Алексей Архипов
«Галерея людских слабостей»

© Архипов А. Г. 2020

Превратности семейной жизни
(рассказ друга)

Моя жена любит посплетничать. Это явление столько веков остается обязательным для выживания, что недостатком в современном обществе уже не считается.

А где еще получишь достоверные сведения?

К недостаткам женщин я отношусь терпимо. Не заморачиваюсь по этому поводу. Все, кто женятся, упорно и наивно верят, что выбрали лучшую в мире жену. Простофили! Подумали бы: сколько невест выходят каждый день замуж по всему свету? Откуда их, хороших, взять столько и сразу?!

К семейной жизни надо относиться проще. Я, несмотря ни на что, всегда говорю: мне повезло с женой. В том смысле, что могло быть и хуже!

Любой из нас мог прожить жизнь лучше, чем он ее прожил.

А мог бы и хуже…

Терпимее надо относиться к жизни, терпимее…

…Раньше сплетничали на скамейках у дома, потому что не было телефонов, и слухи распространялись воздушно-капельным путём, потом перебрались на кухни, поближе к телефонной трубке, а сейчас условия жизни улучшились и все предпочитают обмениваться информацией в уютной гостиной за чашечкой кофе или за рюмочкой чего-нибудь такого, что улучшает работу языка, имея под рукой смартфон, улучшающий работу мозга.

…Вела моя жена в очередной раз теплый разговор с подругой Настей, сидя у нее в гостях на удобном диванчике, попивая Каберне из большого стеклянного бокала. Когда все основные новости закончились, она, чтобы молчание не длилось больше одной секунды, отчего пропадает весь смысл разговора, вдруг неожиданно для самой себя пожалела подругу:

– Тебе, Настька, уже за 30 перевалило, а ты всё одна: ни мужа, ни детей. Скучно!

И тут неожиданно поняла, что у той нет никого, кроме неё, с кем можно приятно поговорить по душам. А это самое тяжкое, что может представить себе женщина. Ей даже не по себе стало…

Вид растрепавшихся волос и разгоряченного лица подруги, возбужденного от невероятных новостей, которые ежедневно напрягают нашу жизнь, пробудил в моей жене необычайный прилив нежности к Насте. Поэтому она тут же добавила:

– Такая красавица, а пропадаешь одна. Несправедливо! Давай-ка найдем тебе мужика.

Настя нахмурила свой лобик, прикрытый черной челкой.

– А мне это надо? Ярмо на шею вешать! Сейчас мужики пошли или альфонсы, сами как дети, или перекати-поле. Поишь его, кормишь, а он раз – и переехал к другой. Столько продуктов зазря изведешь! А тебе, за все твои тяжкие семейные муки, оставит в наследство кучу детей – как хочешь, так и выкручивайся.

– Я же живу, – говорит жена, – значит, не все.

– Фью! Ты думаешь, твой Славик (т. е. я) хороший муж? Тоже такой. Завтра какая-нибудь юбка поманит за собой – он и исчез. И останешься ты со своим Вовкой (т. е. сыном) не солоно хлебавши.

– Ну, уж ты напраслину не наводи. От зависти, что ли? Славка не такой!

– Фьють! Не такой! Ты просто мужиков не знаешь. Наивная ты баба, Светка (т. е. моя жена).

И заспорили они громче обычного и раскраснелись сильней, чем прежде: такой я или не такой.

Настя понастырнее моей жены – передавила голосом.

– Давай проверим: какой он?!

А Светка сдуру и в запальчивости согласилась.

На проверку выделили неделю. За это время Настя должна была «разделать меня по косточкам, разложить по полочкам и разбить на тезисы».

Я, конечно, не подозревал, что начался эксперимент. Живу себе мирно. Но начинаю замечать: жена стала какой-то отстраненной и холодной. А Настя, наоборот, проявляет ко мне повышенный интерес. Глазки «строит». Она и раньше «строила» да только старалась делать это незаметно, а тут вдруг нагло, в открытую, при жене. Это меня настораживало. Не хватало мне семейных скандалов на пустом месте!

Я вновь задумался: что же такое происходит? И решил, что у некоторых баб бывают в жизни такие моменты, когда от необъяснимых душевных катаклизмов они обалдевают. Становятся решительными и наглыми и кидаются на мужиков, как кошки на собак, рискуя жизнью.

Сделал я такой неоспоримый вывод и дальше живу себе спокойно. Она «строит» мне глазки, а я – нет. Скромно отворачиваюсь, чтобы не было семейного скандала. Да и глаза у нее – черные, влажные, как маслины – смотреть не хочется при жене.

А Настя поняла это по-своему. Робеет – значит, клюнул. Странная у женщин логика: глаза закрывает – значит, робеет; если робеет – значит, любит. А если он глаза закрывает потому, что спать хочет?!

Как бы там ни было, проходит контрольная неделя. Я по-прежнему в недоумении. Чувствую: что-то назревает. А «что» – понять не могу! Сижу дома. Жена пошла к подруге. Ушла гордо, будто уже заявила мне о разводе.

А через полчаса звонит по городскому телефону Настя. Она от нас на расстоянии 20 минут ходьбы живет, на соседней улице.

– Привет, Славик! – говорит. Голос томный. С элементом загадочности.

– Привет! – отвечаю я. – А Светки дома нет.

– Это хорошо, – говорит она. – Чем занимаешься? Скучаешь?

– Да не очень. Книгу читаю.

– Книга – это неинтересно. Приходи ко мне – вместе поскучаем.

– Зачем я тебе без Светки? – глупо спрашиваю я.

– А зачем она нам? – продолжает Настя. И всё с каким-то манящим намеком. Я даже растерялся, честно говоря. Видимо, мужчины тоже боятся насилия, как и женщины.

– Книга интересная, – говорю жалобно.

– Я одна, – настаивает Настя, – и мне скучно. А вместе мы повеселимся.

Тут я оторвался окончательно от литературного сюжета. «Вот, – думаю, – дает!» И выйдя из художественного мира, и войдя в мир реальный, наконец-то широко открыл глаза и трезво подумал головой. Обстановка начала проясняться. И показалось мне, что рядом с Настей еще кто-то вьется. Тихонько, закрывая рот ладошкой, ехидно хихикает. Прислушался: точно! То хихикает, то шепчет что-то гадким голоском.

Я не люблю, когда хихикают у меня за спиной. И гадкий голосок мне тоже неприятен. Я разнервничался и выпалил в трубку:

– Ты номером не ошиблась?! Особо обеспокоенным особам надо звонить тому, кто развлекает скучающих одиноких женщин, которым приспичило поразвлекаться. Есть такие услуги. Есть еще вариант. Поярче накрась губы, одень красную юбку покороче – и на улицу. У нас есть места, где тебя сразу заметят. Дать еще советы?

Хотел еще кое-что посоветовать, но в ухо ударили гудки. Она бросила трубку. Покраснела ярче губ, которые я советовал накрасить, и ярче юбки, которую я посоветовал надеть. У нее чуть не остановилось дыхание. У нее парализовало глаза с двумя зрачками у переносицы.

– Он не бабник, – выкрикнула она истерично. – Хуже! Он негодяй! Он просто чурбан неотесанный! Я же из благородных побуждений… Я хотела помочь. Как ты можешь с таким уродом жить?! Я тебе говорила: все мужики – дрянь! Грубо отесанные чурбаны…

Она так неподдельно негодовала, переживала и плакала, что не поверить ей было нельзя. Кто же сможет не поверить подруге, когда она так убедительна!?

Я тоже окончательно всё понял. Покачал головой, поулыбался и обрадовался, что поступил правильно. Ожидая жену, я приготовил несколько шуток, чтобы беззлобно посмеяться над ними. Я поджидал жену, упиваясь своей находчивостью.

Размечтавшись, я не успел после звонка открыть дверь. Жена ворвалась в квартиру, как будто у нас и не было никакой двери.

Вот сейчас мне кинутся на шею, расцелуют, будут причитать, какой я верный и преданный муж. Измажут слезами и задушат в объятиях…

А я буду скромно, застенчиво отворачивая голову в сторону, бубнить:

– Да ладно тебе…

Я внутренне собрался и приготовился к предстоящему событию.

Но жена не бросилась мне на шею. Она метнула шляпку куда-то вперед по коридору (я еле успел пригнуться) и, чернея, как ночь перед ураганом, заклокотала чугунным голосом:

– Какой же ты… неотесанный! Чурбан! Неучтивый… Эгоист… Ты только о себе думаешь… Ты только умеешь, что говорить гадости. И хихикать втихаря. Видеть тебя не могу…

И так далее, и тому подобное. Невозможно воспроизвести всё, что она сказала: получится целый роман. И не нужно. Таких книг много. Но… Ох, если бы вы слышали, что она говорила. Хорошо, что Вовка не видел этого завершающего акта комедии.

– Мне – что? Надо было соглашаться? – растерянно бубнил я, робко отворачивая голову в сторону.

Она не разговаривала со мной весь вечер. Звенели тарелки в ее нервных руках на кухне и некоторые, слышно было, разбивались. В гостиной она оборвала штору, уронила напольную вазу с криком «заклеишь, если дорога тебе семейная жизнь», залепила подзатыльник сыну (молодой еще, не умеет вовремя спрятаться), разбросала все вещи в спальной комнате, уронила полку в ванной…

И весь вечер тихо плакала. Так жалобно, что мне стало жалко не только её, но и Настю.

И так и не удостоила меня ответом. До сих пор не знаю: как поступать в следующий раз?

…Всё-таки семейного скандала я не избежал. Но понял: прожить жизнь без семейных скандалов невозможно. Семейная жизнь, скажу я вам – сплошная безвыходная ситуация, озаряемая время от времени экспериментами.

Пример воспитания

По субботам в армии был парково-хозяйственный день. Нас выстраивали после зарядки и завтрака в помещении роты в две шеренги, и старшина зачитывал разнарядку зычным голосом. Глотка у него луженая, размером с крупнокалиберную гаубицу. С нескончаемым боекомплектом. Гаркнет так, что аккуратно заправленные кровати приходится поправлять. Мертвого поднимет. И отправит в атаку.

Этим и непобедима наша армия.

«Сидоров, Петров идут на работы туда-то!.. А такие-то и такие – сюда-то!..»

Всех свободных от прямых воинских обязанностей распределит, никого не обидит и не забудет.

Нам, солдатам-срочникам, нравились хозяйственные работы. Даже тяжелые. Уставая от армейского однообразия, развлечься, например, рытьем траншеи – целый праздник. Копнул лопатой – подышал свежим воздухом. Кинул земличку – рассказал пару анекдотов. Посмеялся. Всё развлечение.

Есть солдатская присказка по этому поводу, четкая, как математическая формула: два солдата из стройбата заменяют экскаватор!

Хотя… конечно, не два. У нас были такие отличники боевой и политической подготовки, любой из которых в одиночку мог заменить экскаватор!

Рыть траншеи выпадало не часто. Бывало, вместо рытья отправляли на интеллигентные работы: убирать в бане, библиотеке, солдатском кафе или клубе. Тогда поистине был праздник! В бане можешь поплескаться сколько душе угодно, в библиотеке – книгу почитать, вспомнить забытые слова, в кафе – набить утробу до отвала, не спеша, как на гражданке, в клубе – просто поспать. Работать в помещении одно удовольствие: сверху не капает, снизу не холодит. Расслабляешься, как у себя дома, где можно сколько угодно плескаться в ванной, читать книги, есть до отвала и спать, не вздрагивая от крика «подъем».

…В тот день нас, семерых солдат, отправили на работу в клуб. Меня назначили старшим.

Всё бы хорошо, да не попал в мою команду Серёга Колобков, мой земляк и друг с первого дня службы. Мы всегда неразлучны, спим и едим рядом. На двоих делим все радости и тяготы службы.

Колобок был интересным парнем. Он на турнике летал, как воздушный шарик, привязанный веревочкой к перекладине. И сам был похож на колобок – круглый, как шар, с короткими руками и ногами. Удивительный человек. Тяжелый, если его взвешивать на весах, и вместе с тем легкий, как воздух. И глаза у него, как у Колобка, который и от бабушки ушел, и от дедушки, озорные и восторженные. Даже сейчас, когда он, завидуя, грустно смотрел на меня, глаза светились весельем и отвагой.

Но щеки от обиды отвисли ниже скул…

Жаль друга. Что же получается: я буду пузо греть в клубе, а он плац от снега чистить? Несправедливо. Друзья должны делить поровну радости и горести.

У меня были хорошие отношения со старшиной. Мама иногда присылала мне посылки и не скупилась на дефицит, покупаемый в магазине «Березка» на чеки. Каждую посылку полагалось досматривать.

Поначалу старшина принципиально отказывался от презентов. Я настаивал:

– Угощайтесь, товарищ старшина! Всё равно через полчаса ничего не останется.

Он хмурился и качал отрицательно головой. А однажды, перед Новым годом в посылке оказалась бутылка джина с пестрой, красочной этикеткой. В те годы импортное спиртное можно было купить только в спецмагазинах.

– Это что такое?! – сказал грозно старшина, открыл пробку и понюхал. – Фу! Какая гадость! – поморщился он. – Как только люди такое пьют! Этого я пропустить не могу! Не положено! Пойдем в туалет, выльем!

– Товарищ старшина! – взмолился я. – Разве для того эту жидкость изготавливали за тысячи верст, тысячи километров везли сюда, чтобы бесславно слить в солдатский унитаз?

Старшина задумался. Слова были вескими. Вздохнув, он замер в нерешительности.

– Мама положила ее лично для вас! – убедительно продолжал я. – Она так в письме и написала: лично старшине. На Новый год.

Наверное, старшина подумал, что нельзя такой дрянью марать унитазы. А может, любопытство взяло верх, решил узнать, как такое люди пьют? Он покряхтел, неуверенно кашлянул и оставил бутылку себе.

Отныне я незаметно оставлял при досмотре какие-нибудь презентики, от которых поблескивал взгляд проверяющего, службу нес исправно, и мы подружились.

Поэтому после построения, когда все стали расходиться, я осторожно приоткрыл дверь в каптерку.

– Товарищ старшина! Разрешите обратиться? – выпалил я на пороге, вытягиваясь по стойке «смирно», всем видом изображая послушание.

– Давай!

– Нельзя ли переиграть: Колобкова в мою команду, а из моей команды кого-нибудь вместо него?

Старшина посмотрел на меня рассерженно. Пересматривать приказы в армии не принято. Распоряжение командира святое и не обсуждается. Я подумал: сейчас пошлёт куда-нибудь подальше…

Но он вдруг молча встал, молча вышел из каптерки и крикнул своим калибром:

– Колобков! В его команду. А ты, – ткнул пальцем в первого попавшего солдата, – вместо него. – И, не глядя на меня, зашел обратно в каптерку.

Глаза Колобка не просто засветились счастьем, они у него и так постоянно светились, а изрыгнули сноп веселых искр.

– Ты настоящий друг, зёма! – затараторил он благодарно.

– Брось ты эти благодарности! – отмахнулся я. – Дружба дело святое!

…Предвкушая сладостно текущий день, мы прибыли по месту дислокации веселые и довольные выпавшей удачей.

Завклубом, жена офицера из соседней роты, смерив нас всех оценивающим взглядом, быстро обрисовала объем работ, сердечно пожелала успехов и ушла домой.

А мы с наслаждением начали драить полы…

Клуб был небольшой. Небольшой объем работ вдохновлял нас, и к обеду работа была закончена.

По армейским законам я, как старший команды, должен сразу же отправиться к командиру и доложить о выполненном задании. И попросить дополнительное. Командир (они у нас люди отзывчивые) обязательно найдет новое. Но в жизни всё было несколько иначе. Мы подчинялись заветам народной мудрости, которая гласит: не лезь начальству на глаза, у него и без тебя забот хватает. Какой же солдат будет путаться у командира под ногами? Дайте, мол, мне непосильную работенку, а то я еще не смертельно устал. Явных идиотов в армию не берут. Чем дальше командир, тем спокойнее солдату. И я вам открою еще одну тайну: не только солдату, но и командиру. Когда мы на далеком расстоянии друг от друга, мы расслабляемся.

И моя команда тотчас начала расслабляться, расползаясь по углам, ища пригодные места для сна.

Как всегда, из-за нашего разгильдяйства далеко никто не уполз. Один на подоконнике пристроился, другой на старых, полуразва-лившихся стульях в гардеробе, остальные – на банкетках в холле. Все залегли на виду у главного входа. Заснули сразу. Еще когда ползли.

– Гвардейцы! – пытался я расшевелить товарищей. – Вы что, страх потеряли? Развалились на виду. Спрячьтесь куда-нибудь. Тут полно закоулков. Из офицеров кто-нибудь зайдет – заработаете наряды вне очереди.

Мне не вняли. Зазвучал классический концерт – хоровой храп с различными переливами. «Солисты» были в экстазе. Все предательски забыли, что спать в армии разрешается лишь по команде командира и, если ты уснул невзначай и не вовремя, необходима маскировка.

Сон – самое священное в солдатской жизни. Солдат может спать как угодно, где угодно и сколько угодно, в любое время суток. Ему ничего не стоит заснуть лежа, сидя, маршируя в строю и даже на бегу. Если его подвесить за ноги, как летучую мышь, он и в таком положении наперекор природе будет спать с наслаждением. Сильнее сна бывает только патриотизм, дурость и обед. Самая большая мечта солдата-срочника: уснуть после присяги и проснуться в строю, когда тебе объявляют о дембеле. И чтобы никто за это время не будил. Солдат спит, а служба-то идет! Вот в чем мудрость. К тому же, солдат не просто спит – во сне он живет дома. То мама ему приснится, то родной дом, то любимая девушка, которую он обнимает, как соседа по кровати, то пацаны. Во сне он превращается в экстрасенса: и поговорит с ними в промежутках между храпом и они ему что-нибудь расскажут. Заснуть в армии то же, что верующему попасть в рай.

Словом, не захотел я предавать товарищей, разрушать святое. Я тоже был молодым организмом, стремящимся поспать. Но поступил благоразумно. Отыскал кладовку среди подсобных помещений клуба в самом дальнем углу, где меня днем с огнем никто не сыщет.

«Тут лежать, – подумал я, засыпая на каких-то мягких мешках, – настоящее блаженство, а эти, бестолковые, такие неудобные места выбрали!»

Поспать удалось недолго. Не успел я увидеть во сне маму и родной дом, – гром по всему клубу, будто крыша обвалилась, – зычный голос старшины. Стекла в окнах задребезжали: ба-бах – рванула гаубица:

– A-а! Спите!.. Подъем!

Меня словно воздушная волна от выстрела этой гаубицы подкинула с лежанки. Я припал к двери. В лоб больно врезалась какая-то железная штуковина.

В холле, вытянувшись по стойке «смирно», стояли в одной шеренге шесть человек. Старшина, а был он под два метра ростом, как ястреб на цыплят, глядел на них сверху вниз. Съежившись от страха, они казались ему по пояс.

– Спите?! – страшно вращая глаза, зарычал он.

Молчание.

– Не слышу ответа!

– Так точно!

– Разгильдяи! Ночью спят! Днем спят! По одному наряду вне очереди! Каждому!

Молчание.

– Не слышу!

– Есть по одному наряду вне очереди!

– А теперь: на-п-ра-во! В казарму шагом марш!

Командиры в армии, как боги: только они могут мгновенно возвращать простых смертных из рая на землю.

Демонстрируя строевую выправку, забывшие про сон солдаты, четко повернулись направо. И уже сделали один шаг…

– Стой! – крикнул, спохватившись, старшина, останавливая их. – А где этот… седьмой? Вас же семеро было… – вспомнил он.

Молчание.

– Я спрашиваю: где седьмой?

Молчание.

– Вам что, еще по одному наряду добавить?

Молчание.

– Вопрос неясен? Я спрашиваю: где седьмой?

Молчание.

– Онемели! Если не скажете, где седьмой, добавлю еще по два наряда.

Молчание.

– Вы что?! Оглохли? Да я вас всех в нарядах сгною!

Молчание. Переминаются с ноги на ногу, потупив взоры. Вот она – солдатская взаимовыручка! Ничего нет позорней, чем предать товарища!

Сорокалетний прапорщик был опытным командиром. На редкость мудрым. Он посмотрел в остекленевшие от страха и мутные спросонья глаза ребят и понял: не выдадут.

– Ладно, – сказал он, смягчив тон. – Кто скажет, где седьмой, наряда вне очереди не получит. Ясно? Кто смелый честно сказать?

Так устроена армейская жизнь: вышестоящий командир всегда должен знать правду о нижестоящем.

Нависла тревожная тишина. Шестеро молча бурили взглядами пол.

– Ну!

Все вздрогнули и вытянулись еще сильней. Вдруг крайний в шеренге, нервно дернувшись всем телом, тихо промямлил, словно кашлянул:

– Там он! – И коротко кивнул в мою сторону, словно голова сама дернулась против его желания. Так незаметно кивнул и так невнятно произнес, будто надеялся, что никто не заметит. У испуганных людей всегда смешные и гадкие мысли.

И у меня пробежал по спине холодок страха.

– Хоть один честный нашелся! Как звать?

– Рядовой Колобков!

– Молодец! Объявляю благодарность! – пробасил старшина.

– Служу Советскому Союзу! – пробубнил Колобок, растерянно озираясь на товарищей.

– А остальные, что ж? Мелкие душонки… Разгильдяя выгораживать? Недотепы! Не проснулись, что ли? Только и умеете…

По глупости или по злому умыслу мы часто поощряем гадкое в человеке. Развиваем мелкие душонки до состояния полного ничтожества. Собственными руками лепим предателей. Его бы на гауптвахту отправить за такое на пятнадцать суток, а ему – благодарность.

У Сереги лицо стало иссиня-красным. Он боязливо уставился в пол, делая вид, что признался под пытками.

Я понял, что пора выбираться из кладовки.

– А-а! – встретил меня старшина. – Вот он, самый хитрый! Спал?

– Никак нет!

– Глаза протри, засоня! А если бы ты военный объект охранял? Всё бы проспал, предатель! Устав не для тебя писан?!

Можно подумать, что в Уставе что-то сказано обо мне!

– Так точно! Для меня!

– Так чего ты спишь, когда нужно службу нести?

– Никак нет! Я не спал!

– Три наряда вне очереди!

– Так точно! Спал. Есть три наряда вне очереди!

– На-п-ра-во! В казарму шагом марш!

Равномерно стуча каблуками, мы поплелись в расположение роты.

– Он бы тебя всё равно нашел! – виновато бубнил мне в затылок Колобок, пока мы шли в казарму. – От него нигде не спрячешься!

Что я мог сказать ему в ответ? Спасибо, что не дал смалодушничать другим? Повиниться, что сам виноват, взяв его наперекор судьбе с собой? Успокоить, что в армии совесть заменяет Устав?

Было обидно: поступил я мудрее всех, а нарядов получил в три раза больше. Горько от того, что меня не выдал кто-нибудь другой. Я не ощущал ног и не чувствовал строя. Мне казалось: шагаю один и впереди жуткая бездна.

…Всю ночь мы драили полы в казарме. Колобок просыпался иногда ночью, поднимал голову, смотрел на нас озорными, веселыми глазами, вздыхал и тяжело засыпал вновь. Он, видимо, переживал за нас.

А я, сжимая из последних сил швабру в руках, думал, вспоминая его жалобные причитания: с кем я завтра смогу поговорить по душам?

Не повезло мне опять. В жизни везет тем, кто правильно кивает головой. Нужно обладать особенным чутьем, чтобы угадывать, когда и в какую сторону кивнуть.

Предать или не предать – природа программирует наши души с рождения. Жаль, что опознавательных знаков на внешности не оставляет. Мы сразу появляемся на свет человеком, который может предать, или человеком, который не может предать. Или, самое гнусное, человеком, который может предать, а может и не предать.

Животные устроены проще: они никогда не предают того, кого любят. Люди – фигуры сложнее. Они могут предать любя, по дружбе или ненавидя. Один не устоит перед конфеткой, другой – перед миллионом, третий предает от испуга, четвертый – от отчаяния или зависти, пятый – за дом на берегу моря. У каждого человека свой предел души для предательства. У каждого своя планка и своя мера. Бывают и такие, которые ценят свою честь выше конфетки, страха и дома на берегу моря. Человечища!

Разные рождаются люди…

…А я так и не стал таким мудрым, как наш старшина, и таким умным, как Серега Колобков.

На террасе

Я поехал в пригород посмотреть вездеход на колесах, который собрали знакомые ребята, и вспомнил, что в этом поселке у моего школьного друга дача. На обратном пути решил его навестить.

Мы с ним не то чтобы друзья, ничего нас близко не связывает, кроме далеких школьных шалостей, но детскую дружбу поддерживаем, встречаемся изредка. Однокашники всё же.

Друг встретил меня радостно.

– Очень правильно сделал, что заехал. Один сижу. Скучаю. Жена в командировке. Дети своими делами заняты, – объяснил он. – Ты же у меня ни разу не был? Посмотришь, как я живу.

Смотрины – самое ненавистное, что выпадает мне, когда я приезжаю к знакомым на дачу. Вроде бы инспектировать прибыл. Остается достать ведомость и приступить к описи имущества.

«Сейчас начнет хвастаться», – подумал я. Странные люди попадают мне на жизненном пути: одни пытаются выставить напоказ то, чего у них нет, другие, наоборот, прячут и скрывают то, что у них есть.

Но главное, догадался я, что попал вовремя. Приятно угадывать моменты, когда тебе рады. А то иной раз сидишь в гостях и не понимаешь, почему хозяин пританцовывает и стоя, и сидя. И пока поймешь, что у него живот прихватило, он возьмет да и рассердится.

Поначалу мы обошли все дворовые постройки и посадки, где мне продемонстрировали хозяйскую хватку владельцев участка, потом – короткая экскурсия по дому и, наконец, заметив, что я рассеянно созерцаю стены, окна и потолки, предложение:

– Давай посидим на террасе, отдохнем, поговорим. На ней уютно. И вечер сегодня замечательный.

Так бы и сразу! Прямо скажу: не интересно мне, сколько и каких яблонь растет у него в саду, сколько яблок и груш он съел в урожайном сезоне, какой высоты у него дом и сколько в нем комнат, дверей и окон. И как в нем прекрасно жить – я тоже не смогу оценить. Ты в нем живешь, ты и радуйся. Зачем обязательно нужно порождать зависть у гостей? Мне интересней, какой высоты ты сам. От этого зависит разговор. Если он нудный, лицемерный и тоскливый, то мне плевать, сколько цветов на клумбе под окнами этого дома.

К друзьям детства заезжаешь прикоснуться к теплоте прошлых лет, посмотреть на облысевшего дядю, застрявшего в памяти мальчишкой, учеником 10 класса, и ощутить необъяснимую тоску по прошлому, которая щекочет где-то внутри и терзает душу: неужели и я таким стал? Ради этого и встречаемся с однокашниками, а не для того, чтобы курятники с яблонями рассматривать.

Мы прошли из гостиной на террасу. Она, действительно, оказалась светлой, уютной: отделана под дерево с резьбой, на стенах светильники как канделябры XIX века, стол в старинном стиле, рубленый, тяжеловесный, а вокруг ажурные плетеные кресла.

– Сейчас я тебя вином угощу, – говорит мой друг. – У меня вина с предикатом.

– С чем? – вздрогнул я.

– То есть качественные, – пояснил он.

– A-а! Это ладно. А то я бог весть чего подумал.

– Не бойся. Не отравлю. Посиди минуту. Я схожу в закрома.

Ушел ненадолго и вернулся с двумя корзинами, в каждой бутылок по 10 вина.

Я догадался, что он прикупил винного зелья на всю оставшуюся жизнь. Это возвышает его в собственных глазах настолько, что хочется, чтоб и в других глазах возвышало на таком же уровне. У меня был похожий знакомый. Он влез в долги, купил дорогой, престижный автомобиль, хотя сам за рулем ездить не умел. Придет раз в месяц в гараж, приобретенный ради этой машины, посмотрит на авто с гордостью и чувствует себя увереннее в жизни: у других нет, а у меня есть.

«Решил или споить меня, или показать, на какую широкую ногу тут живут», – пришла мысль.

– Ого! Если мы каждую попробуем, я лишусь здоровья минимум на год, – воскликнул я.

– Мы будем дегустировать! – улыбнулся друг, принимая мое замечание как восторг.

Нашел дегустатора! Я в винах разбираюсь, как белый медведь в ананасах. У нас в Сибири нет виноградников. У нас есть опилки. И много. В них я разбираюсь. В знании опилок я любого винодела за пояс заткну.

Мне казалось раньше, что и он такой же. В молодости, помню, портвейн «три семерки» за милую душу употреблял и не кривился. Без всякого предиката. И о вкусе ничего не говорил. Вкус вина в молодости мы и вовсе старались не замечать. Так было приятнее. Когда он успел коллекционные вина полюбить?

В корзинах оказался еще и сыр – разный: с плесенью, с дырочками и без них, коричневатый, желтый и совсем белый. Тоже много. Неужели мне еще сыр придется дегустировать?

– Будем пить с сыром, – объявил мой друг, ставя тяжелые корзины на стол. – Хотя некоторые вина из тех, что я принес, с сыром не сочетаются. Я вообще думаю, что с вином ничего не сочетается. Вино нужно пить, не закусывая. Иначе букет вина не понять.

Если рассуждать логично, то закуска с любым спиртным не сочетается. Зачем мы закусываем? Чтобы не пьянеть? Тогда зачем мы пьем?

Я после первой никогда не закусывал, а вторую никогда не пил, если мне не связывали руки и не вливали насильно.

Он еще что-то говорил о сыре и вине, произносил какие-то загадочные слова: бикавер, мерло, пино нуар, кьянти и т. п., а я, удобно устроившись в плетеном кресле, залюбовался тихим остывающим днем, переходящим в вечер.

За кудрявыми яблонями, спускаясь по пологому склону, ослепительно зеленел подстриженный покосом луг, упираясь в небольшую каменистую речушку. А за ней, блестя белыми стволами, начиналась березовая роща. Прямые деревья стояли просторно и величаво, выдавая светлую вековую русскую печаль. И всё это оттенял бирюзовый свод небосклона. И было тихо… Так тихо, что дух захватывало и щемило в груди. Белизна берез усиливала боль. Даже цветастый петух в комфортабельном курятнике молчал, смущенный природным великолепием.

Я словно провалился в облако очаровательной дремы, и сквозь нее доносились до меня сухие, будто вывернутые наизнанку, слова друга: аппеласьон, декантация, ассамбляж, фраппирование…

Видимо, после школы он времени даром не терял: столько интересных слов выучил, чтоб выглядеть состоятельным мужиком. Пустое на олигархов равняться! Чем ему сравниться с количеством их денежных знаков? Разве что количеством вирусов, если повезет заразиться гриппом.

– Оцени купаж, – приговаривал мой друг, наливая на дно бокала вино. – И не пей глотками, словно у тебя обезвоживание. Вино нужно жевать.

– Жевать я его буду, когда оно затвердеет, – отшутился я.

– Твердым вино не бывает, – серьезно отреагировал на мою шутку друг и с твердой рассудительностью продолжал:

– Вино бывает жесткое, закрытое, затхлое, зеленое, редуктивное, сложное, тельное, толстое, усталое, с самыми различными ароматами… Вам, темным, не понять.

Где уж нам! Стоит человеку узнать что-нибудь, чего другие не знают, и он сразу же из темного человечка превращается в светлую личность. Задирает нос и думает, что он самый-самый… Кому легче, что он много о винах знает? Никому, кроме него. На меня, например, его знания тоску наводят, будто я сижу на нудной лекции.

– Если пить вино глотками, – продолжал мой друг, – ты не поймешь ни вкуса, ни аромата, ни сладости, не полноту вина, не послевкусия…

– Я всё понял, господин сомелье! Но не запомнил с первого раза. Ты не мог бы повторить еще раз на диктофон?

– Могу, – с готовностью, по-деловому ответил друг.

Я подумал: и вправду же повторит…

Я всегда удивляюсь педантичности людей в тех вопросах, где она становится смешной и мешает нам жить. И необязательности в Других.

Помнится, раньше он Агдам от вермута не отличал. Пил и самогон, но предпочитал простую водку. Не любил коньяк и виски, от которых в желудке отрыжка и в кошельке пустота. Насколько я знаю, мой друг впервые увидел, как растет виноград, в зрелом возрасте на Кавказе или в Крыму. Лет в 40 побывал в Болгарии. Тоже мог видеть. Потом разглядывал виноградники в Италии уже лет в 50. Разглядел, видимо, очень пристально. И быстро стал ценителем. Ох, меняются люди! И не поймешь иногда: в какую сторону. Не изменился бы – принес корочку хлеба вместо сыра с плесенью и вспотевшую бутылку водки вместо корзинок с вином. И не пузырился бы бесполезной эрудицией.

– Ты стал докой в винных делах! – похвалил я, чтобы разрядить обстановку.

– Энолог.

– Что?

– Так называется специалист виноделия.

– О-о!

– Попробуй: белое бургундское из Шардоне.

Признаться, полоща рот вином, я не чувствовал такого же восторга, как мой друг. И почему-то было обидно, что он этого не видит.

Всё внимание его сосредоточилось на бутылках. Не замечая моей кислой физиономии, он плескал мне в бокал по одному глотку, горя глазами от вида жидкости, и требовал попробовать. Затем отодвигал бутылку на другой конец стола и доставал очередную из корзины. На столе уже стояло бутылок 10. А во рту у меня стоял такой запах виноградного разнообразия, что начало подташнивать.

– А теперь попробуй Олорасо из южной Испании. Чувствуешь, какое терпкое, звонкое? Чувствуешь ореховый привкус?

Какой там привкус! Мои вкусовые анализаторы во рту забили тревогу. Язык покрылся толстым слоем белого налета, как при отравлении. Сознание помутнело, будто я хватанул лишнего. К тому же, я начал ощущать себя дураком. В обществе, где лицемерно, с подчеркнутым превосходством говорят на непонятном тебе языке, чувствуешь себя дремучим болваном: не ясно, где смеяться, где грустить, а где отвечать на оскорбления. Мне всегда становится тяжело на душе, когда из меня насильно достают впечатления. Тебе нравится – ты и пей, и восхищайся! Нет, надо же обязательно породить мою зависть перед своей сказочной коллекцией.

Наверное, он мало плещет мне в бокал?

Я спросил его об этом.

– Что ты! – вскричал мой друг. – Вино надо пробовать кончиком языка. А ты говоришь: мало в бокал наливаю. Ты же всю жизнь был трезвенником.

Да, я редко пью водку, виски, коньяк, вино. Не потому ли передо мной так расщедрились?

– Издеваешься, – вздохнул я. – Дай нормальный глоток сделать. Я уже кончик языка не ощущаю – онемело всё во рту. От такого извращения у меня скоро начнет болеть голова. Мой организм приучен глотать, что я кладу в рот. Пить кончиком языка то же, что есть одним пальцем.

– Как был ты валенком, так и остался! – вырвалось у моего друга.

Беда не в том, что в нашей жизни встречаются валенки. Валенки еще никому не помешали жить, особенно в Сибири. Беда, когда некоторые валенки выдают себя за изящные туфли…

Хотел я ему это сказать, но промолчал. Вдруг не так поймет. Одно дело быть самому болваном по части вина, другое дело – его объявить болваном во всем. Еще обидится. Друг детства, как-никак.

И когда он снова начал давить меня потоком мудреных слов: это итальянское из Наббиоло с вишневой терпкой горчинкой, вот освежающий Гренаш, а вот портвейн из португальской долины Доро, мне показалось, что мой друг раздулся, как мыльный пузырь, словно в нем, как в молодом вине, начался процесс брожения, и газы мечутся внутри, не находя выхода. Подпрыгнет сейчас в кресле, наполненный этими призрачными газами, поднимется в воздух и улетит туда… к реке, к лесу. И лопнет, марая белоснежные стволы берез. Исчезнет, как привидение. И я потеряю друга.

Как бы заставить его перейти на нормальный язык?

– А может, хватанем нашей водочки по 100 грамм? Ее дегустировать не надо. А то у меня весь организм пропитался виноградниками мира и, чувствую, скоро воспалится. Особенно нижняя часть, – затаив дыхание, предложил я.

– Ты еще токайское не пробовал, – попытался возразить мой друг. Но задумался. И тут же расплылся в улыбке. Аж рот стал до ушей. Я раньше не замечал: у него рот, как у лягушки. В такой на кончик языка полбутылки вылить можно.

С возрастом волосы выпадают, зубы – тоже, аппетит снижается, а рот всё растет и растет. И запросы – тоже. Непонятно устроена наша жизнь.

И вдруг принимается дерзкое, неожиданное решение. Видимо, какую-то часть вина он всё-таки незаметно проглотил. А как яростно меня отговаривал!

– А давай! – сделал он знакомый мне со школы жест. Возраст никогда не меняет характерные детские жесты и улыбку. – У меня есть анисовая!

Давно бы так! Видимо, язык у него тоже одеревенел от вина. А ведь мы пытаемся поговорить…

Через час я начал узнавать моего друга. Слова стали понятными, жесты – мальчишескими, шутки – ребячьими, энергия – детской, мысли – молодецкими, и, самое главное, сошла маска с лица – меркантильная, самодовольная, самоуверенная корочка. Мы заговорили взахлеб, перебивая друг друга. Странно, но хаотичный диалог никого не раздражал. Разговор с каждой минутой становился оживленнее. Время от времени мой друг вскакивал с кресла, подбегал ко мне и от всей души обнимал, приговаривая:

– Молодец! Правильно говоришь! Ты настоящий друг! Уважаю! Мой дом – твой дом!

Глаза его сверкали, как в 16 лет. В этом возрасте можно говорить только правдивые слова, но запросто заблуждаться. Винить в собственных неудачах всех, кроме себя. Быть самоуверенным, чтобы выглядеть независимым, но бояться двойки в дневнике. Быть бесшабашным, но принимать близко к сердцу мелочи жизни. Гордиться собой и считать себя ничтожеством. Уважать за то, что ты умеешь презирать других. Считать себя непризнанным гением, потому что тебя никто не понимает. Любить свое «я» не задумываясь, потому что ты просто лучше всех. В упор не замечать своих недостатков и одновременно болезненно комплексовать по поводу них. Наглеть от страха и робости, но быть убежденным, что ты бесстрашен. Быть слабым, но выдавать это за силу. Твердо верить в свои убеждения, смеясь над чужими, ничего по сути не понимая в жизни. Слепо верить, что ты центр вселенной, и поэтому, если присмотреться, ты лучший прямоходящий индивид на планете Земля…

Хорошо быть юным!

Мы всё это вспомнили. И еще много разного. Так заболтались, что не заметили, как засиделись далеко за полночь. Я даже не увидел, кто и когда включил красивые канделябры. Может они сами зажигаются? Не знаю. Я хотел спросить, но не успел.

Часа в два ночи мы поджарили по паре отбивных и с удовольствием съели их, забыв про гастрит, изжогу и холестерин. Потом слушали группу «Битлз». И от того, что музыка переплелась с нашей юностью, друг мой расчувствовался и, блестя слезами на глазах, поцеловал меня по-христиански в темечко.

– Мы будем встречаться каждый день! – добавил он под впечатлением от знакомого мотива.

Разве мы могли так поговорить, дегустируя коллекционные вина? Что нас ждало, если бы мы не прервали это скучное действо? Долгий, унылый разговор о виноградниках?

…Когда начало светать, я вдруг вспомнил, что скоро на работу.

– К черту работу! – сказал убежденно мой друг. – Мы так редко видимся!

При упоминании черта я вспомнил о шефе, поэтому сразу просветлев умом, заявил, что забастовка в лице двух особ отменяется и что надо искать выход из положения. Прямо из-за стола уезжать на работу я не привык.

– Тогда поспим пару часиков, – нашел мудрый выход из сложившейся ситуации мой отяжелевший друг. И сразу сник, помрачнел, обмяк и постарел на четверть века.

Неужели возраст не есть величина постоянная? Сегодня тебе с утра 50, а к вечеру вдруг «стукнет» 20, а завтра в какой-то момент ты почувствуешь себя на все 80…

Спали мы в гостиной вдвоем. Диван долго не хотел раздвигаться, мой друг отчаянно ругал его и тех, кто его придумал, порывался спать рядом на гранитном полу. Но мне стало стыдно, что хозяину будет некомфортно, я проявил упорство, и мы всё-таки с трудом заставили его поместить нас обоих. Заснули в обнимку, нос к носу.

«Ну и черт с ним, что он полюбил вино! – подумал я, засыпая. – Главное, мы остались близки друг другу!»

Я надеялся, что мне приснится куча райских снов, но спали мы, как показалось, одну секунду, и я ничего не успел увидеть.

Наутро мой друг затейливых слов не произносил. Был немногословен. Больше вздыхал. Он приготовил на тостере пару бутербродов, сварил по чашке кофе. Выглядел более старым, чем вчера.

Позавтракав, я почувствовал легкость на душе, как будто заново родился. Хорошо, когда люди умеют снимать маску зрелости хотя бы на время, хотя бы по ночам, хотя бы один раз в год, невзирая на ущерб здоровью. Они – герои обывательской жизни!

Я сел в машину и поехал на работу, ощущая себя как в 16 лет.

Правда, длилось это чувство до первого служебного вопроса…

Горожане

Едем мы на дачу. Шуршат шины по асфальту. Субботний день мягкий, солнечный, теплый. Дорога блестит на солнце, как стеклянная, будто ее маслом полили. Нежный ветерок из приспущенного окна обдает весенней прохладой. Середина мая.

Проезжая очередную деревушку, видим: бабуля у калитки своего дома раннюю зелень продает.

– Остановись, – попросила жена, – куплю к ужину.

Я остановился у обочины. Она ушла и болтает, болтает о чем-то с бабушкой. Полчаса говорят, час проходит. Та тоже словоохотливая оказалась. Я две сигареты успел выкурить, протер панель приборов, окна снаружи и изнутри. Не вытерпел и собрался идти разнимать их.

Не успел. Жена подбегает к машине с охапкой укропа, редиски, лука, петрушки. Глаза из орбит готовы выскочить.

– Слушай, – заявляет громким шепотом, возбужденно, – у нее там (кивает на бабулю) петух такой красивый, что не могу не купить его. Недорого просит.

– Зачем тебе, – говорю, – петух? У нас и содержать его негде.

Мы дом недавно купили. Во дворе никаких построек нет.

– Найдем место! – уверенно восклицает жена. – Петух обалденный! Ты же сам когда-то мечтал завести павлинов в загородном доме. А петух, ты иди, посмотри, красавец не хуже. Даже лучше. Экзотику находим в иностранщине, а своего не замечаем. Ты посмотри, какой красавец! Он еще и яйца будет нам нести. И кукарекать по утрам, чтобы ты не спал до обеда.

– Мне твоего кукареканья хватает, от которого и по ночам не спится, – вздохнул я.

Жена не обратила внимания на колкость.

– Разводим разных попугаев, – продолжила она мысль. – Сколько лет приходится ждать, чтобы он слово сказал. А как прорежется голос, несет всякую чепуху. Картавит – слушать противно! А петух кукарекает от всей души на родном, понятном языке. Звонко, как будто частушки поет. Чем не экзотика?

Она бросила зелень в машину и опять побежала к бабушке.

Я сначала подумал, что она шутит в запальчивости.

– Остынь! – крикнул вдогонку. – Лучше ходики с кукушкой купим.

Но куда там! Меня уже не слышали. Смотрю: тащит петуха в наспех сделанной малюсенькой клетке из дощечек.

Есть такой тип людей, которые видят только начало действия, а дальше у них сознание покрывается мраком до самого плачевного конца поступка. В начале пути у них застилает глаза радужными видениями. Для них нет распутья. Они без сомнения идут туда, не зная куда.

…А петух и вправду красивым оказался, огненно-палевый с белыми, черными, изумрудно-зелеными перьями. Большой, мускулистый, за один присест не съешь. Не понимаю, как его, беднягу, в этот тесный ящик сумели втиснуть. Громадный, багряный гребень набок свалился. «Ко-ко-ко», – бормочет озабоченно и пытается в тесноте суетиться. «Ко-ко-ко», – беспокоится петух и головой вертит вправо-влево.

– Красавец! – глядит на него полыхающим взглядом жена и тоже вертит головой от возбуждения туда-сюда.

Петух – не курица, и жена – не петух, а так похожи!

«Ладно, – думаю, – чем бы душа ни тешилась, лишь бы не ворчала».

Едем дальше. Она нахваливает петуха, восхищается им, а я только мычу в ответ, поддакиваю. Петух – так петух! Пусть кукарекает!

Приехали и сразу же (не знали печали!) появилась сверхзадача: куда бы его устроить на постоянное место жительства?

– Надо какое-то гнездо соорудить, – говорит жена.

– Зачем? – спрашиваю.

– Клетка маленькая. Дощечек на нее пожалели. В тюрьме сидеть свободнее.

Завелась с полуоборота и ударилась в рассуждения:

– Все деревенские – жестокие люди. На вид эта бабуля – божий одуванчик, а засадила, изверг, бедную птичку в ящик, где той и вздохнуть невозможно. И никакой жалости! Ничего, ничего, петушок мой родной, теперь ты нашел добрых друзей. С сегодняшнего дня ты вызволен из плена бессердечных эксплуататоров. Теперь ты заживешь счастливой жизнью. Сейчас дядя сделает тебе уютное просторное гнездышко в большой светлой комнате, и будешь жить-поживать да добра наживать.

– Ты хочешь держать его дома?

– А где? Ты, я знаю, животных не любишь. Тебе, конечно, наплевать на братьев наших меньших. А они, между прочим, живые души. Боженька их такими создал. И не виноваты они, что разумом отстали от человека.

Я не вытерпел:

– Не от всех!

И зря, как всегда, ляпнул. Пришлось мне полчаса выслушивать гневные обвинения в черствости, в язвительности своего языка, который от яда должен вскоре раздвоиться и жалить всех несчастных близких, доводя их до состояния депрессии. И не только людей, но и животных, и, в частности, этого бедного петуха, который прибыл к нам с единственной благородной целью снабжать новых хозяев яйцами.

Тут меня осенило:

– Ты думаешь, он яйца будет нести?

– Мне – будет! А тебе – вот… – и показала кукиш.

«Боже, – подумал я, – мы всё перевернули в этом мире! Стало невозможно доказать человеку очевидное, а в ересь он сам с удовольствием верит – и доказывать не надо».

– Ты не знаешь, что петухи не несут яйца?!

Я был ошарашен.

– Тебе лишь бы гнездо не делать. Лишь бы у своего мангала крутиться да в телевизор пялиться, городской отпрыск! Белоручка! Чужды вы, горожане, природе. Не любите ее. Не цените птичек и зверюшек и всё живое вокруг. Окаменели среди бетона и кирпича. Очерствели душой. Вам бы только всё на тарелочке…

– Да не будет он нести яйца, – простонал я. – И моя душа тут ни при чем.

– Ничего ты не понимаешь. Сейчас все петухи – курицы. На птицефермах все несутся. Равноправие. Место ему надо определить, у каждого должно быть свое место, чтобы нестись. Тебе кровать поставили, диван. И ему нужно культурное гнездышко. Не беспризорником же ему жить.

– Он же гадить будет, – с последней надеждой, робко протестовал я.

– Уберем. За тобой, за здоровым жлобом, убираю, а от птички меньше вреда в сто раз.

– Петухов и куриц испокон веков на улице держали.

– Близорукий ты человек! Ты никогда не думаешь о завтрашнем дне. Он же во дворе зимой замерзнет. Я всегда подозревала у тебя садистские наклонности. Ты всю жизнь просидел в городе, травку видел только на газонах. У вас в семье не было четвероногих друзей, птичек, рыбок. У вас вообще не было друзей! Потому ты вырос черствым. Не любишь ни природу, ни животных. Никого не любишь, кроме себя. Эгоист.

…Пришлось мне из старой прикроватной тумбочки изготовить гнездо. Персональная комната получилась, уютная. Сам бы в ней жить согласился, если бы меня так обихаживали. Чтобы в гнезде было мягко коротать серые будни, пришлось разорвать мою старую зимнюю куртку.

Но мои старания петух надменно проигнорировал. Не то не понравилось ему гнездо, не то он весь дом за гнездо принял, посмотрел презрительно на плоды моей титанической работы и пошел гулять по дому. Степенно и важно обошел все закоулки в квартире, заглянул во все щели, куда только мог заглянуть, и всё приговаривал, прогуливаясь: ко-ко-ко. И с оценивающим взглядом вертел головой.

В каждом углу он постарался нагадить, проверяя любовь жены к животным. И это ему удалось. Она перестала выпускать половую тряпку из рук.

За день он освоился окончательно. Гнездо по-прежнему отвергал. И, разумеется, не снес ни одного яйца.

– Потому что к гнезду не привык, – оправдывала его жена. – Ты должен приучить птичку к гнезду.

Неслышно чертыхаясь, я попытался угнездить это существо. Но на всякую попытку загнать его в домик, он поднимал истошный крик, будто его засовывали в кастрюлю с лапшой, и неистово бил крыльями, поднимая облако перьев. На глазах рушились всякие надежды сделать его домоседом.

В конце концов, мои принуждения обидели петуха. Взгляд его стал недоверчивым и злобным. Он перестал даваться в руки, дико бегал по комнатам, наполняя дом петушиными воплями, пытаясь воинственно обороняться. А когда я повернулся к нему спиной и задумался, что делать с этой божьей тварью, петух вдруг с жутким кукареканьем бросился на меня, мутузя по голове крыльями, и больно клюнул в шею.

От неожиданности я заорал, насмерть перепугав и петуха, и жену, и, чуть живой от страха, выскочил из комнаты, едва успев закрыть за собой дверь.

– Что случилось? – прибежала на дикие вопли жена.

– Эта тварь еще и клюется!

Жена вздохнула облегченно.

– Я подумала: потолок обвалился.

И добавила:

– Потерял ты связь с природой. Не умеешь с безобидными животными обращаться.

– Сама попробуй!

– Петя почувствовал, что ты недружелюбный человек. Животные это чувствуют. На твою нелюбовь он ответил своей нелюбовью. По заслугам тебе, – и заглянула в комнату, приоткрыв дверь.

Странно, вся комната была усеяна перьями, а на самом петухе их как будто не убавилось.

– Боже мой, – вздохнула жена, – я не успеваю за тобой убирать! – и со словами «Петя, этот негодяй обидел тебя?» пошла приласкать любимого друга.

Я не успел еще успокоиться от коварного нападения, отдышаться и прийти в себя, как в комнате раздался душераздирающий вопль, от которого не только потолок, а дом мог бы рухнуть. Вопли были нечленораздельными, но я всё понял. Со страху я забыл про страх и бросился спасать любимую жену от любимого ею петуха.

Петух держал лапами свою жертву сзади за плечи, как орел добычу, нанося удары крыльями, как заправский боксер, добивающий зажатого в угол противника. В комнате бушевала буря из перьев.

Сам не понимаю, как я отбил это чудище. Петух отскочил, но всем своим видом показывал, что это временное отступление.

Мы осторожно ретировались из комнаты.

На белом, омертвевшем лице жены глаза вращались с космической скоростью. Жуткая картина! Моя жена напоминала мертвеца, вставшего на ноги.

– Гад! – после продолжительного молчания выдавила она. – Я к нему с любовью…

С этого дня петух почувствовал свое превосходство над нами. Попытки изолировать его в одной комнате не увенчались успехом. Он начинал дико орать и кидаться на закрытую дверь, усеивая всё вокруг разноцветными перьями. Пришлось предоставить к его услугам все комнаты, и он гордо ходил по ним, как и подобает победителю.

Нас он почему-то возненавидел. Стоило зазеваться или задуматься, петух вставал в бойцовскую позу, распушал перья на шее, тихонько подкрадывался сбоку или сзади и с яростью отчаянно кидался в бой. Неожиданно. Коварно. Он всегда выбирал момент, когда нападения не ожидают.

К концу второго дня у меня было два синяка на теле, у жены – один, но большой, во всю спину. В душе было еще больней: эта божья тварь растоптала веру в доброту наших меньших братьев. Я понял: мне грозит в лучшем случае заикание, в худшем – инфаркт.

– За что он обиделся на нас? Почему он кидается? Что ему не хватает? – твердила недоуменно жена, тоскливо и жалобно всхлипывая.

Собаки кусаются, лошади лягаются, коровы бодаются, гуси щипаются, кошки царапаются, петухи клюются… и каждому такое право дала Природа! Переделывать Природу то же самое, что перевоспитывать родителей. Невозможно. И человек обязан понимать это.

Следующий день был самым кошмарным в моей жизни.

Жена засела в спальной комнате, как в бомбоубежище, закутавшись в одеяло, как в броню, и боялась двинуться с места. Мне приходилось подолгу стоять у двери и просить ее открыть дверь.

– А петуха рядом нет? – боязливо допытывалась она.

– Нет, – отвечал я.

– Точно нет?!

– Да нет же! Он далеко.

– Ты не ошибся?!

– Нет.

– Не обманываешь?

Она выматывала меня своей недоверчивостью.

Эта пернатая скотина так застращала мою жену, что та перестала появляться в столовой, рискуя умереть от голода. И в кухне тоже не появлялась, обрекая и меня на голодную смерть.

Спасение от петуха я нашел, взяв в руки швабру. Это было единственное орудие, которого он боялся. Завидев в моих руках этот чудный прибор, он с ненавистью смотрел на него, но приближаться не смел. Я даже садясь за стол попить чаю, ставил швабру рядом с собой. Я не выпускал ее из рук ни на секунду, как солдат оружие на боевом посту. Петух воинственно ходил рядом, подленько ожидая, когда я забуду ее где-нибудь. Такое случалось, и я получал очередную порцию безжалостных атак. Количество синяков потихоньку росло. От наших стычек по дому мела метель из перьев. Пылесосить теперь было некому, и все комнаты превратились в единый курятник. Не удивительно, что петух чувствовал себя здесь, как у себя дома. Я, наоборот, в гостях у него.

– Неблагодарное существо, – разочарованно сказала жена на третий день заточения в спальне, жалобно вздыхая от тяжких дум. – Бесполезное. Весь в тебя. От него надо избавиться.

– Как?

– Выгони его из дома.

– Он же пропадет от голода, замерзнет зимой.

– Пусть замерзает, если не соображает ничего.

– Бесчеловечно. Тебе не кажется?

– Тогда отруби ему голову. Я сварю из него суп. В деревнях поступают просто: тюк и готово.

– Жестоко!

– Сам виноват, гад последний!

– А кто ощипывать будет?

– А ты не умеешь? Нет, ты ничего не умеешь, не головы рубить, не ощипывать. Не умеем мы, горожане, жить по-человечески, – горько вздохнула она.

Безысходность раздавила ее окончательно. Она впала в ступор. Сидела, не шевелясь, и смотрела в одну точку. Я не припомню, чтобы она когда-нибудь целый день не замечала меня и ничего не говорила. Вид у нее был такой, как будто на ее глазах рушится весь мир, будто она решилась убить не петуха, а саму себя.

Вечером к ней пришел, наконец, здравый смысл.

– Отвези его обратно бабушке, – сказала она обреченно.

– Этим бессердечным людям?

Мой друг, сидящий в кресле напротив меня, вдруг замер на полуслове, прерывая рассказ, увидев входящую в комнату жену. Замолчал, как опытный заговорщик, и посмотрел на нее, улыбаясь.

Жена у моего друга энергичная, в меру полная (кровь с молоком!) женщина, веселая и с юмором. Они всю жизнь друг про друга правдивые анекдоты сочиняют. Такое вот семейство. Их веселые и беззлобные россказни легко слушать. И каждый рассказывает одну и ту же историю по-своему и всякий раз по-новому.

– Опять обо мне байки рассказывает! Опять врет! – заулыбалась она в ответ мужу, присаживаясь на диван. – Вот так всегда, – обратилась она ко мне, – болтает обо мне всякую ерунду. А сам… Знаток петушиный! Забыл, как два года назад Тузика чуть не угробил?

Тузик – смешная, рослая, лохматая дворняжка, с размашистыми ушами. Сторож с добродушной мордой, на которой написано обращение ко всякому человеку: укради меня, я тебя люблю. Живет Тузик у них беззаботно третий год на заднем дворе и своим поведением показывает, что доволен жизнью. Про него услышать побасенку поинтересней, чем про петуха.

– Приспичило ему собаку завести, – начала жена и засмеялась лукаво, глядя на мужа. Тот улыбнулся добродушно:

– Сейчас наговорит!

– Помолчи. Не мне одной краснеть, – и продолжила: – Вынь да положь ему собаку! Двор, видите ли, некому охранять. Боится он чего-то. А я на что?! У меня видишь, какая рука? – она показала широкую, увесистую ладонь. – У меня вес в два раза больше, чем у любой собаки! И зубы есть! И рявкнуть я могу, что у любой овчарки ноги отнимутся. И кормить меня не надо – сама себя кормлю. Нет, собаку ему подавай! Хоть бы в секции собаководства купил с проверенной родословной, а то поперся на рынок. Вроде бы посмотреть. И привозит щенка. Очень он ему понравился. Прямо любовь у них с первого взгляда. Я, говорит, у хорошего собаковода купил. Фотографию мамы видел – статная кавказская овчарка! Выдающихся кровей. Еще и Цезарем хотел назвать. Еле отговорила. Какой охранник с таким именем? Вольеру ему сделал. Сам постарался, без моего вмешательства. Любимчиком его объявил. Ошейник купил собаке самый дорогущий. Для меня у него денег всегда не хватает, а тут, пожалуйста, расщедрился. Думает, если он ошейник дорогой собаке нацепил, из нее чемпион породы вырастет. Как же! Я сначала была против собаки, а потом привязалась к ней всей душой. Тузиком его назвала. Ласковый песик растет, добрый. Мордашка потешная, сам шкодный. Любит победокурить. Маленькие все хороши, пока в такого дылду, – шутя показала на мужа, – не вырастут. Сторожить он желания не проявлял, но хотя бы сам не крал. А то ничего во дворе положить нельзя – обязательно стащит и испоганит. Так вот. Проходит месяца два-три, наша собачка стала унылой. Даже пакостить перестала. Лежит, морда опухла. Вези его, говорю, к ветеринару. А этот, – она опять ткнула пальцем мужа, – одно твердит: само пройдет, само пройдет! Не хочется ему салон в машине марать. Черствые вы, мужики! Не чувствуете, когда помощь другу требуется. Выйду я вечером, присяду рядом с ним, поглажу, и вижу, что помощи он просит. Поскуливает жалобно. Проходит неделя. Я вся извелась. Тузику всё хуже и хуже. Есть перестал. Не вытерпела я, вызвала ветеринара на дом. Приехал он, собаку осмотрел, температуру померил и говорит:

– Что ж вы, душегубы, животинку мучаете? Собака-то растет, ошейник ослаблять надо.

Снял с Тузика дорогой ошейник, который этот недотепа нацепил, и зло процедил сквозь зубы: пускай хозяин сам его носит. «Вы, – обращается ко мне, – затяните ему потуже! Могла бы – я бы затянула! С тех пор мы Тузику ошейник не надеваем. На всякий случай. Не дай Бог еще чего-нибудь случится от этого ошейника. Я не переживу. С таким муженьком, городским в доску, надо ухо востро держать!»

– Сама с Тузиком обнималась и сюсюкала и не догадалась ошейник ослабить, а теперь на меня валит, – рассмеялся муж.

– А на кого мне валить? На него, что ли? – хлопнула меня по-приятельски по плечу. – На него неудобно. Еще обидится. Мы для того и замуж выходим, чтоб было на кого валить!

И рассмеялась от всей души.

– Правильно я говорю?

– Вот так и живем весело, – развел руками друг. – И уживаемся второй десяток лет.

Понятно, жить можно с тем, с кем можешь ужиться и свалить на него часть своих проблем. А если уживаться и валить еще и весело, так это и есть, наверное, счастье. Правильнее не бывает.

Урок бизнеса

Июльским солнечным днем захожу я в кафе в центре города пообедать и вижу справа, за крайним к выходу столом обтянутую бежевой футболкой спину, напоминающую округлившийся квадрат, пышную, как дрожжевое тесто. На вершине фигуры – знакомая лысина колесом: на приплюснутой, как тыква, голове идеальный глянцевый круг под цвет безжизненной пустыни, а в середине кружок оазиса с заботливо подстриженной растительностью.

«Коля Брагин!» – догадался я. Мой товарищ со студенческих лет. Большой оригинал и неутомимый неудачник.

В институте он слыл непобедимым спорщиком. Если стена была белая, он с несгибаемым упорством доказывал, что она черная. В общепризнанных теориях искал подвох и утверждал обратное. Грозился опровергнуть в математике число л. Наивно стремился внушить всем: ему известно то, что другим неведомо. Напуская на себя в спорах страшно серьезный вид, он так напряженно пыжился, что, казалось, вот-вот лопнет.

Несколько лет назад Брагин ушел с государственной службы и последнее время занимался малым бизнесом. Очень малым – незаметным ни в городе, не в личном бюджете.

Я сделал несколько шагов, обернулся: точно Брагин!

Он с жадностью торопливо поедал бифштекс с жареной картошкой, как будто подсел к чужой трапезе, когда хозяин отлучился на минутку.

«Раньше фастфуд на ходу проглатывал, – подумал я, – и вдруг за бифштексы принялся».

– Привет! – узнал меня Коля, вытаращив безумные от вкусовых ощущений глаза. – Какими судьбами?

– Привет! – махнул я рукой. – Я-то здесь часто бываю. А ты как сюда забрел? Забыл про булочки с котлетой?

– Фигуру берегу, – отшутился Коля.

– Поздно спохватился!

– Ничего! – как всегда, оптимистично ответил он. – Главное – начать!

Брагин всю жизнь постоянно что-нибудь начинал, занимался всем, чем смог заняться, на ходу придумывая самые невероятные проекты, которые способны были поглощать его энергию. И осуществив задуманное наполовину, он по злой воле судьбы опять встречал начало другого проекта. Вновь начинал. И вновь не заканчивал. По иронии всё той же судьбы каждый проект оказывался не совсем тем, что нужно людям, а Коле мог бы принести прибыль. Во всех делах у него возникали частоколы проблем, в которых он блуждал, пока окончательно не заходил в тупик. Но будучи неутомимым человеком, вновь находил новые занятия. И через некоторое время – новые проблемы. Начинать и бороться с проблемами было его естественным состоянием, в котором он чувствовал себя живым человеком.

– Как успехи? Как бизнес? – поинтересовался я, присаживаясь напротив.

– О! Планов – громадьё! – как всегда восхитился собой Коля.

И начал один за другим перечислять проекты, которые завтра принесут ему обеспеченное будущее, одновременно успевая проталкивать в рот большие куски бифштекса. Проектов было много. Жевать он не успевал.

Я испугался, что человек может подавиться.

– Наших видишь кого-нибудь? – перебил я его, надеясь, что от воспоминаний институтских товарищей он хоть немного успокоится, энергия его поутихнет, и он начнет нормально прожевывать пищу.

Уловка моя не удалась. Коля торопливо стал перечислять наших общих знакомых, не отрываясь от тарелки и не меняя частоту проглатываний.

Он видел всех и не раз, он обо всех всё знает, он звонит всем каждый день, через день, он постоянно со всеми поддерживает связь…

– Ты кого-нибудь недавно видел? – остановил я поток слов.

– Не помню. А какая разница?

Я понял, что Коля видит их также редко.

– А я с Сашкой Смирновым должен встретиться на днях, – торжественно похвастался я.

– Да? Какие-то проблемы? – Коля даже перестал жевать на секунду.

– Вопрос надо решить. Проект у меня серьезный намечается.

– Вопрос? Может, я помочь могу?

– Сможешь. Но надо подождать, пока ты станешь главой города! – пошутил я.

– Серьезный проект, – догадался он. И, наконец, вздохнул полной грудью, потому что жевать стало нечего.

– Слушай, а давай вместе его замутим! – вдруг выпалил он, видимо, оттого, что рот стал свободным.

– Ты даже не понимаешь, о чем идет речь! – улыбнулся я.

– Я по-любому могу пригодиться!

– Сомневаюсь! – осадил я его, продолжая улыбаться. Все, кого я знаю, почему-то разговаривали с ним, всегда чуть-чуть улыбаясь.

Коля посмотрел на меня недоуменно и обиженно, словно глядел в пустую тарелку, забыв, куда делся бифштекс.

Мне стало жалко его.

– Я подумаю, – смягчил я тон.

– А что тут думать? От таких предложений не отказываются! Кстати, о чем проект?

Я рассказал, хотя еще в детстве мама предупреждала меня, что быть безрассудно доверчивым опасно. Забыл я ее наставления. С тех пор и маюсь.

Коля выслушал меня с интересом, полуоткрыв рот и не прикасаясь к чаю, и со знанием дела авторитетно заявил:

– Сашка поможет. Но надо заранее обговорить. Такое с кондачка не решишь. Администрация – жуткое болото. Тут тебе без меня не обойтись. Я все лазейки там знаю. Там что-нибудь решить – на Луну легче слетать!

Коля вздохнул, двумя глотками выпил чашку чая, торопливо полез в карман джинсовых брюк, достал мятую купюру и положил ее на стол, придавив чашкой, чтоб не улетела.

– Рассчитаешься за меня. А я побежал. Дел выше крыши! – он махнул легкой кистью руки у себя над массивной головой, словно тряпочкой. Затем стыдливо почесал пальцем под носом. Видно, неловко нового компаньона сразу же об одолжении просить. Нос у него тоже бесформенный, картошкой. И, несмотря на проснувшуюся стыдливость, уже на бегу добавил:

– Если не хватит, добавишь!

Я не успел согласиться: Коля юркнул в рядом стоящую дверь.

На кого-нибудь другого я мог бы обидеться за хитроумную выходку, но на Колю Брагина мы привыкли не обижаться. Так было лучше и ему, и всем остальным. Его наглость не испортила мой аппетит и настроение. Я улыбнулся, словно услышал веселый анекдот, и с удовольствием продолжил обедать.

«Без хитрости ему не выжить! – порассуждал я о Брагине. – Проектов много, а денег мало. На один не хватает. Приходится на обедах и на друзьях экономить». Да и личная жизнь, судя по тому, как он употреблял бифштекс, явно оставалась неустроенной. Коля на четвертом десятке лет не был ни разу женат, жил со старенькой мамой в хрущевской двушке.

Я пообедал и через пару дней забыл о встрече.

И только я забыл, Коля тут же напомнил.

– Слушай, – позвонил он. – Я вчера случайно Смирнова видел. Поговорил с ним о нашем проекте, – Коля помялся. – Решить, говорит, можно. Но надо денег, – и назвал сумму.

– Добро! – ответил я.

Если там болото, в него можно и мешок с золотом обронить, и не заметишь. А тут сумма приемлемая.

– Завтра заеду, заберу деньги и, считай, вопрос решен, – обрадовался Коля, словно мое «добро» сделало его полноправным соучредителем.

– Хорошо, – ответил я.

Звонок почему-то взволновал меня. Не люблю, когда лезут вперед «батьки»… Любят у нас друг друга обгонять даже когда это бессмысленно. Олимпийский дух присутствует в каждом – главное быть первым. А зачем? Это не важно.

Потеплело у меня на душе от того, что вопрос можно решить. Я полез за заначкой, отсчитал нужную сумму, положил ее в конверт и задумался. Неудобно получится, если я передам деньги через Колю. Вдруг обидится Смирнов. Подумает: встретиться не захотел с другом детства. Некрасиво избегать встречи.

И решил позвонить Смирнову.

Дозвониться ему всегда было трудно. Он был занятым человеком, отвечал зачастую на ходу, второпях, ему постоянно не хватало времени поговорить по телефону, тем более встретиться.

Но сегодня Смирнов словно ждал моего звонка.

– Да. Я в курсе. Мне Брагин звонил. Подъезжай к 15–00, я буду на месте, – коротко сказал он.

Молодец Коля, не соврал, действительно поговорил! Я удивился: раньше он обязательностью не отличался.

Интересно встретить человека, которого долго не видел. Даже того, кого и видеть-то не очень хочется. Есть какой-то необъяснимый интерес в редких встречах. Столько времени прошло! Что стало с человеком, как изменился? Когда вид у него понурый, мы чуть-чуть жалеем его, если считаем хорошим человеком, и если, по нашему мнению, это плохой человек, восклицаем беззвучно: «докатился!». А если вид у него ухоженный, невзирая хороший он человек или плохой, завидуем и пытаемся теснее завязать дружбу. И то, и другое будит в нас чувства. И нам приятно, что чувства у нас еще остались.

Смирнов встретил меня радостными объятиями. «Этикет соблюдает, – подумал я. – Все стараются показаться лучше, чем они есть на самом деле, если это не требует больших усилий».

По этикету коротко поинтересовались друг у друга: как жизнь? После минутных, но бурных воспоминаний, он, ценя свое и мое время, деловито сказал:

– Я уже прикинул, как решить твой вопрос. Сам понимаешь, не от меня одного всё зависит. Но, думаю, всё будет хорошо.

– Что я должен? – в тон ему спросил я.

– Ты должен беречь нашу дружбу.

– И всё?

Смирнов сделал недоуменное лицо.

– Думаешь, этого мало?

– Я берегу.

– Молодец! А то есть такие – как-то берегут странно. А потом обижаются.

– И всё же… Что я должен в денежном выражении?

Смирнов поморщился.

– Иди отсюда! – махнул раздраженно рукой. – А то обижусь.

И снова с шутливо-сердитым видом махнул рукой по направлению к двери.

– Иди, у меня через две минуты совещание.

Я ушел. Конверт в боковом кармане словно разбух до невероятных размеров, потяжелел и стал оттягивать пиджак. Ощущение, что он сейчас порвет гнилую материю и вывалится наружу. И люди в вестибюле пронзят меня осуждающими взглядами. Я почувствовал себя преступником, который залез в чужую квартиру, но ничего не украл. И теперь жжет изнутри вопрос, не давая жить дальше: почему?

«Похоже на наш бизнес, – подумал я. – Деньги то пропадают в никуда, то вновь возрождаются из ниоткуда».

Я сегодня неожиданно стал богаче на определенную сумму.

Выйдя на улицу, окинув взглядом разомлевшую от послеобеденной жары улицу, я понял, что и душой стал тоже богаче. Всегда бы деньги приносили богатство душе! А то чаще – наоборот.

…К концу рабочего дня у меня в офисе показался Брагин. Он был подтянуто деловит и еле скрывал чуть проступающую суетливость.

– Приготовил деньги? Давай! Эх, люди! Помогаешь вам, помогаешь, и в ответ «спасибо» не услышишь. Еще и в проект брать не хотел! – затараторил он.

– Я и сейчас не хочу, – сказал я холодно. – Я видел Смирнова. Вопрос наполовину решен.

Я подумал, что мои слова приведут Брагина в замешательство. Но не тут-то было.

– Хорошо, – сказал он как ни в чем не бывало, – тогда давай половину.

– Не дам! – отрезал я.

– Ты не понимаешь, сколько голодных в администрации, – занервничал Коля, словно начал переживать за голодающих. – Всем надо. У чиновников такса, и ты никуда от нее не денешься. Не скупись. Давай. От тебя не убудет. А если возьмешь меня в проект, я тебе за полцены всё сделаю. Возьми, а?

Он смотрел на меня вопросительно и жалобно, как смотрит на пустую тарелку изголодавшийся человек.

– Я подумаю, – миролюбиво ответил я. – Позвони через неделю.

…Коля Брагин не позвонил мне ни через неделю, не через месяц. Я и забыл про него в суматохе дел.

Позвонил мне Смирнов. Из ряда вон выходящее событие. Просто так очень занятые люди не звонят.

– Друг родной, – сказал он грозно. Обращение «друг родной» не сулило ничего хорошего. – Ты зачем Брагина обидел? Он же у нас святой отрок, его грех обижать, – голос сердитый, недовольный и, самое страшное, недружелюбный, словно я нашего лучшего друга растоптал в грязи, надругался над ним и вычеркнул из жизни.

– Не обижал я его, – испуганно пролепетал я.

– Как же! Он проект придумал, а ты его кинул. И в напарники не берешь. Бизнес ему зарубил. Дружбу ни во что не ставишь. Нехорошо. Не ожидал от тебя такого.

Голос с каждым словом становился всё злей и раздраженней. Мне показалось, сейчас он бросит трубку или пошлет меня с моим проектом за пределы жизненного пространства.

– Хочешь тормознуть проект? – у меня почернело в глазах и сердце остановилось.

– Честно сказать, была такая мысль. Да и Брагин просил приостановить. Но раз обещал… Но ты подумай, как помочь Кольке. Возьми в проект, в конце концов, если это его проект.

– Если проект его, обязательно возьму! Обещаю! – твердо заверил я.

И сдержал свое слово. Я всегда твердо держу слово. Из последних сил. Слово мужчины должно быть твердым, как камень. Не подвластным изворотам судьбы и мелким хитростям интриганов. Если, конечно, головой думать.

Одно плохо: теряет богатство душа от трения с разного рода умниками, и постепенно становишься моральным банкротом.

Если бы проект был его, я бы его обязательно взял…

Ярость клокотала внутри меня целый день. Я хотел позвонить этому умнику Брагину и обозвать его «свиньей». Но глубоко поразмыслив и чуть успокоившись, раздумал. Если он «свинья», нет смысла напоминать ему об этом. А вдруг он хуже? Еще и обрадуется! Кто он есть на самом деле, пусть подскажет ему совесть. Если ее всё же не съели, как очередной бифштекс.

Сам виноват. Черт меня дернул пооткровенничать с Колей! Сколько раз говорил себе: не доверяй никому. Что, казалось бы, проще?

И продолжал доверять то одному, то другому, то третьему… Наверное, мы обречены верить, чтобы ошибаться, доверять, чтобы раскаиваться…

Доверять людям, конечно, легкомысленно, но, не доверяя никому, останешься в полном одиночестве. Верить в дружбу, конечно, наивно, но без веры пусто на сердце. Неблагоразумно, конечно, говорить правду, но без правды мы превращаемся в сборище мертвецов, где каждый утверждает, что он живее всех. Надеяться на справедливость глупо, а отрицать ее – душевная смерть. Совесть иметь чудно, но не иметь ее – гадко. Смешно дорожить честью, но без чести ты лишь недоразвитый организм. Искренне любить неразумно, а не любить – убого.

И как жить?

Мы, невезучие…

Когда я вечером иду домой после работы, меня частенько во дворе встречает Славик Мешков из соседнего дома, словно нарочно топчется у моего подъезда и караулит.

– С работы? – спрашивает он.

– С работы, – отвечаю я.

– Тебе хорошо…

Чего «хорошего»? Иду дряблый, как прошлогодний овощ, усталый вдребезги и нервы, как натянутые струны.

– Чего хорошего? – раздражаюсь я.

– Работаешь… А я никак не могу устроиться.

Так он говорит мне уже лет десять.

– А ты перемоги, – с иронией отвечаю я.

– Не получается.

– Почему?

– Работа не попадает подходящая.

Беда в том, что у Славика нет никакой профессии. Он свободная личность, которая не может найти самого себя. Он ждет своего ангела, когда тот спустится с небес и одарит его выгодной специальностью.

– Рабочие руки везде требуются. Ты бы научился чему-нибудь, – предлагаю я.

– Я всё могу!

– Например…

– Я всему могу быстро научиться, – гордо отвечает он.

– Так учись.

– А как я научусь, если учиться негде? Надо хорошую работу найти, тогда и учиться.

– Так ищи.

– Ищу. Не везет мне – ничего доброго не находится.

– Директором сразу хочешь стать? – шучу я.

– Думаешь, не смогу? – застенчиво потупив взгляд, вздыхает он. – Не боги горшки обжигают.

Точно, не боги. Есть люди, которые могут обжигать горшки, а некоторые способны только бить их, как и баклуши.

Я знаю Славика давно. В одном дворе росли, учились в одной школе. После восьмого класса он поступил в колледж. Говорил: в нем учиться легче и денег специалисту платят больше. Но продержался в колледже недолго. Специальность не понравилась или уроков задавали много – не знаю. С тех пор начались его хождения по жизни в поисках лучшей доли, прерванные ненадолго службой в армии. Был он в детстве худеньким, маленьким и мечтательным, а сейчас заматерел, стал упитанным. Не толстым, не обрюзгшим, именно упитанным, когда тело до отказа наполняется не мускулатурой, а мягким податливым веществом непонятного происхождения, распухает, но остается в своих границах. Походка с детства у него интересная, словно к ногам гири прицепили, ходит, шаркает подошвами, будто обувь на два размера больше, переваливается с ноги на ногу и кажется, что хромает сразу на обе ноги. Взгляд, будто он смотрит в кромешную темноту, силясь увидеть что-то впереди, и ничего, естественно, не видит. Поэтому на лице одна мысль, но ожесточенная: увидеть то, что увидеть невозможно.

В старину фамилии давали, как прозвища. Кузнецом был родитель – Кузнецов, мельника сын – Мельников, потомок разгильдяя – Разгильдяев. Мешочниками были предки – Мешков. Непонятно, то ли они добро по мешкам прятали, то ли мешки шили. Если присмотреться, в каждом потомке сохранились далекие черты, обозначенные фамилией.

Славика в детстве дразнили «Мешком». Он жутко обижался (хотя, если предки шили мешки, делали доброе дело, что тут обидного?) и придумывал в ответ мальчишкам гадкие прозвища. Искусственно придуманные со зла – не приживались.

А к Славику прозвище прилипло навечно. Его и сейчас, в 28 лет, называют Мешком. Фигура у него напоминает мешок, наполненный чем-то мягким, с маленьким, кругленьким мешочком вместо головы. Не хочешь, да назовешь!

Всю свою жизнь Славик периодически раз или два в год устраивался на какую-нибудь работу, о чем доверительно сообщал мне в коротких вечерних беседах, рисовал радужные планы (типа: эх, заживу теперь!), начинал распределять незаработанные еще финансы, планировал грандиозные покупки, но, отработав 2–3 месяца, резко прощался с трудовыми буднями.

На одной работе ему не понравится начальник, и Славик, будучи до сих пор мечтательным мальчиком, нарисует отрицательный психологический портрет руководителя и вынесет свою творческую версию на обсуждение коллектива. Если коллеги ее не одобрят, он начинает обижаться на коллектив и обязательно повздорит с кем-нибудь из товарищей. В другой раз он просто проспит рабочий день, потому что мама заболела и не смогла его вовремя разбудить, или прогуляет по неизвестной причине и злые люди ему этого не простят. Где бы он ни трудился, Мешков начинал устанавливать подходящие для себя порядки, якобы полезные производству, пытался изменить трудовой график, исправить укоренившийся порочный распорядок рабочего дня, переделать заскорузлых трудовых ветеранов и перевоспитать коллектив. Если это не удавалось сделать открыто, он пытался осуществить свои планы тайно. И тратил на них столько сил, что на основную работу их уже не оставалось. Работоспособность иссякала, и ему предлагали удалиться домой, восстановить ее и тешить себя своими идеями за пределами предприятия.

И Славик, как истинный невезучий, начинал вновь мечтать о выгодной работе, где ему будут платить за бескомпромиссную критику.

Спрашиваю у него:

– Почему ты плюнул на очередную работу?

– Не везет мне, – искренне сокрушается он. – Неинтересная оказалась. И мало платили…

Подавай ему директорскую зарплату!

– Ты знаешь, если бы я за границей работал, сколько бы получал? – мечтает он. – У них даже безработные зарабатывают больше, чем я на заводе. Жаль, что не родился я англичанином, жил бы сейчас в Лондоне припеваючи!

– Езжай. Живи. Кто не дает?

– Корни не те. Не повезло мне, что я в России родился.

Не понимает, чудак: это нам не повезло, что он в России родился…

И ему не повезло, что родился не там, где хотелось. И нам не повезло от этого. Страна невезучих получилась, прямо-таки. Висит всеобщее невезение над всеми нами. Осилим ли мы когда-нибудь это проклятие? Может, Россию назвать Лондоном, чтоб все «Славики» стали счастливыми? И мы вслед за ними.

Есть еще интересная мысль. Платить «Славикам» не за то, что они на работу ходят, а за то, что не ходят, не мешают работать. Они станут везучими и мы вместе с ними! Производительность труда на предприятиях вырастет. Себестоимость продукции уменьшится. Прибыль в гору пойдет. Зарплата у тех, кто работает – тоже. А если учесть, что некоторые «Славики» всё же стали «директорами», если они перестанут посещать работу, так и вовсе наступит эра всеобщего благоденствия в стране невезучих. Превратимся мы в везучий народ, даже не переименовывая страну!

И нечего головы ломать, выдумывая замысловатые экономические реформы!

Честно сказать, мне больше нравятся русские, которые живут за границей, чем те, кто мечтает там жить. Лучше жить, а не мечтать. Убивать себя воображением роскошной жизни за неведомой чертой то же самое, что всю жизнь мечтать о рае, вместо того, чтобы жить. Зачем? Невезучие и на том свете ими останутся.

– Если англичанином не вышел, езжай в Америку, – подсказал я.

– Не хочу.

– Боишься, что там своих Славиков хватает?

– Меня там не поймут.

– А здесь кто понимает?

– Маму жалко. Как она без меня на одну пенсию жить будет?

– Не переживай. Одной легче прожить на пенсию. А вот тебе в Америке без ее пенсии не выжить.

Славик глубоко вздохнул.

– Да-a, ее бы с собой забрать, – протянул он задумчиво.

Я не понял: пенсию или маму?

– Я подавал документы, – вдруг неожиданно нахлынуло на него откровение. – Американцы визу не дают, – с досадой пожаловался он на судьбу. В глазах его проскользнула тоска по несбывшейся сытой и богатой жизни.

Меня разжалобить пытается своим хроническим невезением…

Везет же американцам!

Скинуться бы финансами всем миром, купить остров в океане, создать там страну мнимого счастья, куда въехать можно, а выехать нельзя, где все бесплатно едят, пьют, развлекаются, и давать туда визы Славикам, чтобы жить не мешали.

– Ты, наверное, цель приезда указал: получать денежное пособие? – пошутил я.

Он шуток не понимал с детства.

– Что ты! Я честно написал: работать. Там, за бугром, в правду не верят, подумали, что я вру, потому и визу не дали.

– Беда в другом. Их понятие «работать» и твоё слишком разнятся. Для тебя работа – пособие получать, для них – вкалывать. И хорошо вкалывать.

– Ты меня плохо знаешь, – обижается Славик. – Я всегда лучше всех работаю.

Утверждать, что работаешь лучше всех, так же наивно и глупо, как и считать себя красивее всех. Он не понимает этого. Как ему объяснить? Я не знаю. Есть вещи, которые понимаешь только своим умом. Тогда многое в жизни становится на свои места. Хорошо ты работаешь или плохо, можно прочитать лишь в глазах окружающих, а придумывать за всех оценку себе – обрекать себя на невезение.

…Славик еще раз тяжело вздохнул, поозирался по сторонам, как грабитель из расхожего детективного сериала, вздрогнул лицом, словно отважился на отчаянный поступок, помялся…

Я знал, что он скажет сейчас. Наши беседы проходили из года в год, как под копирку.

– А ты деньгами не богат? Займи, сколько не жалко.

Он всегда говорит мне эти слова в конце разговора.

– Ты еще прошлый долг не отдал, – привычно отвечаю я и делаю вид, что буду требовать у него деньги. Это моя постоянная тактика. Несколько лет назад я занял ему немного денег и теперь, когда он просит в долг, я напоминаю ему, что нужно сначала рассчитаться. Это освобождает меня от дальнейших долгов.

Выражение его лица меняется мгновенно: из просящего становится испуганным. Голова виновато опускается вниз, он смотрит на свои поношенные кроссовки, будто первый раз их увидел, руки неуверенно засовывает в карманы брюк, шаркает ногами, словно счищает с них прилипшую грязь.

– Я не забыл! – тянет он разочарованно.

Не забыл, и на том спасибо! Но и не клянется, что отдаст завтра. Честный человек! Просто молчит и сопит недовольно. Всем своим видом показывает, что долг неприятен ему, что он страдает от этой непосильной ноши. И втихаря злобствует на мою память: столько лет прошло, а я всё не забываю!

– Не займешь?

– Сначала отдай то, что должен!

Долг – дело священное. Есть люди, которые думают, что жить честно не обязательно, кто-то подлости любит устраивать и не испытывает при этом угрызений совести, кто-то не хозяин своему слову… А скажи любому: долг! И каждый понимает, что его надо отдавать. Даже Славик.

Вздохнув в очередной раз, он вяло протягивает мне руку и пренебрежительно, словно я недостоин больше его внимания, говорит бесцветным голосом:

– Пока!

Не произнося больше ни звука, Славик поворачивается ко мне спиной и неторопливо уходит вдаль, словно встретил случайного прохожего, попросил закурить и, услышав в ответ отказ, невозмутимо пошел своей дорогой.

Фигура, удаляясь, медленно тает в темноте позднего осеннего вечера. Некоторое время слышится шарканье его ног, но вскоре и оно исчезает.

…Люди любят поговорить о том, чего не могут постичь. О неизведанных галактиках, о древнейшей истории мира, о загадочных глубинах океана, о происхождении жизни на Земле, о человеческих отношениях…

А Славик Мешков – всё о работе и о работе…

Такова жизнь

Есть события, которые происходят с нами неизбежно, но всегда неожиданно. Мы неожиданно рождаемся, неожиданно умираем, неожиданно выходим на пенсию, неожиданно приходит лето, еще неожиданнее – зима, каждый год нам неожиданно исполняется какое-то количество лет…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.