Алексей Барон
Эскадра его высочества

1. Бауцен

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ БЕРНАРУ ВТОРОМУ,

КУРФЮРСТУ ПОММЕРНА

КОПИЯ: НАЧАЛЬНИКУ КУРФЮРСТЕНШТАБА

ОБЕРСТ-ГЕНЕРАЛУ Д. ФОН ГРИЩЕНКО

Ваше Высочество!

К операции «БУМЕРАНГ» готовы линейный корабль «Магденау» (стоит на якоре у о. Осеннис) и корвет «Гримальд» (находится с визитом в Муроме). Основная часть эскадры круглосуточно принимает припасы с обоих берегов Теклы севернее Бауцена. В хорошую погоду их мачты просматриваются со стороны Муром-шляхт. Поэтому критическим фактором является время. Прошу Вашего вмешательства с целью ускорить:

a) отгрузку ядер, «мотылей» и брандскугелей для тяжелых орудий;

b) вербовку колонистов.

Гросс-адмирал У. Мак-Магон

Борт линейного корабля «Денхорн»

02.07.839

* * *

В одно погожее утро славный город Бауцен покинул наемный экипаж с четырьмя студентами.

В нем ехали: коренной померанец Франц Кирш, муромский эмигрант Ждан Кузема, потомок беженцев из Покаяны Кэйр Фоло, а также джангарский эфенди Бурхан аль-Чинтал-Уюк.

Собственно, в звании студентов этим господам оставалось пребывать лишь пару недель, до выпускного бала, поскольку все четверо успешно завершили обучение на разных факультетах знаменитого университета Мохамаут. Предстояло только получить дипломы, в предвкушении чего и было решено устроить пикник.

Выбравшись из пригорода, экипаж покатил по широкому Муром-шляхту. Справа от дороги располагались фермы и желтеющие поля, а слева, вплоть до берега Теклы, находились места поинтереснее, давно облюбованные померанской знатью. За несколько столетий чего тут только не понастроили – у самого города теснились настоящие замки, венчающие каждый холм. На землях, освоенных в более спокойные времена, чаще попадались усадьбы, предназначенные не столько для сбережения жизни, сколько для наслаждения ею. Площадь участка здесь прямо соответствовала размерам кошелька, а близость к столице определялась знатностью и связями, однако сам факт обладания любой недвижимостью в полосе между Теклой на западе и озером Тентов на востоке служил прекрасной рекомендацией как в деловых, так и в аристократических кругах. Обычным смертным оставалось со вздохом пересекать этот Элизиум, следуя по единственной здесь федеральной собственности – дороге Муром-шляхт. Замки, живописные рощи, дворцы, бассейны, корты, поля для гольфа, дорожки для верховой езды, – все это великолепие тянется вплоть до большой излучины реки, где дорога выходит к берегу. Именно там, в пятнадцати километрах от ворот Бауцена, начинаются места, доступные без высокомерного приглашения, – общественные пляжи, мотели и пансионаты.

Впрочем, в описываемый день и так называемая Веселая Излучина оказалась недоступной – съезд с Муром-шляхта почему-то перекрывал свежеокрашенный шлагбаум. Извозчик в недоумении придержал лошадей.

– Вчерась еще ничего такого не было, – сообщил он.

– Проезжай, проезжай! – крикнул полицейский, размахивая жезлом.

За его спиной, небрежно опираясь о штуцеры, стояли двое солдат в форме морских пехотинцев. А километрах в трех за их спинами, над верхушками сосен, различались мачты крупного корабля.

– Тяжелый фрегат типа «Такона», – с уважением сказал будущий кораблестроитель Ждан Кузема. – Шестьдесят шесть орудий.

Морские солдаты переглянулись. Но товарищи Ждана его сообщением не слишком заинтересовались. Их мало интересовало количество пушек. Господа студенты дружно выразили неудовольствие.

Однако на полицейского это не произвело впечатления.

– Ничем не могу помочь. Таков приказ, господа. Запретная зона.

– Запретная зона? – поразился Франц. – Здесь, в купальнях?

– Да уж с утра.

– И надолго? – спросил мэтр Фоло, расстегивая пыльник так, чтобы его юридические петлицы стали доступны обозрению.

Полицейский взял под козырек.

– Не могу знать, ваша честь! Но сегодня оцепление не снимут, это точно. Попробуйте проехать дальше на север.

Кэйр, главенствующий в компании, посмотрел по сторонам, словно надеясь, что угрозу, внезапно нависшую над их планами, отведет какое-нибудь столь же нежданное обстоятельство.

– О! Вот и оно, – пробормотал Фоло.

Со стороны Бауцена приближалась открытая двуколка. В экипаже ехал морской офицер весьма солидного водоизмещения с круглой и вроде бы добродушной физиономией.

Господа студенты радостно загомонили, разулыбались и принялись махать руками, делая разнообразные знаки, свидетельствующие об их отчаянной нужде. Офицер пожал плечами, что-то сказал матросу-ездовому, двуколка остановилась.

Кэйр с достоинством поклонился и по всем правилам отрекомендовался. Офицер приложил руку к козырьку.

– Фрегаттен-капитан Ойген фон Штоль. Всегда рад студентам. Только не просите, чтобы вас пропустили к берегу.

– Да? Но почему же?

– Это не в моей власти.

– Что, совсем невозможно? – грустно спросил Ждан. – Даже если гром грянет?

Фон Штоль усмехнулся и выразил сомнение. И тут же понял, что зря: гром грянул. Точнее, не гром, а некий отдаленный гул. Далеко на юго-востоке, где-то над снежными Драконьими горами, появилась блестящая точка. Глаза капитана округлились.

– Сударь! Да вы колдун. Шутка ли, аэролит накликали.

– Аэролит? А что это, герр фрегаттен-капитан? – спросил Франц.

– Аэролит, сиречь небесный камень. Так называют метеоры и болиды.

– Ну, Кузема, ты и даешь… – покачал головой Бурхан.

– Я не хотел, – заволновался Ждан. – Честное слово, это нечаянно получилось. Случайность, господа, чистая случайность!

Случайность грохотала все сильнее. За ней вырос хвост черного дыма.

– Бог ты мой, – испугался полицейский. – Вдруг это самое… на Бауцен грохнется? А у нас в участке только недавно ремонт сделали.

– Не должно, – сказал фон Штоль. – Летит в сторону границы. Это есть… очень… уместно. Судя по высоте, болид упадет в Покаяне. Где-то в районе плато Тиртан.

– Местность там лесистая, скалистая и безлюдная, – вставил Бурхан.

– Йа, – согласился фрегаттен-капитан. – Не думаю, что кто-то пострадает. Но вам, господа студенты, силы небесные ничем не помогут.

– Что, даже болид? – переспросил Ждан.

– Даже болид, даже появление самих небесников, не к ночи будь помянуты. Знаете, наш адмирал человек не слишком суеверный. Требует выполнения приказов вне зависимости от того, что падает сверху.

– Эх, – с досадой сказал Франц. – Дас ист пикник капут.

– Капут? Ну почему? Мой совет: попробуйте проехать дальше к норду.

– Похоже, ничего другого не остается.

Фрегаттен-капитан сочувственно кивнул.

– Боюсь, что так. Всего доброго, господа!

– Семь футов под киль, – уныло пожелал Кузема.

Фон Штоль вдруг перестал улыбаться.

– Спасибо, – сказал он. – Нам это пригодится.

* * *

Дорога шла вдоль Теклы. Съездов к реке попадалось много, но все они оказывались перекрытыми. Везде их ожидало одно и то же: смешанные кордоны полиции и морской пехоты, а над прибрежными лесами то там, то сям торчали черточки мачт. К берегу беспрепятственно проезжали только крытые военные фуры.

– Похоже, что кригсмарине затевает какие-то крупные маневры, – сообщил Ждан.

– Да, – с досадой согласился Франц, – эти морячки просто задались целью испортить нам праздник!

Время близилось к полудню. Нетерпеливый архитектор уже предложил было возвращаться, посчитав дальнейшую поездку бесполезной. Но тут зоркие степные глаза Бурхана чуть ли не в километре впереди все-таки углядели едва заметный разрыв между деревьями.

– Эй, любезный! Ну-ка, пошевели лошадок, – крикнул эфенди.

Кучер щелкнул кнутом, экипаж покатился быстрее. Вскоре они достигли нужного места, – поворота в узкую аллею между столетними соснами. Таинственную, тенистую, манящую. И никого там не было, – ни полицейских, ни солдат, ни праздно гуляющих агентов с корзинками грибов.

– Неужели повезло? – удивился Ждан. – Ну-ка, ну-ка, вперед, наш добрый Харон! То есть, поворачивай.

Экипаж наконец покинул заколдованный Муром-шляхт. Над ним тотчас сомкнулись кроны сосен. Но сквозь ветви пробивались яркие полуденные лучи, пронзая лес столбами света. У основания этих столбов ярко зеленела трава, рдели бусинки созревающей костяники. Стучал дятел, кому-то увесисто отмеривала годы кукушка. Пахло смолой. Потом к этому аромату начал примешиваться слабый запах тины, – со стороны реки подул ветерок.

– Прелесть, – сказал Франц. – Только лесных нимф и не хватает!

– Будут, – пообещал Бурхан.

Кэйр покачал головой.

– Очень странно.

– Что странно?

– Что вся эта прелесть не огорожена знаками частной собственности, вот что странно.

– Да. С прелестями такое бывает редко, – согласился Бурхан, дитя гарема.

* * *

Оставляя по правую руку длинную кирпичную ограду, они выехали к лесистому мысу. Между деревьями и урезом воды там тянулась полоса чистого песка, а из леса струился бормочущий ручей.

– Идеальное место, – оценил Бурхан, очень гордый тем, что благодаря его бдительности все обернулось так удачно.

– Но все же, чья это вилла? – сказал Кэйр, разглядывая кирпичный забор справа. – Не помню ее на карте.

Монументальный забор был очень высок, примерно в три человеческих роста. За ним густо росли голубые ели, а дальше – толстые старые сосны. Забор и два яруса хвойных крон совершенно скрывали внутреннее пространство усадьбы. Только в одном месте между деревьями краснел кусочек крыши.

– Очень уединенное гнездышко, – оценил Ждан. – И что за людоед там поселился?

– Весьма состоятельный, – заметил Кэйр. – В участке не меньше гектара.

– Если не два.

– Вполне может быть и три.

– Эй! Пора разгружаться, – нетерпеливо сказал Бурхан, торопясь наверстать упущенное время. – Разве мы нарушили какой-нибудь хитрый закон?

– Да вроде нет.

Архитектор Кирш страшно оживился.

– Тогда – за дело. Шнелль, шнелль, майн либер штудентен! Жизнь проходит! Хватайте ее за каудатум! То есть, за хвост.

– Бутылки не побейте, – предостерег Ждан. – Ибо это единственное оружие, которым мы располагаем.

– Против кого, чудак? Мы же не в эмиратах и не в диком Ящерленде. И вообще, зачем цивилизованным людям оружие?

– Дорогой мой, цивилизованный человек отличается от дикаря прежде всего оружием.

– Ну, ты и сформулировал!

– Попробуй опровергнуть, – проворчал Ждан.

* * *

Экипаж загнали под деревья.

Хозяин выпряг лошадей, напоил их из родника, привязал, а после этого завалился спать. Он был нанят до вечера, из блаженного возраста, когда бултыхание в воде доставляет удовольствие, давно вышел, а детектив про глупых покаянских шпионов, изо всех сил описанных неким господином У. О. Купадником, успел дочитать еще утром. Словом, выбора у бедняги не было, чем он с удовольствием и воспользовался.

Господа же студенты закопали бутылки в песок, корзину с провизией перенесли на берег, там же расстелили большие махровые полотенца. После этого, наконец дорвавшись до реки, больше часа азартно плескались, гонялись друг за другом и ныряли в поисках предсказанных русалок.

Потом с большим аппетитом пообедали, со вкусом выпили, выкурили по трубочке, сыграли в бридж и мирно задремали под шум мелких речных волн, под шорохи леса, под меланхолические крики чаек. Сытые, довольные, разморенные, и уже чуть-чуть обгоревшие.

Однако идиллия продолжалась не слишком долго. Сначала Бурхан, затем Кэйр и Франц были разбужены посторонними звуками. Проснулся даже известный соня Ждан, как это было ни странно.

* * *

Звуки доносились из-за поворота реки. Примерно в полумиле от пляжа над верхушками деревьев показались мачты. Ветер доносил хлопанье парусов, крики матросов, облепивших реи. Разворачиваясь, корабль на несколько минут показался из-за лесистого острова, но потом вошел в бухточку и вновь скрылся, оставив над деревьями только стеньги.

– Вот это да, – изумленно сказал Ждан. – Знаете, что это было за судно?

– И что это было за судно? – лениво поинтересовался Бурхан.

– «Поларштерн», господа. Разрази меня гром – «Поларштерн»! Яхта самого курфюрста.

– Ну да, – сказал Кэйр. – Ты уверен?

– Обижаешь, судья. Я с закрытыми глазами могу нарисовать чертеж этого роскошного корабля.

– Еще один сюрпри-из…

– Ну и что? – пожал плечами Бурхан. – Курфюрст тоже имеет право на маленький пикничок. Монаршая работа – она, знаете, какая? Тяже-о-лая. Ох!

Бурхан зевнул и повернулся на бок, собираясь еще разок как следует вздремнуть на свежем воздухе. Только спать в тот день никому уже не пришлось. Внезапно в шаге от полотенца эфенди в песок вонзилась самая настоящая боевая стрела. Длинная, черная, с черным же пером на конце.

Бурхан подскочил.

– Что… что за провокация?

– Где? – спросил Ждан.

– Да вот, рядом с моей пяткой! Ашшауз саксаул…

Франц взял стрелу, и его брови поползли вверх.

– Это мало походит на стрелу Амура, – авторитетно сказал он.

– Да уж…

Господин Кирш нахмурился и двинулся в сторону кирпичного забора. Нежданный подарок мог прилететь только оттуда.

– Гершафтен! – строго крикнул Франц. – Дас ист плохие штюки!

За оградой завозились. В воротах открылась калитка. Из нее вдруг белым мотыльком выпорхнула девушка.

Пробежав с десяток шагов, она увидела Франца и в крайнем удивлении остановилась.

– Оп! – сказал Бурхан.

Франц же не смог вымолвить ни слова. Вероятно, ожидал появления либо сорванца в штанишках на помочах, либо, на худой конец, усатого дяди из спецподразделения по борьбе с ящерами, а тут вдруг эдакое легконогое чудо…

Так они и замерли – Франц со стрелой, и девушка, поднявшая руку, чтобы эту стрелу забрать, но, похоже, забывшая о своем намерении. Оба высокие, статные, белокурые, в самом расцвете сил и молодости. Не отрываясь, смотрели они друг на друга. Секунду, вторую, третью. Потом их щеки одновременно начали наливаться краской.

– И что за шум? – осведомился Ждан, отрываясь от созерцания стройных мачт «Поларштерна». – Что за вопли?

– Моменто мори, – пробормотал Кэйр.

– Какое моменто, какие мори? Ты о чем, старик?

– Тихо! Не видишь?

Ждан протер глаза.

– Ого! Втюрились. Готово дело.

– Да. Безнадежный случай.

– Угу. Молниеносная форма.

– Ах, – мечтательно сказал Бурхан. – До сих пор про такое я читал только в книжках мадам де Шарман. Как замечательно!

– Ничего замечательного. Архитектуре Поммерна нанесен страшный удар, – сурово возразил Кэйр.

– Да. Проект нового дилижанс-вокзала определенно откладывается на неопределенное время… – поддержал Ждан. – Поскольку наш друг теперь будет несусветно занят…

– …можно заказывать панихиду по его свободе.

– Эх, Францик, – вздохнул Кэйр. – Не уберегли мы тебя!

Бурхан беззаботно пожал плечами.

– Да чего вы такие… заупокойные? Подумаешь – влюбился. Тоже мне трагедия.

– Еще какая, – мрачно сказали ему. – Сам увидишь. Это у вас, в султанате, жены пока сохраняют покорность. А в Поммерне такое качество вынуждены проявлять мужья.

– Э-э! Да так же нельзя, – сказал Бурхан. – Что вы в самом деле! Женщина, получившая власть, перестает быть женщиной. А если их соберется много… О! Да наша Артемида не одна…

* * *

Из калитки вышли еще две девушки. Они обменялись изумленными взглядами. Одна держала в руках настоящий боевой лук. Большой, резной, с костяными накладками, явно сработанный где-то за Драконьим хребтом. Ящерами то есть.

Девушка с луком покачала головой:

– Поразительно, как они подходят друг другу. Но как это не вовремя…

– Изольда не переменит решения, не волнуйся, – сказала вторая.

– Ах, знаю, знаю. Только жаль. Действительно, замечательная пара.

– Великолепная!

Наскоро одевшись, к ним приблизились господа Фоло, Кузема и Бурхан. Сняли только что надетые шляпы и представились.

Девушки присели в легком реверансе:

– Камея, Инджин. Очень приятно.

– Замечательная погода, – монументальным голосом сообщил Бурхан.

– Вы совершенно правы, – улыбаясь, ответила Камея. – Разгар лета, что может быть прекраснее?

– Вы, сударыня!

Кэйр моментально нарвал цветов и преподнес букетик, а Бурхан учтиво поклонился. Оба старались не оборачиваться. Но Ждан все испортил.

– Послушайте, – заявил он, тыча пальцем. – Надо бы как-то вывести из оцепенения этих сомнамбул.

Девушки смущенно переглянулись. Кэйр и Бурхан наступили Ждану сразу на обе ноги, но муромский увалень и не подумал униматься.

– Эх, оставьте, господа! Не делайте из меня калеку. Видите ли, есть процессы, которым невозможно помешать. Уж я-то знаю. А раз так, то лучше помогать. Вы не согласны, мадемуазель?

– Отчего же… – отозвалась Камея.

И посмотрела на подругу. Инджин пожала плечами.

– А как помогать?

– Для начала стоит вернуть пострадавших во вменяемое состояние, – предложил Ждан.

– Правильно, – поддержал Бурхан. – Давайте представим их друг другу. Раз уж все мы остались живы.

– О, примите наши извинения, сударь, – сказала Камея, безуспешно пытаясь спрятать за спиной лук. – Боюсь, что мы развлекались несколько… экстравагантно.

– Точнее, почти что дико, – рассмеялась Инджин. – Но вполне можем оказать медицинскую помощь. Никто не ранен?

– Разве что сюда, сударыня, – галантно сказал Бурхан, хлопая себя в широкую грудь.

– Ну и ну, – проворчал Кузема. – Да что же это творится-то сегодня?

– Флюиды, – загадочно выразился Кэйр.

– Да, странная встреча, – согласилась Камея. – Все в порядке, Руперт, – неожиданно добавила она, не оборачиваясь.

В калитке молча поклонился высокий, атлетически сложенный мужчина с двумя пистолетами за поясом. Он придерживал за ошейник здоровенного цербертина. Так же, как и хозяин, собака неприятно молчала, но при этом не кланялась.

* * *

Возникла напряженность. Чтобы ее сгладить, Франца и Изольду поспешно представили друг другу, но это не помогло, оба стояли истуканами, продолжая краснеть. Неловкость не рассеивалась.

– И что же теперь делать? – спросила Инджин, обращаясь к Камее.

Видимо, именно этой девушке по каким-то причинам принадлежало лидерство в их компании. Несмотря на то, что Изольда выглядела постарше.

Камея взглянула на мачты «Поларштерна», потом – на молчаливого Руперта и его собаку, посмотрела на свой лук и с улыбкой сказала:

– Ну, поскольку господа студенты остались живы… Думаю, следует взять их в плен.

– О. В плен. А что? Замечательная идея! – обрадовалась Инджин. – Господа студенты, вы не откажетесь запоздало пообедать с нами? Или наоборот, рановато отужинать? Словом, пополдничать?

Услышав это предложение, Франц вдруг обрел дар речи.

– Йа, йа, конечно! Это так великодушно. Данке! Очень большой спасибо.

– Право не знаю, мадемуазель, – сказал Кэйр. – Мы свалились на вас совсем неожиданно.

– Это мы на вас свалились.

– Все равно не хотелось бы доставлять лишние хлопоты.

– Для нас это будут приятные хлопоты, господин Фоло, – любезно сказала Камея.

Студенты нерешительно переглянулись.

– Дорогая Камея, но, быть может, господам неприятна наша компания? – наивным голосом спросила Инджин.

Она была изящно-миниатюрной, с гривой черных волос, миндалевидными глазами и неотразимой родинкой на пухлой щечке. Словом, чертовски хороша.

– Что? Как? – всполошился Бурхан. – Вы неприятны? Да ни в коем случае!

Он просто рванулся к собаке в калитке. Кэйр все еще колебался, а когда он колебался, последнее слово принадлежало муромскому увальню.

Ждан махнул рукой.

– Да ладно, ваша честь. Брось манерничать! Пойдем. В самом деле, почему бы не перекусить? И давайте же посмотрим, что там, за калиткой!

* * *

За калиткой находился вовсе не двор, чего можно было бы ожидать, а все тот же лес в своем естественном продолжении. Только полоса елей вдоль забора явно была посажена человеческими руками. Зато какие-либо пошлые фонтаны, скамейки, дорожки, беседки или цветники полностью отсутствовали. Везде росла трава, в которой чернели прошлогодние шишки да розовели шляпки грибов.

Земельный участок имел впечатляющие размеры. В одну сторону забор шел вдоль берега, переваливал взгорок, и не было видно, где он там заканчивается. А с другой стороны стена поворачивала к Муром-шляхту и господа студенты припомнили, что тянется она почти до самой дороги. То есть самое малое – с полкилометра. И на всем этом пространстве имелось всего одно-единственное строение.

Примерно в сотне метров от калитки находился невысокий холм, на котором стояла вилла. Здание было сложено из старых, кое-где потрескавшихся, но покрытых лаком и потому сохранивших приятный естественный цвет бревен.

Фасад, обращенный к реке, представлял обширную веранду с распахнутыми по случаю теплой погоды окнами. От веранды к дорожке спускалась крутая лестница с красными ступенями. Первой по ней взбежала Камея. Обернувшись, она подождала, когда поднимутся остальные, а потом с уверенностью хозяйки предложила располагаться в низких плетеных креслах.

– Мы вас на некоторое время покинем, – сказала она, извинившись. – Поскучаете?

– Немножко, – уверила Инджин, очаровательно улыбаясь.

Перед тем как уйти, Камея выглянула в окно и попросила пригласить в кабинет некоего господина де Нанжа. Голубоглазая Изольда ничего не сказала, но на пороге дверей, ведущих во внутренние покои, вдруг зябко повела открытыми, едва загоревшими плечами. Франц при этом вздрогнул.

– Да не пялься ты так, – сказал Кэйр.

– А что, заметно? – удивился архитектор.

– Да как тебе сказать. Не то, чтобы слишком…

– …но в глаз бьет, – давясь от смеха, продолжил Ждан.

* * *

Скучать гостям вообще не пришлось. Сначала на веранде появились две хохотушки-горничные. Щебеча, они расстелили на столе скатерть, поставили вазу с цветами, принесли ящичек с превосходными сигарами, а после этого бесследно исчезли. Им на смену пришла несколько полная, но очень красивая женщина с умными и добрыми глазами.

– Меня зовут Магдой Андреевной, – представилась она.

И предложила господам студентам освежиться перед обедом. Получив согласие, повела их в туалетную комнату.

А господа студенты не успевали удивляться. Если снаружи бросалось в глаза подчеркнутое уважение к ландшафту, к естественной флоре, без труда угадывалось явное желание ограничиться самыми малыми изменениями, то внутреннее убранство виллы удивляло полной противоположностью, – количеством вложенного труда. Стремление к максимальному комфорту и даже к расточительности здесь чувствовалось с первых шагов. Уже в коридоре гости ощутили насыщенный, но тонкий и удивительно приятный аромат. Архитектор Франц воскликнул, указывая на стенные панели:

– Да это же настоящий сандал, господа! Я не ошибаюсь?

Магда Андреевна слегка улыбнулась.

– Панели не целиком сделаны из сандала, в них вставлены отдельные дощечки.

– Хорошая штука этот сандал, – заявил Бурхан, поводя носом. – А где он произрастает?

– На материке Изгоев, – грустно сказал Франц.

Он начинал сознавать, что соединить свою судьбу с девушкой, живущей в подобной роскоши, будет весьма непросто, если вообще возможно. Это его страшно расстроило, поскольку он уже твердо решил судьбы соединять. На всю жизнь, до гроба. Только вот какого гроба – сандалового?

А в туалетной комнате пришла очередь удивляться инженеру Куземе.

– Вы посмотрите, посмотрите, – восхищался он. – Бронзовые краны, фарфоровые раковины! Франц, глупая голова, тут же полноценная канализация!

– Что? Какая канализация?

– Да еще и горячая вода есть. И все это – среди леса!

– Принцесса… среди леса? – пробормотал Франц.

– Блеск, – кивнул Кэйр.

Туалетная комната действительно блистала. Она была облицована кафелем, сияла чистотой. Из нее не хотелось уходить.

– Да, – сказал Бурхан. – Это ж сколько нужно денег, чтобы так жить?

– Кажется, мы угодили в сказочный замок, – проворчал Ждан, утираясь хрустящей салфеткой.

– По ошибке, – вставил Кэйр, протягивая ему полотенце.

– Надеюсь, что не к людоеду, – хохотнул Бурхан.

И от его хохотка всем вдруг стало немного не по себе.

– Нет, – после некоторого молчания веско сказал Кэйр. – Не к людоеду. К кому-то более значительному.

– Утешил, – уныло пробормотал Франц.

Кэйр сочувственно положил ему на плечо руку.

– Встряхнись. И постарайся за столом не сидеть бучилой. Знаешь, где решаются человеческие судьбы?

– Что, в туалете?

– Нет. Судьбы решаются именно за столом. В туалете за них расплачиваются.

Лицо влюбленного внезапно прояснилось.

– Г-глубочайшая мысль, камарад! Ты долго ее высиживал?

Бурхан и Кузема переглянулись.

– Кто знает, может, еще и выживет, – печально сказал Бурхан.

Ждан вздохнул:

– Ну, если будет хорошо питаться.

* * *

…Веранда была залита лучами заходящего солнца. Курились полезные антикомариные палочки. На белой скатерти благородно темнело серебро, а в графине искрилось нечто гранатовое. Все располагало к безмятежному общению, однако беседа наладилась не сразу.

Ждан нервно ерзал, озирая многочисленные ножи и вилки. Изольда и Франц молча уткнулись в пустые тарелки. Бурхан глазел на Инджин и глупо улыбался. Лишь Кэйр с Камеей поддерживали светский разговор о различных пустяках, при этом старательно избегали вопросов действительно интересных.

– Я заказала мясное меню, – сказала Камея. – Быть может, нужно что-нибудь другое?

– О нет, спасибо. Считается, что мужчинам нужно почаще употреблять мясо.

– Да, в нем много аминокислот, включая незаменимые.

Кэйр с удивлением взглянул на собеседницу. Не выдержав, он все-таки решился задать личный вопрос.

– Простите, мадемуазель, вы где-то учитесь? Мне кажется, что я вас уже видел. – Не в университете?

– Да, наверное. Я – студентка медицинского факультета.

– Замечательно!

Влюбленный Франц вдруг встрепенулся и пропел ужасным голосом:

Бывают, братие, мозги,
В которых не видать ни зги…

Благовоспитанный Кэйр поперхнулся и окаменел. Однако выходка оказалась вполне уместной. Инджин расхохоталась и немедленно подхватила:

Приличны там условия
Для дьявола здоровия!

Потом они продолжили уже дуэтом:

Чтоб оный не скрывал рожки
Под вид студенческой башки,
Доценты мигом снимут стружку
Хоть за понюх, хоть за полушку!

И так далее, до самого конца этого весьма корявого, и, быть может, именно по этой причине очень популярного студенческого гимна.

– О, майн либер Мохамаут! – со слезой в голосе воскликнул Франц. – Шельма матер…

Вот это уже было опасным. Сентиментальность в архитекторе прорезалась тогда, когда он изрядно нарезался. Тогда его излишнюю эмоциональность нейтрализовать можно было только одним способом – длинной речью, которую дисциплинированный Франц никогда не решался перебивать. В любых других обстоятельствах чрезвычайно начитанный герр Кирш ловил за рукав ближайшую жертву и начинал бесконечные излияния с мудрыми цитатами, которые знал в немыслимых количествах.

– Кхэм, – сказал Кэйр, поднимаясь из плетеного кресла. – Дамы и господа! Коль скоро выяснилось, что все мы суть питомцы единой alma mater, молочные, так сказать…

– …поросята, – кивнула Инджин.

– Ах, как это прекрасно, – пробормотал Франц. – Храм высокой науки, студенческое братство… Gaudeamus igitur.

– …позвольте мне сказать по этому поводу несколько слов.

– Давай-давай, ваша честь, – прошипел Бурхан. – Спасай положение!

Ждан ловко долил вина в бокал оратора, а дамы вежливо похлопали.

– Благодарю, – сказал Кэйр. – Кхэм. Итак…

Он приступил.

Лишь минут через пять, если не через шесть, а если не кривить исторической правды – то и через все восемь, заметив, что Франц вновь впал в прострацию, уморился и сделался временно неактивным, Кэйр сжалился над аудиторией.

– …так выпьем же за то, чтоб никогда не гас сей светильник во мраке покаянского фанатизма, магрибинского варварства и, прости уж меня, Ждан, муромского невежества. Уф! Amen. Кажется, я всем всыпал.

Девушки, у которых уже онемели руки, державшие бокалы, дружно переглянулись.

– Боюсь, что я вас смертельно утомил, – сказал Кэйр, когда все выпили.

– Зато дали возможность понять, насколько вы преданы друг другу, – сказала Камея, улыбнувшись Францу.

Франц сонно кивнул:

– О, йа, йа. Виссеншафт унд брудершафт. Ибо сказали фарисеи…

Впервые улыбнулась Изольда. Тут очень кстати подали кофе, а Магда Андреевна преподнесла собственноручно испеченный пирог.

– С черемухой, – очень по-домашнему сказала она. – Налетайте, господа студентисы!

Все оживились, налетели. Атмосфера сделалась более раскованной, посыпались шутки. А когда стемнело, явился грозный Руперт, но уже не с пистолетами, а с гитарой. После долгих просьб и увещеваний Магда Андреевна спела очаровательный четырховский романс. И тут, когда всем уж окончательно похорошело, в ворота постучали.

* * *

Руперт отложил гитару и пошел открывать. Через минуту прямо к веранде подъехал всадник. У ступеней он спрыгнул, легко взбежал наверх. Приехавший оказался гвардейским офицером. Ни больше, ни меньше.

– Это ко мне, – сказала Камея, вставая.

Офицер молча поклонился и протянул пакет. Камея подошла к лампе, привычным движением сломала печати, быстро прочла письмо. Потом улыбнулась и позвала:

– Господин Фоло!

– Да? – озадаченно отозвался Кэйр.

– Насколько я поняла из разговоров, вы и ваши друзья еще не нашли работу?

– Предложения есть, – солидно сказал будущий судья, – но в разных местах, не для всех сразу. А нам не хотелось бы расставаться.

– Понимаю, – сказала Камея и повернулась к офицеру.

– Мне подождать ответа? – спросил тот, вытягиваясь.

– Нет, но на словах передайте, что я готова поручиться. Запомнили?

– Так точно, ва… мадемуазель. Поручиться. Это все?

– Все, де Нанж. Ступайте.

Офицер козырнул, четко повернулся и, звякая шпорами, сбежал во двор. Там он принял от Руперта поводья, вскочил в седло и скрылся в темноте.

Тут к Камее вдруг подскочила Инджин и повисла у нее на шее.

– Милая Скамейка! Ты – гений!

Камея пошатнулась.

– Ну, ну, – строго сказала она, пытаясь освободиться, – Инджи, что за кавалерийские манеры? Мы вот-вот свалимся.

– Сейчас отпущу. Но скажи, я правильно поняла, что пикник будет иметь последствия?

– Надеюсь. Что же за пикник без последствий?

– О-ла-ла! Да ты просто вершительница судеб!

– Только не своей, – вдруг сказала Камея.

Глаза у ней сделались грустными.

– Бедняжка, – сказала Инджин. – Но, может быть, тебя порадует одно маленькое известьице.

– Какое?

– В бумагах отца я случайно видела список охраны барона Обенауса.

– Какое это имеет отношение…

Глаза Инджин лукаво блеснули.

– Видишь ли, там значился некий егер-сержант Неедлы. Забавная фамилия, не правда ли? И редкая.

– Ой, – сказала Камея. – А я писала в корпус Шамбертена… Но погоди, почему сержант? Он только пару месяцев назад…

– Их там всех повысили раньше времени. За геройство против ящеров. И крестами еще наградили.

– Ох, – сказала Камея. – Жив, значит.

– И даже не ранен.

– Послушай, Инджи, а не потанцевать ли нам всем? Чудесный вечер!

– Да, – сказала Инджин. – Последний…

– Почему последний? Ничего, все у нас получится.

– У нас?

– Ну, не у нас, а у него. У дяди.

– А получится?

– Непременно. Папа несколько раз говорил, что дядя Уолт не просто… э. Этот самый. Он великий этот самый.

– А раз так… Господин Бурхан! Вы не хотите пригласить меня на танец?

– Инджи, ты слишком буквально…

– Именно так и следует понимать жизнь, ваше вы… во… ой! – Инджин испуганно зажала рот ладошкой.

– А я не умею танцевать, – горестно признался Бурхан.

– Научим, – уверенно пообещала Инджин.

– А получится?

– Получится. Все у нас получится! Потому что дядя Уолт великий этот самый.

– Послушай, мы явно во что-то влипли, – прошептал Ждан Кэйру.

– Угу, – согласился Кэйр. – В мышеловку.

– Господа! – сказала Магда Андреевна. – Не хотите ли сыру?

2. Господин Великий Муром

СОВЕРШЕННО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

ПОСЛАННИКУ ПРЕСВЕТЛОЙ ПОКАЯННЫ В МУРОМЕ

ПАКСИТАКИСУ ГИЙО

ЛИЧНО

Любезный проконшесс!

Святая Бубусида располагает сведениями о подготовке крупных сил кригсмарине к выходу в море. Сердечно просим тебя, обрат наш Пакситакис, о нижеследующем.

Unus.

Установить цель операции, состав и маршрут эскадры. Любознательный обрат Псало окажет в этом деле всю посильную помощь.

Duo.

Организовать нешуточное наблюдение за Теклой и немедля оповестить орден о появлении окайников в Муроме. Для этого, любезный обрат Пакситакис, тебе подчиняется быстроходный фрегат «Дюбрикано».

Tres.

Задержать упомянутую эскадру перед муромскими мостами. Учти, любезный обрат, что каждый утерянный час способен уязвить предерзких мореходов.

Quattuor.

Задача столь важна, что обрат наш люминесценций одобряет любые усилия – как дипломатического характера, так и иного рода; грехи уже отпущены. Старший душевед обрат Замурзан да препоможет тебе многополезно. Прочие дела отложить, в расходах не скупиться, данный свиток сжечь в присутствии обратьев-посланцев, ничуть не мешкая, сразу после прочтения, дабы устранить саму возможность попадания пречистого документа в нечистые руки.

К сему: Керсис Гомоякубо,

Бубудумзел

Писано в Сострадариуме, Ситэ-Ройаль,

Июля 3-го дня 839 года от Наказания

* * *

А и шумел же Господин Великий Муром!

В колокола да бубны били, в тазы да сковороды. Трещотками баловались, по наковальням стучали, палками по заборам колотили. Ровно в двенадцать, как и полагается, подала голос Дальнобойкая башня. Окуталась дымом, да так ахнула сорокафунтовыми «единорогами», что в округе все попримолкло. Тишина установилась сначала в стенах Колдыбели, а затем кругами разошлась по слободам, перетекла Теклу; и только вороний крик остался, да эхо в Рудных горах не сразу стаяло.

А на высоченное крыльцо Красных Палат пожаловал сам Тихон, посадник муромский. Самое нужное время выбрал. Стал, перекрестился, речь сказал приличествующую, поклонился народу, да и облился прилюдно. Так, для показу, для виду. Из чайничка окропился, из серебряного. Чтоб и Заповедный соблюсти, и гордыню свою не больно ущипнуть.

Народ смотрел молча. Скучно, когда закон не от души справляют. Неловко. Хоть он и посадник, лицо неприкосновенное то есть, стало лучше, когда Тихон опять в Палатах затворился. Тут уж все не в шутку пошло-поехало: знак был подан, настало время для главного. «Опричь младенцев, хворых, сирых да старых, всяк облисту бысть», – гласил Заповедный.

Ну, и старались. Мокрили худых да толстых, нищих и богатеньких, – всех, без разбору пола и чина. Стрельцов до того окатывали, что отсыревал порох в роговицах; случись в то время супостат какой, так взял бы город без выстрела. Только где ж ему случиться, супостату, когда на сотни верст в округе заставы есть.

А по базару дюжие мастеровые везли бадью пожарную. Насос качали да через него товар портили, покуда купец чарками не отделывался, а купчиха в щечку не целовала. Да что купцы! Озоруя, посла магрибинского из кареты вынули, перекрестили нехристя, потом без жалости в ту бадью макнули. И раз, и другой, и третий. Потом воду из ушей выпустили, а в рот водку влили. Чтоб не простудился марусим теплолюбивый. Того не надобно! Чай, не лиходеи. И все же, прослышав про тот случай, покаянский посол наглухо заперся в резиденции. И носу не высовывал хитрый проконшесс. Только гонцы от него во все стороны бегали.

Курфюрстов же посланник сам на улицу пожаловал. Все пудры с него мигом смыли, а он – ничего, держался. Да как! С меткостью отменной тот барон обратно брызгался, зело ногой дрыгал да хохотал как сумасшедший. Из погребов целую бочку кавальяка выкатил, к ней же двух егерей дюжих приставил, но не на охрану, нет, а с черпаками – пей, веселись, мурмазеи!

Народ заинтересовался, про воду на время забыл. Подходил степенно, пробовал с достоинством, судил основательно. Кавальяк – он, конечно, не водка, душистый чересчур, но все дело в том, сколько выпить. Если постараться, все ж таки забирало. Тем барон и понравился, откупился, уберег хоромы от вторжения. Смышленый! Не глупый, можно даже сказать.

А некий купчина Стоеросов мужиков в Теклу бросал. Уперся на Скрипучем мосту, сам поперек растопырился, – и давай швыряться. Всех покидал. И с левого берега которые шли, и с правого, прямо ходу не давал. Мужики выплывали, отплевывались. Понемногу серчали. Накапливались. А как собралось достаточно, пошли на Стоеросова гурьбой. Навалились, раскачали, с того же моста в реку отправили. Стоеросов из воды кулаком грозился, чтоб сапоги не прихватили, так сапоги следом прилетели.

– Чужого не берем! – кричали ему. – Ты почто неприятное сказал, Палыч?

– Чугун вам в картошку! Настроение такое, абалмасы, – гордо отвечал плывущий Стоеросов. – Горячее.

– Хо-хо. Скоро остынет, – предсказали с моста.

* * *

А по слободам все чередом шло. Попы одичало бродили, от мальцов отбивались, а кто немощен, так в проулках прятался. Недоросли, что постарше, те норовили окатить девок, вводя их во стыд из-за неотвратимо проступающего под мокрым платьем тела. А сами гулко хихикали, пальцем показывали. Что на уме в эпоху петушиную? Желанья там уже живут, а мысли только забредают. Да и ума-то – с наперсток. Ум, он же бородою пробивается. И то с разбором, не у каждого.

А в Фуфайлах сианцы воду из реки носили, за купейку обливали кого пожелаешь, хоть друг друга. Работящие! А башни Колдыбели прыскали прямо из бойниц, если кто сдуру приближался – так посадникова гвардия от скуки отбивалася. А лежащие в низине Мышеводы стали непроезжими, отгородились лужами. Мало того, на заборы местные обитатели столько бадеек понавесили, что и подойти боязно – чуть что – дернут за веревку, и готово, – выливай воду из сапог. Механикусы архимедовы…

И еще многое, многое тому подобное приключилось с утра. Сырость развели такую, что воронье по крышам и колокольням подалось – сушиться. Грязно стало в городе, неприютно, да как же иначе? Иван Купало! Не пообливаешься, так ведь и урожая не будет, известное дело. Да и весело же. В общем, где как, а в Муроме покуролесить любят.

Только когда Колдыбель вторично «единорогами» ударила, только тогда буйство водолейное на убыль пошло. Потому что время.

* * *

Пьяных, всех до единого, в кучи сволокли. И на посмешище, и так, чтоб женам удобно распознавать было.

Серьезные мужичины, кто в силе да в летах подходящих, те, плотно пообедав, слегка вздремнув, потом еще и закусив, потянулись на луга, что у Лодейной слободы. Степенно, чинно, благообразно, с надвое расчесанными бородищами, бородами и бороденками. Уж у кого что имелось, то и выставляли, не стеснялись. А чего там? Муж, он ведь не только волосатостью важен. Борода хоть женщин и приманивает, да только сама по себе и не кормит, и не ублажает. Не удерживает, одним словом. Со старейшинами следовали, с дудками да иконами родовыми. Каждая слобода своими проулками жаловала, с прочими до поры не перемешивалась. Шли, ручьями стекаясь к Водопьяновым воротам.

А меж толпами, шлепая по непросохшим лужам, носилось лихое мальчишье племя. Тут уж все были одинаковы. Дразнились, подзадоривали, ссорились, советы подавали старшим, – куда там! Но через ворота малолеток не пускали. Покуда борода не выросла – не ерепенься, поперед батьки не лезь. Успеешь еще! Уж это – успеешь.

Взрослых стрельцы опытным глазом окидывали. По стародедовскому обычаю совали руку кому за пазуху, кому – за голенище, у иных что изо ртов даже вынимали. Карманы выворачивали, ремни с бляхами срывали. И росла у ног полковника куча свинчаток, засапожных ножиков да кастетов. Успевших через край хватить, всяких там буйных да особо заполошных, коих все наперечет знали, так тех лошадьми теснили, поелику прежде всего в драке голова нужна. Потом уж кулачищи.

Надрывались бирючи:

– Эй, мурмазей, водки не пей! Шибче глазей, лежачего не бей, ниже пояса не смей! Ножищам воли не давать, с копыт свалился – не вставать!

* * *

А по городской стене, на скамеечках от Водопьяновой башни до самой Колдыбель-крепости, уже зрители рассаживались.

Высоки стены Мурома, хорошо с них видно, далеко. Если хотеть, да уметь немного. Потому на стену и послы иноземные пожаловали. Вроде бы не слишком одобряли забаву диковатую, но все ж своим присутствием уважили традицию, почет выказывали.

– Странный все же спорт – тузить друг друга кулаками, – качал головой барон фон Обенаус, посланник курфюрста.

– Кулаками-то получше, чем саблями, – отвечал сизый эмиров посол, уже не пьяный, однако еще и не трезвый. Но, видать, знал, о чем говорил, – изрядный шрам пересекал щеку почтенного марусима.

– Какая несдержанность, – морщил нос альбанский лорд Чарминг. – Не понимаю, почему вместо этого в футбол не сыграть?

Марусим высморкался в шелковый платочек.

– Футбол? А чем он лучше, ваш футбол?

– Красивая игра.

– В Альбанисе своеобразные представления о красоте, – все еще сморкаясь, возразил марусим. – Два десятка здоровенных нукеров бегают по траве в одних набедренных повязках…

Тут оба чрезвычайных посла погрузились в спор о красоте, привлекая здравомысленного померанского барона в качестве третейского судьи. К ним, усмехаясь, прислушивались бояре муромские. Иногда вставляли замечания. Один лишь проконшесс Ордена сострадариев, известный обрат Гийо, помалкивал. Замышлял он что-то, прикидывал, глазами своими туманными рассматривал не столько кулаканцев под стеной, сколько то, что было подальше.

* * *

А подальше, в Лодейной Заводи, стояли на якорях фрегат из Пресветлой Покаяны, да курфюрстов корвет из кригсмарине. Стояли в готовности немедленно продырявить друг друга десятками орудий. Но не дырявили, время не пришло. Да и нельзя в нейтральном-то порту.

Еще дальше к югу, за лесами и озерами, у самых истоков Теклы-реки, начинаясь от горных границ зловещего Ящерленда, лежал тоже не к добру разбогатевший, неверный и недружелюбный Поммерн, владение окайников-курфюрстов. Как раз над ним висело жаркое полуденное светило. И ничего, не обрушивалось, – совершенно очевидное свидетельство непостижимости и Помыслов, и Дел Его.

Не стоит даже пытаться постичь помыслы Пресветлаго. Страшно это обернулось для земных предков более восьми столетий назад. Их, возгордившися своими науками, изъял Просветитель из привычной жизни, лишил всего и швырнул на дикую тогда планету Терранис. Без привычных машин, без механических слуг, без чудодейственных омолаживающих лекарств. И даже без одежд, то есть совершенно голых.

Для чего? Тут нет сомнений. Чтоб опомнились, чтоб осознали, кто они на самом-то деле. Страшно получилось. Зато поучительно. Для всех, кто дает себе труд мало-мальски поразмыслить.

Увы, курфюрсты померанские к таковым не относились. Слепцы! Вышли из повиновения и базилевсу-императору, и Ордену сострадариев… Уж третье их поколение упрямо топало к тем самым граблям, на которые наступили гордые, куда более могущественные прародители. Добро, если б коронованные окайники только собой рисковали! Те грабли, если наступить еще раз, хлопнут по лбу отнюдь не один только Поммерн. Да так хлопнут, что никому мало не покажется. Хвала святому Корзину, хвала люминесценцию Роберу, хвала всему Ордену сострадариев, есть еще способы образумить окайников! С его, проконшесса Гийо, скромной помощью…

Об этом думалось Чрезвычайному и Полномочному посланнику Пресветлой Покаяны на стене муромской. Он даже верил в то, что думал.

* * *

А ПОД СТЕНОЙ луга наполнялись народом.

Острословы с обеих сторон уже вовсю сыпали насмешками да обзывательствами. Мужики закатывали рукава, подпрыгивали, распоясывались, толкали друг друга, проверяя, кто как на ногах держится.

Мало-помалу выстраивались две стенки – левый, служивый да ремесленный берег против правого, купеческого. Как и во все времена прадедовские, стали, подравнялись, распоясались, начали выкликать охотников побиться один на один.

– Диакон, а диакон, ты где? Пошто прячешься, диакон?

Агафоний, диакон церкви Святаго Наказательного Перенесения, недоуменно ворочал косматой головищей:

– Ты, что ли, Свиристелушко? Мелковат, братец, не примечу я тебя, хо-хо!

– А ты лучше примечай, – недобро улыбаясь, посоветовал Стоеросов. – Целее будешь.

– Про себя заботай, – презрительно отвечал Агафоний. – Покончу я тебя нонче, Свиристелка, так и знай. Сильно надоел!

Оба медленно двинулись навстречу друг другу – высоченный и косматый диакон против стриженого под горшок широченного купчины. И замолкли две стенки, два берега, ожидая схватки признанных предводителей, стародавних недругов.

Выше, на городской стене, тоже сошлись два закадычных противника. Покаянский посол спросил померанского:

– И на кого ставите, ваше превосходительство? Я готов поручиться пятьюдесятью цехинами за диакона.

Посланник курфюрста не смог скрыть удивления при столь грубой провокации. На кого бы он не поставил, – на левый берег, где сосредоточилась административная власть Тихона, или на правый, которому принадлежала большая часть Муромских денег, он совершил бы непростительную дипломатическую ошибку.

– Быть может, я плохо знаю Предание, святой отец, но мне сдается, что азартные игры есть грех, – сказал Обенаус. – Поправьте, если ошибаюсь.

Проконшесс Гийо сощурился.

– Вопрос не так прост, как может показаться.

– Разве? В чем же сложность? – удивился барон.

Проконшесс огляделся, нет ли кого рядом лишнего, и вдруг сказал:

– С удовольствием побеседую с вами, сын мой.

– Вот как? И когда?

– Сегодня вечером. В восемь вас устроит?

Померанский посол улыбнулся одними глазами.

– Дайте прийти в себя, ваша просветленность. Я не удостаивался подобной чести с тех пор, как вручил вам ноту протеста.

Гийо поморщился.

– Ноту? Какую ноту?

– Ноту на действия флота базилевса-императора у мыса Мекар.

– Ах да, да.

– Надеюсь, вы читали?

– А как же, как же. Что-то там такое было… сердитое.

– Тем не менее, ответа я так и не получил.

– Терпение, сын мой. Ибо в Предании, о котором вы только что упоминали, прямо сказано: всему свой срок.

– В Предании можно отыскать цитату на любой случай жизни.

– Если его знать, – тонко улыбнулся Гийо. – Так что же, придете? Заодно обсудим и вашу ноту.

– Я весьма любопытен.

– Любопытство есть порок, но не для дипломата.

– Что, об этом тоже написано в Предании?

– В комментариях, сын мой, в комментариях.

– Хотелось бы на них взглянуть.

– Ничего нет невозможного, – усмехнулся проконшесс и милостиво благословил барона.

А барон принял благословение с глубочайшим смирением. Как и подобает атеисту.

* * *

Пробило семь вечера. В Муроме настал знаменитый «бабий час». Жены да сестры, дочки да матери со всякими снадобьями бродили по берегу, подбирали побитых. Голосили, конечно. Но еще больший плач стоял в церквах, где священники в мокрых рясах начали отпевать свежепреставившихся.

– Погромы будут, – убежденно сказал Прошка, секретарь и воспитанник Обенауса. – Уже пятеро скончалось, да еще двое на ладан дышат. В прошлом году только троих ухайдакали, так и то дворы пожгли.

Закутавшись до носу в плащи, поскольку вполне могли еще облить, оба поднимались вверх от Скрипучего моста по переулку между монументальными заборами Фуфайл и Мышеводов. Редкие встречные, так же не желавшие быть облитыми, держались по другую сторону, отворачивались.

– Знаете, что диакон помер? – спросил Прошка.

Обенаус остановился.

– Что, что? Умер? Агафоний?

– Ну да.

– Этот здоровяк? Да от чего же?

– Не от чего, а от кого. Свиристел постарался.

– Стоеросов?

– Он самый. Эх! Достанется ему сегодня, впору ноги уносить. Агафоний-то человек Тихона был.

– А как же сородичи? Весь клан Стоеросовых? Неужели не заступятся?

– Не, Свиристел с ними разругался. Да и посадника родичи боятся, в большой силе сейчас Тихон-то. Замечаете, что на этом берегу стрельцов не видно?

– Да, – подивился барон. – Редкое дело!

– Это – чтобы толпу унимать некому было.

– Тогда Стоеросову и в самом деле бежать надо, – сказал Обенаус.

– Не побежит.

– Не побежит? Почему?

– А куда податься, голому-то? Не, он добро свое не бросит.

– Но ведь убьют же!

– Это точно, – кивнул Прошка.

Несколько шагов прошли молча. Прошка не выдержал.

– Жалко дурака.

– Жалко.

– Слушай, превосходительство, помоги, а?

– Как? С посадником я ссориться не могу, – неохотно сказал Обенаус.

– Понятное дело, служба. А другого ничего придумать нельзя? Постарайся, ваша милость! Ты же головастый, я знаю.

Обенаус несколько шагов прошел молча.

– Когда подожгут? – спросил он.

– Да в полночь.

– Откуда знаешь?

– А чего тут знать? – удивился Прошка. – Самое время – в полночь. Спокон веку в полночь поджигаем.

– Милые у вас обычаи.

– А у вас?

– У нас подобрее.

– Да ну? – усмехнулся Прошка.

– Тебе обязательно нужно в Поммерн съездить, чтоб своими глазами увидел. Сколько раз уже говорил!

– Да съезжу, съезжу. А насчет Свиристела-то как?

– Можно попробовать.

– Неужто придумал? – обрадовался Прошка.

– Придумал, придумал. Беги сей же час в посольство.

– Это я мигом. А зачем?

– Приготовь купчую на все Стоеросово имение. Да стряпчего достань, хоть из-под земли. Сумеешь?

– А чего тут уметь? Есть тут один, из Кликунов. Зело пьющий товарищ, но печать пока при нем. Ваше превосходительство! Так ты что, серьезно покупать будешь?

– Серьезно. Другим способом Свиристела из города не спровадить. Так что тащи этого Кликуна в посольство и жди меня там.

– А как же проконшесс? Не могу я тебя одного пустить в это… прости господи, в это Гийо.

– Там ты мне ничем не поможешь. Главное, чтобы Егудиил не оплошал.

– Не, мужик надежный. Сказал, что ровно в девять все сполнит. Как договаривались.

– Вот и славно. Если все будет нормально, я вернусь не позже десяти.

– А если не вернешься?

– Мои егеря знают, что делать. Вахмистр Паттени тебе расскажет. А на хоромы Стоеросовы цену ставь половинную. Думаю, и этому должен быть рад.

– Само собой! Померанские талеры получше муромских головешек.

Обенаус остановился, оглядывая безлюдные улицы.

– А хорошо, что стрельцов нет.

– Кому как. Для Егудиила-то да, – вздохнул Прошка. А вот Свиристелу – не очень.

– Да кто же его в драку-то заставлял лезть?

– А разве без этого проживешь?

– А ты не пробовал?

Прошка с ожесточением плюнул.

– Пробовал, пробовал. Еще раньше, чем девок и водку. Больше не хочу.

– Да почему же?

– Потому что дураков полно. Доброе отношение только после доброй трепки понимают.

– И я?

– Нет. Ты – другое дело, – неохотно признал Прошка. – Редкость какая-то. Померанский гусь в муромском курятнике.

– Не такая уж и редкость, – усмехнулся Обенаус. – Кто Свиристела спасать предложил?

Прошка покачал головой.

– Э, тут дело другое. Должок у меня перед ним. Свиристел однажды помог мне крепко. Денег дал в нужное время.

– Без трепки дал?

– Ну, без трепки и даже без процентов. Только вот и Стоеросов тоже ведь редкость. Не жадный он. За что и любят его в народе.

– Ага, – сказал барон. – Еще одна редкость?

– Ну, еще. Однако самая большая редкость – это ты, твоя милость. Слушай, не ходил бы ты к проконшессу, а? Нехорошее замышляет. Бубудускам верить никак нельзя.

– Да я и не верю, – сказал Обенаус. – Не дурак же.

* * *

Нет, в отношении тишайшего проконшесса барон нисколько не обманывался. Было время составить представление о святом отце, – вот уже несколько лет они непрерывно интриговали друг против друга, борясь за влияние на Господин Великий Муром. При этом бубудуск имел больше золота, а Обенаус располагал качественными померанскими товарами, включая знаменитые пушки из города Денхорна. Барон умел лучше рассчитывать, проконшесс – соблазнять; Обенаус делал ставку на здравый смысл, а Гийо – на инстинкты.

Результатом незаметной войны чаще всего была боевая ничья, поскольку муромцы старались извлечь выгоду именно из соперничества двух держав, считая это самой мудрой политикой и потому не давали победить ни одной из них. Только такая политика не была секретом и для послов. Иногда они объединялись, выступали совместно и тогда добивались от Тихона крупных уступок.

Тем не менее Обенаус ничуть не сомневался в том, что проконшесс при первой же возможности с удовольствием устроит ему Ускоренное Упокоение. Конечно же, не своими руками, и конечно же, очень будет после этого скорбеть. И предстоявший визит вполне мог привести к самой примитивной ловушке. Люди великого сострадария всегда склонны к прямолинейным действиям. Там, где есть сила, нужда в какой-то изобретательности отсутствует. Что же касается морали, то от приглашения проконшесса Ордена сострадариев разило чем угодно, только не моралью.

При этой мысли померанский аристократ непроизвольно сморщил нос. Известно, что устав ордена запрещает пользоваться парфюмами. Считалось, что ароматы усиливают мирские соблазны, и с этим в общем можно соглашаться. Но за что заодно с парфюмами в немилость бубудусков впало обыкновенное мыло? Уже одно это рождало недоверие. Барон был убежден, что доверять физически нечистоплотным людям нельзя. Хотя бы потому, что неряшливость – следствие нехватки воли, а безвольные способны держать слово только до первого испытания.

Нет, Обенаус не заблуждался. Зная все, что он знал и о Покаяне, и о ее посланнике лично, в обычных условиях осторожный посол курфюрста ни за что бы не отправился в гости к своему визави, да еще в такой неподходящий день, когда весь Муром пьянствует, отпевает да обливается.

Сложность, однако, заключалась как раз в том, что обстоятельства сложились необычные. Даже необычайные. Рисковать Обенауса заставляло политическое положение родного курфюршества, над которым нависло слишком уж много угроз.

Совсем недавно в узком горном ущелье на южной границе Поммерн не без потерь, но все же остановил нашествие из Схайссов. С ящерами удалось подписать хрупкое перемирие, которое могло продлиться максимум до следующего лета. На востоке, в вечно неспокойном Магрибе, закончилась очередная междоусобица и опять же к следующему лету драчливый эмир со скуки мог затеять набег на пограничные федеральные земли. Но главной и самой реальной оставалась угроза со стороны Пресветлой Покаяны, отношения с которой медленно, но неотвратимо ухудшались уже много лет. В итоге над Поммерном нависали опасности сразу с трех сторон. Для добросовестного дипломата в таких условиях пренебрегать малейшим шансом отодвинуть хотя бы одну из них немыслимо. Вот почему вечером все того же водообильного дня Ивана Купало, как только на Колдыбели пробило восемь, Альфред фон Обенаус, Чрезвычайный и Полномочный посол Поммерна в Муроме, подошел к глухому забору, окружавшему резиденцию Чрезвычайного и Полномочного посла Пресветлой Покаяны.

* * *

Его ждали. Калитка отворилась на первый стук.

– Вы один? – спросил привратник вместо приветствия.

Это был угрюмый верзила в рясе, но с военной выправкой.

– Нет, – рассмеялся Обенаус. – Меня сопровождают две дюжины гвардейцев.

Привратник вытаращил глаза.

– Где? Не вижу.

– И я не вижу.

– Все шутите, господин барон.

– А вы не любите шуток, любезный?

– Зубоскальство не к лицу служителю Просветления.

– А что к лицу?

– Ну… смирение там, покорность.

– И все?

– Все, кажется.

– Как насчет любови к ближнему?

Привратник почесался.

– Ах, ну да. И это самое тоже. Любовь, стало быть. К ближайшему. Это вы правильно напомнили, – сказал верзила и вдруг протянул обе руки:

– Вашу шпагу, господин барон.

Обенаус оторопел.

– Шпагу? Это еще зачем?

– Да у нас так принято.

– Помилуйте! Шпага есть привилегия посла. Даже к посаднику Тихону я являюсь при шпаге. Иначе нельзя, дорогой мой. Если посла лишают шпаги, это значит, что его берут в плен. И тогда могут возникнуть некоторые неприятности.

– Какие еще неприятности?

– Некоторые, – усмехнулся померанец.

– Навроде чего?

– Да вроде военных действий между государствами.

– Военные действия, – задумчиво повторил привратник.

– Вот-вот.

– Если забрать у вас шпагу?

– Именно. А как вас зовут, любезнейший?

– Обрат Сибодема, ваша милость.

– Вы твердо решили начать войну между Поммерном и Пресветлой Покаяной, обрат Сибодема?

– М…м… Я? Как это? Пока не собирался.

– Возможно, вас просил об этом обрат проконшесс?

Привратник задумался покрепче.

– Обрат проконшесс? Не, про войну не просил.

– Не просил, значит.

– Не. Про войну я бы запомнил.

– Ну, быть может, тогда эту просьбу высказал сам господин превеликий сострадарий? Как-нибудь в личной беседе?

– Обрат эпикифор? – испугался привратник. – С чего вы взяли?

– Как – с чего? Согласитесь, начинать без ведома его люминесценция такое богоугодное дело, как война, было бы не совсем скромно. Разве нет?

Обрат Сибодема к каверзным вопросам явно не готовился. Потому добросовестно перекрестился и стал ждать помощи свыше.

Обенаус усмехнулся. Все они боятся выйти за рамки инструкции, слуги люминесценция. У них годами отбивают охоту мыслить, вырабатывая к этому страх и отвращение на уровне рефлекса. В результате их абсолютно не смущает ситуация, когда догма противоречит очевидным фактам. Главное, чтобы была инструкция, причем простая и незамысловатая вроде сандалии святого Корзина, идола бубудусков. С инструкцией они сильны и неукротимы. Зато любая дилемма погружает их в младенческую беспомощность. Но самое ужасное для сострадариев, как и для любых фанатиков вообще, наступает тогда, когда одна инструкция противоречит другой. Тут они стопорят, булькают, пузыри пускают и страдают от нехватки воздуха пуще утопленника с камнем на шее.

Обенаус молчал, наслаждаясь ситуацией. Сибодема пыхтел, вращал глазами и чесал затылок. Неизвестно, сколько еще продолжались бы мучения честного привратника, если б с затемненного крыльца посольского особняка не послышалось деликатное покашливание. Потом прозвучал еще и голос. Добрый такой. Тихий. Проникновенный. Сострадающий.

– Обрат Сибодема! Будь добр, пропусти господина барона вместе со шпагой.

Привратник с огромным облегчением вытер лоб и отступил в сторону. Выбирать между войной и миром теперь предстояло не ему.

А с крыльца спустился сам обрат проконшесс. Он учтиво поклонился гостю.

– Приношу извинения, господин посол. Обрат Сибодема служит у нас недавно, с новыми обязанностями еще не освоился.

– Понимаю, понимаю, – сказал Обенаус. – Я слышал, бубудусков учат другому.

– А я слышал, вы сегодня обливались?

– А вы, говорят этого избежали?

– О, если иметь хорошую охрану… Из бубудусков.

– Да, я заметил кое-кого в саду. Хорошо развиты физически.

– Прошу в дом, сын мой. У вас острое зрение.

За спиной барона хлопнула калитка, лязгнули засовы, щелкнул замок, скрипнула щеколда, звякнула цепь. В завершение всей этой симфонии обрат Сибодема с облегчением высморкался.

– Вы идете? – спросил проконшесс, поднимаясь на крыльцо.

– Знать бы куда, – усмехнулся Обенаус.

– Туда, куда ведут все дороги.

– К истине?

Гийо распахнул дверь.

– К вере.

– Я бы предпочел истину.

– Э! – в свою очередь, усмехнулся проконшесс. – Кто ее только не пробовал искать, вашу истину. И каков результат? Кто-нибудь нашел?

– Целиком никогда и не найдут. Но каждая малая ее частица есть удача.

– Удача? Благодаря таким удачам стали возможны наркотики, аборты, огнестрельное оружие. Разве не так?

– Все зависит от того, в чьи руки попадает истина, святой отец.

– Если открытие важное, оно неизбежно попадает во множество рук. А мы несовершенны, не созрели для очень многих открытий. Даже из нашего незабвенного, но забытого прошлого.

– Э! Давний спор. Подобные доводы приводились уже невесть сколько лет назад. Причем каких! Световых…

Проконшесс остановился перед лестницей, пропуская гостя. Через его усмешку неожиданно прорвалась самая настоящая грусть.

– О, барон! В результате мы оказались невесть в скольких световых годах от Земли, и с этим никак не поспоришь. Неужели вам больше нечего возразить?

Обенаус тоже остановился.

– Отчего же? Есть, конечно. И более чем достаточно.

– Ну и? В двух словах?

– В двух словах? Хорошо, извольте. Я слышал, что базилевс-император недавно излечился от пневмонии с помощью померанских антибиотиков.

– Пресветлый хранит его величество, – отозвался Гийо. – В том числе и с помощью антибиотиков. Но прошу вас, проходите.

Невысокий Обенаус поднялся на ступеньку и посмотрел прямо в его глаза. На секунду оба замолчали.

– Сколь необъяснимы бывают симпатии, – удивленно сказал покаянец.

Обенаусу показалось, что он искренен.

– Почему? В конце концов мы оба принадлежим к человеческому роду.

Проконшесс тихонько посмеялся.

– И с этим не поспоришь. Но есть и еще кое-что. Мне кажется, дорогой барон, что мы с вами образуем две части некоего целого.

– Две разные части?

– Разумеется. Только давайте не будем делить все на белое и черное. Образно говоря, там, где я вижу непостижимое, вы ищете простое объяснение, главная разница в этом. В этом же корни нашего противоборства, которое дает именно тот результат, который угоден Провидению.

– А истина посередине?

– Ох, опять вы про истину.

– Извините, больше не буду.

– Да ладно, попробуем поискать и вашу истину. За результаты, впрочем, не ручаюсь. Истину обрести куда труднее, чем веру. Только не спрашивайте меня – почему.

Потому, что истина все же не любит отдаваться кому попало, – подумал Обенаус. Разумеется, вслух об этом он не сказал. Потому что пришел в посольство Покаяны не за тем, чтобы наставить святого отца на путь истины. Его задача была менее сложной. Хотя едва ли более безопасной.

3. Последствия пикника

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ БЕРНАРУ ВТОРОМУ

Ваше Высочество!

Боевые корабли готовы. Транспорты почти загружены. Прошу ускорить вербовку колонистов.

Гросс-адмирал У. Мак-Магон

P. S. Брандскугелей все еще маловато.

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО!

ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ БЕРНАРУ ВТОРОМУ

Ваше Высочество!

Флот выбрал все брандскугели не только Адмиралтейства, но и со складов Главного артиллерийского управления. Однако сегодня адмирал потребовал еще 880 зажигательных снарядов из Стратегического резерва. Это грабеж какой-то! С чем останется курфюрстенвер в случае наземной войны?

Генерал-интендант Румялис

* * *

СОВ. СЕКР.

НАЧ. ГЛ. ТЫЛОВОГО УПРАВЛЕНИЯ

К. РУМЯЛИСУ

ВСЕ требования старого Мака должны выполняться полностью, немедленно и буквально. Вплоть до последнего фунта пороха. Что же касается сухопутной войны, она пока не началась. Следовательно, есть время. Подготовьте дополнительную заявку на боеприпасы, заводы Брюганца готовы ее принять.

БЕРНАР

* * *

В восьмом часу утра терпению Кэйра пришел конец.

– Вот что, братец. Невозможно слышать твои стенания. Ты же всю ночь никому уснуть не дал! Прямо и не знаю, что с тобой сотворить.

Франц поднял угасший взор.

– Извини. Я сам не знаю.

– Ладно, одевайся.

– Зачем?

– Пойдешь на свидание.

– Не получится.

– Почему?

– Я не знаю, где она живет.

– Замечательно. Разве она хранит это в тайне?

– Не знаю. Я не спрашивал.

– О, – сказал Ждан. – Очень умно.

– Да при чем здесь ум?! – воскликнул архитектор.

– Ну вот, первое разумное словоизвержение за последние сутки. Ты подаешь надежды.

– Майн готт! Но что же теперь делать, что делать, а?

– Ладно, я узнаю для тебя адрес, – сказал Кэйр.

Франц встрепенулся.

– О, адрес! Адрес – это есть спасение! А как, где?

– В деканате, желторотик.

– Им запрещено давать адреса.

– Не бывает правил без исключений, бамбино. В деканате, чтоб ты знал, сидят вовсе не бесплотные ангелы, а вполне конкретные девочки. Они вполне доступны для конкретных форм убеждения. Эфенди Бурхан! Пока не растолстел, доставай-ка свои джангарские сласти.

– Кэйр, я только-только задремал.

– Придется проснуться. Хороший архитектор, знаешь ли, стоит рахит-лукума.

– Рахат-лукума, – обиженно поправил Бурхан.

Известный сластена Ждан выставил нос из-под одеяла. Он тоже попытался спасти лакомство.

– Право, не знаю, стоит ли будущему судье применять взятку.

– Дорогой мой, – наставительно сказал Кэйр, – мы не в муромских лесах. В Поммерне секретаршам не дают взяток. Только подарки.

– Нет, нет! – испугался Франц. – Рахат-лукум не есть взятка! Кэйр лучше знает. Кто из нас юрист?

– А я бы дал взятку, – зевая сообщил Ждан. – Не знаю, как в Поммерне, в муромских лесах она действует отменно. Что вы на меня так смотрите, ваша честь?

– Как?

– Да как на предварительно заключенного. Рано еще!

– А ты и впрямь… похож., – ухмыльнулся Кэйр.

– М-да, – сказал Ждан. – Деньги тебе доверить можно. А вот мысли – нет. Живо к делу пришьешь!

– А ты мысли правильно.

– Дурака вы валяете, – объявил Бурхан. – Оба.

– Так шутим же.

– Прекратите. Что, мир-дружба надоели? Набью!

Он высунул из-под одеяла волосатую руку и показал бицепс.

– Ты лучше рахат-лукум покажи, – попросил Франц. – Пожалуйста.

* * *

Кэйр вернулся часа через три. Франц ждал его на лестничной площадке.

– Ну что, что, узнал?

– Неужели сомневался?

– Нет-нет, что ты! Ни на минуту я не сомневался. А… где она живет?

– Пройдемте, гражданин, – строго сказал Кэйр, открывая дверь.

Войдя в комнату, он снял плащ, стряхнул с него дождевые капли, повесил на крючок. То же самое проделал со своей шляпой, и только после этого сообщил:

– Значит так. На медицинском факультете обучаются одиннадцать Изольд.

Франц охнул и ухватился за косяк. Кэйр усмехнулся и потрепал его шевелюру.

– Не печальтесь, юноша. Семь Изольд относятся либо к брюнеткам, либо к шатенкам.

– Брюнетки? Ну и что с того?

– Франц! До сих пор я знал, что от любви люди тупеют. Но оказывается, они еще и слепнут. Твоя-то ведь – блондинка. Неужто не заметил?

– О! Да, да, в самом деле. Моя… какое славное слово. Но, пожалуйста, продолжай.

– Продолжаю. Еще две Изольды учатся на первом курсе, так что, согласись, по возрасту не подходят.

– О, йа, йа. Гениально! Остаются всего две?

– Одна, поскольку вторая находится в академическом отпуске по уходу за малолетним детенышем. Мужеского пола, кажется. В итоге остается… кхэм!

– Мужеского пола, – эхом повторил несчастный.

– Кэйр! Ну что ты из него жилы тянешь? – не выдержал Ждан.

– А так интереснее, господин адвокат. Налейте-ка мне винца.

– Потерпишь, – сурово сказал Бурхан. – Выкладывай, что там у тебя в итоге?

– Да ладно, ладно. В итоге остается некая фройляйн Изольда Пуффольд. Проживает по адресу Грюнплатц двадцать четыре. Меблированные комнаты фрау Вейс.

Кирш вскочил. Глаза его пылали, а из ушей чуть ли не дым валил.

– Кэйр! Да ты мне… да я тебе…

– Понятно.

– Ну, по гроб жизни, в общем.

– Эк он вскинулся, – озадаченно сказал Бурхан.

Кэйр сморщился.

– По гроб не надо. Довольно будет, если не проклянешь через пару лет.

– Да ни за что на свете, старая ты брюзга! Она такая… такая… Богиня! Скажи ему, Ждан.

– Да ничего, девка вроде справная, – сонно сказал Ждан. – Только вот не знаю, как она по хозяйству.

Франц заметался между шкафом и комодом, выдергивая носовые платки, галстуки, носки, перчатки.

– Послушай, камарад, ну о чем ты говоришь? Какое там хозяйство! При чем тут это? Да она у меня и веника в руках держать не будет!

– Ага, – ухмыльнулся Ждан. – Только кочергу.

Он уже успел развестись с некоей огнедышащей доньей Маритой-Мартенсо Окомодо дель Агиррага де Такона и знал почем фунт семейного счастья. Но, по мнению Франца, это означало всего лишь то, что упомянутая донья Агиррага ни в какое сравнение не идет с божественной фройляйн Пуффольд. Он поражался, что остальные не видят столь вопиющей разницы. Отчаявшись объяснить всю ее глубину, Франц глубоко вздохнул.

– Ну, гершафтен, я… того. Пошел.

– Давай-давай, нибелунг. Марширен!

– Послушай, кунак, – сказал Бурхан, покусывая кончики своих роскошных усов, – а не мог бы мимоходом узнать, где проживает луноокая Инджин-ханум?

– Старик, о чем разговор? Кто-кто, а уж я-то тебя понимаю! Можешь не сомневаться.

– Погоди, сынок, – сказал Кэйр и торжественно поцеловал его в лоб. – Не забудь об ответственности, которую закон налагает на человека, ступающего на скользкую стезю брака.

Франц вырвался.

– Отстань!

Кэйр вновь его поймал.

– Стой!

Франц взвыл:

– Вас ист дас?! Ну что, что еще?

– Не надо ломиться в окно, дурень. Дверь-то у нас находится с противоположной стороны.

– Ах да, – очумело сказал несчастный. – Данке!

* * *

Франц не появлялся, что вполне ожидалось. В середине дня, когда немного распогодилось, Кэйр пошел прогуляться и тоже исчез. Это можно было объяснить, поскольку будущий судья любил предаваться уединенным размышлениям об уголовно наказуемом несовершенстве человеческой природы. Но когда запропастился еще и Бурхан, отправленный всего-то за хлебом в соседнюю лавку, Ждан начал удивляться. И чем ближе становился вечер, тем более росло его удивление. А затем и аппетит.

Ждан нашел сухари, растопил печь, сварил щи, похлебал их в совершенно непривычном одиночестве. Потом распахнул окно и выглянул наружу.

Из мансарды, в которой они жили, проспект Конграу просматривался почти на всем своем протяжении – от моста Звездочетов на юге до ворот Норди на севере. Поздние летние сумерки только начали сгущаться, фонари еще не зажигали, народу на улице было много, но ни Бурхана, ни Кэйра, ни тем более Франца в ближайших окрестностях Ждан не приметил.

Тогда он спустился вниз, вышел в скверик и пристроился на скамейке так, чтобы видеть перекресток перед собором. Покурил трубочку, поглазел на прохожих. Купил вечернюю газету, со скукой почитал о военных маневрах в федеральной земле Остланд, видах на урожай зерновых и о том, какой торжественный прием устроили послу эмира в курфюрстентаге. После чего вернулся восвояси. Дома, чтобы хоть как-то убить время, подтащил кресло к окну и принялся вязать варежку. Из шерсти, которую прислала муромская тетушка к прошлому Новому Году.

Прошло еще какое-то время. На Конграу фонарщики в черных шляпах один за другим зажигали газовые рожки. Ждана уже начинала одолевать дремота, когда в дверь вдруг постучали. Ждан испугался.

* * *

В эту дверь уже четыре года никто не стучал. Все приходящие, хотя и бывало их порой весьма немало, обходились без стука, поскольку в представлениях не нуждались. Ждан озадаченно молчал.

– Разрешите? – спросили из-за двери.

– Да не заперто.

Дверь отворилась.

Вошел седой старик в темном, наглухо застегнутом сюртуке. В руках он держал шляпу и трость с массивным набалдашником. За ним последовал крепкий мужчина в безупречно пошитом штатском костюме. Потом появились еще и два пожилых солдата. Служивые молча поставили на стол объемистый ларец и так же молча вышли.

Ждан наблюдал за происходящим с не меньшей молчаливостью. Прошлой ночью он был вынужден отпаивать страдавшего Франца, сам в стороне не оставался, поэтому соображал все еще не очень быстро.

– Позвольте представиться, – сказал старик. – Николя Фромантер, начальник управления статсбезопасности Поммерна.

– Управления чего?

– Статсбезопасности.

Ждан отложил спицы в сторону.

– Вы… серьезно?

– Очень.

– Послушайте, это не я.

Ждан был участником изрядного числа студенческих потасовок и прекрасно ведал, чем они заканчиваются. При неудачном исходе, конечно. Но раньше даже при неудачном исходе все заканчивалось в ближайшем полицейском участке, а тут – нате вам, сам шеф безопасности. Если не врет, конечно. Что за времена пошли? И что бы это могло значить?

Старик приподнял бровь:

– Не вы?

– Нет, не я.

– Разве я имею честь разговаривать не с господином Жданом Куземой?

– Ну почему? Имеете честь. С ним. Со мной, то есть.

– Не понимаю.

– Да я вообще сегодня дальше сквера никуда не ходил. Вот те крест, боярин! И не дрался давно. Старею, наверное. Щи вот сварил. Хотите?

Старик улыбнулся.

– А, вот вы о чем.

– А вы о чем?

– Я здесь по другому делу.

– Во как, – недоверчиво сказал Кузема. – А по какому?

– По поводу вашего дипломного проекта «Самоходный Скампавей». Можно присесть?

При всем своем замешательстве Ждан не смог удержаться и ревниво поправил:

– «Водоходный Скампавей», ваше превосходительство.

Шеф статсбезопасности усмехнулся.

– Ну, теперь я уверен, что попал именно туда, куда нужно. Так можно мне сесть?

– Да сделайте одолжение! Вот же лавка. Какая церемонная безопасность…

Старик сел, сложил руки на набалдашнике своей трости и некоторое время рассматривал Ждана.

Ждан заерзал, смущенно кашлянул, а потом выпалил:

– Прошу не серчать, ваша милость. А у вас есть «предъявительсего»?

– Предъявитель чего?

– У муромцев так называется удостоверение личности, – подсказал мужчина в хорошем костюме.

Старик серьезно кивнул.

– Похвальная бдительность, господин Кузема. Увы, «предъявительсего» я не захватил, поскольку обычно мне верят на слово. Впрочем, кое-какие документы у нас есть. Фердинанд, покажите.

Его помощник подошел к столу, отпер ларец и вынул свернутый в трубочку лист. Он развязал тесемку и сказал:

– Прочтите, сударь. Вам будет интересно.

Ждан взял свиток, прочел раз, прочел два и ахнул. В бумаге значилось вот что.

ОТЗЫВ

О проекте «Водоходный Скампавей»

Требуют доработки узлы крепления оси (с целью уменьшения трения), а также механизм разъединения-сцепления между канатным барабаном и водяным колесом. Мне кажется, запас прочности шестерен недостаточен. Более подходящим материалом будет не чугун, а легированная сталь. Идея же весьма хороша для создания самоходных барж и речных броненосцев. Рекомендую выделить деньги на постройку опытного образца уже в нынешнем финансовом году. Для начала можно использовать стандартные колеса водяных мельниц. Ходатайствую о денежном вознаграждении автора. Считаю необходимым пригласить его на работу в Инженерный Корпус Поммерна. Прошу передать копию настоящей рецензии г-ну Куземе.

Поздравляю Вас, коллега!

К сему:

Начальник ИКП

инженер-генерал Матео Лумба

– Надо же, – пробормотал Ждан. – Сам Лумба. Здорово! А про мельничные колеса я думал, ваше превосходительство. Знаете, размеры не те. Так, для несерьезных посудин. Понимаете…

– Я верю, – мягко сказал Фромантер. – Поэтому и пришел.

– Да? А можно узнать, зачем вы пришли? Я рад, конечно, очень польщен. И все такое прочее… Но ведь не каждый день к студенту заходит начальник безопасности целого государства! Эдак запросто.

Начальник безопасности утвердительно качнул головой.

– Не каждый. Сегодня – вообще первый такой случай, насколько мне известно. А пришли мы много зачем. Во-первых, господин Фердинанд, мой помощник, хочет вручить вам то самое вознаграждение, о котором ходатайствовал инженер-генерал Лумба.

Фердинанд запустил руку в ларец и вытянул оттуда красивый мешочек. Ждан тут же прикинул его на вес. Получалось солидно.

– Ого. Что, золото? Оберталеры?

Фромантер вновь улыбнулся.

– А если так, тогда что?

– Тогда – ого-го.

Ждан с удивлением оглядел всю длинную, полутемную, ставшую вдруг такой незнакомой чердачную комнату, в которой их компания прожила больше четырех последних лет. Сначала втроем, потом, когда появился еще и Бурхан, – уже вчетвером. Казалось, все выступы, щели, предметы, оставаясь на привычных местах, в то же время куда-то сдвинулись, приобрели новые признаки.

Откуда-то дуло. Пламя свечи, горевшей рядом с ларцом, из которого извлекали такие приятные вещи, колебалось. На потолочных балках шевелились тени, за шкафом заливался сверчок, из рукомойника капала вода. Но и эти будничные звуки не нарушали, не отпугивали подступающей тайны. Того волшебного «а вдруг», которого кто только не ожидает в молодости. А некоторые – до самой старости; из них потом легко получаются священники, сумасшедшие или бродяги. Еще писатели получаются, бывает такое.

– Продолжим? – спросил Фромантер.

– А продолжим, – азартно согласился Ждан. – Посмотрим, какие вы еще чудеса припасли.

– Никаких. Но есть предложение.

– Что, в шпионы? Нет, не пойду.

– Да почему обязательно в шпионы? Слишком уж вы для этого открыты, мой дорогой господин Кузема. Нет, мы предлагаем работу по вашей же специальности, инженером.

– Инженером? Но я еще не имею диплома. Пока не выдали.

– Имеете, – коротко сказал могущественный Фердинанд.

Он вновь открыл ларец, откуда на свет, а точнее, – в полумрак мансарды, явился диплом университета Мохамаут. В роскошной рамке, с кистями, печатями и семибашенным гербом Поммерна.

– Надеюсь, подпись вашего ректора вы узнаете?

– Фон Бельвитц, – пробормотал Ждан. – Что ж такое, а? Какой милый дипломик… Батюшки, да еще и с отличием… Позвольте, как так – с отличием? Я ведь так и не сдал этот чертов зачет по… В общем, есть один хвостишко.

– После письма генерала Лумбы вам его зачли, – сказал шеф безопасности.

– Кто зачел?

– Ученый совет факультета.

– Так, значит. Ученый совет еще замешан.

– Разумеется. Сколько вам будут платить, догадываетесь?

– Много, – сказал Ждан, кивая. – А в чем подвох?

– Подвох в том, что нужно работать в довольно глухом месте и соблюдать секреты. Не всю жизнь, конечно, а лет эдак пять. Вас это не пугает?

– Нет.

– Вы согласны?

– Нет.

Генерал Фромантер удивился.

– Почему?

Ждан замялся.

– Да так, причина несерьезная. Даже неловко говорить таким серьезным людям.

– Что-нибудь личное?

– Ну да.

– Это секрет?

– Ну, в общем – нет.

– Тогда не смущайтесь, прошу вас.

– Я не могу бросить друзей. Поклялись мы, понимаете, не расставаться. Всю жизнь.

– Ах, вот что. Прямо всю жизнь?

– Ага. Смешно, наверное.

Генерал Фромантер покачал головой.

– Напротив, достойно уважения. Более того, лично у меня это вызывает большое удовлетворение. Видите ли, именно такую причину вашего отказа предрекал мой помощник. Браво, Фердинанд! Вы хорошо подготовили этот разговор.

И шеф безопасности Поммерна дважды хлопнул ладонями. Его помощник скромно поклонился.

А Ждан вдруг разобиделся.

– Предвидели, значит, герр начальник?

Герр начальник умиротворяющим жестом развел ладони:

– Прошу не гневаться, сударь. Служба у нас такая, предвидеть.

– Да, как же! Поди попробуй на вас гневаться. Эк навалились на бедного студента, а? Раз предвидели отказ, думаю, что-нибудь заготовили и на этот случай. Что, разве нет?

– Конечно да.

– И что имеется на такой случай в вашем волшебном сундучке? Еще один документ?

– Верно. Мы люди бумажные, – усмехнулся Фердинанд. – Вот, полюбопытствуйте.

– Что это?

– Записка от господ Фоло и Чинтал-Уюка.

– О господи! А где же они сами?

– Читайте, читайте.

– Читаю.

«Ждан, не валяй дурака. Такой шанс выпадает раз в жизни. Мы уже согласились. Все закупки на дорогу сделаны, так что барахло можешь не собирать.

Кэйр, Бурхан».

– Почерк узнаете?

– Да. Кэйр писал. Значит, они уже у вас?

– У нас.

– Сидят в Семибашенном замке?

– Насколько мне известно, они сидят в своей каюте.

– В какой еще каюте?

– В не самой худшей каюте яхты «Поларштерн».

– Это же яхта самого…

– Верно. И в упомянутой каюте есть еще два свободных места. Точнее, одно, поскольку герр Кирш прибудет раньше вас.

– Что, и его уговорили?

– Да, только не мы.

– А кто?

– Флотский хирург.

– Хирург? Господи, так и знал! Что наш растяпа сломал на этот раз?

– Ничего, ровным счетом ничего. Физически герр Кирш вполне здоров.

– Что, психически тронулся?

– Не исключено. Дело в том, что младшего врача яхты его высочества зовут Изольдой Пуффольд. Вам знакомо это имя?

– Эге, вот что. Хирург, значит. Тогда бедняге Францу просто хана, сиречь крышка. Он согласится на что угодно. Простите-погодите, а яхта зачем? Куда плыть надо?

Фердинанд взглянул на своего начальника. Тот молча опустил веки.

– Хорошо. Я отвечу. Однако то, что вы узнаете, уже есть государственная тайна. Независимо от вашего решения вы должны обещать, что не будете ее разглашать.

– Как долго?

– На протяжении тех самых пяти лет, о которых говорил герр генерал. Согласитесь, это вполне правомочное требование с нашей стороны.

– Соглашаюсь. Бумагу подписать?

– Достаточно обещания.

– Даже так? Какая-то легковерная у вас безопасность.

– Не совсем. Мы изучали этический кодекс Мурома.

– Великого Мурома, – поправил Ждан.

– Виноват, Великого Мурома. В общем, слова боярина из рода Кузем для легковерной безопасности вполне достаточно. Мы знаем, что ваши предки не отказывались от своего слова, даже рискуя потерять голову. И даже ее теряли.

– Было дело. М-да, а вы работаете тоньше нашей Тайной Канцелярии, – признал Ждан.

– Мы знаем о разногласиях вашего рода с нашими коллегами из Тайной Канцелярии посадника. В общих чертах, конечно. Но мы на вашей стороне.

– Да? Спасибо за прямодушие. Плачу той же монетой. Несмотря на разногласия между моим родом и Тайной Канцелярией, воевать против Мурома я не стану.

– Никто и не предлагает, – сказал Фердинанд.

– Речь не идет о приглашении вас в инженерные войска Поммерна, – вмешался в разговор Фромантер. – Предлагаем обычный контракт. Вы будете вправе не делать ничего враждебного по отношению к родине.

– Ну, тогда мне больше нечего возразить. Только не пойму я, почему такое внимание ко мне, ведь у вас и своих инженеров хватает. Неужто все из-за водохода моего?

– Во многом – из-за него. Но еще и потому, что нам подходит вся ваша четверка. Жаль разбивать такую артель. Кроме того, инженеров как раз и не хватает. Для них вполне достаточно дел здесь, в Поммерне. А будет еще больше. Строятся новые крепости, спускаются на воду корабли, нужно расширять заводы…

– Ну хорошо, хорошо, – сказал Ждан. – Давайте, говорите вашу тайну.

– Ну давайте, слушайте. Мы имеем приказ его высочества основать заморскую колонию. Именно для этого нужна яхта, архитекторы, судьи, инженеры, судостроители.

– И вся тайна?

– Главная ее часть. С деталями вас ознакомят на борту «Поларштерна». Если согласитесь, конечно.

– Да пожалуй, что уже согласился. По рукам?

– По рукам. Отплытие через два часа.

– Что? Как? Уже?

– А чего откладывать? Экипаж у подъезда.

Ждан почесал в затылке.

– Ладно. Сейчас соберусь. Хочу только сказать…

– Что?

– Лихо вы работаете.

– Спасибо.

– За страх так не работают, верно?

– Верно.

– Вот это – ваш главный довод, – сказал Ждан.

Гости переглянулись.

– А ведь не ошиблась, – сказал Фердинанд.

– У нее хороший глаз, – согласился Фромантер. – И легкая рука.

– У кого хороший глаз? – спросил Ждан.

– У вашего рекомендателя.

– А кто меня рекомендовал?

Но генерал Фромантер уже выходил из мансарды и, видимо, не расслышал вопроса.

* * *

На улице шел дождь. Сами капли были теплыми, но со стороны Теклы тянул неприятный ветерок. Фердинанд предупредительно раскрыл над шефом зонтик.

– Спасибо, – сказал генерал. – Простуда сейчас ни к чему.

– Куда вы теперь?

– В порт. Нужно еще раз переговорить с адмиралом до его отплытия. Следующая наша встреча состоится очень нескоро.

– Я вызвал эскорт.

– Что ж, не помешает. Постараемся исключить риск хотя бы на нынешнем этапе, а то в последнее время у нас слишком уж много ляпсусов. Кстати, Фердинанд, вы выяснили, каким же это образом студенческой компании удалось устроить пикник прямо у места секретной стоянки «Поларштерна»?

– Самое вульгарное головотяпство, экселенц. Оцепление запоздало на десять минут, а прочесывать местность полицейские посчитали излишним. Решили, что в окрестностях такой виллы посторонних быть не может, поскольку этого не может быть никогда. Местный префект уже получил на орехи.

– Хорошо. Из Мурома что слышно?

– Обенаус уверяет, что бубудуски имеют сильного резидента в войсках де Шамберетена.

– Не понял. Барон что, не получил еще этого резидента?

– Пакетбот прибудет в Муром завтра.

– А, вот как. Что еще?

– Обенаус убежден, что еще один покаянский шпион бросил якорь в нашем Адмиралтействе.

– Вот это – действительно новость. Очень мило. Что о нем известно?

– По мнению барона, это офицер в ранге не менее корветтен-капитана. Служит на берегу, в ближайшее окружение морского министра не входит, но имеет отношение к поставкам продовольствия для главной базы флота. Будут распоряжения на сей счет?

– Да, разумеется. Дорогой Фердинанд, исходная информация у вас в руках. Шпион в Адмиралтействе… Вы знаете, что поставлено на карту. Сегодня же составьте список подозреваемых и приступайте к разработке. Приказываю сформировать для этого дела специальную группу.

– Кто возглавит?

– Один из моих заместителей, я думаю.

– То есть я?

– Можно и так. В средствах и людях – полный приоритет. Получите все, что запросите. Но через три дня жду первых результатов.

– Яволь, экселенц!

– А что пишут из Ситэ-Рояля?

– Два дня назад вторая эскадра Василиу еще стояла на рейде.

– На рейде? Значит, погрузка припасов окончена?

– Думаю, самый минимум. Покаянский адмирал очень торопится. Наверняка уже знает о наших сборах.

– Что ж, снаряжение крупных кораблей не утаишь.

– Особенно если в адмиралтействе действует резидент.

– Во всем этом есть и положительный момент.

– Положительный? – удивился Фердинанд. – Какой?

– Подготовка флота Василиу поглотила деньги, предназначенные для сухопутной армии Пресветлой. Полагаю, что раньше зимы они на нас не нападут.

– Сведения надежные?

– Из ведомства Ольховски.

– В таком случае затраты на подготовку нашей эскадры уже окупили себя!

– Вполне. Однако Мак-Магону предстоит еще разозлить покаянцев до такой степени, чтобы они на нас напали в то время, когда эмир их не сможет поддержать.

– То есть как раз зимой?

– Да, именно зимой и никак не позже. Для этого Мак-Магон готов пожертвовать последним кораблем.

В лице Фердинанда что-то дрогнуло.

– Вы так скептически оцениваете шансы на успех?

Генерал некоторое время помолчал, а потом сказал:

– В рейд уплывают замечательные люди. Без преувеличения – цвет Поммерна. Мак-Магон сделает все, чтобы сохранить и их, и свой флот. Но, дорогой мой Фердинанд, давайте трезво смотреть на вещи. У Василиу девятнадцать кораблей и двухкратное превосходство в артиллерии.

– Уже двадцать, – мрачно вставил Фердинанд. – Утром поступило сообщение, что в дельте Теклы замечен еще один линкор базилевса-императора. Не очень новый, но…

– Какой именно?

– «Орасабис».

– Сильная посудина. Что ж, тем более. Следует строить работу без расчета на то, что наша эскадра…

– А как же… – начал было говорить Фердинанд, но, заметив выходящего из подъезда Ждана, не закончил фразы.

* * *

Ждан был перегружен свертками. Следом за ним пыхтели оба солдата, которые тащили здоровенный, окованный железом сундук. Известно, что истинный мурмазей ни за что не покидает дом без надежного припасца.

– Я готов, герр генерал, – сказал Ждан.

– Желаю удачи, – рассеянно ответил шеф статсбезопасности, глядя куда-то поверх его головы.

Ждан оглянулся, но на серой стене доходного дома, который приходилось так внезапно покидать, ничего интересного он не обнаружил. Единственное, на чем мог задержаться взгляд, была реклама дамского салона с нескромным названием «Принцесса».

4. Игры дипломатов

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ БЕРНАРУ ВТОРОМУ ЛИЧНО

Ваше Высочество!

Фон Бистриц высадился в окрестностях Ситэ-Ройяля. Докладывает, что из Домашнего флота выделяются подкрепления Василиу. Речь идет по крайней мере о трех кораблях, один из них – линейный. Но не «Граф де Гевон», этот все еще в ремонте.

Начальник разведуправления Курфюрстенштаба

генерал-майор Ольховски

04.07.839

* * *

Любезно полуобернувшись к гостю, проконшесс провел его в свой кабинет, усадил перед камином, предложил вина, которое сам предварительно отведал, – словом, являл собой воплощенную добросердечность.

– Позвольте ваш плащ, барон. У нас не холодно.

– Право, вы ставите меня в неловкое положение, святой отец.

– Почему? Я слышал, вы не слишком религиозны.

– И все же особа духовного сана…

– Э, бросьте. Ни духовный сан, ни тем более моя особа почтения у вас не вызывают, – пренебрежительно сказал Гийо. – Между тем, в жизни бывают моменты, когда для пользы дела полезно забыть об этикете.

Обенаус не ожидал подобной прямоты прямо с порога.

– Полагаете, такой момент наступил? – спросил он, не скрывая удивления.

– Полагаю. Еще как полагаю! Есть очень серьезные причины для того, чтобы сегодня в этой келье оказались не проконшесс сострадариев и померанский барон, а лишь два трезво мыслящих человека.

– Разве можно трезво мыслить в келье? – усмехнулся барон.

– Почему же нет, если подают вино? – ответно усмехнулся проконшесс.

Обенаус отпил глоток и удовлетворенно кивнул.

– С таким вином может и получиться. Что ж, давайте попробуем.

– Дорогой Альфред… вы позволите так себя называть?

– Сделаете одолжение, дорогой Пакситакис.

– Вот и превосходно. Видите ли, мы с вами враги не только волею случая. Мы служим не столько своим господам, сколько своей идее, своей общественной системе. И служим искренно. Я сомневаюсь, что кто-то лучше меня знает, сколько удобных поводов использовать служебное положение в личных целях вы отвергли. Должен признать, я давно оставил надежду вас подкупить. Но из-за этого же уверен, что на ваше слово можно полагаться.

– Право, мне неловко, – сказал Обенаус.

– О, скромность есть величайшая добродетель, сын мой. Но я еще не все сказал. Вы – человек далеко не робкого десятка. Вы умны, умелы, находчивы, и вообще, щедро одарены судьбой. И вот, используя перечисленные качества, вы нанесли интересам Покаяны ущерб таких размеров, что возместить его можете только сами. Поэтому, если бы получилось привести вас на службу ордену и Пресветлой я считал бы это главным успехом своей жизни.

Обенаус сделал протестующее движение, но Гийо остановил его плавным жестом.

– Как вы знаете, уважаемый коллега, у меня есть основания вас не любить. Но я способен стать вашим преданнейшим другом. Верите?

А пусть его, пусть еще похвалит, – решил Обенаус. Приятно же. В полной мере только профессионал способен оценить профессионала. Да и время потянуть требовалось.

– Мне кажется, вы преувеличиваете значение моей особы, – все еще скромно отозвался он, оставляя вопрос о доверии в стороне.

Проконшесс без труда уловил в его словах оттенок кокетства и едва не усмехнулся. Вероятно, всерьез рассчитывал на успех вербовки.

О том, что вербовка началась, без труда догадался барон. Гийо не побоялся начать ее с комплиментов, поскольку все, что он сказал, являлось правдой. Однако правда в руках дипломатов – всего лишь средство, отнюдь не цель. Правда способна многократно усилить мощь похвалы. Искушенный бубудуск на этом и строил свой расчет.

– Преувеличиваю? Помилуйте, Альфред! Сила Поммерна – в торговле. Но прямого выхода к морю у вас нет – только через Муром. И вы платите немалую пошлину за транзит по Текле. Ох, и во многом же благополучие курфюрста зависит от позиции посадника! А эту позицию вот уже четыре года обеспечиваете вы, дорогой Альфред. Я бы даже сказал, очень дорогой Альфред… Что, разве не так?

– Ну, не совсем. Посадник прекрасно понимает, что если Поммерн ослабеет, Муром против вас долго не выстоит. Так что дело в собственных интересах этой купеческой республики. И не надо забывать о пошлинах, взимаемых за перевозку наших товаров. Муром действительно имеет от этого свой гешефт.

– Верно, все верно, – терпеливо кивнул проконшесс. – Но вы же не хотите сказать, что ваша деятельность бесполезна?

– Надеюсь, что нет.

– Об этом и речь.

– Хорошо, я понял вас.

– Вот и отлично.

* * *

Напольные часы в кабинете Гийо пробили четверть девятого. Большие и красивые, в корпусе из орехового дерева, с бронзовыми гирями.

– Кажется, эти часы изготовлены в Мюхельне? – предположил Обенаус, прислушиваясь к замирающему звону.

– Вы торопитесь?

– Нет. Просто очень ценю каждую минуту беседы с вами, дорогой Пакситакис. Это случалось не часто, правда?

– Да уж, мы досаждали друг другу какими угодно способами, только не визитами.

– Чего вы хотите? – вдруг спросил Обенаус.

Он всегда очень точно чувствовал момент перехода к сути, начало поединка, и стремился сделать первый выпад. Но в этот раз противник у него был неслабым.

– Стать вашим другом, разумеется, – мгновенно ответил Гийо.

– Это невозможно, – так же быстро заявил Обенаус, не теряя темпа.

Гийо мягко притормозил.

– Почему?

– Потому, что я служу Поммерну, а вы – Покаяне.

– Сейчас особый момент. При всех противоречиях у Поммерна и Покаяны появился общий интерес. И очень существенный.

Обенаус продолжал стрелять короткими вопросами.

– В чем?

– В предотвращении нашей общей гибели от лап ящеров. Полагаю, вы об этой опасности знаете.

– Да, конечно. Но всего лишь один корпус нашей армии до сих пор справлялся с этой проблемой.

Проконшесс сделал пренебрежительный жест.

– Это потому, что до сих пор ящеры пытались пробиться только через узкое ущелье Алтын-Эмеле. А что случится, если они двинутся во многих местах? Во сколько раз их орды многочисленнее ваших войск? В десять раз? В двадцать? В сто?

– В других местах располагаются горы. Рептилии не могут пройти через вечные снега.

– Да, так считалось, – усмехнулся Гийо. – До недавнего времени.

Обенаус на миг растерялся. То, что окаянный покаянец знает о сражении в ущелье, его не удивляло. Среди тысяч солдат корпуса генерала де Шамбертена непременно должны были отыскаться шпионы сострадариев. В армию курфюрста они стремились попасть с маниакальным упорством, особенно в артиллерийские части (там реже убивают). Но вот то, что Гийо знает о прорыве десятка ящеров из племени хачичеев через заснеженный и почти никому не известный перевал Грор, вот это оказалось сюрпризом. Приходилось делать вывод о том, что разведка Пресветлой работала несколько лучше, чем об этом думали в Поммерне. И уже ради такого неприятного открытия стоило побеседовать с проконшессом Гийо. Да пребудет Свет со всеми его ипостасями…

– Ну, что же вы молчите, дорогой Альфред?

– Думаю, именно это я и должен делать. Мы все еще не союзники.

– А пора бы.

– Что вы предлагаете?

– Мы готовы помочь.

– То есть ввести армию базилевса в Поммерн?

– Чем же еще можно остановить ящеров?

– Никаких ящеров у нас нет.

– Помилуйте! Когда они появятся, будет поздно. Давайте заглянем хотя бы на один ход вперед.

– А если заглянуть на два? Ввести ваши войска просто, а вот вывести гораздо сложнее. Простите, дорогой Пакситакис, ну вот нет у меня уверенности в бескорыстии его люминесценция Робера.

– Напрасно, – усмехнулся Гийо. – Его люминесценций Робер эпикифор особый. Ничто человеческое ему не чуждо, в том числе и бескорыстие. И потом, разве у вас есть выбор?

– А разве нет?

– Барон, вы блефуете.

– Отнюдь. Почему вы так уверены, что курфюршество не способно защитить себя?

– Потому, что ящеров много, слишком много, – терпеливо сказал проконшесс. – А свои лучшие дивизии курфюрст держит где? Правильно, отнюдь не в корпусе де Шамбертена, а на границе с нами, с Покаяной. Вместо того, чтобы двинуть их всем скопом на юг, к Драконьим горам. Причем ускоренным маршем…Неприступных крепостей не бывает, дорогой Альфред. А тринадцать тысяч солдат из корпуса де Шамбертена – это смешно.

Обенаус тут же прикинул, что тринадцать тысяч солдат в ущелье было около двух недель назад. Быстро работают сострадарии, быстро. Очень могло быть, что в Ситэ-Ройале располагали и более свежей информацией. Следовало попытаться узнать так ли это.

– Вы начинаете открывать карты, дорогой Пакситакис?

– Вот именно, вот именно. Только начинаю. И поверьте, не намерен останавливаться на полпути. Дело нешуточное! Если ящеры прорвутся, под угрозой окажется не только Поммерн, а весь север Афразии. То есть все земли, заселенные собственно людьми. И Покаяна не может игнорировать такую угрозу, поймите.

– Как не понять, понимаю. На каких условиях вы согласны помогать?

– На вполне разумных. Содержание войск – за счет Поммерна. Согласитесь, это будет вполне естественно.

– Что еще?

– Разумеется, группировка должна быть достаточно сильной.

– Сколько?

– Тысяч шестьдесят – семьдесят. Но лучше девяносто. Знаете, резервы никогда не бывают лишними. Его люминесценций говорит, что удача любит большие батальоны.

– Его предшественник на Земле говорил несколько иначе. Что бог всегда на стороне больших батальонов.

– У эпикифора был предшественник на Земле? – недоверчиво спросил Гийо.

– Некий Наполеон Бонапарт. Но прошу вас, продолжайте.

– Извольте. Боевые действия союзников могут быть успешными только при едином командовании.

– Чьем?

– Нашем, – после некоторой заминки сказал Гийо. – Но его высочество Бернар Второй может выражать несогласие по персональным кандидатурам.

– Понятно. Все?

– Нет. Войсковой тыл должен быть обеспечен от возможных беспорядков. Поэтому нужны небольшие гарнизоны в Нанже, Юмме, Бистрице. Ну, и еще кое-где.

Обенаус внутренне усмехнулся. Предложение означало оккупацию всей юго-восточной части Поммерна. Капитуляция без боя! А уж к Бистрицу бубудусков подпускать не годилось и на пушечный выстрел. Близ этой деревушки скрывался главный секрет и последний стратегический козырь Поммерна. Обенаус принадлежал к очень узкому кругу лиц, посвященных в высшую государственную тайну. Он знал, что в окрестностях деревушки Бистриц находится законсервированная база небесников. То есть землян.

Но и без этого предложение Гийо вызывало массу опасений. Союз кота и мыши… Армия Покаяны расположилась бы всего в двух-трех переходах от курфюрстенбурга Бауцен, столицы Поммерна. При этом в руках покаянцев оказались бы знаменитые Неза-Швеерские ворота, горная узость, о которую споткнулось уже не одно нашествие из Пресветлой.

Установив контроль над проходом, базилевс-император одним росчерком пера мог увеличить численность своей армии хоть до миллиона солдат. Будучи в здравом рассудке, на все это можно согласиться только под угрозой полной и неминуемой гибели. При всей ужасности ящеров до такой степени опасность еще не вызрела. И ее отсутствие проконшесс изо всех сил старался восполнить различными доводами для рассудка и апелляциями к чувствам.

– Дорогой барон! Присутствие иностранных войск – дело неприятное. Однако вопрос слишком важен для того, чтобы к нему подходили с традиционными мерками. На карте – миллионы жизней. Только вместе мы можем защититься от орд ящеров. Таким результатом будут гордиться потомки! Ибо это торжество разума над застарелыми предрассудками, пример свободного объединения народов перед лицом общей опасности. Это ли не достойная цель?

Несмотря на весь свой скепсис по отношению к правящей верхушке Покаяны вообще, и к Гийо в частности, Обенаус не мог не признать, что и смысл и логика в предложениях проконшесса присутствуют. Он даже на минуту усомнился в своих подозрениях, а также в необходимости тех мер предосторожности, которые предпринял. На часах было уже восемь тридцать пять, а плохих намерений бубудуск никак не проявлял.

– Благодарю вас, Пакситакис. Обязательно подумаю. Все, что я от вас услышал, непременно передам канцлеру Бройзе и его высочеству. Со всей возможной скоростью.

– Я очень рад, что мы можем понимать друг друга, – улыбаясь, сказал Гийо. – Предлагаю тост за улучшения отношений между нами и нашими странами.

– С удовольствием.

Оба выпили.

– Кстати, – небрежно заметил проконшесс. – Если его высочество так уверен в своих силах, то почему тогда он готовит пути к отступлению?

– Какие пути? – совершенно искренне удивился Обенаус.

Гийо взглянул на него с некоторым сочувствием.

– Хорошо держитесь, коллега. Ничего не отвергаете, ничего не подтверждаете, стремитесь ответить вопросом на вопрос… Как губка впитываете все, что выбалтывает неосторожный проконшесс. Но вот козырей в вашей колоде нет, а у меня их предостаточно, можете проверить.

– Например?

– Например, мне известно, что ваш флот в очень большой спешке готовится к дальнему походу. Разве это не означает возможность покинуть государство для вашего осмотрительного государя?

Обенаус огорченно развел руки.

– Даже не знаю, что вам и сказать, дорогой Пакситакис. Из множества объяснений вы избрали самое невероятное, и тут же в него уверовали.

– Так ли уж невероятное? Тогда объясните, что же еще могут означать все лихорадочные приуготовления курфюрстенмарине?

Барон решил не отрицать самого факта подготовки, который, судя по всему, был твердо установлен разведкой Покаяны. Взамен он надеялся узнать кое-что неизвестное для разведки Поммерна.

– Тому есть много причин. Соседство с ящерами заставляет нас заботиться о пополнении запаса импортных товаров. Это столь естественно, что…

– И курфюрст так этим озабочен, что готов предоставить для торговли даже «Поларштерн», свою личную яхту? – поинтересовался проконшесс.

И вновь Обенаус едва не поежился: информированность Гийо впечатляла. Так же, как способность видеть во всем не самые лучшие побуждения.

– Почему же нет? Его высочество Бернар – человек не меньших достоинств, чем его люминесценций Робер.

– Допустим, допустим. Объяснение правдоподобное.

Гийо вновь до краев наполнил бокалы неплохим померанским шерисом и пододвинул вазу с магрибскими фруктами. Обенаус вновь внутренне усмехнулся.

С собственными деликатесами в Пресветлой всегда было напряженно. Дефициты, карточная система, палочная дисциплина для населения. А спецраспределители – для бонз. Каторжники, послушники монастырей и армейские части в борьбе за чахлый урожай… И все это – вместо такой естественной частной собственности на землю. Обенаус подумал, что, по-видимому, любая общественная система, лишенная этой основы, может держаться только с помощью либо значительного насилия, либо значительного обмана. А чаще – того и другого, вместе взятых. Однако основной человеческий продукт такого общества должен быть двуличным и вороватым. Без данных качеств трудно выжить в системе, где власть говорит одно, подразумевают другое, а добивается третьего. Сделать какую-то карьеру, тем более – дипломатическую, без этих качеств уж и совсем невозможно.

Словно подтверждая мысли барона, святой отец отсалютовал полным бокалом, сделал добрый глоток и зажмурился от удовольствия. Он уже прикинул, сколько казенного винца можно списать на этот служебный ужин. В интересах Пресветлой, разумеется. И в рамках официального задания Бубусиды… Получалось неплохо. Все пока получалось неплохо. Этот померанец начинал плыть!

– Объяснение вполне правдоподобное, дорогой Альфред, – добродушно повторил проконшесс. – Но не будет ли полезной несколько большая степень откровенности? Давайте обмениваться информацией. Это значительно укрепит доверие между Ситэ-Ройялем и Бауценом.

– А вы не слишком форсируете события? – холодновато спросил Обенаус. – Улучшение отношений между нами началось меньше часа назад. До этого мы восемьдесят лет враждовали.

– Ставки слишком высоки. Дорог каждый день. И вы совершенно правильно поглядываете на часы, которые действительно сработаны в курфюрстенбурге Мюхельн. Никто ведь не знает, когда и где ящеры решатся на вторжение. Быть может, оно уже началось, пока мы беседуем. Между тем, войскам Покаяны потребуются многие недели, чтобы прийти на помощь. Почему бы уже сегодня не начать утрясание деталей?

– Был бы рад. Вопрос лишь в том, с какого конца браться.

– О чем вы?

– Два месяца тому назад флот базилевса-императора без всякого повода нанес повреждения нашему линкору «Прогиденс» и потопил фрегат «Сенжер». После этого начались захваты торговых судов. Об этих инцидентах и говорится в ноте, которую я вам вручал. Мне кажется, следует начинать с утрясания именно таких мелочей, дорогой Пакситакис.

Проконшесс спокойно кивнул.

– Да, этого вопроса не избежать. Видите ли, при дворе базилевса существует влиятельная группа лиц, которые считают что нападение на ваши корабли вкупе с блокадой устья Теклы сделает курфюрста более сговорчивым.

– Вы считаете морской разбой лучшим способом установления дружеских отношений?

Гийо поморщился.

– Пожалуй, «разбой» слишком сильное выражение. Не забывайте, мирный договор между нами так и не подписан. Следовательно, с юридической точки зрения наши страны все еще находятся в состоянии войны. Но если вы согласитесь на совместную оборону от ящеров, Поммерн получит вместо «Сенжера» равноценный фрегат, а родственникам погибших выплатят компенсацию. Торговые корабли будут возвращены, морскую блокаду, разумеется, снимут. Что скажете?

– Лучше все сделать в обратной последовательности.

– Это так важно?

– Да, у нас ведь тоже есть горячие головы.

– Если говорить серьезно, у ваших горячих голов нет шансов противостоять Покаяне ни на суше, ни на море.

Обенаус покачал головой. Он все ждал того момента, когда на него начнут давить, и, похоже, дождался. Что ж, пришла пора расставлять точки…

– А вы не спешите с выводами?

– Я? Спешу? – очень удивился Гийо. – Линейный флот курфюрста, даже если учитывать дряхлый «Зеелеве» и поврежденный «Прогиденс», насчитывает всего семь единиц. Помилуйте, что они могут сделать против тридцати шести линкоров базилевса? На что вы рассчитываете, дорогой Альфред?

* * *

Вот оно, – подумал Обенаус. Вот для чего затеяна встреча!

Коллега Пакситакис с самого начала не слишком рассчитывал на союз кота и мыши. Коллега желает знать планы курфюрстенмарине! Видимо, семь линейных кораблей – не такой уж и пустяк. Особенно, если учесть, что морские силы королевства Альбанис, исконного врага Пресветлой, лишь немногим уступают Покаяне. В этих условиях гибель трех-четырех крупных кораблей означает конец покаянского превосходства на море. Кроме того…

– Численное превосходство решает не все. Исходы сражений бывают неожиданными, дорогой Пакситакис. В любом случае ваш флот может понести потери.

– Вот-вот! Максимум, чего сможет добиться ваш доблестный Мак-Магон, и то при очень большом везении, – так это прорыва сквозь наши заслоны. Куда? В открытое море? Ну а дальше-то что? Без баз, при многократном превосходстве императорского флота эти корабли все равно обречены. Когда они погибнут – вопрос лишь времени.

– Тогда что вас беспокоит?

– Вот эти самые потери, о которых вы упомянули, – откровенно заявил Гийо. – Их надо свести к минимуму. И как только ваши горячие головы потеряют надежду чем-то повредить нам на море, их будет легче убедить в необходимости союза на суше. А выиграют все, поскольку уменьшится опасность уничтожения людей ящерами. Вдумайтесь: опасность полного истребления! Да по сравнению с такой угрозой все наши прошлые обиды по меньшей мере несерьезны, а по большому счету самоубийственны. Пора отбросить все, что мешает объединению! Право, барон, опасность столь значительна, что я решился прямо спросить вас, чего же ищет адмирал Мак-Магон в открытом море? Если у него нет задачи просто вывезти вашего государя на далекий остров с хорошим климатом?

Как ни владел собой Обенаус, он все-таки откинулся на спинку своего кресла. Конечно, следовало ожидать чего-то подобного. Но не в такой же незамысловатой форме! И так поспешно…

Гийо явно наскучило бродить вокруг да около. И проконшесс с восхитительным простодушием перешел к самой примитивной вербовке. В хорошем обществе, если нет возможности отвесить пощечину, подобные предложения отвергают с порога, либо оставляют без ответа. Однако на часах было только без девяти минут девять, следовало потянуть время еще. В этом не слишком хорошем обществе.

– Кхэм. Дорогой Пакситакис, я думаю, что о планах адмирала Мак-Магона лучше всего осведомлен сам адмирал.

– О, только не старайтесь убедить меня, что ВЫ ничего о них не знаете, – отозвался Гийо с проницательной улыбкой.

Видимо, он уже решил, что защита противника если не прорвана, то дает трещины, поэтому пришла пора усилить нажим.

– Альфред, поймите, крови не будет! До боя дело просто не дойдет. В любом месте, куда захочет отправиться Мак-Магон, мы можем собрать такие силы, что адмиралу ничего не останется кроме капитуляции. На самых почетных условиях, разумеется. В результате удастся избежать бесполезных жертв. Это ли не достойная задача, дорогой барон? Вы ведь пацифист, насколько мне известно.

Обенаус кивнул.

– Да, я противник войн. Все споры можно и нужно решать путем переговоров. Только для этого требуется обоюдное желание.

На лице Гийо проступил слабый румянец.

– Вот и давайте же, давайте! Судьба предоставляет нам уникальный шанс!

– Но я действительно не знаю планов адмирала Мак-Магона, дорогой Пакситакис…

И тут померанский посол выбросил наживку.

– …а мои личные догадки вряд ли кому-либо интересны.

В ответ проконшесс вывалил целую корзину.

– Ошибаетесь, очень даже ошибаетесь, дорогой мой Альфред. Ваши догадки настолько интересны, что вполне могут быть оценены графским титулом, как мне кажется.

Тут проконшесс заметил на лице собеседника невольную гримасу и поспешил исправиться:

– Впрочем, зная вашу исключительную щепетильность, я буду просить обрата эпикифора так не поступать. В самом деле, род Обенаусов испокон веков живет в Поммерне, именно ему и должен служить в будущем. Но вот в каком качестве? Я убежден, что вы, дорогой Альфред, как нельзя лучше подходите для роли канцлера. И это вполне возможно! Когда Поммерн и Покаяна заключат союз, мнение люминесценция ордена сострадариев станет весьма и весьма весомым, не так ли?

* * *

Часы наконец пробили девять.

Обенаус почувствовал усталость. Нет, он был более высокого мнения об искусстве одного из лучших дипломатов Пресветлой. Оставалось окончательно сорвать с него маску. Гийо выболтал вполне достаточно. Для одной беседы – даже более чем достаточно.

– Нет, такое предложение я принять не могу.

– Почему? – искренне удивился проконшесс.

– Дорогой Пакситакис, – с почти искренним сочувствием сказал Обенаус (выкладывался же человек изо всех сил!) – право, мне жаль, что вы понапрасну потратили на меня столько времени. Вы очень старались…

Гийо нетерпеливо его прервал.

– Но почему, почему вы отказываетесь?

– Да по многим причинам. Например, потому, что взятки брать нехорошо. В любой форме.

– Взятки? Какие взятки? Люминесценций не дает взяток! Он награждает.

– Ну, вот в этом наши мнения и расходятся, – мирно сказал Обенаус, поднимаясь из кресла. – Благодарю за очень полезную беседу. Был рад вас видеть, ваше просветление.

Проконшесс вспыхнул. Легкий румянец на его щеках превратился в крупные красные пятна.

– Жаль, – сказал он, дергая за шнурок. – Невероятно жаль. Видит Пресветлый, я действительно старался. Старался не доводить дела до крайности! Но, во имя Пресветлого, я обязан довести дело до конца.

– Крайности? Какие крайности? О чем вы, святой отец? – с недоумением спросил Обенаус.

– О том, что вы не уйдете, пока не ответите на некоторые вопросы. Я был с вами откровенен, дорогой Альфред, очень откровенен. Теперь – ваша очередь!

Гийо позвонил, и в дверях появилась очень хорошая охрана проконшесса.

– Ну вот, – огорченно сказал Обенаус. – И охота вам портить вечер, Пакситакис? Так хорошо посидели…

Гийо молча махнул рукой и бубудуски вошли в кабинет. Обенаус спокойно извлек свою шпагу. В другую руку он взял каминные щипцы. Гийо наблюдал за ним с ироническим любопытством.

– Не смешите, – фыркнул он.

Тем не менее благоразумно спрятался за спины своих монахов с военной выправкой.

Уже оттуда добавил:

– Учтите, Великий Муром гуляет. До завтра никто вас разыскивать не будет. Когда же нас спросят, мы ответим, что никакого барона Обенауса в глаза не видели. И совершенно неважно, поверит ли этому посадник. Обыск посольства Пресветлой Покаяны немыслим. Дорогой Альфред, вы проявили большую опрометчивость, явившись сюда. Сюда нужно либо не приходить, либо быть более сговорчивым. Добрый совет: не стоит переоценивать своих возможностей. Поверьте, есть боль, которую человеческий организм вынести не может.

– Боль? О! А ведь Орден сострадариев осуждает пытки. Разве не так?

– Речь идет не о пытках, а всего лишь о наказании, сын мой.

– Разве имеет право посол Покаяны наказывать посла Поммерна?

Гийо презрительно рассмеялся.

– Право? Жалкие уловки! Пытаетесь выиграть время, заговаривая мне зубы?

– Я пытаюсь уберечь вас от греха, святой отец, – серьезно сказал Обенаус. – Быть может, даже спасаю вашу душу. Дорогой Пакситакис, душа-то у вас только одна, в отличие от лиц.

– Вас беспокоит моя душа? Я тронут.

– Представьте себе, беспокоит. Кто знает, вдруг ваш Корзин в чем-то прав? Ну, например, в том, что тот свет в какой-то форме существует. А вместе с ним и какая-то форма ответственности за все, что мы творим на этом свете.

Гийо вяло хлопнул ладонями.

– Это был хороший ход, дорогой Альфред. Но бесполезный. Да, один посол не вправе наказывать другого. Но проконшесс истинного учения полномочен воспитывать заблудших любого ранга. Для ордена вы всего лишь один из померанских окайников. Только и всего.

– А, воспитание. Вот интересно, верите ли вы-то в Светлое учение.

– Не имеет значения.

– Пожалуй, вы ответили на мой вопрос.

– А вы не оставили мне выбора. Согласно учению святого Корзина Бубудуска…

Тут проконшесс был вынужден отвлечься.

– Эй, что там за шум?

* * *

Через зарешеченное окно послышались крики, визг, хохот, крутая муромская ругань. Из коридора протолкался обрат Сибодема и что-то возбужденно зашептал на ухо обрату проконшессу.

Гийо не сдержался.

– Стрелять? Стрелять надо было раньше, болван! Еще когда они полезли через ограду!

– Так ряженые ведь, ваше просветление… Иван Купала, уважение обычаев, и все такое прочее. Вы же сами приказывали… Да и много их, чуть ли не сотня.

– О, силы небесные! Олухи, кретины!

– Ето кто? – басом осведомились из коридора. – Эй, поп! Пошто сухой бродишь, пошто Заповедный не чтишь?

– Ваши законы не распространяются на подданных его величества Тубана Девятого, милейший.

– Еще чего! В Муроме? В Муроме распространяются. Всех макали, и тебя макнем.

– Что-о?!

– То-о.

– Немедленно убирайтесь! Да вы знаете с кем вы… Я – Пакситакис Гийо! Я проконшесс! Я – посланник самого базилевса!

– Ну, так и соблюдай обычаи, посланник. Магрибского посла макали? Макали. Прецедент! И лорда альбанского облили. Эвон, сам посадник муромский окропился, а ты чего – выше Тихона хочешь стать? Не, не выйдет! Да и нескромно. Тут у нас Муром, а не сумасшедшая Покаяна. Того ради и Бубусида нам не указ. Да чего там рассуждать, хватай его, ребята!

Тут в кабинет плеснули из ведра. Для пробы. Монахи разом повытаскивали из-под широких одежд оружие, но вдруг скисли, засомневались. Обенаус не видел, что творилось за дверью, но там что-то такое показали обратьям-телохранителям. Эдакое, серьезное, убедительное. Те разом и присмирели.

– Дикость, варварство! – бушевал Гийо. – Барон, вы когда-нибудь видели, чтоб так обходились с дипломатом?!

Обенаус простодушно улыбнулся.

– Да ни разу в жизни, дорогой Пакситакис. Вы чуть-чуть не успели показать.

Когда хорошая охрана расступилась, он еще имел удовольствие видеть, как покаянского дипломата за руки и за ноги тащили по лестнице.

– А-а! – вопил Гийо, – знаю я, чьи это проделки! Вас подставили, идиоты муромские!

– Каки таки проделки? – прогудел предводитель ряженых. – Закон Заповедный справляем. Ты давай того, поаккуратнее, т-твое просветление! Ишь какой неслушный…

А потом добавил, умница:

– Еттого, со шпажонкой, – тоже в бочку.

– Так мокрили уже, – сказал кто-то.

– Разве? Когда?

– Да поутру. Господин барон… это. Кавальяк выставляли. Предводитель ряженых почесал затылок.

– Кавальяк? Ну и чего? Пущай с попом побарахтается. Тудысть!

– Хлипкий он какой-то.

– Ничего. Не застудится, – ухмыльнулся Егудиил. – В бочке, почитай, вода уже святая!

Ряженые обидно захохотали. А Гийо, бултыхаясь в бочке под водосливом, лишь скрипел зубами. До него начало доходить, как тонко Обенаус все рассчитал и как изящно себя освободил: ни одного из участников опознать невозможно. Сколько сейчас ряженых в Муроме… И еще учел Обенаус, что ссориться с посадником Покаяне вообще ни к чему. Поскольку на носу война с Поммерном. Умен, пес. Ловок, шельма. Но ничего, ничего, ничего. Теперь против этого барончика ополчится весь Орден сострадариев и вся Пресвятая Бубусида. А уж проконшесс-то Гийо постарается…

– Шпагу, шпагу не отбирайте, – вдруг заволновался обрат Сибодема. – У барона то есть.

– А пошто?

– Иначе война будет! В виде боевых действий.

Ряженые опять захохотали.

– А если со шпагой макнем, война будет?

– Нет, наверное, – с умудренностью сказал Сибодема. – Только насморк.

И шумно высморкался. У него сильно чесалось под мокрой рясой, но он героически не чесался на виду у муромских дикарей. А то возомнят о себе несусветное.

5. Курфюрстен-яхт «Поларштерн»

Водоизмещение – 1730 тонн. Трехмачтовая баркентина.

Максимальная зарегистрированная скорость – 17,8 узла. Вооружение: 66 орудий калибром до 36 фунтов. Экипаж – 696 человек плюс 75 пассажиров первого класса.

Командир – шаутбенахт Юхан Свант.

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

СУПРЕМАТОРУ ОРДЕНА СОСТРАДАРИЕВ

КЕРСИСУ ГОМОЯКУБО ЛИЧНО

Обрат бубудумзел!

Эскадра Поммерна еще не появлялась. Установлено круглосуточное наблюдение. Разработана операция по временному контролю над одним из мостов.

С печалью сообщаю, что старания наставить на светлый путь посла Обенауса успехом не увенчались. Окайник упорствует, позволяет себе непотребные высказывания в адрес самого даже Великого Пампуаса нашего, святаго Корзина, злоумышляет на основы веры, вредит Пресветлой Покаяне, где и как только может. Еретик предерзок есть!

Обрат Керсис! Вынужден я просить благословения на Ускоренное Упокоение для нечестивца. Нет на этом Свете возможности для просветления Альфреда, барона фон Обенауса! А старший душевед обрат Замурзан и подавно так считает.

Да объявится воля Пресветлаго!

Да продлятся дни базилевса нашего,

Императора Тубана Девятаго!

Аминь.

К сему: Пакситакис, проконшесс

Писано в Муроме

июля 5-го дня 839 года от Наказания

* * *

Покачиваясь на мягких рессорах, экипаж катился в сторону Теклы. Его крыша порой задевала низкие ветви, стряхивая с них дождевую воду. Ждан удобно развалился на подушках и глядел в окно кареты.

Ночью и под дождем место недавнего пикника выглядело совсем иначе, чем днем. Хмуро, безрадостно. Над рекой висел плотный туман. Его полосы протянулись к берегу, расползлись по лесу и наполовину скрыли стволы сосен. Деревья от этого казались воткнутыми в серую массу как свечи в именинный торт. Или в пирог с черемухой, – подумалось вдруг Ждану. Он опустил стекло и выставил голову наружу. Тотчас же в ноздри ударила сложная смесь из запахов хвои, водорослей, прели; усилились стук копыт о намокшую песчаную дорогу, шум сосен, дребезжащий звон колокольчика. За шиворот скатилась холодная капля.

Ждан поежился, но голову не убрал, поскольку впереди показались ворота той самой усадьбы, в которой чуть больше суток назад гостевала честная студенческая компания. Оказывается, не только в сказках все может измениться в один день! От всего случившегося веяло тайной, приключениями, опасностями. Можно было сделать свою судьбу, сделать себя. Ждану это нравилось. Однако сильно много тумана окружало все дело. И в прямом, и в переносном смысле. Он подумал, что вопреки уверениям противошпионного генерала Фромантера какой-то подвох все же должен быть.

* * *

Карета миновала скупо освещенную виллу, повернула влево и покатила вдоль знакомого забора из красных кирпичей.

Минувшим вечером эту часть поместья Ждан разглядеть не мог, поскольку ее скрывал пригорок, и скрывал не случайно, – оказалось, что здесь в берег врезался узкий, облицованный серым камнем канал.

В нем белели две небольшие прогулочные яхты со свернутыми парусами. Еще одна яхта, лишенная мачты и укрытая брезентом, покоилась на слипе. Дальше, у самого выхода в Теклу, к стенке был причален морской баркас с полной командой гребцов. Перед ним карета и остановилась. Дверцу тут же распахнули.

Сильнее запахло речными водорослями. И еще смолой. В черной ночной воде канала качались блики газовых фонарей. На пирсе Ждан увидел флотского офицера в белом шарфе и перчатках.

– Господин Кузема-младший? – спросил офицер.

– Я есмь Кузема. Младший.

Офицер поднес к козырьку два белых пальца.

– Мичман Петроу. Тоже младший.

– О! Ваши предки из Мурома?

– Нет, из Песцов.

– Это где?

– Да в княжестве Четырхов.

– А! Ну, Четырхов – почитай тот же Муром. Приятно познакомиться. Меня Жданом Егорычем кличут.

Мичман еще раз поднес пальцы к козырьку.

– Виталий.

– А по батюшке?

– Анатольевич. Прошу на баркас, сударь. Через десять минут мы должны быть на борту.

– Во как, – без особого восторга отметил Ждан. – По минутам все рассчитано?

– А как же иначе? – удивился мичман Петроу. – Кригсмарине, дорогой земляк.

– Ладно. Посмотрим вашу кригсмарину.

* * *

Вечерний туман укутывал монаршую яхту. Издали были заметны только голые мачты. Лишь метров со ста пятидесяти корпус «Поларштерна» стал смутно прорисовываться, как на листе ватмана с размывкой.

Крепкие, тренированные матросы гребли на совесть, баркас плыл быстро, и вскоре в мутной туманной массе уже различался высокий борт с длинным рядом пушечных портов.

Ждан знал, что яхта Бернара Второго была выстроена по эскизам самого курфюрста. Она имела длину и оснастку линкора при несколько меньшей ширине и осадке. Эта относительная узость делала «Поларштерн» судном менее устойчивым при боковой качке, зато более быстроходным, способным оторваться от превосходящего по мощи корабля. А над быстроходными фрегатами яхта имела преимущество в артиллерии. На ее нижней палубе располагалось десятки очень дорогих пушек со стволами из лучшей стали. Их могло быть и больше, однако следующая палуба почти целиком отводилась под комфортабельные каюты, там на месте пушечных портов уютно светились прямоугольные иллюминаторы. Из этого следовало, что «Поларштерн» все же не предназначен для эскадренного боя, в котором корабли час за часом громят друг друга страшными бортовыми залпами.

Еще выше располагалась палуба, открытая в средней части, но с надстройками на оконечностях. Носовая из них, или форкастель, вмещала в себя просторный камбуз, кабестан и трапы в нижние помещения. На ее крыше стояла батарея легких пушек, сразу четыре из которых могли вести огонь по курсу. А в кормовой надстройке, начинающейся от грот-мачты, располагались личные апартаменты курфюрста и каюты для наиболее важных лиц из его окружения. Наконец над ними, в короткой надстройке между бизанью и кормовым свесом, обитали капитан и старшие офицеры.

В свое время Ждан с большим интересом изучал чертежи этого весьма оригинального корабля. Он знал, что острый нос и плавные, «зализанные» обводы в сочетании с уменьшенной шириной корпуса позволяли «Поларштерну» при хорошем ветре держать ход почти до восемнадцати узлов. Такая скорость давала возможность оставить за кормой не только линейные корабли, но и большинство фрегатов как Пресветлой Покаяны, так и Магриба. Ждан сомневался, что за яхтой смогут угнаться и самые быстроходные из линкоров Альбаниса. А если бы кто из них и догнал, то не слишком бы этому обрадовался: кормовая батарея «Поларштерна» была усилена и состояла из шести дальнобойных орудий.

Несомненно, курфюрст с самого начала замысливал свой корабль не только как средство для прогулок, но и так, чтобы при необходимости он мог справиться с ролью океанского рейдера. В Мохамауте профессора судостроительного факультета единодушно считали, что конструкция корпуса, оснастка и вооружение «Поларштерна» этой задаче вполне соответствуют. Иначе говоря, яхта годилась для одиночной игры в прятки с целым флотом.

* * *

На этом весьма необычном корабле Ждана действительно ждали. Сразу несколько матросов подхватили багаж и без лишних слов проводили его в четырехместную каюту по левому борту. Господа Фоло и Бурхан, как и утверждал начальник службы безопасности Поммерна, действительно находились в этой каюте и уже, под мерное покачивание, дремали в своих койках. Впрочем, дремали чутко. Едва Ждан вошел, оба сразу открыли глаза.

– Ну, – со смехом спросил Бурхан, – Каково?

Ждан только покрутил головой.

– Если б кто рассказал – не поверил бы. До сих пор не очень верится. Пошли погулять добры молодцы, и вдруг – трах, бах, здрасьте, – попали с бала на корабль… Между прочим, ты догадываешься, кто они, наши лесные бабки-ежки?

– Пожалуй, что догадываюсь.

– Ну и?

– Думаю, ты и сам догадываешься, – уклончиво отозвался эфенди. – В любом случае времени впереди много, рано или поздно мы все узнаем окончательно и совершенно точно. Да ты располагайся, располагайся. Чувствуй себя как дома!

– Как дома? Ишь, какой быстрый…

Ждан не спеша осмотрелся.

Их каюта напоминала не столько каюту, сколько номер не самого дорогого, но все же отеля. Пара двухъярусных коек располагалась вдоль наружного борта, а другая – напротив, вдоль внутренней переборки. Этот отсек можно было превратить в подобие изолированной спальни при помощи ширмы. Оставшаяся часть помещения тогда приобретала вид тесноватого, но отдельного кабинета с иллюминатором, письменным столом, полкой для книг, диванчиком и парой привинченными к полу табуретами.

Но больше всего поражала невероятная для парусного судна роскошь: слева от входа легкой переборкой был выгорожен туалетный блок с раковиной и душевой лейкой. А справа от пола до подволка располагался вместительный платяной шкаф. Вещи также можно было хранить в рундуках под нижними койками.

– Нравится? – поинтересовался Кэйр.

– Ничего, жить можно, – проворчал Ждан тоном бывалого профессионала. – Что, у меня, конечно же, верхняя койка?

– Ничего не поделаешь, голубчик. Чтобы претендовать на нижнюю, нужно приходить немного раньше. Или быть чуточку постарше.

Ждан бросил на верхнюю койку чемодан.

– Эх, слуга закона! Нахал ты, ваша честь.

– Есть немного, – признал Кэйр.

И тут же с большим умением перевел разговор в другое русло.

– Есть хочешь? Мы от ужина кое-что припасли.

– Спасибо, не могу. Мне пришлось съесть щи, которые я приготовил на нас четверых.

– Да когда ж ты успел?

– Успел. Представляешь, безопасность Поммерна, значит, меня у подъезда ждала, а я щи наворачивал.

– Мда, только ты так умеешь.

– И то с трудом. Знаешь, кое-как влезло. Чтоб добро не пропало.

Кэйр расхохотался.

– Ну вот. Мы так Францу и говорили, что голодным ты не приедешь.

– Я? Да ни в жисть. Кстати, а где этот заботливый Франц?

– О, Франц самозабвенно изучает профессию санитара. Боюсь, что видеть мы его будем нечасто. Ты знаешь, что нежная Изольда в действительности оказалась флотским костоправом?

– Хорошо, что не костоломом. Знаю. Но мне кажется, господа, что вообще-то мы знаем далеко не все, что следовало знать перед тем, как оказаться на палубе этого царственного корабля.

– Очень может быть, – сказал Бурхан.

– Тебя это не беспокоит?

– Все мы никогда знать и не будем, – философски заявил Кэйр. – Да и поздно уже, пожалуй.

– Никогда не поздно узнавать новое. Тем более – понимать.

– Например, что?

– Например, то, что наше появление здесь есть следствие нашего появлением на вилле. Как, кстати, она называется?

– Понятия не имею.

– Вот то-то. Совершенно ясно, что туда мы не должны были попадать. Но коль скоро попали, должны были молчать. А лучший способ обеспечить наше молчание – отправить всех четверых за тридевять земель. Разве не так?

Кэйр озадаченно сел в своей койке.

– Да, похоже на правду. Очень даже похоже. Но что из этого следует?

– Тогда возникает вопрос, почему мы должны были молчать. Между прочим, мне разрешили написать отцу только несколько слов. Нашел, мол, работу за морем, как устроюсь – сообщу.

– И мне, – сказал Ждан. – Тогда в спешке я не сильно задумался, а сейчас мне это не очень нравится.

– Честно говоря, мне тоже, – сказал Кэйр.

Бурхан кивнул.

– Ну, и почему такая тайна вокруг экспедиции?

– Это может означать только одно. Что есть силы, способные помешать, – сказал Кэйр.

– Правильно. Только зачем? На Терранисе ведь земель, не заселенных даже ящерами – хоть отбавляй.

– Верно. Но другого объяснения я не вижу.

– Э! – сказал Ждан. – Как бы там ни было, нас могут ждать разного рода неприятные неприятности.

– Вполне возможно. Например, в виде имперского флота.

– А вот об этом генерал, симпатичный такой старичок из статсбезопасности, упомянуть забыл! Ошеломил, понимаешь, дипломом, отзывом самого Лумбы…

– И золотыми оберталерами, – усмехнулся Кэйр.

– Верно. Тебе тоже дали?

– А как же. И я размяк не хуже тебя. Тут еще Франц замучил: соглашайся, да соглашайся. А то, говорит, помру.

Бурхан вдруг с треском захлопнул книгу, которую только что раскрыл.

– Не прогуляться ли трем смелым джигитам? – предложил он. – По палубе царственного корабля.

Кэйр и Ждан переглянулись.

– Ты считаешь…

Бурхан постучал костяшками пальцев по переборке.

– Врачи говорят, что свежий воздух перед сном полезен.

– Да ну, не может быть, – сказал Ждан. – Это у вас, в Джанге, все еще интриги любят.

– А в других федеральных землях всяк человек человеку друг?

– Ну, нет еще.

– Тогда послушай коварного джангарца. Если я и ошибаюсь, здоровье наше ничуть не пострадает.

– А сквозняки? – усмехнулся Ждан.

– Сквозняки, мой друг, опасны только в помещениях. Эх, не видели вы наших степей! Знаешь, вскочишь, бывало, в седло…

– Зато скоро увидим море, – вернул его на землю Кэйр.

* * *

Они покинули каюту, вышли на свежий воздух. И тут выяснилось, что на корабле, даже таком большом, как «Поларштерн», уединиться не так уж и просто, как может показаться с берега. Если вообще возможно.

Во-первых, места для прогулок были строго ограничены. Обычным пассажирам отводились лишь шканцы, то есть часть верхней палубы между грот- и бизань-мачтами. При этом значительное место здесь занимали пушки, бухты канатов, палубные лебедки и так называемые светлые люки, то есть забранные решетками проемы, через которые свет и воздух проникали во внутреннее пространство корабля.

А во-вторых, несмотря на поздний час, на верхней палубе было довольно многолюдно. Там прогуливались два величественных старца, сновали озабоченные матросы, присутствовали даже дамы с зонтиками; подле одной из них немым истуканом замер Франц. В общем, сразу стало ясно, что разговор без посторонних здесь невозможен и что именно влюбленный архитектор страдает от этого больше всех остальных обитателей «Поларштерна», вместе взятых.

– Утешает, что таких, как мы, здесь немало, – усмехнулся Кэйр.

– Каких «таких»?

– То есть решившихся сплыть из курфюршества.

– И что же в этом утешительного?

– Ну, не могут же все эти люди быть сумасшедшими.

Все трое посмеялись, но не слишком беззаботно.

* * *

«Поларштерн» стоял на якорях. Тем не менее, его слегка покачивало, и это наводило на неприятные размышления о том, что же предстоит пережить в открытом море. Моросил мелкий дождь, с реки налетали порывы прохладного ветра.

– Ну как, надышались? – усмехнулся Ждан. – Не пора ли…

– Подожди, – сказал Бурхан.

– Чего?

– Вот это я и хочу узнать. Тебе не кажется, что тут все чего-то ждут?

Кэйр огляделся.

– Да, похоже. Ну-ка, ну-ка… Слушай, мне тоже становится любопытно.

Пробили склянки. Почти сразу после этого в тумане послышались голоса, плеск весел. Вскоре к борту корабля подошел тот самый баркас, на котором приехал Ждан. В этот раз на нем прибыли сразу три женщины и несколько мужчин.

Дамы, едва поднявшись по трапу, опустили на лица вуаль и быстро прошли в кормовую надстройку. Вслед за ними прошагал и высокий, атлетически сложенный мужчина.

– Помилуйте, – сказал Кэйр. – Да ведь это же… Старина Ру-уперт.

– И как всегда – с пистолетами?

– А как же! Он, наверное, и спит с ними.

– И с гитарой.

– Послушайте, а ведь самую младшую дочь самого… самого… – Ждан запнулся.

Кэйр мягко притронулся к его могучему плечу.

– По-моему, в самом деле становится чересчур свежо. Ты предлагал вернуться?

– Да ладно, ладно, могу и вернуться. Только на ногу не наступай. И что за мода такая?

– Уговорил. Надеюсь, ты не сболтнешь…

– Почему? Подумаешь – принцесса. Девка как девка. Она же нормальная! В отличие от вас.

* * *

Всю ночь в приоткрытый иллюминатор слышались плеск волн, шум дождя. Под этот шум и под мерное покачивание спалось просто богатырски. Ни шаги на верхней палубе, ни команды офицеров, ни хлопанье парусины абсолютно не мешали. Все четверо друзей наверняка проспали бы завтрак, если бы их почтительно не разбудил коридорный матрос.

– Внутренний распорядок вступил в силу, господа, – сказал он. – Потому как мы уже в походе.

– Уже? – неприятно удивился Кэйр.

– Так точно. Позвольте напомнить, что завтрак в восемь тридцать.

– А позже нельзя? – зевая, спросил Ждан.

– Можно, герр инженер. В любое время. Только уже за собственный счет.

– Э! А в восемь тридцать, значит, бесплатно?

– Так точно. По условиям контракта.

– Тогда встаем. Эй, сони, штейт ауф! Ибо промедление штрафу подобно.

– Прошу прощения, – сказал коридорный. – Господа, обязан вас предупредить, что в кают-компанию принято являться при галстуках.

– Спасибо, любезный, – сказал Франц. – Вот тебе полталера.

– Виноват, – сказал матрос. – «Поларштерн» – боевой корабль, гершафтен. В кригсмарине чаевых не берут.

– И давно? – удивился Кэйр.

– А разве когда-нибудь брали? – удивился матрос.

– Прекрасный ответ.

Матрос ухмыльнулся.

– Благодарю, ваша честь.

Он откозырял и почтительно прикрыл за собой дверь.

– Ну и шельма, – заявил Кэйр. – Настоящая находка для юстиции.

– Брось, он отличный парень, – не согласился Франц.

– Но чаевые все же берет, – заметил Ждан. – Или я ничего не понимаю в рожах.

А Бурхан сделал обобщающее заключение:

– Значит, пригодится. Кэйр, ты случаем не знаешь, как его зовут?

– Флогуа.

– Как?

– Флогуа.

– Странное имя. А откуда ты знаешь?

– Странно, что ты об этом спрашиваешь.

– А, ну-ну. Братцы, все волнения ни к чему! Экспедиция закончится благополучно, ибо сам великий Кэйр с нами. А ему все ведомо под Эпсом.

Кэйр лениво запустил подушкой. Но попал во Франца.

– Вот все и началось, – с неожиданным здравомыслием сказал влюбленный. – Непонятно, чем закончится. А вы беситесь, ваша честь.

* * *

Кают-компания занимала место от борта до борта. Несмотря на хмурую погоду, обычного корабельного сумрака в ней не имелось. Это самое просторное из помещений монаршей яхты располагалось прямо под длинным решетчатым люком, а кроме того свет проникал еще через боковые иллюминаторы, имевшие несколько большие размеры, чем в каютах.

В восемь двадцать пять столы уже были накрыты. На каждом стояла табличка с номером каюты, так что гадать, куда и кому садиться не требовалось.

Народу было много. В салоне находилось не меньше семидесяти гражданских лиц. Большинство были молоды, но уже не юны. Женщин и мужчин среди них оказалось примерно поровну, причем многие явно составляли семейные пары.

Все учтиво раскланивались, с готовностью представляясь друг другу. Кого здесь только не было – строители, агроном, акушерка, молодой, с веселыми глазами астроном, две школьные учительницы, кузнец с молотобойцем, трое полицейских, четверо фермеров с женами, аптекарша, пастор, каретник, булочница, гончар, портниха и даже профессиональный охотник на динозавров, – в общем, первая заморская колония Поммерна не должна была испытывать нехватку специалистов как минимум несколько лет.

В восемь тридцать пришел капитан со старшими офицерами, причем последний из них перешагнул коммингс с боем часов. Видимо, такая точность являлась особой формой флотского щегольства.

Капитан «Поларштерна» внешность имел внушительную, – высокого роста, мощного, несколько тучного сложения, с наголо бритой головой, но с густыми усами и бровями.

Пассажиры на яхте курфюрста подобрались и воспитанные, и дисциплинированные. Как только корабельное начальство заняло свои места, шум голосов, звяканье ножей и вилок, стук отодвигаемых стульев, – все это быстро стихло.

– Дамы и господа, – сказал капитан. – Я – командир яхты «Поларштерн» шаутбенахт Юхан Свант. А это мои главные помощники: обер-офицер Эрвин Геффке, штурман Анджей Омеловски и старший врач Мехрам Индиз. Хочу поздравить всех с началом нашего рейса, который правильнее считать походом. Цель его вам в общих чертах известна, поэтому говорить о ней особой необходимости нет. Но многие из вас на борту военного корабля оказались впервые, поэтому могут возникать различные бытовые проблемы. С каждой из них вы можете обращаться к любому члену команды. Мы постараемся, чтобы плавание прошло как можно менее обременительно и даже, насколько позволят обстоятельства, комфортно. Однако нас наверняка ждут и штормы, и неизученные берега, и опасные фарватеры. Кроме того, скажу прямо: возможны и бои, поскольку устье Теклы блокировано императорским флотом.

– Вот оно что, – тихо сказал Кэйр.

– Короче говоря, – продолжал капитан, – не исключаются ситуации, когда судьба всех может зависеть не только от команды, но и от любого пассажира. Поэтому каждый из мужчин пройдет соответствующую подготовку и получит место по авральному расписанию. Занятия и тренировки займут не больше двух часов в сутки, все остальное время – личное. Вот и все, что я собирался сказать. Желаю всем приятного аппетита!

* * *

За завтраком все четверо свежезавербованных колонистов с любопытством озирались. Обращало внимание, что часть мест за почетным капитанским столом оказалась незанятой, – некоторые из пассажиров не пришли. Причем пассажиры весьма знатные. Не слишком учтивый господин Кузема не преминул спросить о них мичмана Петроу-младшего. Молодой офицер взглянул на него с некоторым замешательством.

– Я думаю, эти места могут еще пригодиться, господин инженер.

– И я так думаю, – кивнул Ждан.

И продолжил с простодушным упрямством:

– А для кого?

– Поживем – увидим.

– Скрытничаете?

– Прошу извинить. Видите ли, вопросы, связанные с пассажирами, в мою компетенцию не входят.

– А что входит?

– Трюмная команда.

– Эге! Так вы инженер?

– Так точно.

– Морской Корпус заканчивали?

– Нет, Мохамаут. Потом подписал контракт, окончил ускоренные курсы. Ну, и – сюда.

– Понятно. Слушайте, возьмите меня в свою команду.

Мичман озадаченно отложил нож и вилку.

– Вас? Простите. В качестве кого?

– В качестве аварийного расписания.

– А кто вы по образованию?

– У меня такой же диплом судостроительного факультета, как и у вас.

– О!

– Ага. Так что, договорились?

– Разумеется. Правда, я должен еще получить добро от старпома, но думаю, он возражать не будет. Как вы относитесь к экскурсии по кораблю, коллега?

– С превеликим удовольствием. Я ведь изучал чертежи! А что, сильно течет посудина? Восемнадцать лет ведь плавает.

Мичман едва не подавился от возмущения.

– Да ни капли! Сударь, «Поларштерн» не на магрибской верфи строили.

Отработанным движением Кэйр и Бурхан наступили мурмазею сразу на обе ноги. Франц тоже пытался, но опоздал и наступил на ногу Кэйра.

Ждан охнул и принялся заглаживать промах.

– Ну, ну, не серчайте. Это ж я так… любя спросил. Без преувеличений. Вот именно. Разве можно оставаться равнодушным к такому кораблю, как «Поларштерн»? Это же сказка! Это ж… фея океанов! Вспомните изысканную заостренность носовой части, изящный подъем линии киля к корме, или этот восхитительный, полный свободы развал шпангоутов на миделе! А шкотовые лебедки? Ненамокающие паруса?

– Оу, – сказал Петроу.

– А система самотечного водозабора по трубам от форштевня? А высота мачт? А свинцовый балласт? А устойчивость на курсе? Нет, назовите мне еще хотя бы один корабль, не оставляющий волн в кильватере!

– Не могу, – признался мичман. – Волны, вообще-то… немного есть.

– Быть может, тогда вы знаете какое-то иное судно, сохраняющее сухой бак при волнении до пяти баллов?

Глаза Петроу-младшего загорелись.

– Таких больше нет.

– Герр Петроу…

– Зовите меня Виталием!

– Продолжим, Виталий. Если вы и видели коробку, которая при водоизмещении почти в две тысячи тонн имеет скуловые кили и при этом совершает циркуляцию радиусом…

– Довольно! – воскликнул сраженный Петроу. – Сударь, сразу после завтрака жду вас в грузовом трюме. Если опоздаете хоть на минуту – обижусь. Вы сами увидите, с какой точностью…

Кузема многозначительно глянул на друзей.

– Силен, – прошептал Бурхан. – Могет.

Франц показывал сразу два больших пальца.

– Безотказный механизм, – усмехнулся Кэйр. – Стоит наступить на ногу, как тут же просыпается гений.

* * *

Сразу после завтрака исчез не только Ждан, но и Франц; последний, конечно же, отправился осваивать санитарное дело. А вот Кэйру и Бурхану идти никуда не пришлось, – их определили в аварийную команду пассажирской палубы.

Под руководством Асмодей Сидорыча, младшего боцмана, но при этом, что было гораздо существеннее, еще и старшего буфетчика, они принялись изучать расположение спасательных средств, аптечек, пожарных помп и брезентовых рукавов. Пассажирскую палубу прошли из конца в конец, – от четырехтонных пушек в кормовом салоне до таких же чудовищ в носу.

Обучаемые проявили неподдельный интерес и высокое уважение к наставнику, чем быстро завоевали его расположение. Расщедрившись, боцман повел их показать даже корабельную крюйт-камеру.

– Так не положено, же Сидорыч, – сказал один из часовых.

– Да будет тебе, – сказал Асмодей, хитро щурясь. – Пущай одним глазком глянут. А я уж вас при раздаче харчей не обижу.

Матросы переглянулись.

– Лучше лишней чарочкой не обойди.

– Замотано, – кивнул Сидорыч.

Старший часовой выглянул в коридор и махнул рукой.

– Только быстро, – сказал он. – И через окошко глядеть будете, в самое нутро не пущу.

– А в самое и не надо.

– Спички выкладывайте, – потребовал второй матрос. – Зажигалки, кресалы. В общем, все огнеопасное, у кого что есть.

В крюйт-камеру вели тамбур и две двери.

Одна из них была завешена шторой из грубошерстного сукна, – чтобы препятствовать свободному проникновению воздушных потоков. Поскольку порох боялся сырости, наружные стенки камеры были обшиты листами жести, а изнутри – пластинами свинца с тщательно пропаянными стыками. Освещалось адское помещение фонарем, расположенным за стеной и отделенным двойным слоем толстого стекла. Через окошечко с такими же стеклами Кэйр с Бурханом несколько секунд рассматривали зловещие бочки и груды артиллерийских картузов.

– Жуткое дело, – сказал Бурхан. – Тут ведь тонны пороха!

– Тонны, – кивнул часовой.

Сидорыч не забывал о главной задаче.

– Запомните, господа. Крюйт-камера находится ниже уровня ватерлинии. На случай пожара она при помощи трубы соединена с забортным пространством, – сказал он. – А клапан располагается вот за этой стеной, в сухарной кладовой. Если его открыть, крюйт-камера доверху заполняется водой за четырнадцать минут.

– Целых четырнадцать? Не слишком ли долго, чтобы предотвратить взрыв? – спросил Кэйр.

– А никто не пробовал проверять, – усмехнулся часовой. – Неинтересно.

Асмодей Сидорыч щелкнул крышкой карманных часов.

– Занятие закончено, господа, – объявил он. – Можете подышать воздухом.

* * *

С минувшего вечера Кэйр с Бурханом на верхней палубе не появлялись. За это время произошло много изменений. В кильватере «Поларштерна» появились два корабля-близнеца с невысокими узкими корпусами. А впереди с борта на борт медленно переваливался огромный флагманский линкор «Денхорн», на котором плыл сам гросс-адмирал Мак-Магон.

Текла заметно расширилась. С малооблачного неба сиял Эпс. Шумела вода. Дул устойчивый юго-восточный ветер. Вся небольшая эскадра безостановочно двигалась вниз по реке и к четырем часам пополудни достигла курфюрстенбурга Сентубал, столицы федеральной земли Сентуберланд. На палубе появились оба величественных старца и принялись неторопливо беседовать, поглядывая на город. Некоторые из их фраз были слышны.

– …помилуй, Саймон, ты всерьез считаешь, что твоя опера лучше…

– …нет, дорогой мой, это больше, чем необходимость. Это благо. Иначе выродимся.

– …Альфонс? Ну почему, вполне вменяем. Но давай-ка…

Тут один из старцев взял другого за локоть и оба преспокойно поднялись на капитанский мостик. Вахтенный офицер отвесил им почтительный поклон. Очень заинтригованные Кэйр и Бурхан молча переглянулись. Кэйр развел руками, – мол, если на корабле есть принцесса, то почему бы не быть и… Бурхан понимающе кивнул.

В Сентубале эскадру явно ожидали. На идущий почти восьмиузловым ходом «Денхорн» с почтового баркаса ловко перебросили несколько пакетов. Несмотря на дневное время, мост через Теклу оказался разведенным, старинная цитадель салютовала орудийными залпами, а из устья Сенты на всех парусах вышел еще один линкор. Он обогнал «Поларштерн» и пристроился сразу за флагманским кораблем.

– Ого! «Василиск», – прочел Бурхан. – Наша охрана усиливается.

– Вряд ли ее достаточно, чтобы одолеть флот базилевса.

Эфенди пожал плечами.

– Вероятно, это понимаем не только мы.

– Будем надеяться, – вздохнул Кэйр.

Но вскоре от тревожных мыслей его отвлекли живописные пейзажи средней части Теклы. Подгоняемые течением и ветром, корабли миновали небольшой городок Руссиш-Мишке и приблизились к примечательному месту.

Здесь с двух сторон к руслу реки тянулись лесистые отроги Вест-гор и Рудного хребта. Исполинскими сторожевыми башнями над долиной господствовали слева пик Арвадор, а справа – плоская гора Обенаус, увенчанная старинным баронским замком. Обе вершины опоясывали хвойные леса, ниже которых желтели поля пшеницы. А вдоль реки были видны черепичные крыши многочисленных ферм.

В этих горных вратах, проточенных Теклой задолго до появления на ее берегах людей, постоянно дули сильные ветры. Причем дули то с севера на юг, то наоборот, с юга на север, помогая кораблям либо подниматься вверх, либо спускаться вниз по течению. Ветер также усердно трудился, вращая крылья мельниц; особенно много ветряков находилось в окрестностях деревушки Лерфурт, где оба берега буквально шевелились.

К этому месту эскадра подошла в то время, когда дул нужный ветер, и дул сильно. На широкой глади Теклы появились белые барашки. Туго надутые паруса «Поларштерна» гудели. Заметно кренясь на борт, яхта поглощала милю за милей и постепенно стала нагонять идущий впереди «Василиск».

Вахтенный офицер что-то прокричал в рупор и матросы быстро вскарабкались по вантам и начали сворачивать самый верхний парус на грот-мачте. Кэйр и Бурхан задрали головы, намереваясь полюбоваться этой головокружительной работой, но за их спинами послышался очаровательный голосок, называющий их по именам. Оба обернулись. Перед ними стояла одна из горничных, накрывавших стол на загадочной вилле.

– Мэтр Фоло и эфенди Чинтал-Уюк?

– Именно так, – сказал Кэйр, снимая шляпу. – Поименно.

– Господа, если вы не очень заняты…

– Мы не очень заняты, Роза, – жгуче улыбаясь, сказал жгучий красавец Бурхан.

Девушка зарделась.

– О, вы меня помните… Господа, вас приглашают в… в… Ну, в общем, приглашают.

* * *

Их пригласили в адмиральский салон. Там-то они и увидели самых важных пассажиров, места которых пустовали в кают-компании.

Вдоль кормовых окон стоял длинный белый диван, а на диване, слева от прохода на балкон, сидели Камея с Инджин. На столе перед ними находилось несколько приборов и ваза с фруктами. В углу салона сидел Руперт и читал свежую сентубальскую газету.

– Ру-уперт, – сказала Камея.

Руперт привстал и поклонился.

– Добрый вечер, господа, – сказала Инджин. – Вы не откажетесь с нами запоздало пообедать?

– Или преждевременно отужинать? – улыбнулась Камея.

– Ваше высо…

– Тс-с, – Инджин сделала страшные глаза. – Нет здесь никаких высочеств. Потому что враг не дремлет! Ну, вот скажите мне откровенно, ваша честь, где вы тут видите хоть одно высочество?

– У Фемиды глаза должны быть завязанными, – поклонился Кэйр. – В нужный момент, конечно.

– Да где ж тут поместиться высочеству? – удивился Бурхан, трогая низкий потолок.

Камея рассмеялась.

– Прошу к столу, господа. Рада, что наша компания воссоединяется. К сожалению, Изольда сейчас дежурит в лазарете. Господин Кирш… ну, вы понимаете. А вот господин Кузема, я надеюсь, появится, как только его обнаружат в недрах «Поларштерна».

И господин Кузема появился. Стоило Магде Андреевне вынести супницу, как он и появился. Запыхавшийся, всклокоченный, но чрезвычайно довольный.

– Ах, вот оно что! Тайны раскрываются, – пропел он с порога. – Здрасьте, всем! Камея, так вы, значит, прин…

Бурхан показал ему кулак.

– Господа! Только не наступайте мне на ноги. Завели, понимаешь, моду… Лучше намекните, чего нельзя делать. Я же сообразительный!

– Тогда делай вид, что ничего не соображаешь, – сказала Магда Андреевна.

– А, это пожалуйста. Это я хорошо умею.

– В самом деле. Получается. Ну, садись, милок, садись. А то суп стынет.

– Я должна перед вами извиниться, господа, – сказала Камея, когда все отдали должное супу. – За то, что вы оказались на борту «Поларштерна». Спасибо, что не отказались.

– А если б отказались? – спросил Ждан.

– Сидеть бы вам в Семибашенном замке, – сообщил Руперт.

Это прозвучало столь внезапно и противоестественно, словно заговорила статуя.

Бурхан медленно промакнул салфеткой свои усы.

– Правда? – спросил он.

– К сожалению, да, – сказала Камея.

– О, недельки две, не больше, – поспешила успокоить Инджин.

– А как же презумпция невиновности, на незыблемости которой так настаивает его высочество Бернар Второй? – спросил Кэйр.

– Была бы нарушена, – вздохнула Камея. – Господа, вы имеете полное моральное право обижаться и даже чувствовать себя оскорбленными. Однако выхода не было. На карту поставлено столь многое, что требовалось исключить саму возможность случайной утечки информации. Прошу меня понять.

– Вот как… И почему вы решили нам об этом рассказать сейчас?

– Чтобы вы имели представление о степени серьезности дела.

– Простите за прямоту, но не поздновато ли? – спросил Ждан. – Мы ведь уже плывем.

– Нет. Не поздновато. Скоро эскадра будет в Муроме. Это последнее место, где вы можете изменить свое решение.

– Но… контракты? – спросил Кэйр.

– У меня достаточно власти для того, чтобы их аннулировать и даже выплатить неустойку.

– А как же возможная утечка информации? Вы об этом думали?

– Думала. И тоже прошу извинить меня за прямоту, но после Мурома утечка информации уже не слишком важна. Дальше все будет зависеть от быстроты нашего плавания. Вам же советую подумать, в частности, вот о чем. Практически неизбежен бой с численно превосходящим флотом Покаяны. Быть может, не один бой. Лично я верю в искусство наших моряков, но исключить ничего нельзя.

– Тем не менее, вы плывете?

– Я – другое дело. В силу ряда причин у меня нет выбора. У вас он теперь есть.

Молодые люди погрузились в молчание. Магда Андреевна принесла жаркое.

– Ну, нет, – сказал Ждан, отрезая здоровенный кусище. – Повидать мурмазеев было бы неплохо. Но если я сбегу, что про меня Виталька Петроу подумает?

Он подумал сам и отрезал от здоровенного кусищи кусок поменьше.

– Да и «Поларштерн» покидать жалко. А ты как, Бурхан?

– Негоже джигитам убегать от опасности, которую не боятся женщины, – ответил эфенди с жутким джангарским акцентом.

Оба посмотрели на Кэйра. Мэтр отложил вилку, поправил салфетку, вздохнул.

– Кто-то же должен присмотреть за презумпцией невиновности в этой дикой экспедиции.

– Так, – сказал Бурхан. – Франца можно не спрашивать.

– Э, Франц…

Вздохнули все трое.

– Ребята, – сказала Инджин. – Какие вы молодцы…

– Ру-уперт, – нежно позвал Бурхан.

– Да?

– А что, если б мы сейчас отказались? На сколько б нас тогда засадили?

6. Страсти муромские

БУБУДУМЗЕЛУ ГОМОЯКУБО

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Обрат Керсис!

Какие меры приняты против выхода в море эскадры Мак-Магона? Когда эта попытка может произойти? Что планируете делать в случае ее успеха? Сообщите мне через Глувилла.

Робер де Умбрин,

эпикифор

Сострадариум, июля 7-го дня 839 года от Наказания

* * *

К половине десятого Стоеросов двор уже порядком обложили. Не так чтобы совсем уж сплошь, но это пока. Толпа вокруг все росла, да росла.

Жгли факелы, покуривали, деловито обсуждали, с какого конца начинать, да где бочки с водой приготовить, чтоб на соседей огонь не перекинулся. Для верности еще и большую пожарную бадью с рыночной площади вернули. Все вроде для одного дела собрались. Но разговоры вели разные.

– Сбежал бы, дурак! И нам проще – кровь зря не пускать.

– Да и своей не умываться…

– Не, не сбежит. Свирепелый! И дружки у него под стать. Чай, не одного положат.

– Всех не одолеют. Кто ж против Заповедного выстоит?

– А жалко купчину.

– Да, такой забавник… С моста его турнули, а он – про сапоги… Сапоги, сапоги, кричит, не прихватите!

– А во время драки Агафоний крестом его охаживал. Помнишь, Артамошка?

– Медным! Тут, брат, станешь свирепелым.

– Крестом – это против правил, спору нет. Только сам-то Свиристел чего?

– А чего?

– Да когда его сшиб, диакона то есть, ногами ведь пинать взялся.

– Ну, ногами – эдак совсем не годится, конечно.

– Лежачего!

– М-да. После такого навряд ли кому захочется идти к Свиристелке.

Однако ж захотелось. В сумерках к воротам Стоеросовых хоромин бодрым шагом направились два человека. Оба были в иноземного фасона шляпах. И в плащах, оттопыренных шпагами. Еще за ними семенил мужичок со втянутой в узкие плечи головкой несоответственным пузцом и с письменным ящиком на боку.

Толпа заволновалась.

– Эй! Куды прете, шалые?!

– Смотрите, потом не выпустим!

– Во! Сбрякнулись…

– Вы чо? Поджаритесь в собственном соку!

Но пришлецы добрым предостережениям не вняли. Один из них решительно заколотил кулаком по воротам.

Во дворе Стоеросовом хрипло рявкнули знаменитые померанские цербертины. Рявкнули разок, рявкнули два, а потом замолкли – ученые псины. Предупредили, мол, и хорош. Дальше уж сам соображай!

Прошка соображал недолго – снова затарабанил. Тут в щель просунулась крупнокалиберная пищаль.

– Нутко, не балуй, – доброжелательно посоветовали со двора. – Не время еще.

– Али не признаешь, Абросим? – спросил Прошка.

– Ты, что ль, Прохор Петрович?

– Да вроде как я.

– Ну и ну! А чего пожаловал?

– А в гости.

– В гости? Сейчас?

– Ну да. Пока еще есть к кому. Отворяй. Праздник же!

– Праздник, как же, – проворчал Абросим. – Черт бы побрал такой праздник! А кто там с тобой?

Обенаус приподнял мокрую шляпу.

– Вот те на… – пробормотал Абросим. – Господин барон! Щас, погодите, псов уйму.

Через короткое время звякнули засовы.

– В самом деле – в гости? – изумлялся Абросим.

– А вот, – Прошка распахнул плащ и показал торчащие из карманов бутылки. – Что, примете?

– Убедительно. Ну, коли не боитесь… Хозяин, конечно, рад будет. Сидит один, сыч сычом, от Алены отбивается.

Прошка оглядел пустой двор.

– А где остальные?

– Бабы, да те, кто послабже – все сбегли. Остальные спят.

– Спят? – удивился Обенаус. – В такое время?

– Ну да. До полуночи еще далековато, ваша милость. Самое время поспать. А то потом уж не поспишь, когда толпа хлынет.

– Это точно, – подтвердил Прошка.

– Все-таки мало я вас знаю, – признался посол. – Хоть и происхождение общее.

– Так и мы вас не лучше знаем, господин барон. И на кой черт границы устраивают? – посетовал Абросим, запирая калитку. – Жили бы лучше так, как земляне, прародители наши, поживали. Вместе, одним миром. Ан нет, куда там! Поразбрелись все, отгородились.

– Да вот, без ссор не умеем, Абросим Махмудович. Одичали.

– Вот и я говорю, – вздохнул сторож. – Одичали. Господин барон, извините, проводить не смогу. Вы идите прямиком на красное крыльцо, там двери еще не закладывали. Милости просим! А мне тут присматривать надо. Потому как и впрямь одичали…

* * *

В широких сенях, кто на лавке, кто на сундуке, а кто и прямо на полу, действительно спали крупные бородатые мужики. Самые надежные, не привыкшие по кустам разбегаться. Вся Свиристелова гвардия, с которой хозяин прошел и огни, и воды, и сытны огороды.

У стен вперемешку стояли кистени, пики, бердыши. На гвоздях висели разнообразные сабли и ружья. Были в этом арсенале и четырехфунтовая померанская пушка, и магрибская картечница, и пара морских фальконетов на вертлюгах; однако всю эту артиллерию сгребли в угол и применять, похоже, не собирались.

Один из спящих лениво открыл глаз.

– Эй, Федукаст! А где хозяин? – спросил Прошка.

Мужик зевнул, почесал рыжую бороду.

– Да наверху, в горнице своей. С сестрицей все воюет. Времени сколько?

– Десять скоро.

– А, – сказал мужик. – Рано еще.

И перевернулся на другой бок.

Свиристел, как и было сказано, находился в горнице, но уже не только не воевал, но даже и не отбивался. В одной исподней рубахе, мрачный, лохматый, сидел он у окна, поглядывал на толпу за забором, да прикладывал медный пятак к заплывшей скуле. Над ним, уперев руки в боки, возвышалась грозная Алена Павловна.

– Ехала б ты к тетке Авдотье, – уныло сказал Стоеросов. – Или к Евдокии, они ж тебя любят.

Видимо, не в первый раз уж предлагал.

– Я те поеду, щас вот прямо запрягу и поеду, – тихим от ярости голосом отвечала Алена, – но только с тобой, с главным дурнем Стоеросовым!

– Еще чего. Я добро не брошу.

– Не только добро, ты у меня, петушина, про все свои пики да ружья враз перезабудешь! А иначе…

Тут Алена Павловна случайно взглянула в открытую дверь, сильно смутилась и сразу переменила тон.

– Ох, Альфред, это вы?

– Простите, мы без предупреждения, – сказал Обенаус, снимая мокрую шляпу.

Свиристел повернулся. Некоторое время рассматривал пришельцев одним глазом. Потом присвистнул и встал.

– Тю! Барон? Вот не ожидал. Да ты весь мокрый! Тебя что, тоже в Теклу сбросили?

– Нет, в бочку.

– О! Да кто же?

– Егудиил постарался.

– Вот странно. Мужик вроде серьезный. Чего это он вдруг?

– Да так надо было.

– По дипломатическим соображениям?

– Вот именно, – поежился посол.

Стоеросов рассмеялся.

– Хочешь горячего чаю?

– Какой там чай! Я и впрямь несколько продрог. Прошка вот вина прихватил. Выпьем?

Свиристел оценивающе глянул на бутылки.

– Что такое, шерис?

– Нет. Бонси урожая восемьсот пятнадцатого года.

– Э! Бонси. Это ты лучше Аленке подари, любит она вашу сладость.

– Извините, Альфред, – краснея, сказала Алена. – Я на минутку вас оставлю.

– А, – усмехнулся Свиристел. – Иди, иди, прихорашивайся.

Алена стала совсем пунцовой, стрельнула в брата гневным взглядом, но при гостях сдержалась, ничего не ответила. Вместо этого выбежала, придерживая пышные, бауценской моды юбки.

Свиристел пошарил под столом, достал оттуда внушительную бутыль. Зубами выдернул пробку, понюхал. Налил сначала три чарки, а потом, заметив жмущегося в углу Кликуна, плеснул еще и четвертую.

– Эге! И стряпчий с вами. Барон, да ты никак покупать пришел?

– Есть такое предложение, – подтвердил Обенаус.

Хозяин взял его за плечи, повернул к окну и одобрительно покачал головой.

– Молоде-ец! Я из тебя знаешь, какого купчину могу сделать? Только держись! Хотя ты и сам не промах. Ай да Альфред! Хватка есть, есть, признаю.

Свиристел поднял чарку.

– Ну, будь здоров! Только залпом пей, иначе захлебнешься. Стоеросовская водка – это тебе не бонси и даже не кавальяк. От нее, знаешь ли, малярийные плазмодии дохнут.

– Слышал, – кивнул Обенаус.

Он опрокинул чарку и шумно выдохнул.

– Тьфу ты, горечь какая!

– Так на коре настояна.

– На коре дуба?

– Нет, хинного дерева.

– А! Остроумно.

– Ну да. Не водка, а гольная польза. От нее даже умнеют.

– За имение больше половины цены дать не могу, – сипло сообщил Обенаус.

– Во, сработало. Что ж, и на том спасибо. Мне сейчас торговаться глупо. Думаешь, помирать охота?

Прошка протянул перо и чернильницу. Свиристел подмахнул бумаги. Стряпчий молча поставил печать и тоже подписался. Ему дали денег, налили другую чарочку, с тем и выпроводили.

– Вот еще что! Помирать… – сказал Обенаус, усаживаясь на лавку. – Жить надо, Свиристел, жить! Теперь ты свободен, деньги есть. А чтобы не скучал, предлагаю чин лейтенанта во флоте его высочества.

– Не, спасибо, на службу не пойду.

– Почему?

– Ты же сам знаешь, буйный я. И свободу люблю.

– А если по контракту?

– По контракту? Пожалуй, что можно, – оживился Стоеросов. – Только если всю мою команду возьмешь.

– Возьму. Этаких-то молодцов не брать!

– А чего делать надо?

– Проводник нужен по Изгойному.

– Хаживал, хаживал.

– А еще нужно помочь через покаянский флот прорваться.

– Ага, вот это уже покруче. Через флот, значит.

– Через флот. Что, сможешь?

Свиристел почесал лохматую голову.

– Не сможешь?

– А сколько, по-твоему, покаянских кораблей сейчас стерегут выход в море?

– Двадцать.

– Нет. Уже двадцать три. Вчера приплыл Кусай Горошко на своем скампавее. Так он еще одну эскадру приметил. Со стороны Ситэ-Ройяля шла. Между прочим, под флагом шеф-адмирала.

– Сам Василиу?

– Наверное. Всерьез они за блокаду взялись.

– Ну, с нашей стороны тоже не мальчонка плывет.

– Уолтер?

– Да.

– Это хорошо. Серьезный мужик, головастый. А вот сколько у него кораблей будет? Ты не бойся, никому не скажу, даже если не сторгуемся.

– И не думал, – строго сказал Обенаус.

– Думал, думал, – усмехнулся Стоеросов. – Должность у тебя такая – думать про народ одно нехорошее. И при этом улыбаться. Ну, сколько?

– Десять, – улыбнулся барон.

– Десять – это всего. Ты мне скажи, сколько из них боевых?

– Семь.

– М-да. Семь – это не флот. Всего лишь эскадра.

– Зато какая! В нее входят все три наших линкора серии «Магденау».

– Вот это и плохо. У линкоров осадка большая, не в каждый пролив протиснутся.

– Покаянские линкоры в воде сидят еще глубже.

– Верно. Зато их много.

– Так что, не возьмешься?

– Ну почему? Авось пробьемся. Берусь, Германыч. Есть кое-какие мыслишки.

– Прекрасно. Сколько скампавеев можешь снарядить?

– А чего снаряжать, они готовые. Только народу от силы на один наберется. Поразбежались все, а собирать не хочу. Побежали раз, побегут и два. Да и задерживаться в Муроме, сам понимаешь, мне сейчас не резон.

– Что ж. Один так один. Уверен, пользы ты принесешь много и с одним скампавеем. Вот вексель и письмо для адмирала. Только смотри не перепутай! Ни то, ни другое не должно попасть к люминесценцию.

– Хо-хо! Не попадут. Особенно вексель.

– По рукам?

Стоеросов легонько тиснул узкую кисть посла. Тот все же охнул.

– Свиристел, сделай для экспедиции все как надо, – сказал Обенаус, тряся рукой. – Как надо сделай, лично тебя прошу.

– Табурет твою лавку! Барон, ты ж меня из петли вынул. Что я, не уважу, что ли? Давай поцалуемся.

– Погоди. Можно еще твоей огненной отведать?

– Германыч! Мужик ты не хилый. Но не муромских же кровей. Выдюжишь?

– Наоборот, я без этого не выдюжу, честное слово. Да и бабка у меня все же четырховская была. Авось поможет, заступница. Такое надо тебе сказать… Прямо и не знаю, с чего начать.

– Эге, так ты еще не все сказал?

– Нет.

– Загадки да загвоздки. Ладно, смотри сам. В выпивке тут никому не отказывают. Давай, наливайся храбростью.

Неизвестно чего ожидал Стоеросов, но того, что случилось, он явно не предвидел. Обенаус отчаянно опрокинул чарку, совсем по-муромски крякнул, а потом вдруг взял, да и бухнулся на колени.

– Ну во-от, – укоризненно протянул хозяин. – Предупреждали же!

Обенаус глянул снизу вверх пропащими глазами и засипел неразборчивое. Свиристел покачал головой.

– Прямо повредился, барон померанский…

И был прав. Однако голову барон померанский потерял не от лихой стоеросовской водки. Покорежило его совсем другое, зато куда сильнее.

– Чего нужно-то? – не понял Стоеросов, потирая заплывший глаз. – Может, квасом запьешь? Или рассолом огуречным?

Обенаус прокашлялся.

– Свиристел Палыч! Не поможет мне квас… Прошу я у вас руки Алены Павловны. Только она и поможет.

– Какой еще Алены Павловны? – не понял Стоеросов.

– Да Алены Павловны Стоеросовой. Сестрицы то есть вашей…

– А! Ах вот оно что. Эге. Так это ты что, про Аленку намекаешь?

– Ну да. Вот-вот, – пробормотал посол. – Намекаю. Про Аленку.

Свиристел замолчал в большом удивлении. И не только он. Даже пройдоха Прошка выглядел обалдело. В общем, послы – народ скрытный. Но Обенаус превзошел всех. Только о стряпчем позабыл в страстях своих. И понять его можно, все же человек, хоть и дипломат. Размяк, расслабился, не поостерегся, не поискал длинных ушей.

А зря. Тот Кликун в углу прятался, за дверью. Ушами шевелил, шельма, смекнул, что сейчас не до него.

– Альфред! Ты… того, встань с полу, – сказал Стоеросов. – Штаны же перепачкаешь! Панталоны свои дипломатические.

Перебирая руками по стенке, Обенаус поднялся.

– Алену-то спрашивал, жених?

– Спрашивал, П-палыч.

– Ну, чего она ответила, догадываюсь.

Стоеросов выпил, посмотрел на жениха грустно и серьезно.

– Сестренку мою не обидишь, знаю. А если в Поммерн увезешь, так оно и лучше будет. Нравы у нас пока что диковатые, как известно…

Тут Свиристел страдальчески поморщился.

– Слушай, – сказал он. – Если мальчонка у вас получится, назови Павлушкой, лады? В честь родителя моего. А то и не знаю, смогу ли сам уважить.

– Т-так вы согласны? – запинаясь спросил барон.

– Я-то?

Свиристел отвернулся, смахнул что-то с бороды и вдруг рявкнул:

– Аленка! Где ты там прячешься?! Ну-ка, озорница, стань перед мужем своим!

* * *

За дверью послышались торопливые шаги. Алена вошла низко кланяясь. Нарядная, в лучшем своем сарафане, пахнущая иноземными духами. С косой, заранее уже упрятанной под платок. На вытянутых, дрожащих руках, несла она бархатную подушечку, а на подушке – символ женской покорности. Злую, змеей свернутую плеть.

Просвещенный померанский барон ужаснулся.

– Алена Павловна! Голубка моя, да как вы могли подумать-то такое…

– А ты не спеши, не спеши, Альфред, – вдруг захохотал Стоеросов. – Пригодится еще!

Потом повернулся к Алене и сказал:

– Ну что, сестренка? Откомандовалась?

– Спасибо тебе, Свиристелушко, – кусая губы, сказала Алена. – Век молиться за тебя буду! Скучать буду…

Она заплакала, уткнулась в братину грудь и тихо спросила:

– Прошка сказывал, что имение ты продал. Уедешь теперь?

– Теперь-то да, теперь-то что? Можно.

– Ох, слава те, господи! Услышал молитвы… А к нам вернешься? Обещай!

– А чего? Вернусь, – сказал Стоеросов. – К вам – вернусь. Запросто. Только не с той стороны куда ухожу.

Обенаус покачнулся.

– С любой, Свиристел… Ну что тебе сказать? Покуда я жив, мой замок – твой дом. Только вот что…

– Что?

Обенаус качнулся сильнее, вцепился в плечо нового родственника и сообщил, что после кавальяка, шериса и стоеросовки пить больше не сможет.

– Да уж, зятек, – сочувственно кивнул Свиристел. – И не стоит. Впрочем, Аленка особо-то и не позволит, присмотрит она за тобой.

– Давайте посидим на дорожку, – предложила Алена.

И они сели. А Прошка выскочил, закрыл за собой дверь и плотно прижался к ней спиной.

– Господи, господи, – бормотал он. – Ну, пошли ж ты и мне кого-нибудь. Всех, ну вот всех сегодня люблю. До ужаса! А поцеловать некого…

И тут он увидел Кликуна.

– Ба! Есть, значит, кого. Ах ты ж… скотина безрогая! Ну, и тупой же ты угол. Ах ты ж… тригонометрия!

Он выволок стряпчего, от всей души двинул в подлую рожу, а под зад пинком наладил. Кликун, не проронивший за время визита ни слова, остался верен себе и на этот случай, – даже по лестнице скатился все так же молча. Падал умело, сберегая голову, кошель, да письменный ящик. В общем, привычен был мужчина.

* * *

Мужики в сенях вставали, потягивались, разбирали оружие и по одному исчезали в узкой дверце, ведущей в необъятные подвалы Стоеросовой домины. Там, меж винных бочек, уж был открыт лаз; в подземном ходе горели лампады.

А Прошка раздобыл кисть с ведром известки, после чего вышел на улицу.

Толпа заволновалась.

– Эй, Прохор! Ну что, ну как там? Свиристел бороняться будет или в Изгойный подастся?

– Щас, – важно сказал Прошка и принялся малевать на воротах корявые буквы:

ПРОДАНО.

СОБСТВЕНАСТЬ КУФЮРСТА ПАМЕРАНСКАВО

Толпа заволновалась сильнее. Прошка поставил точку, полюбовался, потом добавил:

И БАРОНА ИХНЕГО

ИМЕНЕМ АЛЬФРЕД

– Прохор, Прохор! Это как то есть продано?

Прошка уселся на скамеечку, достал кисет.

– Обыкновенно, – сказал он. – За деньги.

– Э! Погоди закуривать. А Свиристелка где?

Толпа придвинулась поближе. Прошка невозмутимо положил ногу на ногу и выпустил замысловатое колечко дыма. Потом поманил пальцем ближайших и шепотом сообщил:

– Свиристел? Да в бегах. Сам посуди, где ж ему быть?

В толпе заспорили. Через некоторое время вперед выдвинулся толстый кривоглазый отец Вонифаций, игумен монастыря Святаго Перенесения и первейший собутыльник покойного Агафония.

– Сбег там Свиристелко, али не сбег, – это еще проверить требуется, – заявил он. – Верно говорю, ребяты?

В толпе одобрительно зашумели. Прошка пожал плечами.

– А кто же против? Давайте ваших выборных. Человек десять, пожалуй, довольно будет.

– Э, нет, десяти маловато, – тут же заспорил игумен, алчно косясь на терема, в которых много чего прихватить можно. – Эвон сколько понастроено! А если не убег? А ежели притаился яко аспид? Что тогда?

После долгих препирательств остановились на тридцати, да еще и с оружием.

– Вдруг аспид не один притаился? Как выскочат…

– Хрен с вами, – сказал Прошка, прикидывая, далеко ли уплыл Стоеросов. – Только факелы загасите, а то пожгете все. Эгей, мурмазеи! Слышите меня?

– Слышим, не кричи. А чо?

– Сей же час бочки с хинной выкатят. Покупку обмывать будем?

– Ну, ты и спросил! – удивились передние.

– Чего? Как? Сколько? – волновались задние. – Хинная? Да много ли бочек-то будет?

– А сколько выпьете, – сказал Прошка.

И подумал, что хоромины, пожалуй, не пожгут. Все остальное уцелеет едва ли.

* * *

И покатились бочки к главным воротам. Туда же хлынули осаждающие, быстро превращаясь в жаждущих. Пользуясь удобным моментом, Обенаус вывел свою невесту через боковой выход.

Алена ушла в чем была, только прихватила кошелку с портретом родителей да личными драгоценностями. По дороге несколько раз оглядывалась на бывший дом брата, где выросла и где сейчас шастала волосатая, вороватая и вонючая компания Вонифация. Кусала губы.

– Ничего, – мягко сказал Обенаус. – Главное, все живы. Остальное восстановим.

– Да, конечно, – сказала Алена. – Только не вещи мне жалко. Понимаешь, где люди живут ладно, с любовью, есть домовой. Такой добрый домашний дух. Его вот опоганили…

Обенаус развел руками.

– Да нет, Альфред, что ты! Как можно тебя упрекнуть? Ты сделал все, что мог. Ты мне Свиристела спас! Из-за одного этого вечная я должница. Но когда вернусь туда… – Алена вновь оглянулась. – Когда вернусь, лично все полы перемою. Отскоблю, вычищу, а половики сожгу. Чтоб и запашинки малой от стада не осталось!

– Все, что захочешь. Хозяйка там остается старая.

Алена улыбнулась.

– Старая?

– Ох, извини! Прежняя, я хотел сказать.

– Извинения приняты. Ну, барон, отвечайте.

– Что?

– С чего начнется моя новая жизнь?

Алена сказала эти слова с нарочитой небрежностью, но Обенаус прекрасно почувствовал всю ее напряженность.

– Начнем с того, что повернем за угол, – буднично сказал он.

– И что там, эа углом? Чудеса начнутся?

– Никаких чудес. Там нас ждет обычный экипаж. В нем мы быстрее доберемся до вашего второго дома, моя баронесса.

* * *

Обенаус, конечно, кокетничал, называя экипаж обычным. Эту двухместную, легкую и до невозможности изящную коляску изготовили на каретной фабрике Бауцена специально для Чрезвычайного и Полномочного посла курфюршества. Даже в сумерках ее корпус благородно отблескивал лаком. Полупрозрачные занавески на окнах уютно светились благодаря внутреннему фонарю. Рессоры же были таковы, что когда кучер соскочил с козел, коляска вздрогнула как живая, а потом еще пружинисто качнулась.

– Вот, Ермилыч, – сказал барон, – познакомься со своей хозяйкой.

– Очень рад, – сказал кучер. – Но осмелюсь доложить, я знаком с ней пораньше вашей милости. С тех пор, как она была еще во-от этакого росточка, – рукою в белой перчатке Ермилыч провел линию где-то на уровне колеса.

Затем той же рукой он сдернул с головы цилиндр и низко поклонился.

– Добро пожаловать, Алена Павловна. Добро пожаловать, голубушка!

Вместо ответа Алена поцеловала его в бритую щеку.

Обенаус улыбнулся и собственноручно распахнул дверцу. При этом почти до самой земли опустились складные ступеньки.

– О, как удобно, – сказала Алена. – Чудеса все же начинаются, да?

– Только начинаются, – заверил Ермилыч.

Потом наклонился и шепнул:

– Мосты скоро разведут.

– Так чего же мы ждем? Вперед!

Обенаус поставил ногу на ступеньку и тут его сильно повело в сторону.

– Что такое? – спросил Ермилыч, подхватывая хозяина. – Вы не ранены?

– Еще как! Но не думаю, что смертельно. Во всяком случае, мое лекарство теперь со мной.

– А, – с облегчением сказал кучер. – После свадьбы заживет. Только, герр посол, у меня есть добрый совет. Даже два.

– Да? Какой же… то есть какие?

– Не открывайте сами дверцу кареты и не пейте больше хинную. То и другое – по моей части.

– А. По-последую. Завтра.

Барон с трудом поднялся в экипаж.

– Алена, – с огорчением сказал Ермилыч. – Ты не думай, он не такой. Почти не пьет! Вообще… впервые вижу.

– Я знаю, знаю, – успокоила Алена. – Это он из-за меня так… пострадал.

Ближайшего будущего она уже не боялась. Чего и добивался Обенаус. Но из роли не следовало выходить слишком быстро. Он откинулся на подушки, закрыл глаза. Потом не удержался и положил голову на плечо Алены. Якобы случайно. А та не удержалась и его поцеловала. Думала, что спит.

И оба поняли, что ошибаются.

– О, о… Да вы, сударь, хитрец!

Обенаус был вынужден открыть глаза.

– Ах, сударыня, до чего же хорошо, что вы – не посол Пресветлой Покаяны.

– Брр… Еще чего! Послушай, Альфред, ты потерпи. Не приставай ко мне прямо сейчас, ладно?

– Душа моя! И не думал, – соврал посол Поммерна.

– Душа – да. Уже твоя, – сказала Алена. – А думать – еще как думал.

И показала розовый язычок. Тут барон сомлел и закрыл глаза. Уже непритворно. Понял, что этот противник ему не по силам. Сила как раз и состоит в знании собственных слабостей. Что, впрочем, не спасает от неожиданностей.

– Я хочу тебя трезвого, – вдруг прошептала Алена. – Совсем-совсем трезвого… Понимаешь?

– Совсем? Совсем уже не смогу, – с неожиданно прорвавшейся болью признался Обенаус.

– Ох, бедненький…

И Алена порывисто прижала его к груди. Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут экипаж остановился.

– Ваши милости, – радостно крикнул Ермилыч. – Домой, домой прибыли!

* * *

Наскоро поправив одежды, оба смущенно выбрались из коляски.

Распахнулись ворота. В уютном, залитом светом газовых фонарей дворике посольства собралась вся охрана. В парадной форме, со всеми своими нашивками, саблями и медалями. Уже все про всё знали. Вперед шагнул высоченный, по самую макушку налитый силой вахмистр. Как ни странно, он волновался и оттого забавно перепутал слова:

– Господин посол! Разрешите доложить: за время вашего происшествия никаких отсутствий не наблюдалось. Вахмистр Паттени!

Откозыряв, Паттени ступил в сторону.

– Здра-жела, ваше прество! – рявкнули егеря.

Потом нерешительно примолкли.

– Ну, а чего испугались, вояки? – все еще волнуясь и оттого хмуря брови, спросил вахмистр.

И егеря рявкнули совсем не по уставу:

– Па-здрав-ляем!

Алена испуганно прижалась к Обенаусу.

– Вот спасибо… спасибо вам, братцы, – растроганно сказал тот. – Кавальяк еще есть?

– Так точно.

– Выкатить. Всем пить за здоровье баронессы!

– Кроме часовых, – поспешно вставил Паттени.

– А, да. Наш друг-г проконшесс не дремлет… Идем, Алена Павловна. Здесь тебя в обиду не дадут!

В вестибюле их встретил седой, роскошно одетый старик.

– Добро пожаловать, баронесса! Позвольте представиться: Норуа, ваш дворецкий.

И старец с достоинством поклонился.

– Вы только больше мне не кланяйтесь, а? – жалобно попросила Алена.

– Как прикажете, ваша милость, – сказал Норуа и почти не поклонился.

Потом внимательно глянул на хозяина.

– Покои для баронессы готовы, ваша милость. Фрау Берта ждет наверху, она все покажет.

Обенаус удивился. Инициативу в столь щепетильном деле Норуа мог проявить только по очень важной причине.

Алена выглядела растерянной.

– Мне… идти?

– Да, дорогая. Постарайся как следует отдохнуть. Завтра предстоит много хлопот.

– Каких хлопот?

– Приятных! Пора заказывать свадебное платье. Фрау Берта тебе поможет.

Алена нерешительно поднялась по лестнице. Наверху обернулась.

– Значит, до завтра, да?

Обенаус грустно кивнул.

– Что случилось? – спросил он, когда будущая баронесса скрылась.

– Приходил господин Егудиил, ваша милость.

– Ты расплатился?

– Разумеется, герр барон. Не в этом дело. Господин Егудиил просил передать, что нынешней ночью бубудуски что-то затевают. Нечто, связанное с одним из муромских мостов.

– С мостом?

– Да. И еще вам пришла шифрованная телеграмма из Адмиралтейства.

– Где она?

– Лежит на столе в вашем кабинете, господин барон.

Обенаус без лишних слов взбежал по лестнице.

Телеграмма оказалась очень короткой. В ней сообщалось, что «Бумеранг» пролетит в ночь на 8 июля. Примерно за час до сведения муромских мостов.

7. Скрипучий мост

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ ТУБАНУ ДЕВЯТОМУ,

БАЗИЛЕВСУ-ИМПЕРАТОРУ

ПРЕСВЕТЛОЙ ПОКАЯНЫ

1

Сир!

27 мая сего года у мыса Мекар два померанских корабля подверглись беспричинной атаке со стороны Императорского флота. В ходе боя легкий фрегат «Сенжер» потоплен, линейный корабль «Прогиденс» получил повреждения, а многие люди безвинно погибли.

Случившееся имеет все признаки классического casus belli. Тем не менее в Ноте правительства Поммерна, переданной Вашему Посланнику в Муроме г-ну Пакситакису Гийо, предлагалось мирное разрешение этого прискорбного инцидента.

Увы, никакого ответа на свои предложения мы не получили. Вместо этого императорским флотом задержаны уже четыре принадлежащих частным померанским фирмам торговых судна. Их грузы конфискованы, а команды подвергнуты незаслуженному заключению.

2

Ваше Величество!

У меня сложилось впечатление, что некие силы сознательно провоцируют столкновение наших государств. Очень жаль, но средства, примененные для этой цели, таковы, что мы не можем оставить их без внимания. От имени родственников погибших, от всех ветвей власти двенадцати Федеральных земель и от себя лично выражаю решительный протест по поводу данных недружественных действий. С глубоким сожалением сообщаю, что на совместном заседании обеих палат курфюрстентага принято решение денонсировать Договор о перемирии от 23.10.813 г. Eo ipso: с полуночи на 12.07.839 г. курфюршество Поммерн считает себя свободным от всех обязательств по данному Договору.

3

Ваше Императорское Величество!

Зная Ваш широкий нрав властелина крупнейшей державы Терраниса, мне трудно представить, что Вы были своевременно извещены об упомянутых событиях. Заверяю, что если Вы найдете возможным благожелательно согласиться на весьма умеренные предложения, изложенные в нашей Ноте, ответные военные меры Поммерна будут непременно прекращены, ибо с нашей стороны все действия такого рода есть всего лишь способ вынужденной защиты. В любом случае приношу свои извинения за возможные непреднамеренные неудобства для Вашего Императорского Величества и Вашего Двора.

С глубочайшим уважением,

Бернар Второй, курфюрст Поммерна

* * *

Минул буйный Иванов день. В церквях отпели покойников, потеряли голос вдовы. В трех дворах залили пожары. Тишь воцарилась во славном граде Муроме. Светлая июльская ночь то ли была, то ли ее и не было; после захода Эпса прошла лишь пара торопливых часов, тьма так и не успела сгуститься, а за розовыми вершинами гор уже занималась новая заря. Но птицы пока не проснулись. Еще крепче спали люди.

А тот, кто не спал, тяжело от этого страдал. Мостовому старшине Тимофею Кликуну показалось, что задремал-то он на какой-то секунд несерьезный, но когда случайно клюнул носом в перилу и оттого проснулся, над Рудными горами уже показывался краешек светила.

– Вот черт, – сказал Тимофей и перекрестился. – То есть хвала тебе, Пресветлый, конечно.

Было еще очень рано.

Господин Великий Муром, утомленный недавними водолейными, а потом и винными буйствами, все еще спал поголовно. Но вот мостовому-то старшине спать не полагалось. Пока его подмастерья канаты проверяют, оси да храповики смазывают, должен старшина стоять наверху. Чтобы считать посудины, проплывающие туда-сюда, пуще всего – иноземные. Дело это денежное, сиречь особо важное. Тиуны казначейские потом именно по счету старшин пошлину начисляют, а это немалый доход приносит Господину Великому Мурому.

Еще мостовой старшина должен посматривать, не тонет ли кто спьяну-сдуру. После Иванова дня такое могло случиться запросто. И на этот злополучай к опоре каждого муромского моста был ялик казенный причален, а при ялике полагалось держать двух матросов, трезвых и здоровых.

Тимофей грозно перегнулся через перила.

– А ну! Спите, шельмы?!

Спасатели встрепенулись.

– Не, дядько Тимофей! Да ни в одном глазу. Мы службу знаем! Вы чо?

Но один как бы невзначай сунул руку за борт, а потом лицо протер.

Тимофей усмехнулся. Ребята здоровые, молодые. А по молодости сон сильно забирает. Дремали, конечно. Да ладно, ночь спокойная. С вечера только один скампавей и прошел. То был «Ежовень» стоеросовский.

Шибко гребли мужики Стоеросовы. Такие буруны развели, что ялик закачался. Оно и понятно – удирали. Тимофей, конечно, записывать не стал – чего бы мурмазей не натворил, он остается мурмазеем, а со своих не берут, – только крикнул:

– Эй! Надолго уходишь, Палыч?

Свиристел глянул снизу и рукой махнул.

– Да пока посадника нового не выберете.

– Это надолго, значит, – кивнул старшина. – Тихон сидит крепко. Ну, добрый вам путь!

– И вам счастливо оставаться, – усмехнулся Стоеросов. – Деритесь поменьше!

И уплыл. Едва ли не через полчаса после Стоеросова проплыли скампавеи с родичами усопшего диакона, якобы догонять, но те гребли потише. Не слишком-то им хотелось настигать буйного Свиристела. Да и по Агафонию не очень убивались, поелику тоже не ангел был. Так, обычай справляли.

А потом река долго оставалась пустой и развлечений для Тимофея не предоставляла. Уже за полночь на восьмивесельном баркасе куда-то по своим делам отправился посольский дьяк Палатцев. Еще через час вернулся.

Тимофей оживился.

– Чего хмурый такой, а, Кирилло Васильич? – крикнул он.

Дьяк с досадой крякнул.

– Протест везу дипломатический. Самому посаднику.

– Во как! А от кого?

– От Покаяны. Охламоны какие-то в посольство вломились.

– Да ну! Во двор или в хоромы?

– В самое что ни на есть нутро.

– Ого!

– Мало того что вломились, неприкосновенного посла во двор выволокли, да в мокрую бочку посадили.

– Этого, Гнильйо?

– Этого, этого.

– Вот здорово, – изумился Тимофей.

Дьяк так не считал.

– Кому здорово, а мне теперь расхлебывать эту бочку. Ты же слыхал, в устье Теклы люминесценций целый флот держит. А вдруг тот Гийо после бочки расчихается?

– Не расстраивайся, Кирилло Васильевич, – сказал Тимофей. – Нужно будет, так и самого люминесценция в бочку макнем, не впервой. Хорошая баня ни одному сострадарию не помешает.

Спасатели в ялике заржали. Палатцев глянул на них неласково, обозвал какими-то приматами, да на своих гребцов цыкнул. Те, ухмыляясь, навалились на весла.

* * *

Баркас умчался. После этого и на реке, и на берегах все окончательно опустело. И старшина, и спасатели еще раз вздремнуть успели. Зачирикали воробьи, часы в Колдыбели пробили четыре. И тут Тимофей заметил группу конных.

Они выехали из переулков Лодейной слободы и остановились у въезда на мост. Выпустили вперед себя кособоконького мужичонку. Словно собачонку какую. Тот отряхнулся опять же по-собачьему, затем резво засеменил по настилу.

Это было странно. Из всех мостов Мурома только на концах Скрипучего не было сторожевых башен. Но сие вовсе не означало, что ночью по нему мог шастать кто попало. Ради доходов и безопасности Господин Великий Муром мостами дорожил очень и весьма. Дума давным-давно установила строгие правила пользования этими общественными сооружениями. В частности, никто из посторонних не должен был ступать на разведенный мост. Правила эти сызмальства так крепко вдалбливали, что даже пьяные не совались.

– Эй! Ты куда? – изумился Тимофей.

Мужичонка замахал руками.

– Погодь, погодь, не шуми. Это я, Говорило-стряпчий. Родич твой! Али не признал, дядько Тимофей?

Тимофей всмотрелся. Под глазом у Говорилы красовался здоровенный фингал. Вот это странным не было, непутевого родича поколачивали регулярно.

– А. Теперь признаю. Только чего ты на мост приперся? Запрещено.

– Да дело срочное.

– Поворачивай! Не положено, говорю.

– Знаю, знаю, – бормотал Говорило, озираясь. – А помощнички твои где, внизу?

Тимофей нахмурился.

– Внизу, где же еще. Говори, какое дело. Дома что случилось?

– Нет, нет, дома все в порядке.

Говорило досеменил, повертел головой, дыхнул перегаром:

– Тут, видишь ли, дядько Тимофей, мост нужно свести.

Тимофей брезгливо отстранился.

– Мост свести? Да ты очумел?

Говорило задергался.

– Нужно, дядько Тимофей, очень нужно. Позарез, можно сказать.

– И кому это позарез нужно?

– А вон тем, – стряпчий махнул в сторону конных.

– Кто такие?

– Монахи.

– Совсем ничего не понимаю. Какие монахи, куда их несет в рань-то такую? И почему я им должен мост сводить?

– Монахи покаянские. На ихнее посольство, видишь ли, напали. Слыхал?

– Ну, слыхал.

– Так вот святые братья туда и спешат. Чтоб посольство, значит, под охрану взять.

– Не, так не пойдет, – сказал Тимофей. – Шутка ли – мост им своди! До срока вон почти час остается, время еще судоходное. Пущай ждут. Как только Колдыбель пять раз оттрезвонит – вот тогда пожалуйста, милости просим.

– Дядько Тимофей! Не могут они ждать. Никак. А ну как посольство пожгут? Или с послом чего учинят?

– А ну как корабли в мост уткнутся? Тогда что? Идите вон лодку нанимайте.

– Время упустят! Лошадей девать некуда. И потом, нет же никаких кораблей. Ни сверху, ни снизу по течению. Ты сам посмотри!

Тимофей осмотрелся. Кораблей и впрямь не было видно.

– Дядько, они же не бесплатно просятся, – жарко зашептал Говорило. – Мне заплатили, а тебе заплатят еще больше. На, полюбопытствуй!

Он вытащил из-за пазухи увесистый мешочек и тряхнул его. В мешочке звякнуло.

– Целая куча цехинов, – бубнил стряпчий. – Золотые! Всей твоей команде хватит! Нет, ты поглянь, поглянь!

Говорило развязал тот мешочек, а в мешочке тускло желтело. Кто хоть раз видел эту желтизну, потом ее ни с чем не спутает…

* * *

И заколебался мостовой старшина Тимофей Кликун, было дело. Такого количества золота ему еще никто не показывал, в глазах аж зарябило. И не мешочек перед его глазами приплясывал, но пожалуй, что и мешок; с трудом держал его на весу хлипкий родственничек, аж вспотел. Даже непонятно стало, как он этакую-то калиту за пазухой уместил, богатырь.

Но зародилось в душе у Тимофея и неясное понимание. Что-то здесь было не так, ей-ей не так. Слишком щедрой выглядела плата. А был Тимофей уже и немолод и в переделках разных побывать успел. Из тех переделок вынес опыт: ежели сомневаешься, то не спеши. А если больно много сулят – сомневайся. К тому ж и Говорило – плут известный, родичи за него кину платили синанцам обманутым. Слобода дважды предупреждала его за темные делишки. Между тем третьего предупреждения не бывает – род отказывается от человека. Ибо сказано в Заповедном: где двух предустережений мало, там третье не поможет.

И тут Тимофей заприметил, что сильно как-то пыжится, все вверх тянется мелковатый стряпчий. Взобрался на настил пешеходного тротуара, на цыпочки встал, вроде норовит загородить южную часть горизонта.

Тимофей сдвинулся вправо, и Говорило туда же подался. Тимофей – влево, и – опять перед ним растопыренная фигура. Даже слышно, как в животе бурчит у племянничка троюродного.

– Ты зачем это вид мне застишь?

– Разве?

– А ну, брысь.

Говорило неохотно сдвинулся.

– Эге, – с огорчением сказал Тимофей.

Стареющие, но дальнозоркие глаза помогли ему различить между крестами и куполами Полуденного Посада несколько белых пятнышек.

– А чего, чего там? – разволновался Говорило.

– Да вроде паруса.

– Не может быть!

– Сейчас проверим, – сказал Тимофей, доставая из футляра зрительную трубу.

– А дай-ка, я посмотрю, а, дядя? – вдруг попросил Говорило.

Давать не стоило. Тимофей это чувствовал. Но все же дал, чтобы немного смягчить неизбежный теперь отказ в главной просьбе родича. Хоть просьба эта все меньше и меньше ему нравилась.

– Ан нету ничего, – сказал Говорило. – Почудилось.

– Ну да, почудилось!

В этот момент, пришпоривая лошадей, на мост въехали бубудуски.

– Эй! Вы куда это? – крикнул Тимофей.

Тут Говорило протянул ему трубу.

– Да вот, сам посмотри, дядько Тимофей! Ничего нету.

И вдруг труба из его руки выскользнула. Хорошая такая труба. Дорогая, в померанском городе Люстриц сработанная. Тимофей ахнул, наклонился, глядя, как она летит, кувыркается, плюхается в Теклу.

А потом что-то тупо стукнуло его по затылку, и в глазах потемнело. Он еще почувствовал, что кто-то ухватил его за ноги и, кряхтя от натуги, переваливает через перила. Тимофей попробовал за что-нибудь ухватиться, но руки не слушались, были как ватные.

* * *

В лицо сильно шлепнуло. Тимофей открыл глаза. Кругом было все зеленое, из носа поднимались пузыри, а рот оказался полон воды. Еще не поняв случившегося, мостовой старшина судорожно забарахтался, рванулся наверх, вслед за пузырями.

Над головой просветлело, громко лопнула пленка водяной поверхности; сейчас же стал слышен плеск волн. Тимофей сообразил, что его несет мимо главной опоры Скрипучего моста. Руки все еще плохо слушались, однако он уцепился за одну из веревок, концы которых болтались в воде как раз для такого вот случая.

Зацепился слабо, не ухватисто. Сильное течение оторвало его от веревки. Тогда он зацепился за другую, и его опять оторвало. И только в третью, уже проплыв под мостом, он вцепился окончательно. Немного передохнув, Тимофей подтянулся, вскарабкался на узкий карниз, окаймляющий мостовую опору. Тошнило, страшно болела голова, особенно в затылке, а перед глазами плясали мушки.

Ноги остались полоскаться в Текле, но ему было не до того. Он прикрыл веки и долго сидел на карнизе, прислонившись затылком к холодной каменной стене. Наконец боль немного стихла, а перед глазами прояснилось.

Он увидел широкое пространство реки, а по берегам – спящий город, на куполах и башнях которого лежали отблески восхода. И еще он увидел перед собой спасательный ялик. А в ялике – Серегу Теплунова. С лицом, залитым кровью и с шапкой, прибитой к голове короткой толстой стрелой. Еще несколько таких стрел торчали из весла, носовой банки, низких бортов ялика. А также из спины Антипа Горошко, который навалился на Серегу, словно желая его как можно крепче обнять напоследок.

Арбалетами их били, сволочи. Чтобы без шума, значит. Без пальбы…

* * *

Кривясь от боли, Тимофей поднял голову. Сверху слышались неразборчивые голоса. У края моста никого не было. Бубудуски сделали свое черное дело и отошли. Но выглянуть могли в любой момент.

Тимофей отполз по карнизу так, чтобы совсем скрыться, и принялся соображать. Очень скоро он понял, что ничего не понимает. Из-за каких-то сорока минут убивать людей? Это было чересчур даже для бубудусков. Чай, находились-то не у себя дома, не в Ситэ-Ройяле, чтоб так хозяйничать! А значит, была другая причина.

Тимофей привстал, болезненно повернул голову. И тут по другую сторону моста он увидел множество парусов. С юга к Скрипучему шла целая эскадра. Чьи это корабли, гадать не приходилось. С юга, то есть со стороны Поммерна, могла идти только померанская эскадра. Он даже опознал первый корабль. То был знакомый корвет, долго прогостивший в Муроме. Все становилось ясным. Даже муть из глаз пропала.

– Вот, значит, что, – пробормотал Тимофей. – Курфюрста они хотят удержать… Оттого и на золото не скупились.

Тут он понял, что как раз этим мешком с золотом его и огрели, старого дурня. Да еще кто огрел! Троеродный племянничек… Ладно, живы будем – припомним, Говорило. И тот мешок, и Серегу с Антипом.

Тимофей продвинулся по карнизу дальше, нащупывая аварийный лючок. Этот лючок специально устроили для того, чтобы утопающий мог забраться внутрь мостового быка, где имелась лестница, поэтому никаких запоров на нем и не держали. Наоборот, оставляли позаметнее, приоткрытым. Накануне вечером через этот лючок и спасатели, упокой их душу Пресветлый, в ялик свой ушли… Не ведая, чем это обернется. Ох, подумал Тимофей. А что же с подмастерьями-то? Навряд ли бубудуски их в покое оставят!

Он осторожно открыл лючок, вставил больную голову в дыру, посмотрел наверх. Там в тусклом свете масляных фонарей что-то происходило. Слышались голоса. Но кто и что говорил, разобрать не получалось, – мешали журчание, скрип водяного колеса, шум в ушах да плеск волн еще.

Тимофей заполз в люк и прикрыл за собой крышку. Потом поднялся на десяток ступеней и притаился под толстой горизонтальной балкой. Наверху забормотали громче. И вдруг послышался стон. Вслед за этим по лестнице скатился Ант Дубосека, механикус. Руки у парня были связаны, а по лицу текла кровь. Тимофей подхватил его и утащил под балку.

– Это ты, дядько?

– Тише! Ты как?

– Живой. Только по голове треснули. Гудит.

Тимофей принялся развязывать ему руки.

– Сколько их там?

– Семеро и еще этот… племянничек ваш. Он-то чего с ними?

– Гнида, – коротко ответил Тимофей. – Ты здесь полежи пока, а я пойду разбираться.

– Один не справишься, дядько. Ребятов позови, ребятов, Антипа да Серегу.

– Справлюсь. А Серегу с Антипом уже не позовешь. Убили их.

– Как? Насовсем убили? До смерти?

– Насовсем. До смерти. Из арбалетов истыкали.

– Истыкали… – повторил Ант. – Не, я с тобой пойду. Охота, понимаешь, у святых отцов эти арбалетики повыдергать. Вместе с ручонками.

Механик попытался встать, но его стошнило.

– Лежи, воин. Толку от тебя не будет, – сказал Тимофей.

Он оторвал от своей рубахи мокрый рукав.

– На вот, прикладывай к голове. Сотрясение у тебя. И дай-ка мне свой ножичек.

– Какой ножичек?

– Ты хоть и стукнутый, а дурака-то не валяй. За голенищем носишь. Что, думаешь, не знаю?

– А, этот. Так бы и говорил.

Кривясь от боли, механик протянул короткий засапожный нож.

Тимофей провел пальцем по лезвию.

– Острый, острый, – сказал Ант. – Не сомневайся. Только ты там… это.

– Чего?

– Поберегись, старшина. Оторванные они какие-то, эти бубудуски. Нелюди! Особенно один, желтый. Злее… пса цепного.

– Поберегусь, – пообещал Тимофей. – Мне еще детей на ноги ставить надо.

* * *

Как и обещал, Тимофей взбирался медленно, сторожко. Ему вовсе не хотелось заново получить по голове мешком. Или стрелу арбалетную.

Добравшись до нижней промежуточной площадки, он остановился. Дальше ползти пока не следовало. Можно было кое-что предпринять и здесь.

Тимофей тихо извлек из гнезда шплинт и всем телом навалился на стопор аварийной остановки. Четырехгранный тесаный брус скользнул по направляющим, пролетел между спицами водяного колеса и глухо ударил в тюфяк на противоположной стене. Спица заскрипела, выгнула стопор, но остановилась. А из верхних ковшей колеса звучно полилась вода. Теперь свести Скрипучий мост было невозможно.

– Вот и ладно, – пробормотал Тимофей и стал прислушиваться.

На верхней площадке несколько секунд молчали. Потом незнакомый хриплый голос кому-то пролаял:

– Эй! Почему. Остановилось. Колесо?

– Не знаю. Чего-то внизу заело, – с боязнью отозвался Гридя Шорох, младший механикус. – Надо бы посмотреть.

– Нет. Стой. Ты будешь здесь. Сибодема, Мокрыся! Дуйте вниз.

Послышалось сопение, сипение, шлепанье босых ступней по деревянным плахам.

Тимофей не стал дожидаться бубудусков. По стопорной балке он сполз к самому колесу, меж спицами пролез на противоположную сторону сруба, а потом тихо начал подниматься, цепляясь за кованые скобки.

* * *

В темном, заполненном звуками льющейся воды колодце, он незамеченным добрался до уровня верхней площадки. Тут и замер. Во рту было ужасно сухо, как с тяжелого похмелья, в затылке пульсировала боль, но руки слушались уже почти что хорошо. Поверх колесного обода он видел в скупом свете оконец всех, кто находился в управляй-каморе, – и Шороха, и связанного Митрича в углу, и пятерых монахов в рясах с засученными рукавами.

Главного Тимофей сразу определил. Откинув на плечи капюшон, тот с надменным видом расселся на лавке и держал в руках заряженный арбалет. Лысый, желтый, с горящими глазами. Он-то, видать, и стрелял в Серегу с Антипом. И остальные не агнцы, тоже участники убийства, но те хоть по приказу действуют. Подневольные, то есть. Но этот – сволочь, типичный бубудуск, до ушей налитый злобой, – вот этот самый приказ он и отдавал… Ни жалости, ни совести не ведает. Родную мать зарежет и глазом не моргнет. Сострадарий хренов! Сострадания в нем куда меньше, наберется, чем даже у дикого южного ящера. Как бы там дело ни обернулось, Тимофей порешил, что вот этот желтый ответит за все. Уйти он не должен.

Снизу сквозь журчание послышались неразборчивые голоса.

– Обрат Замурзан, обрат Замурзан… Тут бревно вставлено. Не поддается. Еще бы кого, а?

– Дармоеды! – отозвался желтый. – Дергайте посильней.

Потом все же ткнул пальцем еще в двух бубудусков, и те неохотно двинулись к лестнице. На подмогу. Тимофей только усмехнулся.

Дурни! Стопорную балку из колеса и вчетвером не вытянуть, – течением здорово зажимает. Вместо этого нужно лебедку крутить, ручка чуть ли не в глупый лоб упирается, но для чего она там эти увальни вовек не догадаются, будут брус дергать до самого последнего посинения. Как приказано…

Что ж, подумал Тимофей, пущай занимаются упражнениями. А он пока отдохнет. Подождет, покуда желтый не останется совсем один. Мост все еще не сведен, время сейчас работало и на Тимофея, и на померанцев, но никак не на бубудусков. Чтобы удостовериться в этом важном факте, Тимофей подполз к отдушине и выглянул.

* * *

Так все и было, как он предполагал. Первый из кораблей, «Гримальд», уже проходил аккурат между створами Скрипучего. За ним следовал линкор. Огромный, многопушечный, с раздутыми парусами и на совесть отдраенной палубой.

Мостовой старшина увидел сначала его скулу с полуаршинными позолоченными буквами ДЕНХОРН, затем среднюю часть, – все эти бухты канатов, лебедки, горки лоснящихся ядер, палубные люки, шлюпки на рострах; а потом и ют, по которому расхаживал рослый мужик с отвислым пузцом и в адмиральских эполетах.

Адмирал поднял голову и тут они с Тимофеем встретились глазами. Померанец с приветливостью помахал перчаткой. Он и не подозревал о том, что творится внутри разводной башни. Поэтому спокойно повернулся к своим офицерам, что-то им сказал. Те тоже глянули на отдушину и дружески замахали. Рулевые, ворочавшие двойной штурвал, от дела оторваться не могли, поэтому только кивали да скалились.

– Ладно, ладно уж, – тихо пробурчал Тимофей, отползая. – Ишь, приветливые. Плывите себе!

Его вдруг поразила мысль о том, как по-разному люди могут относиться друг к другу. Одни тебе руками машут, зато другие арбалетными болтами стреляют… Впрочем, и те, что руками махали, те тоже везли не пряники, они плыли с огромными пушками, чтобы стрелять в кого-то пудовыми чугунными шарами. И чего так все в жизни устроено? Говорят, что хороших людей больше плохих. Но тогда на любой войне именно хорошие люди убивают других хороших. Почему же так-то?

Тимофей вздохнул. В сложившейся ситуации мысль была совсем ненужной, бесполезной, да и бестолковой к тому же. Старшина мотнул головой, отгоняя ее как муху. И тут же пожалел. В затылке будто пузырь вспух, что-то там звучно хрустнуло и очень заболело. Но потом боль стихла, ушла, а с глаз даже мутная пленка спала. Наверное, позвонок какой-то вправился, стал на место. Тимофей обрадовался и живо повернулся в сторону управляй-каморы.

* * *

ТАМ произошли изменения. Митрич вроде опомнился, начал причитать, постанывать. Гридя безуспешно дергал рычаги. Желтый главарь бубудусков зашипел, пнул Митрича в бок, и погнал двух последних монахов к лестнице. Вскоре их бритые макушки пропали из виду. Все. Желтый остался один. Тимофей понял, что лучшего момента у него не будет.

Держась за скобку, он повис над колодцем. Где-то в темном низу, обтекая остановившиеся ковши, шумела Текла. Тимофей зажмурился, вытянул вперед сразу и руку, и ногу. До колеса достал, но не так, чтобы зацепиться. А обод, между прочим, был мокрым, скользким, ненадежным.

Тогда Тимофей припомнил, что на потолке должен был остаться крюк для фонаря, которого уже сто лет как не было, поскольку казенных денег на него все эти сто лет не хватало.

Он быстро вскарабкался наверх, начал шарить рукой. Крюк отыскался и сидел прочно, только уж очень высоко над колесом. Между тем колесо дрогнуло. Видимо, дело у монахов начало сдвигаться с мертвой точки. На нижней площадке скрипело трущееся дерево, слышались натужные стоны.

А в продух, оказавшийся на уровне ног, уже был виден длинный бушприт третьего корабля, нацелившегося прямо в разведенный пролет. На нем висели матросы, поднимавшие дополнительный кливер. Тимофей с тревогой подумал, что их, должно быть, еще много, этих померанских кораблей. И их судьба сейчас находится в его, Тимофеевых руках…

Он выдернул из штанов ремень, накинул на крюк и принялся раскачиваться на этой короткой петле.

Приноровившись, прыгнул. Попал удачно – между двух торчащих лопастей, а руками зацепился за ободья. Крутнулся, скользнул по толстой спице и обрушился на стол. Опрокинул чернильницу, мокрым сапогом наступил на дежурц-журнал. Все это он сделал на одном дыхании, как мог быстро. Однако недостаточно быстро. Когда поднял голову, то увидел наведенный на него арбалет, а над ним – два желтых удивленных глаза. Нельзя было дать им опомниться…

– Уу-уу! – взвыл Тимофей и пальцами изобразил рога.

Глаза огорошенно мигнули. Тимофей моментально свалился со стола и покатился под ноги бубудуску.

Тот все же успел спустить курок. Стрела пролетела над самой головой, даже волосы зацепило чуток.

Тимофей очень резво вскочил на ноги. Чересчур резво, голова опять заболела, затюкала. А бубудуск отбросил арбалет и выхватил из-под рясы длинный кинжал.

– Эй! – крикнул он. – Ко мне! Все. Живо!

И не мешкая сделал резкий выпад. Тимофей насилу успел отклониться, кинжал скользнул по правому боку. В печень целил, стервец…

Желтый отдернул руку за миг до того, как Тимофей ее перехватил, и вновь замахнулся. И тут над его головой открылся светлый квадрат.

– Ну-ка! Стоять всем! Не дергаться!

Желтый мгновенно отшатнулся.

А наверху не шутили. Сверху бабахнуло, полетели пыжи. Управляй-камора наполнилась пороховой вонью. Стрелять в Муроме умеют. Однако желтый бубудуск как-то увернулся, оттолкнул Тимофея, перепрыгнул Митрича и скатился вниз по лестнице.

В люк заглянул стрелецкий десятник.

– Эй, дядько Тимофей! Ты как там? Живой?

– Живой, – сказал Тимофей, кашляя от дыма.

– А где супостаты?

– Внизу затаились.

– Щас выкурим, – сказал десятник, спускаясь.

За ним, щурясь со свету, последовало еще несколько стрельцов. Увы, на нижней площадке они застали одного Анта.

– Через лючок, через лючок утекли, – прохрипел механикус.

Тимофей выглянул. Широкими, размашистыми саженками бубудуски уплывали по течению. А впереди всех то показывалась, то исчезала под водой лысина.

– Пищаль, – попросил Тимофей. – Дай мне пищаль.

– Погоди, – сказал десятник. – Не горячись. Это ж бубудуски! Так и войну на Муром навлечем. Нельзя.

– Войну? А им что – все можно?! Да ты Серегу с Антипом видел ли?

– Видел, – сухо сказал десятник.

– Они же мост захватили!

– Вот на мосту и нужно было брать. С поличным. Не удалось… А сейчас – поди, докажи. Заплыв у них спортивный. Упустили…

– Упустили! А где вас носило?!

Десятник крякнул.

– Да нигде особенно. Так, после Ивана Купалы похмелялись. Потом барон померанский прибежал. «Вы чо? – говорит. – У вас мост захватывают!» Ну, думаем, чудит Альфредка. Потом смотрим – кони на Скрипучем. Крестимся – не помогает. Ну, пошли проверять. А навстречу племяш твой скачет, за живот держится. Будто несет что.

– Ах, сволочь верткая! Говорило?

– Ну да, Говорило. Дрожит, подскакивает, а сам блажит нечеловеческим голосом – спасите, мол, да помогите! Подъезжаем, а там в лодке… такое. Эти бубудуски, они что, совсем сбесились?

– Совсем. И не только эти. По-моему, они все того. Да что же это! Уходят ведь! Давай сюды пищаль, говорю!

– Ты лучше не за пищаль хватайся, дядько Тимофей. Иди-ка ты лучше к механике своей.

– Это еще зачем-почему?

– Да видишь ли, померанские корабли все проскочили. Теперь к мосту покаянский фрегат прет, «Дюбрикано» называется. А Скрипучий самое время сводить. Все по закону. Смекаешь?

– Аге, – ощерился Тимофей. – Смекаю! Хрен он проскочит, «Дюбрикано»!

Десятник тяжело посмотрел на Антипа с Серегой.

– А тех сострадариев, – сказал он, – мы еще повыловим. Редко они из своей берлоги выползают, это верно. Да авось еще свидимся. Серега-то свояк мне был. Ты опознаешь кого, дядько Тимофей?

Тимофей вспомнил желтого бубудуска.

– Главного. Хоть с закрытыми глазами.

* * *

Четверг выдался дождливым. А солнечным утром пятницы у ворот посольского особняка Пресветлой остановился изящный экипаж с баронскими коронами на дверцах. По бокам от него на породистых жеребцах гарцевали два красавца-сержанта в форме егерских войск Поммерна. Дверца кареты раскрылась, из нее выскочил Прошка. Следом выбрался хмурый мужчина со следами эполет на плечах. Руки у него почему-то были связаны за спиной.

Прошка постучал в калитку. Скоро там открылось окошечко с толстогубой, что-то жующей физиономией.

– Ах, да кого ж это я лицезрею! – радостно изумился Прошка. – Никак, обрат Сибодема?

– Собственной персоной. Ну, чего надо?

– Нам – ничего. Совсем наоборот, это мы вам кое-что привезли. Их милость барон шлет его обрату проконшессу подарочек.

– Подарочек?

– Ну, по поводу предстоящего праздника Пресветлой Ночи, наверное.

– Большой? – подозрительно спросил обрат Сибодема.

– О! В твое окошечко не пролезет. Фунтов этак на двести тянет.

Сибодема заинтересовался.

– Ну да! На двести фунтов? Где?

– Да вот же оно, – Прошка подтолкнул связанного офицера. – Перед тобой стоит.

– Не пойму, – после основательного раздумья сообщил обрат Сибодема.

– Да, это с тобой бывает, – участливо сказал Прошка. – Но дело и впрямь необычное. Видишь ли, вот этот капитан чего-то перепутал: присягу принес курфюрсту, а служил базилевсу.

– Зачем? – спросил обрат Сибодема.

– Сам не знаю, – расхохотался Прошка. – По глупости, наверное. Но нам чужого добра не надобно возвращаем владельцу.

– Базилевсу, что ли?

– Да нет, думаю, что люминесценцию.

– А, это правильно. А чего же он хмурый такой?

– Видишь ли, бывший капитан в померанскую тюрьму просился, только курфюрст отказал. Поезжай, говорит, полюбуйся на тех, кому служил.

– Стало быть, капитан и есть подарок?

– Разве не похож? Глянь, у него даже руки бантиком завязаны.

– Ты смотри, правда. Ладно, пойду доложу его просветлелости.

– Доложи, доложи. Да, еще и приглашение передай.

– Куда приглашение-то?

– На свадьбу господина барона.

– Их милость женятся? Как это?

– Самым натуральным образом.

– А на ком?

– Да на боярышне Стоеросовой. Алене Павловне.

Обрат Сибодема с облегчением перекрестился.

– Уж эта у него шпагу отберет, – убежденно заявил он.

– Конечно! В постели не шпага нужна, – захохотал Прошка.

Сибодема неожиданно все понял.

– Бесстыдник, – сказал он, густо краснея.

– Эй, бубудуск! Да ты, оказывается, знаешь, откуда дети-то берутся, а, старый греховодник?

– Тьфу!

Обрат Сибодема испуганно захлопнул окошечко.

* * *

Впрочем, вернулся он довольно скоро, причем не один. Его сопровождали два сотоварища, которые молча и умело развязали руки подаренному капитану. Один из обратьев, – лысый, тощий, длинный, со злым и желтым лицом, пролаял:

– Его просветлелость проконшесс Гийо. Велели передать. Что с удовольствием. Выразят соболезнования.

– Кому это?

– Фрау Обенаус.

– Чего ради?

– По поводу близкой кончины ее брата.

Злой бубудуск повернулся спиной и бросил через плечо:

– Оч-чень близкой кончины!

Калитка захлопнулась. Прошка прослушал скрежет, стук, звяканье и лязганье запоров. Потом опомнился, метнулся к карете, вскочил на подножку.

– Гони, Ермилыч!

8. Капитан де Фридо-Бранш

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ ПРЕСВЕТЛОЙ ПОКАЯНЫ

Р. ДЕ УМБРИНУ ЛИЧНО

Ваше превосходительство!

Имперский Генеральный штаб готов приступить к разработке оперативных планов. Однако мы не знаем, кто будет нашим первоочередным противником – Поммерн или все же сначала следует обеспечить тыл, доведя до конца дело с Альбанисом? Требуется политическое решение.

К сему:

Маршал де Гевон,

Военный министр

07.07.839

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ВОЕННОМУ МИНИСТРУ

ДЕ ГЕВОНУ ЛИЧНО

Съер маршал Империи!

В ответ на Ваше письмо сообщаю: первоочередным противником является Поммерн. Начало кампании – ориентировочно май будущего года. Однако 3-ю армию генерала Щелконека желательно оставить у границ Альбаниса. На тот случай, если она потребуется для помощи нашим альбанским сторонникам. В остальном же – Поммерн, Поммерн и еще раз Поммерн!

Де Умбрин

* * *

УНЗИБОЛАНУ де Фридо-Браншу в жизни везло не слишком. Проплавав больше двадцати лет, он командовал самым слабым фрегатом Пресветлой Покаяны.

Реально этот так называемый фрегат не превосходил померанские корветы последней серии. Тем не менее в официальных списках флота базилевса-императора «Дюбрикано» черным по белому числился фрегатом. Соответственно его командиру полагался чин кавторанга. Но де Фридо-Бранша уже шестой год держали в третьем ранге без внятных объяснений. И вовсе не потому, что он был плохим моряком. Напротив, Унзиболан де Фридо-Бранш проявил себя с самой лучшей стороны в нескольких морских сражениях.

Однажды, будучи старшим офицером корвета «Чейро», он заменил раненого капитана, подавил вспыхнувшую было панику, а потом взял на абордаж хорошо вооруженный гукор мятежного магрибского паши. При этом собственноручно зарубил четырех мамелюков. А во время последней альбанской войны «Чейро» под его командой больше трех часов один на один держался против пятидесятипушечного фрегата. Унзиболан получил ранение, его корабль потерял грот-мачту, имел две сотни пробоин, но из боя не вышел. Так что дело было не в отсутствии необходимых качеств, в другом. Конкретно – в наличии приставки «де» перед фамилией «Фридо-Бранш».

Неприязненное отношение сострадариев к дворянству имело прочные корни. Во времена возникновения Ордена откровения святаго Пампуаса, его основателя, среди образованной части общества вызывали лишь высокомерное пренебрежение. И то в лучшем случае. Так что при своей земной жизни Великий Корзин-из-Бубудусы находил поддержку только снизу. Сторонников он привлекал не столько силой идей, сколько умело играя на извечной враждебности бедных к богатым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.