Аделаида попыталась извлечь из бессвязного потока жалоб, всхлипываний и угроз конкретную причину их последней ссоры.

Ей почему-то казалось, что если удастся найти эту самую причину и поговорить именно о ней, а не об общей плохости Вадима, то, возможно, в конце концов ситуация окажется не столь уж трагичной.

– Да свинья он, и больше ничего! – заявила дочь, покосившись на мать. – Пусть теперь только явится – на порог не пущу!

С этими словами она сердито высморкалась и положила себе еще варенья.

– Ладно, что мы все обо мне да обо мне… У тебя-то как дела? – спросила она неожиданно.

То, что дочь, несмотря на собственные неприятности, интересуется ее делами, смутило и растрогало Аделаиду.

– Да ничего… все нормально… – пробормотала она и вдруг почувствовала, что на самом деле ей очень хочется рассказать дочери о последних событиях в школе.

– Знаешь, мне в среду позвонили из областного комитета и сказали… – начала она медленно, подбирая слова. В этот момент заурчал дверной замок; дочь вздрогнула, уронила ложечку и впилась глазами в дверь.

На пороге возник Вадим – мокрый, небритый, в грязной куртке и с тремя поникшими гвоздиками в руке. Елена кинулась к нему, заколотила кулачками по его груди, выкрикивая что-то неразборчивое, но вскоре затихла и прижалась к нему, закрыв глаза.

Аделаида, стараясь не шуметь, выбралась из кухни в переднюю. Поспешно оделась, нашла перчатки и сумку, посмотрела на закрытую дверь в комнату и на часы – половина одиннадцатого. «Ничего, на последнюю электричку успею», – подумала она и тихо прикрыла за собой входную дверь.

* * *

Как бы либерально, терпимо, снисходительно (и т.д. и т.п.!) ни держал себя директор школы, его отсутствие на рабочем месте чаще всего воспринимается подчиненными как подарок судьбы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.