Олег Механик
Караоке а-ля русс

Вместо предисловия

Дорогой, многоуважаемый, любимый читатель. Выражаю тебе огромную благодарность за то, что ты умудрился набрести на эти строки, безнадежно утопленные в сонме произведений уважаемых авторов, и тратишь на них драгоценные минуты, а может быть даже часы своей жизни.

Извещаю тебя, дорогой мой человек, что сим произведением намерен завершить трилогию о похождениях кучки остолопов.

Если ты не имел знакомства с такими произведениями, как «Вечеринка…» и «Мышеловка…», автор готов предложить тебе три пути.

Первый – просто прочитать эту книжку. Она является вполне самостоятельным произведением, никак не связанным с предыдущими, кроме, может быть, самих персонажей. С ними вообще всё просто. По ходу прочтения, ты быстро разберёшься, кто есть кто, и кто чего стоит.

Второй путь (совершенно необязательный), прочитать прежде вышеназванные произведения, а потом это.

Третий, он же, самый простой путь, – не читать вовсе.

Почему я как автор предлагаю такой путь? Потому что, я уважаю твоё время, дорогой мой, и мне бы очень не хотелось, чтобы прочитав несколько страниц, а ещё хуже половину книги, ты чертыхнулся, плюнул и произнёс «…ля только зря время потратил на эту хрень…». Чтобы избежать такого поворота, сразу же предупреждаю, что в этой книге, как и в предыдущих двух ты не найдёшь ни одного положительного персонажа. Я понимаю, что в жизни не бывает идеальных людей, но те, личности, которых я описываю здесь, максимально удалены от идеала.

Если же ты, всё-таки решишься избрать один из двух первых путей, то хочу тебя предостеречь ещё об одном. Пожалуйста, умоляю тебя, не соотноси всё написанное с автором, никак не проецируй на его скромную личность, образ мысли персонажей. Заверяю тебя, дорогой мой, что автор абсолютно не такой. Он добропорядочный семьянин, исправный налогоплательщик и кроткий прихожанин. В отличие от своих героев, он хорошо учился в школе, любил своих учителей и до сих пор шлёт некоторым из них поздравительные открытки и цветы к празднику. Всю свою сознательную жизнь автор работает, и у него нет пробелов в трудовом стаже. Он отдаёт церковную десятину, читает молитву на сон и перед приёмом пищи, и помогает содержать приют для бездомных животных.

Он посадил дерево,

Он построил дом.

Он вырастил сына.

Он не пьёт, не курит, не ест мясо, не произносит матерных слов, и уж тем более не употребляет транквилизирующих препаратов, действие которых так живо описывает в своих книжках. Он занимается спортом, любит слушать классическую музыку и смотреть программы, идущие по федеральным каналам. В общем, он просто душка.

«Во-от! – скажешь ты. – Вот про какого человека нужно и до̀лжно писать!»

Ну да, возможно. Только у меня к тебе встречный вопрос «Будешь ли ты читать бытописание такого субъекта?». Предвосхищая твоё замешательство, отвечу за тебя. «Нет!». Всех нас тянет к чему-то запретному, неправильному. Думаю, будет наименьшим злом, если ты будешь удовлетворять данную тягу, только лишь читая эту похабщину, а я, в свою очередь только изливая её на страницы книг. Ещё раз подчеркну, что фразы, идеи, философские заключения и мировоззрение принадлежат исключительно героям и уж конечно, не могут претендовать на то, чтобы стать догмами.

В общем, всё, что хотел, я сказал, и постелил соломки везде, где можно. Выбор только за тобой. Буду рад, если прочтёшь. Если тебе понравится, буду рад вдвойне за тебя и за себя. Если же ты изберешь третий вариант, всё равно буду радоваться, ведь об этом я уж точно не узнаю.

«Друг дорогой, как ты ладишь с тоской

Выбираешь запой, или спорт?

Может возьмёшь, стариною тряхнёшь,

Напоследок возьмёшь, свой аккорд…»

БИ-2 «Компромисс».

1

Говорят, самые бесполезные и непродуктивные мысли начинаются со слов «если бы…». Стало быть, я никчёмный, бесполезный и непродуктивный тип, раз всю свою жизнь задаю себе только такие вопросы. Они стучат в темечко, когда всё уже свершилось, как запоздалая инструкция того, что не нужно делать, или как нужно было поступать, чтобы потом не было этого «если бы». Они уходят глубоко, спускаются по веткам жизненного дерева, проникают в ствол и доходят до самых корней. Первенцы, или «Ab Ovo» звучат так.

«Если бы в школе при распределении я попал в другой класс»;

«Если бы на самом первом уроке мы не оказались за одной партой с чернявым зачёсанным на пробор парнишкой с редким именем Вовик»;

«Если бы, завалившийся однажды в кабинет, длинноносый пацан, похожий на киношного Буратино, оказался в любом другом классе кроме нашего…»;

«Если бы, впорхнувшая к нам чёрная бабочка по имени Светка, залетела в окно не нашей, а любой другой школы города…».

Ответ на эти фундаментальные вопросы звучит однозначно.

«Моя жизнь пошла бы по другому руслу».

Кем бы я стал, если бы не эти «если»? Возможно хорошим специалистом, верным мужем, самодостаточным и счастливым человеком, возможно даже обеспеченным и успешным бизнесменом.

Кем же я стал с включением в уравнение этих переменных?

Отбитым на голову романтиком, который один за одним просирал представляющиеся ему шансы;

которого не изменила должность, переезд в другой город, брак;

которого не смог поменять даже возраст.

С этими «если» я давно уже смирился и разобрался, но было бы хорошо, ЕСЛИ бы эти «Если» не появлялись снова. Они совокупляются и плодятся. Большие «ЕСЛИ» порождают маленьких отпрысков, те, со временем, подрастают и тоже дают потомство. Сегодня меня интересуют только самые последние – пра-пра-правнуки тех первых «Если», и звучат они следующим образом. Что бы было ЕСЛИ БЫ

«… я не пошёл на эту вечеринку…»

«…это был бы любой другой караоке-клуб…»

«…Геракл не уронил кальян…»

«…Буратина не был одержим своей шизофренической идеей…»

«…он не заразил этой идеей сначала меня, а потом всех присутствующих…»

Пожалуй это основные «Если»…хотя нет…есть ещё одно:

«Если бы там не было Светки…»

На все эти вопросы есть только один ответ, и звучит он так:

«Тогда бы мы не…»

Хотя…давайте по порядку.

***

– Мне нужно пятьдесят миллионов.

Пухлые губы Буратины находятся буквально в сантиметре от моего уха, и его жаркий шёпот, едва не переходит интимные границы. Он будто клеит девочку, приглашая её пройти в будуар.

– Рублей, или баксов? – Я глубоко втягиваю в себя приторно сладкий дым из мундштука, отваливаюсь на диван, даже не глядя в сторону Буратины, и не придавая значения его очередному бреду.

Мой взгляд прикован к, стоящим в обнимку, Поночке и Уксусу, которые в два горла орут «Рюмку водки…». Микрофон в руке Уксуса совершенно лишний атрибут. Они горланят будто в последний раз. Так орут заплутавшие в лесу грибники в надежде, что их кто-то услышит за десятки километров, или чтобы, в крайнем случае, распугать всё зверьё. Недоделанные вокалисты принялись лажать с самого начала песни, как только «ночь по улицам пошла, звездной поступью цариц…». Ближе к припеву накал голосов усиливается, и жилы на шее Поночки разбухли до того, что вот-вот лопнут.

« То-альк-а-а-а рюмка водки на стале-е-е-е

Ветер пла-ачет за акно-о-ом…».

На припеве Поночка сдох. Сначала он дал «петуха», а потом и вовсе засипел сорванной глоткой. Уксусу приходится отдуваться за двоих. Ноты, которые ему приходится брать (точнее мимо которых он поет), настолько высоки, что он завывает бабьим голосом.

«Бо-о-олью-ю атзыва-а-ются ва мне-е-е…»

Создаётся ощущение, что человек громко рыдает из-за того, что на столе осталась последняя рюмка. Но наш стол ещё полон. На только что принесённом официантом блюде дымится огромная гора жареного мяса, вокруг которого расставлены салаты и нарезки, сеты суш и роллов, исходит паром кальян. И водки здесь далеко не рюмка, а две пузатых бутылки. Кроме водки на столе красуются две бутылки вискаря и бутылка винтажного Вермута (специально для Светки).

– Рублей конечно! – Дует жаром в ухо Буратина.

– Хм…– я презрительно морщусь, продолжая наблюдать, за плавающими в клубах дыма звёздами эстрады. – А чё не баксов?

– А ты Славик не прикалывайся. Мне нужно пятьдесят лимонов рублей, а не баксов, потому что я реалист.

Последняя фраза Буратины вызывает у меня непроизвольный спазм в горле, как раз во время затяжки, и я закашливаюсь, порционно выплёвывая дым, который небольшими клочками ваты повисает над столом.

Сидящая напротив Светка, настороженно привстаёт.

– Слава, ты в порядке?

– Нормуль, Светик, – сиплю я, поворачиваясь к Буратине. – Так значит ты у нас реалист?

– Да реалист! Пятьдесят лямов, это вполне реальная сумма, которая нужна мне для определённых целей.

Чтобы сбить першение в горле, я делаю большой глоток виски, занюхиваю запястьем, взбодрившись, иду в атаку.

– Даже стесняюсь спросить, что это за определённые цели такие.

– А ты не стесняйся, у меня от друзей секретов нет. Я свалить хочу, Славик. – Последнюю фразу Буратина произносит с надрывом, и мне на секунду показалось, что он вот-вот разревётся.

– К-куда? – Я настораживаюсь.

– Куда угодно, лишь бы подальше…в идеале, в Америку.

– А здесь тебе чего не живётся?

– А это что, жизнь? Совсем задавили, продыху не дают. Ты смотри, чё вокруг творится. Цены растут, чиновники беспредельничают, налоги, менты вообще страх потеряли. Здесь свободы нет, Слава!– Буратина оттягивает ворот рубахи, будто ослабляет петлю на шее.

Я лениво улыбаюсь и участливо трясу головой, продолжая смотреть на заполненную дымом сцену, где два певца закончившие с «Рюмкой» уже начали беспощадно уродовать «Натали».

– Ты ещё про пенсионный возраст скажи, отсутствие рабочих мест и полное падение нравов. Тебя-то каким боком все эти проблемы касаются? Ты и это государство живёте параллельными жизнями. У вас с ним взаимопонимание: ты ему ни копейки не принёс, а ему с тебя и спросить нечего. Тебя налоги напрягают, с чего? Или у твоих богатых мамочек денег стало меньше, ну это тогда другое дело.

– Ну тебя…всё со своими смехуёчками…– Буратина в сердцах машет широкой лапой, мизинец которой увенчан золотым с камушком перстнем и закидывает в себя полстакана виски. – Я ведь серьёзно, Слава. Ты вот на свою жизнь посмотри. Кто ты есть, что у тебя за душой? Работы нормальной нет, машина – ржавое корыто, хата – хрущоба, и та от матери осталась, от тебя даже жена сбежала.

Настала моя очередь обижаться, но я не делаю этого вслух, предпочтя уйти в молчаливое жадное поглощение выпивки и мяса. Свирепо перемалывая зубами сочную плоть и злобно играя желваками, я думаю о том, что если бы не этот носатый крендель, у меня бы была хорошая работа, классная машина, квартира в Москве, и жена бы не убежала от меня к другому. Всё пошло через жопу после той, случившейся два года назад вечеринки, которая началась на яхте и закончилась на острове.

А Буратина, будто и не заметив моей обиды, продолжает жужжать над ухом назойливым комаром.

– Я же всё чётко рассчитал, брат! Пятьдесят лимонов не ахти какие деньги. Пять лимонов уйдёт на адвокатов и грин карту, ещё лимон, на решение вопроса с визой, тридцать лямов нужно иметь на счету (ну не с голой же жопой туда ехать), четыре на первоначальное обустройство, ну и десять на первые полгода жизни. Мне ж ведь работу тяжело будет найти.

Я продолжаю набивать рот закуской, стараясь не вникать в этот бред.

– А давай со мной, Слава! Ну чё тебя здесь держит? – Медвежья лапа шлёпает меня по спине, заставив замереть с набитым ртом.

Я поднимаю от тарелки голову и выпучиваю на него глаза.

– Шаглашен…только добавь к швоим ращётам ещё пятьдещят лимонов. – Мои щёки раздулись, веточка кинзы торчит изо рта, по подбородку стекает масло.

– Тебе может и пятнадцати хватит! – пожимает плечами Буратина. Ты же у нас неприхотливый, да и работу тебе там проще будет найти.

Несколькими огромными глотками я отправляю в пищевод всё имеющееся во рту содержимое, будто удав, проглотивший кролика.

– Так и быть…давай пятнадцать – Я простираю ладонь к Буратине.

– Слава, ну откуда! У тебя, кстати, проще ситуация, ты же можешь хату продать, машину (хотя-я с твоей чушлайки много не выручишь), кредитов можешь набрать, тебе же дадут…

– Так у тебя нет даже пятнадцати лямов? – презрительно морщусь я. – О чём тогда с тобой разговаривать…

– Слава…я же…

– Слушай, Серёга, ты зачем нас сюда позвал?

– Ну-у я…

– Вот именно: пить водку и петь песни. Так что извини я пошёл.

– Куда?

– Петь!

Я вскакиваю с дивана, боднув животом стол, так что бутылки и кальян дают опасный крен и агрессивным маршем направляюсь к подиуму. Бездарные певцы как раз заканчивают куплет «Белого лебедя», и набрают в лёгкие побольше воздуха, чтобы начать горланить припев.

«А-а бе-е-е-лы-ый ле-е-е…»

Я выдираю микрофон из руки Уксуса, как раз в тот момент, когда он подбирается к самой высокой ноте. Завывание плавно сходит на нет, перерастает в секундную паузу, после которой этот же хор воет на минорный лад.

« Э-эй, братан, а чё началось-то?»

– Пацаны-ны-ны-ны…отдохните-ните-ните-ните…– Гаркаю я в микрофон, который расщепляет мою фразу на долгое горное эхо. – Поночка, побереги свзки-вязки-вязки, они тебе ещё пригодятся. А ты Уксус-сус-сус-сус, лучше вспомни обещание, которое дал Баяну.

При этих словах зрительный зал взрывается. Громко хохочет Буратина, периливно журчит маслянистый смех Светки, и даже хмурый лик Геракла, расползается по швам от широкой улыбки. Все присутствующие в этом зале тут же вспоминают живописную сцену, произошедшую на нашем самом последнем уроке музыки.

***

– Ну Ви-иктор Степа-аныч, ну пожа-алуйста! Ну поставьте хотя бы тройку! – Клянчит маленький Игорёк, держа перед собой раскрытый дневник, как попрошайка держит шляпу.

В самом деле, схватить двойку по «Музыке» было нонсенсом, даже в то время, даже для таких остолопов, как мы. Но Уксусу это почти удалось. Сейчас, при выставлении оценок за четверть, он страдал не из-за того, что прогуливал уроки, мы все это делали. Убелённый сединами педагог прозванный Баяном, намеревался поставить ему рекордно низкий бал, за то, что он изуродовал его любимое творение.

Виктор Степаныч, будучи человеком интеллигентным, консервативным и пожилым, пытался привить нам вкус к настоящей музыке. Он частенько заводил патефон (да-да, в его классе был старинный патефон), алмазная иголка которого пробуждала голоса Вертинского, Шаляпина, Улановой и прочих мэтров эстрады. Одним из часто заводимых и особо любимых педагогом творений была песня «Вечерний звон», исполняемая громовым басом певца, имя которого я забыл. На самом деле, песня была очень липучая, и ещё долгие часы после урока крутилась в голове у многих из нас. То и дело можно было увидеть одноклассника, или даже одноклассницу, которые непроизвольно напевали: «Вече-ерний зво-он, вече-е-ерний зво-он…».

Всё началось с моего друга Геракла, который однажды на перемене выдал новую вариацию знаменитой песни.

«Вече-е-рний зво-он бом-м бом-м

– раздался его яркий баритон в звенящей тиши рекриации.-

Вече-е-рний зво-он,

Вече-рний сэ-экс и я оте-ец!»

Композиция сорвала бурные овации в виде дикого ржача всех, кто был поблизости.

Гераклу удалось то, о чём Виктор Степаныч не мог даже мечтать. Переиначенная песенка подобно вирусу, в короткий срок заразила большую часть школы. Теперь все знали этот мотив, а уж тем более эти слова. Похабный мотивчик можно было услышать в любом углу школы и даже во дворе, в исполнении разных юных дарований.

Так уж случилось, что запущенный Гераклом бумеранг вернулся не куда-нибудь, а в то место, где всё началось – в музыкальный класс. Во время урока Виктор Степаныч очень часто удалялся надолго, оставляя нас наедине с музыкой. Бывало так, что никем не слушаемая пластинка проигрывалась, и игла ещё долго скребла по внутренней её части, до возвращения педагога. В тот день Баян тоже отлучился, предварительно заведя пластинку, на которой среди прочих была та песня. По какой-то мистической случайности, он вернулся в класс, когда на пластинке играла именно она.

Открыв дверь, Баян так и замер на пороге. Спиной к нему, лицом к галдящему классу стоял Игорёк и делал пассы подобно дирижёру. Звучал припев любимой песни, но Уксус перекрикивал певца переламывающимся с баритона на писк голоском.

«Вече-е-рний зво-он бом-м бом-м

Вече-е-рний зво-он,

Вече-рний сэ-экс…»

Уксус понял в чём дело, когда увидел, что с довольных лиц сползают улыбки и глядящие ему за спину глаза начинают виновато блестеть. Он медленно обернулся, при этом продолжая петь.

«…и я-я оте-ец…»

Последняя строка, на контрасте с предыдущими, прозвучала жалко, и походила больше на блеяние ягнёнка, перед которым внезапно возник волк. Наступила немая сцена, фоном к которой была старая добрая музыка. Белый как мел Виктор Степаныч одарил незадачливого певца испепеляющим взглядом, после чего тот растворился в воздухе и появился уже за своей партой жалкий и забитый. Выдержанный и интеллигентный педагог подошёл к патефону, спокойно снял иглу с пластинки, невозмутимо захлопнул журнал.

– Урок окончен. – Прозвучал в зазвеневшей тишине его умиротворённый голос.

После этого случая, судьба Уксуса в рамках данного предмета была предрешена, но он умудрился набраться наглости, чтобы клянчить у Баяна тройку.

– Ви-иктор Степа-аныч, ну не портите мне аттестат.

Аттестат Уксуса испортить было сложно, а вот разбавить его одной из немногих троек было бы не плохо, иначе перед молодым дарованием маячила перспектива остаться на второй год.

– Игорь, ты думаешь, мне жалко для тебя оценки? – Баян посмотрел на пресмыкающегося перед ним Уксуса поверх очков. – Я тебе даже четвёрку поставить могу, только если ты мне кое-что пообещаешь.

Уксус насторожился. Даже в этом возрасте он знал, чем коварно такое начало разговора. Попросить могут что угодно, а вот обещание нужно дать ещё до того, как озвучена просьба.

– Обещай, что нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах ты больше не будешь петь. Ни в ду̀ше, ни в строю, ни за столом, ни на демонстрации…нигде.

Может быть, просьба Баяна была слишком жестокой, но, как мудрый человек, он понимал, что всем обещаниям этого белобрысого недомерка грош цена. Безусловно, тот пообещал, даже не задумываясь и не реагируя на дружный смех в классе. И, конечно же, всем присутствующим Баян и его предмет запомнились именно этим уроком и этим взятым с Уксуса обещанием.

***

Конечно же, он вспомнил, и ничуть не смутившись, широко улыбаясь, вслед за Поночкой сошёл в зрительный зал.

Выбор песни не занимает у меня много времени. Эта забытая композиция пришла ко мне во сне, и теперь преследует меня уже несколько дней, с тех пор, как я получил приглашение на эту вечеринку. Главным критерием в ней является, то, что она исполняется дуэтом.

«С тобо-ой моя звезда-а, танцу-уем мы одни-и,

Я тро-огаю тебя-я не-ежно…»

Напевая, я танцующей походкой подхожу к столу и протягиваю руку Светке. Она, улыбаясь, вкладывает свои наманикюреные пальчики в мою ладонь и поднимается с дивана.

«…искря-ятся иногда зелё-ёные огни-и

В глаза-ах твоих больши-их гре-шных…»

Я обнимаю её обнажённое плечо и располагаю микрофон между нами так, что ей приходится немного наклониться ко мне. Наши виски соприкасаются, голоса сплетаются в унисоне, и эти первые звуки приводят меня в экстаз.

«Ту-ту-ту на-на-на снова вместе снова ря-ядом

Ту-ту-ту на-на-на му-у-зыка ка-агда,

Ту-ту-ту на-на-на не грусти прошу не на-адо,

Ту-ту-ту на-на-на прошепчи мне да-а…»

Голос Светки низкий, тягучий, маслянистый. Если бы я был слепым – полюбил бы её только за этот голос.

«Наве-ерно ты пришла-а, из ко-осмоса ко мне-е,

В той жи-изни ты была-а колдунья-я…»

***

Мы встретились первый раз за два года минувших с нашего последнего приключения. Не только со Светкой, а вообще со всеми присутствующими. Здесь, в одной из комнат караоке клуба, только члены нашей Конторы. Кто нас собрал? Ну, конечно же, Буратина. Это не первая его попытка собрать нас вместе, но все настолько наелись последними приключениями, что ещё долго мучались неприятной отрыжкой.

Буратине и самому пришлось нездорово. Не успел он прибыть восвояси, как его тут же разыскали адвокаты Ленина. В грамотных тезисах, содержащих номера законов, главы и параграфы статей, а так же выдержки из неписанного кодекса, они объяснили, что ему лучше вернуть всё уведённое с яхты содержимое. За такие дела его до̀лжно бы закатать под асфальт, и вождю революции это не составило бы особого труда, но тот в последнее время размягчел и подобрел. Ленин с чего-то вдруг стал сентиментальным и хотел хоть малейшей сатисфакции, ну хотя бы извинений. Ну а поскольку извинений ему не дождаться, то пусть Буратина вернёт ноутбук и семьдесят кусков. Были со стороны адвокатов ещё какие-то методы психологического и физического воздействия, о которых Буратина предпочёл не рассказывать. Итогом стало то, что наш, так и не успевший сформироваться общак вернулся в карманы Ленина. Ну и хрен с ним. Больше я пообещал себе не произносить и по возможности не вспоминать это имя.

Я бы и с Буратиной ещё век предпочёл не видеться, и пришёл сюда, по большому счёту, только из-за Светки. Всё последнее время мне не даёт покоя тема незакрытого Гештальта.

***

«Ту-ту-ту на-на-на снова вместе снова ря-ядом…»

Она как всегда обворожительна. В бархатистом чёрном вечернем платье, облегающем её вечно-стройную, как гитарный стан фигуру. В сверкающем колье на длинной шее, с подведённым лоснящимся иссиня-чёрным каре и вечно молодыми, вечно жадными, вечно сверкающими как у дикой кошки чёрными глазами. С каждым годом она становится моложе, а я, напротив, старею, так что наша разница в возрасте стремительно увеличивается.

«С тобо-ой моя звезда-а, по мле-ечному пути-и,

Мы вме-есте полети-им но-очью-ю…»

Я обнимаю её сзади, прижимаю к себе крепко-крепко, зарываюсь в чёрный шёлк волос, нос приятно щекочет лёгкий древесный аромат. Запах моей женщины. Дальше она будет петь одна, а я хочу просто наслаждаться, обнимая эту идеально выточенную фигурку и чувствуя, как из неё изливается божественный голос.

«Я соскучился» – шепчу я в наряженное золотой подвеской миниатюрное ушко.

«Ту-ту-ту на-на-на снова вместе снова ря-ядом…» – отвечает мне Светка.

Из зрительного зала за нами наблюдает только Геракл. Он улыбается и в ответ на брошенный мной взгляд поднимает вверх два больших пальца. За дымной пеленой я вижу, как блестят его глаза. Мне показалось…или…он стал слишком сентиментальным. Мой вечно одинокий друг.

Поночка и Уксус опять нашли предмет для спора. Они снова что-то остервенело втолковывают друг дружке. Поночка трясёт перед самым носом Уксуса сложенными в колечко пальцами. Наверное, всё это время он мысленно готовил себя к этому спору, вёл этот диалог в своей голове и вот свершилось. Я ведь тоже мысленно общаюсь со всеми…всеми нашими. Так уж случилось, что нет в моей жизни никого родней этой шайки. Нет такого дня, чтобы я не поговорил хотя бы с кем-то из них. Но больше всех я общаюсь со Светкой. Как бы мне хотелось, чтобы она так же разговаривала со мной.

Буратина сидит будто один, отгороженный от всех плотной завесой дыма, который, как из топки паровоза валит из его рта. В его глазах снова эта чертинка, этот больной огонёк. Неугомонный ребёнок снова что-то затеял.

Песня закончилась, но я не хочу отпускать Светку. Я предлагаю ей спеть «Танцы вдвоём». Она, разумеется, не против. На самом деле, я не собираюсь петь, я просто хочу танцевать с ней, покачиваться в свете мерцающих огней, прижимать её к себе и вдыхать её запах. Может быть, такого случая уже не представится.

Мы медленно кружимся под проигрыш, заглядываем друг другу глаза и улыбаемся широко и открыто, как когда-то в детстве.

Третий раз…третий раз мы танцуем с ней под эту композицию. Два прошлых танца оказались предвестниками надвигающейся катастрофы. Надеюсь, что в этот раз всё будет не так.

Куплет уже начался, и по экрану висящей на стене панели, побежали первые строчки, но мы не поём. Мы покачиваемся, всё сильнее вжимаясь друг в друга. Передо мной каскадом проносятся сцены из «Чарки», из танцзала, с яхты, с острова, где мы вот так же прижимаясь, танцевали вдвоём. И каждый раз Светка была разной, другой. Неизменным оставалось только одно – эти глаза. Сейчас они снова в нескольких сантиметрах от моих, и я чувствую исходящее из них излучение. Этот взгляд нельзя истолковать двусмысленно, как то иначе. Он устал шептать, говорить, намекать. Сейчас он просто кричит:

«Ну же…ты опять будешь стоять как истукан, или попытаешься что-то сделать? Гештальт?! Ты бы его уже давно закрыл, если бы не был таким нерешительным. Проблема только в тебе. Соберись и сделай уже что-нибудь!».

Лежащая на её талии рука ползёт вверх, обнимает тонкую шею, врезается в шёлк волос. Небольшой нажим, и её голова подаётся вперёд. Полные, ярко-алые губы чуть приоткрыты, как створки волшебной пещеры. Мы сближаемся. Шатл подошёл на необходимое для стыковки расстояние. Стыковочный разъём выпущен. Три…два…один…

– Го-орь-ко!

Рёв Геракла сопровождается звоном бьющегося стекла и матом Поночки.

Наши со Светкой головы непроизвольно поворачиваются в сторону стола, который чуть не уронил, резко вскочивший, в порыве нахлынувших эмоций Геракл. Сейсмографического толчка не выдержали упавшие на стол бутылки и рухнувший кальян, всё содержимое которого высыпалось на стол. Возникла суматоха, в которой Уксус пытается спасти закуски, Поночка материт Геракла, а Буратина устанавливает на место кальян, приговаривая, что ничего страшного не случилось.

Случилось! Случилось то, что случается каждый раз, когда мы со Светкой вот-вот…

«Сука ты Геракл…с-сука»

Теперь мы снова на исходных позициях. Мы просто танцуем. Я даже не пытаюсь повторить свою попытку, всё равно случится что-то, что не даст мне этого сделать. Это проклятье.

Светку почему-то снова веселит эта ситуация. Она смеётся, уткнувшись в моё плечо, а я вот едва не плачу.

– Светик, давай уедем отсюда…– шепчу я в маленькое ушко.

– Куда? В Америку? – спрашивает она, как-то по-детски восторженно.

– Почему в Ам…– Я останавливаю танец, заглядываю ей в глаза с серьёзностью учителя, пытающегося сбить весёлый раж у заигравшегося ученика.

– Вы же сейчас с Серёжкой про Америку говорили, вот я и подумала…

– А ты бы поехала со мной? – Говорю я, и сам удивляюсь этому своему вопросу. Какого чёрта я это несу?

– Ты приглашаешь?

Шутки кончились. Сейчас в чёрных глазах нет ни капли иронии, они лишь чуть сузились, будто хотят пристальнее меня разглядеть. Вопрос задан, и нужно на него отвечать. Но чтобы дать ответ, нужно хорошо его взвесить. Шутки кончились.

– Да!

Сейчас мы остались одни. Только она и я, в центре небольшой подсвеченной неоновыми лампами комнате. Кто-то есть там за дымной пеленой, но нас это не касается. Я не знаю, зачем это сказал, ясно одно – эти слова будут иметь последствия и за них нужно нести ответственность.

– А как же деньги? Где ты их достанешь? – она продолжает делать мне вызов, но жребий брошен.

– Что-нибудь придумаем, тем более с нами Буратина.

Голос Буратины тут же возникает из тумана, будто подтверждая, что он здесь, с нами.

– Не с-сыте пацаны. Щас такой кальян забабахаю, охренеете. И не надо звать никакого кальянщика.

Я беру Светку за руку, и мы медленно плетёмся к столу. Нам больше нечего делать в свете софитов. Композиция закончилась, поцелуя не получилось, да и тема для разговора исчерпана. Ну не обсуждать же детали поездки, которая никогда не состоится. Как и наш поцелуй…

2

Буратина уже реанимировал кальян и неистово сосёт дым через мундштук, как дорвавшийся до соски младенец. В нос бьёт знакомый запах, чем-то похожий на жареные семечки. Мне становится ясно, чем он заправил дьявольскую трубку. Светка тоже всё понимает и сразу же машет руками, предупреждая, что «это без неё…».

А Буратина уже выпустил зелёную струю и, блаженно улыбаясь, передаёт мундштук Поночке. Тот жадно припал к соске, тянет так, что глаза вылазят на лоб. Эти знакомые манипуляции пробуждают во мне воспоминания.

– Смотрю я на тебя и вспоминаю, как мы бензин для Моцика добывали.

Дальше можно не говорить, так как все, словно по щелчку начинают дико ржать. Поночка, выплёвывает трубку, кашляет, смеётся взахлёб, из носа текут сопли.

– Расскажи! – Светка трясёт меня за руку, будто внучка, упрашивающая деда поведать очередную небылицу.

Геракл, забирает мундштук у затянувшегося Уксуса и бережно, словно трубку мира передаёт его мне. Сам он ни-ни. У нашего Вовика другие приоритеты.

А я, с удовольствием отхлебнув ароматного дыма, начинаю рассказ.

***

Это было в одну из тех летних ночей, когда мы брали напрокат мопед у нашего друга по кличке Рита. Слова «друг» и «напрокат» можно заключать в кавычки, ну-у чтобы долго не объяснять. Мы эксплуатировали бедного ослика до самого утра, катаясь на нём поочерёдно, и очень часто бензин в нём заканчивался раньше, чем пели первые петухи. Кататься хотелось ещё, а доноров, у которых можно было позаимствовать оживляющей Моцика жидкости, было не так уж и много. В то время редко кто оставлял машины во дворе, тем более на наш и соседний двор мы самолично наложили табу. Доноров искали во дворах подальше. В этот вечер мы не нашли ничего более подходящего, чем припаркованную в чигирях «восьмёрку». Двор был чужой тихий, место безлюдное и почти не просматриваемое из окон. Единственный нюанс, который мы не учли, это сама модель машины, но обо всём по порядку.

Лучшим специалистом по взятию донорского материала в нашей конторе был Поночка. Он на раз разбирался с крышкой бензобака и лихо вставлял в горловину резиновый шланчик. Самым главным его умением, было филигранное отсасывание бензина. Только он один из всех нас, мог рассчитать усилие втягивания, и вытаскивал трубку изо рта ровно за секунду до того, как из неё начинал струиться бензин. Но в этот раз что-то пошло не так. Он рьяно пыхал трубкой, выдёргивал её изо рта, и , убедившись, что бензин не течёт, принимался сосать вновь. Тогда мы не знали, что конструкция топливного бака новых моделей жигулей, не позволяла воровать бензин этим варварским методом. Но это было полбеды. Не желающий сдавать позиции на любимом поприще, Поночка включил режим турбонасоса. Даже мы, находившиеся за добрый десяток метров, чтобы следить за шухером, слышали раздающееся на весь двор непрерывное чмоканье. Позже чмоканье стало прерываться на короткие матерки и звуки, напоминающие чихание, или кашель. Усердный Поночка, таки добился того, чтобы восходящий поток горючей жидкости доходил до конца трубки, но теперь не успевал вынуть её изо рта до того, как струя бензина брызнет ему в рот. Когда же, отплевавшись, Поночка наклонял трубку к подставленной банке, движение бензина прекращалось, закон сообщающихся сосудов никак не хотел срабатывать. Единственными сообщающимися сосудами тогда стали бензобак и желудок Поночки. Неизвестно, сколько бензина он проглотил в ту ночь, но уж точно не меньше, чем пол-литра. Именно тогда, эта история не выглядела такой смешной. А чего там было смеяться: мы остались без бензина, а Поночка чертыхался, плевался и отрыгивал. Смеяться начали позднее, объективно оценив ситуацию. И чем больше времени проходило, тем сильнее мы смеялись. Ржал и сам Поночка, которому ещё долгое время приходилось сносить наши подколы.

«Поночка, чё такой вялый, бензин закончился?»

«Прикури от сигареты, возле тебя опасно открытый огонь держать.

«Пацаны тащите бензобак от Моцика, Поночка ссать пошёл…»

***

– И как ты себя после этого чувствовал? Не отравился?

Голос Светки выдёргивает меня из воспоминаний, в которые я, сам того не заметив, ушёл с головой. Я будто воспрял от глубокого сна. Вокруг меня улыбающиеся физиономии, поначалу показавшиеся мне незнакомыми. Несколько секунд понадобилось моему впавшему в летаргию мозгу, чтобы понять, что это мои повзрослевшие друзья и мне уже не шестнадцать лет, и меня уже редко кто зовёт Славиком, тем более Сявой. Мы все переместились в другую эпоху, в другой мир, улетели на другую планету.

– Неа…ваще как с куста. Если бы вы знали, сколько я соляры в армии проглотил, когда её с дизелей сливал – веселится Поночка, от земной проекции которого, остался только этот голос и манера говорить. Его круглое лицо с каждой нашей встречей увеличивается в диаметре, впрочем, как и безразмерная будка Буратины.

Что касается Геракла и Уксуса – эти наоборот сохнут, как забытые на подоконнике цветы. Разглядывая эти лица, я думаю, а узнал бы я их где-нибудь на улице, если бы мы не встречались все эти годы. Нет…ну разумеется узнал бы. Рубильник Буратины не перепутаешь ни с чьим другим; косолапую походку Уксуса, можно различить за двести метров; Поночку выдаст серый хищный взгляд, ни капли не утративший своей волчьей хватки. Геракл…хм-м…Я разглядываю, лихо проглотившего полстакана водки друга и думаю, по каким бы чертам я смог его узнать если…

«Ну как минимум он будет в тельнике» – успокаиваю я себя. И сейчас, из под его застиранной фланелевой рубахи, торчит неизменная полосатая майка.

Осталась Светка. А вот её я мог бы и не узнать. Да нет…точно не узнал бы, настолько она изменилась, причём в лучшую сторону. Но если бы даже не узнал, всё равно бы остановился и замер. Всё равно, как попавшая на крючок рыба, побежал бы за ней, понимая, что это моё…моё единственное счастье.

Она всё-таки сдалась и сделала две робких затяжки из навязчиво подсовываемого Буратиной мундштука. Она наплевала на предосторожности, положила на то, что она взрослая уважаемая женщина с престижной работой. Сейчас ей необходимо настроиться на одну с нами волну; снести, выросшие за два года, перегородки; ощутить себя в своей стихии, в своей молодости.

Из сложенных в дудочку подведённых губ, тонкой, как игла, струйкой, бьёт зелёный дымок.

Её мгновенно накрывает. Я вижу это по подведённым глазам, в которых теперь пляшут чёртики.

– Ребята, если бы вы знали, как я рада всех вас видеть. – Задорно кричит она, одаряя всех взглядом дикой голодной кошки. – Мне с вами так хорошо. Пусть мы вместе пережили много неприятностей, но я счастлива, что у меня это было…

– Отличный тост! – Геракл вскакивает, и снова его резкое движение передаётся кальяну, который начинает угрожающе раскачиваться.

***

Все, как по команде хватают стаканы, которые брякают, врезаясь в центре круглого стола. Хрупкий Светкин бокал не выдерживает удара и его, отломленная ножка падает на стол.

– Ну теперь только до дна, Светик! – Ору я, обнимая её плечо.

А она и не против. Медленно запрокидывая голову назад, большими глотками выпивает всё содержимое и залихватски выбрасывает остатки бокала себе за спину.

«Браво!» – орём мы хором, лупя в ладоши.

Она смеётся, неистово и утробно хохочет, не отводя от меня диких глаз. Со стороны может показаться, что я очень смешно пошутил, хотя, за последние несколько минут, ни слова не вымолвил. Приготовленное Буратиной зелье сделало её ведьмой. Мне кажется, что её белоснежная улыбка изменилась, и сейчас вместо резцов, как кривые ножи сверкают два клыка.

– Ты чё туда подсыпал? – говорю я, и мой голос тянется, как расплавившаяся на солнце жвачка.

А Светка, не переставая хохотать, царапает моё запястье острыми ярко алыми коготками.

– Ты помнишь своё обещание, Слава?

Я мгновенно становлюсь мишенью доброго десятка, целящихся в меня расширенных зрачков.

«Какое ещё обещание?» – спрашивают эти глаза.

– Ребята, мне сделали предложение! – Срывающийся на смех голос, отдаётся в моих ушах долгим эхом.

«Что она делает? Зачем это?».

– И я его приняла. Уже очень скоро, мы улетаем в Америку!

– Куда-а? – Поночка подставляет к уху ладонь, как слабослышащий старикан.

– В Аме…– Рот Уксуса застывает в открытом положении.

Буратина же радостно хлопает меня по спине. Уж он-то прекрасно знает, кто запустил этот шар первым.

– Ну вот и чудненько! Значит летим втроём. Всё как нельзя нарядно! За это надо выпить.

Наше, образовавшееся минуту назад эмигрантское трио чокается между собой, и выпивает, в то время, как остающиеся на Родине патриоты, исподлобья смотрят на картину маслом.

Геракл, до которого смысл разговора дошёл последним (не мудрено, он ведь не прикладывался к волшебному мундштуку), смотрит на нас исподлобья.

– Значит свалить решили? К нашему стратегическому противнику? – Его, выплёвываемая через брезгливо оттопыренную губу, речь похожа на зачитываемый трибуналом приговор. – Раньше таких называли перебежчиками…предателями…

Коллегия присяжных в лицах Поночки и Уксуса, одобрительно и хмуро кивает.

– Ну-у это ты Вова перегибаешь…– улыбается ничуть не обидевшийся Буратина. – Ну какие же мы предатели. Да мы, если хочешь знать, самые отъявленные патриоты. С отъездом таких как мы, нашей матушке Родине станет только легче. Мы избавляем её от лишних ртов, ненасытных паразитов, которых она вынуждена кормить. Мы отпрянем от её истощённых сосочков и присосёмся к другим, набухшим от жирного молока. А напившись этого молока вдоволь, мы будем рыдать и ностальгировать по берёзкам, белому снежку и запаху навоза в полях.

– Да валите вы куда хотите! – Брезгливо отмахнувшись от Буратины, как от навозной мухи, Геракл разливает водку себе, Поночке и Уксусу.

Мне не нравится это разделение на два лагеря. Ещё мне не нравится то, что Буратина в своём спиче приобщил нас со Светкой к паразитам. Настоящим паразитом среди нас является только он, тот который не работал ни одного дня в своей жизни. Более того, мне не нравится сама тема разговора. Глядя на возбуждённые лики Буратины и Светки, можно подумать, что вопрос отъезда уже решён, равно как юридические и финансовые формальности.

– Ладно всё…проехали! – Я поднимаю недопитый стакан. – Давайте, вздрогнем, и закроем эту тему.

– А с чего вдруг? – В зрачках Светки шают раскалённые угольки. – Мы её только открыли, и мне эта тема по душе, тем более, нам есть что обсудить. – Она говорит слишком громко, но голос – голос низкий почти мужской.

Буратину веселит этот её запал. Морда сияет, как намазанный вареньем блин; всё его распухшее тело так и ходит ходуном, вот-вот выплеснется из под красной сорочки, растаявшим холодцом. Довольно улыбаясь, он кивает в сторону Светки, мол, слушай, что твоя баба говорит. В сощуренных хитрючих глазах, проплывает бегущая строка «Дружище, всё идёт по плану!».

А обернувшаяся ведьмой, Светка полностью забирает власть над всеми сидящими за столом. Её глаза пускают шаровые молнии, струи напалма, от которых жмурятся Уксус и Поночка, а Геракл, опускает голову вниз, демонстрируя аккуратную, будто вырезанную по циркулю, проплешину. Даже мне становится не по себе, ведь такой её я ещё не видел. Что ты наделал, Буратина?

– Слава, твоё предложение в силе? – Громкий низкий голос заставляет меня сжаться, глаза не выдерживают этого испытывающего взгляда, опускаются вниз. Я превращаюсь в маленького Славика в затёртом школьном костюмчике, мятой рубашке и криво завязанном, с прожжённой утюгом дырой, галстуке. Надо мной возвышается огромная математичка Александра Васильевна, накрывая своей тенью, как гора мышку.

«Савельев, ты сделал домашнюю работу?!».

– Да! – отвечаю я Светке, голосом того самого Славика. – Но ты же знаешь…есть маленький нюанс…

– Ха-ха-ха – она разражается ведьминским смехом. – Ма-аленький нюанс! – Её большой и указательный пальцы сжимаются на уровне глаз, оставляя между алых коготков зазор в полмиллиметра. – Ма-аленький такой нюансик. – Серёж не подскажешь, насколько он маленький?

Настала очередь отдуваться моему другу, который никогда не пасовал перед строгими училками.

– Мне нужно пятьдесят. Ну это мне…я так рассчитал…

– Молодец, Серёжка! – Кошачья лапка ложится на покатое плечо Буратины. – За что я тебя люблю, так это за то, что ты всё и всегда планируешь и рассчитываешь. И хоть эти твои расчёты, как правило, полное говно, всё равно ты достоин уважения хотя бы за попытки. Нам со Славой тоже нужно посчитать. Сейчас прикинем.

Её рука тянется к мундштуку, но Геракл вовремя перехватывает трубку и передаёт её Поночке. Ничуть не растерявшись, ведьма наливает себе полстакана вина и выпивает его залпом, лихо запрокинув голову. Прихватывает двумя коготками ролл, и, не забыв обильно промокнуть его в соусе, закидывает в рот.

Мы все молча наблюдаем и ждём, пока Светка закончит перерыв на обед. Она же, не спеша пережёвывая ролл, улыбается и обводит стол хитрым масленым взглядом.

– Ну так вот! – продолжает она, промокнув губы салфеткой. – Я думаю, нам со Славиком хватит для начала и сорока. Пятнадцать у меня есть. Пятьдесят плюс сорок минус пятнадцать. Это сколько? Серёж, ты же у нас силён в математике, а я не совсем в форме…

– Семьдесят пять…– как то обречённо отвечает Буратина.

– Ну вот…семьдесят пять. Готова выслушать предложения. – Теперь чёртики из её глаз попеременке прыгают с меня на Буратину и обратно.

– Вы мне простите мою невежественность! – Вмешивается Поночка, тем самым спасая нас от неловкого молчания. – А вот…вот эти суммы пятьдесят…восемьдесят. Это что, тысяч рублей, или долларов?

– Рублей…– небрежно машет рукой Буратина. – Миллионов рублей.

– Мил…миллионов? – Повторно контуженный Поночка снова прикладывает ладонь к уху.

Худые плечи Уксуса тянутся к ушам, а Геракл в сердцах машет лапой и деловито отворачивается от стола, будто за его спиной не стена, а ещё один стол с более достойными собеседниками.

– Пойду я лучше петь…– обречённо говорит Поночка, тяжело поднимаясь с дивана. Как по команде вместе с ним встаёт Уксус. Я и забыл, что у них дуэт. Из патриотов за столом остаётся только Геракл, который продолжает обиженно созерцать декорированную под облезлый кирпич стену.

Я понимаю, что настало время прекращать эту затянувшуюся шутку, вытягиваю из мундштука остатки дыма, на выдохе заливисто смеюсь.

– Ха-ха-ха…вот же повелись, придурки…

В отличие от воспрявшего духом Геракла, Светка не реагирует на мой эмоциональный выпад. Она поворачивается к Буратине, нависает над ним, упираясь локтями в стол.

– С расчётами всё понятно…теперь план. Он у тебя есть?

Буратина ужимается, лыбится робко, как девочка, которую уговаривают на первый секс. Что-то лепечет про то, что ну как бы…ну конечно…вроде…ну не то чтобы прямо…но…и вообще, об этом нужно поговорить позднее…

За шикарной, очерченной овальным вырезом платья, спиной Светки мне не видны эти убегающие хитрые глазки, но одну деталь я всё же успеваю заметить. За последние несколько минут, Буратина уже два раза бросил взгляд на свои умные часы, и это обстоятельство почему-то меня напрягает.

Тем временем, уже известный в узких кругах дуэт, поставил новую композицию, невнятный проигрыш которой, смутно напоминает мне детскую песенку.

«Е-есть за горами за-а леса-ами маленькая страна-а,

Там звери с добрыми-и глаза-ами, там жизнь любви полна-а».

Завывает разболтанный хор, искорёженными, косящими под детские, голосами. В итоге это походит на причитание двух старух.

«Ма-а-аленькая страна-а…ма-а-аленькая страна-а-а,

Кто мне расска-ажет кто подска-ажет где она где она-а»

– Пищат два клоуна-переростка, виляя задницами в рассинхрон.

«Нет, пацаны, пожалуйста…только не это!» – я зажмуриваюсь и сжимаю голову в тисках ладоней.

Они же продолжают скулить, и делают это всё громче и бездарней, чем приводят в восторг Светку и Буратину. Я слышу их смех и громкие хлопки ладоней.

«Нет уж…с меня хватит!» Я поднимаюсь с дивана.

– Ты куда? – спрашивает Светка, не выключившая тон учительницы.

– Александра Васильевна, можно выйти в туалет? – хнычу я жалобным голосом.

– Давай только быстро, у нас новая тема! – её ладошка звонко шмякает меня по заднице.

Вяло перебирая отяжелевшими ногами, иду в конец зала. Проходя мимо недоделанных певцов, которые уже распечатали второй куплет, затыкаю пальцами уши.

3

Туалет находится здесь же, в стенах небольшого зала. На самом деле, это удачное техническое решение, благодаря которому, резиденты одного зала, полностью изолированы от других, так что возможность пересечься сводится к минимуму. Ты проводишь время только в своей компании, практически, как у себя дома. В этой шараге, наверняка имеются ещё залы, где сейчас горланят такие же обсаженные бухлом Поночки и Уксусы.

В этом заведении я в первый раз. Я вообще в первый раз в караоке-клубе и попал сюда, разумеется, с подачи нашего общего друга. Пока мне нравится здесь всё, за исключением душевного состояния некоторых посетителей. Есть, пожалуй, только одно замечание к самому клубу. Он находится на отшибе, в семи километрах от города, и я изначально задавался вопросом о том, почему Буратина не мог найти клуб в самом городе, ведь их наверняка сотни.

Сделав свои маленькие дела, я долго и жадно хлебаю воду из под крана. Только сейчас я понимаю, что на столе не оказалось ни одного напитка, который бы не содержал градусы. Делая большие глотки и умываясь холодной водой, периодически смотрюсь в зеркало. Сегодня я вполне ничего. Глаза блестят и помолодел изрядно. Такие видения случаются после выпитого. Самое главное избежать встречи со своим отражением следующим утром, это сильно утяжелит и без того мрачное похмелье.

В очередной раз, вскинув голову к зеркалу, вижу за спиной красное пятно и вздрагиваю.

– Ты чё шугаешься, Славка? – Буратина широко улыбается, утыкая руки в безразмерные бока. Красная рубаха (его любимый цвет) расстёгнута до пупа, на груди болтается поповский золотой крест. Почему все черти прикрываются крестами?

– Не люблю, когда за спиной стоят, особенно, когда ты почти в портере. Кстати, ты-то мне и нужен. – Я тщательно вытираю мокрые руки о подол его красной сорочки. – Ничего не хочешь мне сказать?

Сколько раз я задавал ему этот вопрос, сто, двести, тыщу? Главное, что нужно сделать после этого вопроса, это заглянуть в эти глаза. Если они начнут бегать от твоих, крутясь, как у неваляшки, значит жди приключений на жопу. Убегающий взгляд Буратины говорит, что что-то пошло не так. Что-то идёт не так уже давно, с тех пор, как он появился в нашем классе.

Да…и сейчас в этих глазах я наблюдаю то, чего так боялся.

«ALARM!»

– Слава, давай только без эмоций…просто выслушай…

– Серёга, а тебя сушняк не мучает?

– Славик, просто выслушай…

– Серёж, а ты с унитаза когда-нибудь пил?

– Слава…

– А из биде? Хочешь?

– Просто послушай!

– Тебе умыться надо, Серёга. Холодненькой водичкой из биде. Прикинь, там все жопы моют, а ты лицо. Может тебя окунуть туда три раза, как в святую купель, и всё изменится. Может, наконец, твои голова и жопа поменяются местами, и всё перестанет идти через жопу! – ору я в истерике, тряся его за отвороты рубахи.

– Да послушай ты-ы!

Напрасно я закатываю истерику, напрасно кляну Буратину, грозя утопить его в унитазе. Всё это напрасно, потому что я рано или поздно его выслушаю. Я выслушаю его, как выслушивал всегда. Ведь это сам дьявол. Благодаря ему, наши с пацанами дорожки стали кривыми, это он источник всех наших неприятностей. И даже Светку…даже её он сделал ведьмой.

Я и не заметил, как позволил ему начать.

Снова эти пухлые губы нашёптывают очередное дьявольское заклинание. Опять этот вкрадчивый шёпот обещает, что всё будет нарядно.

– Получается, что мы здесь не просто так, и всё это…– я тычу пальцем в сторону двери, откуда раздаются отголоски пьяного хора…– это просто прелюдия?

Он, виновато ухмыляясь, пожимает плечами, мол, извини, дружище, так получилось.

Я отталкиваю его в сторону, будто отдёргивая красную занавеску, иду к двери, хватаю за ручку.

– Ты куда, Слава?

– Я домой…

– А она?

Этот вопрос заставляет меня замереть, сжимая никелированную ручку.

– С собой заберу…– цежу сквозь зубы.

– Нет…не пойдёт, да и ты пожалеешь, если уйдёшь сейчас.

– Знаешь, Серёга…– я не оборачиваюсь, и мой монолог адресован больше филенчатой двери. – Вспоминая всё то говнище, в которое ты меня неоднократно втягивал, я жалею только об одном. О том, что не уходил вовремя …

– Но ты же не можешь знать того, что бы было, если бы ты всё время уходил. А вдруг ты бы пожалел, что тебя там не было…что в твоей жизни не хватает ярких моментов…что она серая и безвкусная, как перловая каша, что в этой жизни нет друзей, нет Светки…

Я повисаю на ручке, не в силах выйти за дверь и продолжаю общаться именно с ней.

– Скажи мне, Серёжа, а почему у меня слово «друг» ассоциируется со словом «неприятность». Это у всех так?

– Нет не у всех. У меня, например, не так. Ты считаешь, что это я причина всех твоих неприятностей? А я думал, что мы вместе…что мы братья…что все неприятности, равно как и удачи, мы должны делить напополам. Мы дети одной матери, Слава, и наш порок он общий, обусловленный генами.

Я чувствую спиной, как ходит кадык Буратины, как заблестели его глаза.

– Сколько бы я ни скитался, Слава, сколько бы друзей не находил…роднее вас у меня никого нет и не будет. Я думал, что и у тебя, то же самое. Но если ты так не считаешь, можешь идти. Больше я не доставлю тебе неприятностей.

А вот сейчас я готов биться об заклад, что по его щекам побежали ручейки. Кстати, я тоже немного потёк, и даже пару раз шмыгнул носом.

– Иди, Слава! Обещаю, что не буду втягивать Светку и парней. Операция отменяется…

Я оборачиваюсь. Мы оба мокрые и заплаканные, как сопливые детишки.

– Ладно, брат, забудь! – я утыкаюсь головой в его пухлую почти женскую грудь. – Давай уже показывай…

Медвежьи лапы обхватывают меня, крепко прижимают к груди. В нос бьёт запах пота, табака, Армани. За этими запахами еле уловимые, родные, хозяйственного мыла, общаги, школьной столовки, зубного порошка и дешёвого дезодоранта.

Вытерев о красный шёлк распустившиеся сопли, я пытаюсь отстраниться, упираясь руками в его плечи.

– Серёга, ты знаешь, что после сорока лет, двадцать процентов мужиков меняют ориентацию. С такими обнимашками, мы можем легко перейти грань.

– В Америке это в порядке вещей…– бурчит он.

– Эй ну-ка брэйк – я отталкиваю его подальше. – Мы не за этим туда едем.

– Так всё-таки едем?!

– Показывай, что там у тебя!

***

Буратина сгибает левую руку в локте и подносит запястье с часами к самому моему носу.

На большом круглом циферблате, вместо электронных цифр, я вижу самую настоящую живую картинку. Маленькая квадратная комнатёнка, крохотный круглый столик, за которым сидят несколько, то ли блошек, то ли людишек. Ещё несколько блошек суетятся рядом. Всё увиденное походит на панораму, просматриваемую, через окуляр микроскопа.

«Берём пробирку и устанавливаем её на штатив – слышу я чугунный голос Ботанички. – Теперь, глядя в окуляр, очень медленно крутим колёсико. Видите что-нибудь?»

Буратина раздвигает картинку большим и средним пальцем. Микробы увеличиваясь в размерах, вырастают до маленьких людишек.

– Вот же, бля, до чего прогресс дошёл! – мычу я, вглядываясь в картинку. – Как ты это?

– Ты главное смотри, технические детали потом. – Шелестит над ухом голос Буратины.

Он продолжает увеличивать картинку, так что я могу разглядеть лица присутствующих в комнате и даже содержимое стола.

– Да-а…культурно ребята отдыхают. Смотрю даже снежком балуются…Похоже им не до песен.

– Какие там песни, смотри… – Пальцы Буратины, продолжают разглаживать картинку.

– Девчули…ммм…славные. Ну и в чём прикол? – Я поворачиваю к нему голову. – Ты что их на снежке подловить хочешь? Пфф… так себе идейка.

– Да ты смотри внимательно. На девчонок смотри…ничё не замечаешь?

Я молча пожимаю плечами, разглядывая бледную, похожую на куклу Барби блондинку, сидящую на колене у крохотного в два раза меньше её человечка.

– Малолетки! – шипит Буратина.

– Малолетки? – я скептически морщусь, продолжая всматриваться в блондинку. – Я бы не сказал. Ты уверен?

– Я знаю! – говорит он уверенно и тихо.

– А-а…ты же у нас подготовился, – понятливо киваю головой.

– Теперь смотри сюда…

Палец смахивает картинку с циферблата, и под ней оказывается другая, не менее красочная.

– Ого-го! Бассейн, джакузи, банька…вот это уже ближе к делу…– ухмыляюсь я, разглядывая новое полотно.

– Шоу скоро переместится сюда. – Огромный палец стучит по стеклу. – Здесь будет дано главное представление. Но нам его даже смотреть не обязательно. Всё будет снято невидимой съёмочной группой, которая уже давно на площадке.

– И что дальше?

– А дальше…

Снова пухлые губы шевелятся, шелестят на уровне моих глаз, произнося вторую часть заклинания, и я, как обычно не могу оторвать от них свой намертво прилипший взгляд.

«Идите ко мне бандерлоги!»

«Слушаем тебя, о великий Каа!»

***

Сеанс гипноза прерывает Светка, ворвавшаяся в туалет чёрным диким вихрем.

– Ага-а…детишки притаились и шушукаются. Точно задумали какую-то шалость.

Её острый локоток опирается на кафельную стену. Грациозное тело в длинном платье изогнуто в дугу. Потягивающаяся кошечка. В её глазах всё тот же отрешённый блеск. Широкую улыбку украшают вампирские клыки.

И вот мы снова превращаемся в школяров, застуканных завучем в туалете за куревом.

– Да ты чё Светик! Я просто Серёгу часы попросил показать. Зацени, какие классные.

– Не лепи горбатого, Славик. – Кошачья лапка впивается мне в плечо. – Знаю, вы что-то задумали. Вот он задумал! – Острый коготок целится в Буратину.

Её язык немного заплетается, но она не походит на пьяную бабу. Она ведьма.

– Ничего я не заду…

– Я за! – Перебивает Буратину Светка, и поднимает вверх ладошку, будто просится к доске. – Я за любой кипиш, каким бы он ни был.

– Хорошо! – сдаюсь я. – Ты права, у Серёжи снова появилась гениальная идея. Только давай я расскажу тебе всё сам, а ты уже взвесишь все «За» и «Против». Только не здесь. Давайте уже покинем уборную, а то пацаны начнут суетиться.

– Вообще-то, я пришла сюда, чтобы «пи-пи» сделать. Как вы успели заметить, туалет здесь один и занимать его по полчаса верх невежества.

– Ой пардон! – кричит Буратина. – Не будем мешать…– он хватает меня за плечо и подталкивает к двери.

4

Мы снова окунаемся в дымную, прорезаемую лучами стробоскопа завесу, за которой раздаются голоса знакомого дуэта.

«Ма-альчик хочет в Тамбо-ов, ты знаешь чики-чики-чики та-а-а,

Ма-альчик хочет в Тамбо-ов, ты знаешь чики-чики-чики та-а-а…»

Буратина плывёт в дыму первым, уверенно держа курс к подиуму, откуда раздаются разболтанные раздражающие, как гудение зубной бормашины звуки.

«Но не летят туда сегодня са-амолеты и не едут даже поезд-а-а…»

На обтягивающей широкую спину красной рубахе, круглое пятнышко пота. А он, я гляжу, волнуется.

– Всё, пацаны, смена караула! Наша очередь петь. – Он пытается вырвать микрофон у Уксуса, но тот уцепился в него бульдожьей хваткой, продолжая орать как оглашенный

«Ма-альчик хочет в Тамбо-ов…»

Глядя на неистовое сражение звёзд шоу бизнеса за микрофон, я думаю о плане Буратины. Сегодня я уже не смогу думать о чём либо другом. Только сейчас, когда всё им сказанное, более-менее раскидалось по полочкам в голове, собралось в одну картинку, возникают вопросы. Крючки вопросительных знаков, со звуком лопающихся пузырьков один за другим появляются перед моими глазами. Без ответов на все эти вопросы я даже шагу дальше не сделаю.

Тем временем, схватка на сцене продолжается. Буратине уже удалось овладеть микрофоном, но теперь ему противостоит более крупный боец. Поночка отчаянно бросается в бой, и тщетно пытается заломить медвежью лапу, чтобы вырвать из неё заветный микрофон. Ему на помощь подоспел Уксус, который повис сзади на мясистой шее Буратины. Тот же рычит и мечется, как медведь, пытающийся скинуть с себя свору собак, так что, обутые в белые кеды, ноги Уксуса безвольно болтаются в воздухе.

– Славка-лавка-лавка-лавка….помогай-гай-гай-гай – Из последних сил орёт Буратина в микрофон.

Я не спешу ввязываться в эту шутейную возню, так как занят более важным делом. Сейчас мой палец стучит по экрану телефона, набирая в Ватсапе сообщение.

«Почему нужно делать это именно сегодня? Имея эту информацию, ты мог подвалить к ним в любой другой день».

Нажимаю «Отправить».

Дзинь-нь – Вспышка на волшебных часах, побуждает Буратину поднести руку ближе к лицу, чтобы рассмотреть содержание сообщения. Он забывает, что этой самой рукой он сжимает голову Поночки, которая начинает трещать, как спелый арбуз.

– А-а-й ухи…ухи…отпусти бля-а! – скулит зажатая в тиски жертва, а я, воспользовавшись моментом, выдергиваю микрофон из ослабевшей руки.

– Пацаны-ны-ны…давайте не будем ссориться. Лучше споём вместе-те-те.

Я подхожу к монитору и в окошке поиска набираю первую, пришедшую на ум, композицию. Нужно дать Буратине передышку, чтобы он успел напечатать ответ.

Проигрыш заставляет всех встрепенуться и хором издать восторженный возглас. Я знаю, что выбирать.

«На привокза-альную-ю сегодня я пойду-у…»

Я чувствую, что эта строчка последнее, что мне удастся спеть в одиночестве. Два горе певца уже обступили меня и набирают в лёгкие побольше воздуха, чтобы навалить бэк вокала.

«Ва-азьму бутылку водки-и, чтоб нака-атить па-а сотке-е с дружком проща-альную-ю…» – Орут они в оба моих бедных уха, так что я получаю лёгкую контузию. Дальше пою не слыша ни себя ни их, в звенящей, словно после взрыва гранаты, тишине.

Вижу, как в тени, куда не долетает луч стробоскопа, стоит Буратина и что-то ласково нашёптывает в свои супер-часы. Ещё пятнадцать лет назад его бы, несомненно, приняли за идиота, но сейчас. Сейчас я не удивлюсь, если увижу типа, который разговаривает с банкой пива, или с фонарным столбом.

Не успевает он опустить руку вниз, как я уже ощущаю лёгкую вибрацию в кармане джинсов. Мяч на моей стороне.

Я отдаю микрофон Поночке. Всё, ребята, с меня хватит, дальше как-нибудь сами. Спускаюсь с подиума, едва не сталкиваясь со спешащим в противоположном направлении Буратиной. У нас произошла своеобразная смена караула, и теперь уже он будет солистом этого трио.

«Дава-ай быстрее брат нале-ей, за бизнесменов и враче-ей…».

Я занимаю ровно то место, где несколько секунд назад находился Буратина, отворачиваюсь от сцены и пялюсь на экран телефона.

«За музы-ыкантов и воро-ов, и участко-овый будь здоро-ов…»

Его голосовое сообщение трансформировалось в текст, и это очень хорошо, так как после полученной контузии, мой слух ослаб ровно в два раза и все звуки доносятся до меня в несколько искажённом виде.

«Только сегодня и сейчас, брат! Другой возможности подобраться к ним так близко не будет. Они всегда при охране и в публичных местах не появляются. Здесь они у себя дома, расслаблены и считают себя в полной безопасности. Все остальные детали, я тебе уже изложил. Так что? Ты в теме?».

Ишь ты, какой быстрый. Подожди…у меня ещё куча вопросов.

Я виляю задом, стараясь попасть в ритм, в то время как большой палец отстукивает очередной месседж.

«Зачем тебе мы? Ладно я, со мной понятно, но Светка, пацаны. Ты же не собираешься их задействовать. Получается, мы подвергаем их риску, используя в тёмную.»

«И за девчо-онок что поро-ой нас увлекали за собо-ой…»

В зале появилась Светка. Она, как восточная танцовщица, плавно качает бёдрами, её руки и длинные пальцы извиваясь лианами, рисуют красивые узоры. Я, пританцовывая, направляюсь к ней, и пытаюсь изобразить, что-то вроде лезгинки. Резко разбрасываю руки то вверх, то в стороны, семеню вокруг неё мелкими шажками. Так себе лезгинка, больше походит на брачный танец людоеда из африканского племени. Она же, хитро подмигнув, накидывает на меня невидимое лассо, не спеша перебирает руками, затягивая невидимую петлю, притягивает к себе. Я покорно плетусь за поводком, в то время как она отступает назад, не давая ослабнуть натяжению невидимой верёвки.

«Я жду…» – шепчут огоньки в огромных зрачках.

Мне пока нечего им сообщить. Я и сам жду.

«Икра-а на бе-елый хле-еб…пусть бу-удет та-ак у все-ех!»

Орут два соловья, которых снова оставили в одиночестве. Буратина отошёл к монитору, и, делая вид, что выбирает следующую песню, снова болтает со своими часами.

Я хватаю Светку за руку, притягиваю её к себе, шепчу в украшенное золотой подвеской миниатюрное ушко: «Света, это очень опасно!».

– Хочу-у! – шепчет она в ответ, и огоньки в кошачьих глазах начинают накаляться и краснеть.

– Если что…если даже мы с ним пойдём…вы с парнями не при делах. Поняла? – Мой шёпот переходит на срывающийся баритон.

– Хочу-у! – Кошачьи когти больно впиваются в ягодицы – Хочу сама!

– Хорошо! Сейчас я всё выясню и напишу тебе в Ватсапе. Дальше тебе решать. Ты извини, мне нужно отойти…

Почувствовав знакомую вибрацию в кармане, я нежно отстраняю от себя Светку, и отворачиваюсь, чтобы прочитать ответ от Буратины.

«Всё должно быть натурально. Они должны убедиться, что здесь обыкновенная лоховская тусня. Кроме вас, мне некого было позвать, тем более я хотел совместить приятное с полезным. Думаю, что пацаны не обидятся, когда получат внушительный кэшбэк. А Светка…Светка сама подписалась. Ну так что? Брат, мне нужен твой ответ, время уже поджимает».

«Десять минут» – Отстукиваю я на панели, отправляю сообщение, и иду прочь от поющего шалмана. Мне нужен таймаут, чтобы принять финальное решение.

5

Я подныриваю под нависающее над столом дымное облако, и падаю на стул.

«Итак, что мы имеем – думаю я, нещадно лохматя пальцами гриву. – Очередной наполеоновский план от человека, у которого на лицо все признаки прогрессирующей шизофрении. Нет…он хорош, чё тут говорить. На словах всё выглядит просто идеально, вот как будет на деле? Вероятность успеха не больше десяти процентов, но выигрыш…выигрыш может быть колоссальным. А что будет в случае провала? Какую цену имеет поражение?».

Мои размышления прерывает упавшая на сгорбленную спину чугунная лапа.

– Братан, посмотри, во что мы превратились?

Геракл! В последние полчаса все будто забыли о его существовании. А он всё это время сидел в дымном облаке, и наблюдал за нами со стороны.

– Что ты имеешь ввиду, В-вова…– говорю я растерянно, пытаясь прийти в себя.

– Ну ты посмотри на них! – короткий толстый палец протыкает дым, указывая в сторону сцены, где уже четверо исполнителей, раскачиваясь в обнимку, разномастным хором воют очередную нетленку.

«…качнё-ётся ку-упол не-еба, большо-ой и звёздно-сне-ежный.

Как здо-орово, что все-е мы зде-есь сегодня-я собрали-ись…»

– Старики…старые пердуны. Все…ну может быть кроме Светки.

– Ну зачем ты так Вовик…мы все ещё вполне ничего…

Он кисло морщится и чёрная с проседью щетина бороды встаёт дыбом, как колючки у дикобраза.

– Ста-ри-ки и ты тоже Славка. Я же не про внешность сейчас говорю, а про ваше нутро. – нараспев рычит он баритоном один-в-один как у Высоцкого. – В вас изюм пропал, Слава! Пе-ерчика не стало! У вас перчики отсохли и отпали. Да и у меня. Он тяжело роняет голову на грудь, но тут же вскидывает на меня свои серые глаза.

– Мне не хочется стареть, Славка…хочу как раньше. – Его лапа обхватывает мой затылок и притягивает голову к своей. Наши лбы с треском вдавливаются друг в друга. – Хочу как тогда-а!

«Что ж вы сегодня все хотите, и, главное, требуете этого от меня. Я тоже много чего хочу. Как минимум я хочу собраться с мыслями…»

– Давай выпьем, Славка! – Он плескает мне водки и поднимает свой, заблаговременно наполненный стакан.

– Давай! – обречённо вздыхаю я, брякаю стаканом об его и опрокидываю в себя жгучую жидкость. Сейчас, что бы я не принял, буду становиться только трезвее.

– Ты помнишь, какая у нас была команда, Сла-вик? Кон-то-ра!– Шлепки по спине, грозят выбить из меня, только что проглоченную водку и закинутый сверху ролл. – А сейчас…люди всё те же, а команды нет…

– Нет Боба…– бурчу я набитым ртом, – мы уже не че люжи, что раньше. Мы вше ижменилишь…

– Кто спорит, Славка…у всех свои тараканы в башке. Я же не прошу, чтобы мы как раньше…всегда вместе. Но хотя бы сегодня, сейчас, когда мы собрались. Почему, хотя бы на несколько часов нельзя побыть той самой Конторой. Посмотри…мы же все порознь.

Его рука снова указывает на мерцающую сцену.

– Эти два…только и делают, что поют. А им вообще нельзя этого делать, особенно Уксусу. Ты весь вечер с толстяком шушукаешься. Я один…Светка тоже будто сама по себе. Что происходит, Славик?

Широко расставленные серые глаза сверлят мой череп. В них ещё осталась та юношеская прямота, которую не истребили годы и тонны выпитой водки. В одно мгновение из этих глаз начинают исходить тёплые лучики, укутанные в бороду губы, ползут в стороны. Широкая ладонь гладит моё лицо, щипает и оттягивает в сторону щёку.

– Славка, а ты помнишь нашу первую встречу?

– Конечно помню. Нас же за одну парту посадили первого сентября.

На самом деле, ни черта я не помню. Сейчас я просто констатирую факт. Когда-то добрая учительница Валентина Артамоновна посчитала нужным усадить нас вместе. Я это знаю, но не помню, как конкретно это было. Да мне и некогда вспоминать. Сейчас мне нужно принять важное решение, а для этого я должен проанализировать всю имеющуюся на руках информацию.

– Ты был мелким, кругленьким, кудрявым, и напоминал мне резинового пупсика. Ты был таким жалким, Славик…

«Итак, что мы имеем. Два брата – один депутат, другой банкир, оба известные в нашем городе и за его пределами личности. Допустим, что у нас есть на них хороший компромат. Допустим, что этот компромат их напугает. Ну Буратина же готовился, изучал материалы. Допустим, что сегодня единственный шанс подобраться к этим бычкам и взять их за рога…

– …школьный костюм висел на тебе мешком, таких мелких костюмов просто не шили. А пахло от тебя знаешь чем? Зубной пастой «Незнайка». Ты был как молочный поросёнок, Слава.

«Теперь нужно прикинуть варианты исхода событий. Допустим, они повелись. Что тогда? Как технически будет организована передача выкупа? Буратина сказал, что он всё продумал, и здесь ему можно верить. У него талант продумывать такие дела, не хватает таланта доводить их до конца. Даже если всё будет выглядеть нарядно на первый взгляд, может иметь место блеф. Они могут заплатить, а потом, после торжественного обмена, взять нас за холки. Предусмотрел ли он страховку в случае такого исхода? Как правило, страховка на случай, если что-то пойдёт не так, является белым пятном в его безупречных планах. А что-то всегда идёт не так. А если предположить самый пессимистичный исход?

– Ты весь первый урок просидел, сложив руки, и пялясь на доску. Ты ни разу не шелохнулся. Тогда я подумал, знаешь что? Я подумал, почему всех в классе рассадили по принципу мальчик-девочка, а нас мальчик-мальчик. Нет, тогда я ещё не испытывал тягу к слабому полу, тем более к таким соплежуйкам, но всё же…сама эта ситуация. Почему я оказался исключением из правил? Значит, со мной что-то не так? Или что-то не так с этим кудрявым недомерком. Только гораздо позднее я отдуплился. С нами обоими всё было не так. Всё было не так с самого начала, мой друг. Но я нисколечко об этом не жалею.

«Что если они не поведутся! Что будет тогда? Это было предусмотрено в его плане? Ещё одно белое пятно? Какая опасность нам может грозить, если их не тронет эта информация?».

– А ближе к концу урока ты начал ёрзать. Что-то тебя беспокоило, но ты держался, пытаясь сидеть истуканом. Только уши у тебя стали малиновыми. Ты даже ни разу не повернул ко мне голову, не взглянул на меня, тогда, как я изучил тебя от и до. Ты помнишь первое задание Валентины? А я помню. Она нарисовала на доске знак, и спросила «Детишки, а вы знаете, как называется этот знак?»

– Плюс! – отвечаю я на автомате.

– Точно! Наверное, ты помнишь, почему так ёрзал?

«Да ни хрена я не помню, Вова. Пожалуйста, дай мне собраться!»

– Когда ты уже начал хныкать, я спросил, «что случилось?». Помнишь, что ты мне ответил?

«Буратина, как обычно просчитал только выгоду. Риски! Нужно оценить риски!».

– Нет, Вова. Что-то не припоминаю…

– Ты сказал «Я хочу писять» и захныкал. – Геракл нежно гладит мою голову. – Тогда я поднял руку и сказал «Валентина Артамоновна, а можно мальчику выйти?». Тогда она сама взяла тебя за ручонку и повела в туалет. Ты был ма-аленьким клопиком.

– Теперь вспомнил, Вова. Ты спас меня от позора, спасибо тебе. – Я механически улыбаюсь, пытаясь мысленно вернуться к мучающему меня вопросу.

«Риски! Чем это может нам грозить! Соберись, тряпка!»

Мне кажется, что целая вселенная мешает мне принять это решение. Все: бубнящий под ухом Геракл; два горлопана, завывающих про золотые купола, которые «на-а груди-и нако-олоты-ы»; Буратина, бомбящий меня сообщениями: «Ну что?», «Ты решил?», «Братан, время»…все они грозят взорвать мой перегруженный мозг.

– А потом. Потом я гуляю во дворе и вижу тебя в куче какого-то дерьма. Ты стоял и снова выл, как девочка. Только потом я узнал, что ты решил побегать по застывающему цементу, которым залили яму на отмостке. Ты тогда по колено провалился и мог превратиться в живой монумент, если бы я тебе палку не сунул. Ты же так и вылетел из своих резиновых сапог, которые вмуровались в бетон, и я притащил тебя домой босым. Помнишь?

– ДА! – отчаянно кричу я.

«ДА!» – сообщение улетает в сторону сцены.

Я помню всё, мой друг. Канцелярские кнопки на стульях, взрывающуюся колбу на химии, высаженное из рогатки стекло и бегущего за нами мужика в грязной майке.

Помню пугачи и самострелы, воткнутый в твою черепушку дротик сделанный из стержня шариковой ручки и вставленной в него иглы;

помню взрыв-пакет изготовленный из марганца и магния, благодаря которому, я чудом не остался без пальцев;

помню побеги с уроков, трёпку от завуча и родителей;

помню нашу кругосветку, когда мы с полбуханкой хлеба решили по рельсам идти в Москву,

помню возвращение домой в ментовском Уазике.

Помню запах шипящего в воде карбида, вкус гудрона, который служил нам жвачкой; костёр у тебя на балконе, когда мы чуть не спалили твою хату;

помню как ты насрал на пороге квартиры Ленина,

как мы повадились ходить в «Кишки» и тырить там газировку «Золотой ключик»,

как однажды были схвачены и доставлены домой ментовским эскортом.

Помню зелёные стены комнаты милиции и строгие педсоветы, где мы с тобой стояли бок-о-бок, под прицелом испепеляющих глаз учителей;

помню тяжёлый воздух подвала,

помню запах голубиного говна на чердаке. Я всё помню, дружище.

– Это были шалости невинных младенцев. Всё стало серьёзней, когда появился он.

Кисточка палевой бороды Геракла указывает в сторону сцены, где под завывания осточертевшего за вечер дуэта танцуют Буратина и Светка. Они изображают что-то похожее на медленный танец, но огромный шар, коим является живот партнёра, не даёт паре сблизиться на интимное расстояние. Буратина, что-то активно втолковывает Светке, а она не менее активно трясёт головой. Ясно, он колется на счёт операции. Теперь мне не нужно будет что-то объяснять Светке.

– Забытый укол ревности? – Пудовый кулак тычет меня в плечо.

– Нет, Вова, я уже вышел из этого возраста. – Я ухмыляюсь, продолжая смотреть на парочку и одновременно тыкать большим пальцем в телефон.

– А я вот тебя ревновал к нему. Ненавидел эту морду всей душой. Сейчас вот стал понимать, что он такая же неотъемлемая часть меня, как ты, как Поночка, как Уксус. Без него жизнь была бы гораздо скучнее. Кстати, что-то давно он нас в очередную жопу не втягивал, мне даже скучно становится.

«Подожди-и» – мычу я про себя, продолжая улыбаться.

«Жду дальнейших инструкций».

Отправленное мной сообщение приземляется на запястье Буратины, отчего оно вспыхивает.

Парочка продолжает медленно раскачиваться под раздражающее, как скрип несмазанной двери, завывание другой парочки.

«А бе-елый ле-ебедь на пру-ду-у-у…».

Мне кажется, что сегодня они не заткнутся. Незадачливых певцов могли бы отвлечь закуска и выпивка, но они предусмотрительно захватили с собой пузырь стаканы и тарелку апельсинов, расставив всё это возле пульта.

– Давай, братан!

Водка булькает, наполняя стакан до краёв. Стеклянные борта со звоном ударяются друг в друга, едкая тягучая жидкость обжигает глотку. Скулы сводит судорога. Я хватаю сигарету, прикуриваю, жадно втягивая дым.

Сто грамм и затяжка дарят мне несколько секунд подобия эйфории

– Вовка…тебе бы жениться… – говорю я на дымном выдохе. Нет…ты рукой то не маши…тебе баба нужна, такая что тебя в руки возьмёт.

– Сам-то ты…

– Я другое дело, тем более я уже был женат. Мне кажется, что это сделало бы тебя чуть счастливее…

– Кому я нужен? Ни работы, ни хаты, ни машины…– горько бурчит Геракл.

– Э-э…дружище, ты это брось. А сам ты что, ничего не стоишь? Не всё же измеряется бабками и машинами, и на тебя найдутся охотницы. Женишься, а там, глядишь, всё это появится.

Серые глаза смотрят на меня с тоской человека, разговаривающего с собакой, или деревом.

– Слава, ты сейчас будто школьник, который пишет сочинение на тему «Человек, это звучит гордо». Ну, для первого класса может это ещё и потянет, но мы с тобой далеко не первоклассники, и время уже не то. Нет денег, нет человека…

– Вова, а если бы вопрос стоял только в сумме. На какую бы ты согласился? Сколько тебе нужно, чтобы охмурить какую-нибудь бабёнку, сбацать ей на гитаре, как ты это умеешь, почувствовать себя мужиком.

– Я не жадный, Славик…мне бы и пары лепёшек хватило, только где же их взять.

– Главное, чтобы цель была. Вот ты уже знаешь, что тебе нужно два лимона, и главное, знаешь, для чего они тебе нужны. Это уже полдела.

– Ну вот…теперь пошла консультация от психолога. Сява, с тобой чё сегодня? Может ещё намахнёшь?

– А чего не намахнуть? Я за! Только давай уже всех позовём, иначе мы сегодня так вместе и не соберёмся.

Я встаю и машу руками. «Свистать всех наверх! Подгребайте сюда, у нас с Вовой тост есть!».

Песня как раз закончилась и счастливые и раскрасневшиеся артисты спустились в зал и расселись по своим местам.

6

– Ну давай свой тост! – Буратина поднимает стакан, с плещущимся на дне вискарём.

– Предлагаю выпить за нашего друга Вована, чтобы он наконец-то уже женился.

Тост встречен одобрительно, но с небольшим недоумением, скрывающимся за звоном стаканов, хлюпаньем и чавканьем.

– Да-а…кто бы мог подумать, что этот, подающий надежды, красавчик будет прозябать в одиночестве. – говорит Буратина, кладя свои медвежьи лапы на наши с Гераклом плечи.

– Ты вот у нас тоже подавал надежды и что? – Бурчит Геракл. – Тоже всю жизнь бобылём проходил. Ты уж извини, Серёга, но шлюхи и состоятельные дамы с пометкой «шестьдесят плюс» не считаются.

– А я и не спорю, Вова. Может быть я и не достоин любви прекрасного пола, но ты…Вспомни каким ты был. Ты был хоро-ош! Ну хотя бы взять эту практикантку лаборантку.

Все сидящие за столом тут же вспоминают эту щемящую душу историю, которая не может не вызвать невольной улыбки. Все, кроме Светки.

– Что ещё за лаборантка? – спрашивает она тоном жены, прослышавшей о похождениях неверного супруга.

– А ты и не знаешь, Светик! Это было уже после того, как ты перевелась в другую школу! – Довольно мычит Буратина в предвкушении интересной истории, которую есть, кому рассказать.

Он закуривает, и, опираясь локтём на плечо главного героя повествования, рассказывает уже известную мне историю, о том, как однажды, на уроке химии появилась…

***

«…её зовут Эльвира, и она будет моей помощницей…»

Химичка с прозвищем Колба, направила указку, на находящийся справа от неё объект. Да-да…она тыкала в объект именно указкой, и этим жестом уже показывала своё к нему отношение. Она догадывалась, какую химическую реакцию может вызвать у особей мужского пола этот элемент. Объект обладал чёрными, ниспадающими на плечи, волосами, высокими скулами и тонкогубым ртом. Верхняя его часть могла бы показаться вполне посредственной, если бы не то, что было ниже. А ниже была бледная, как у лебедя, шея; выпирающие из под расстёгнутой на две пуговицы, блузки, высокие груди; и аппетитные, как жареные окорочка, ножки, которые открывала неприлично короткая юбка. И самая важная деталь – эти ножки не были одеты в чулки, что делало доступной для вожделенных взоров, атласную гладь бёдер.

Химическая реакция мгновенно поразила всех особей мужского пола. Она заставляла их зрачки расширяться до невероятных размеров, запускала полчища мурашек, наполняла слюной рот, и будто велосипедным насосом накачивала то, что находилось у них ниже пояса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.