Владимир Губский
Скамейка

© Губский В. В., 2022

Очерки и рассказы

«Все человеческие судьбы слагаются случайно, в зависимости от судеб, их окружающих…»

И. Бунин

Несколько слов о прошлом
(вместо предисловия)

После февральских метелей и неустройства жизни на новом месте пришла в Новороссию скорая на расправу весна, предвещавшая жаркое лето 1952 года. В начале месяца апреля, когда за городом по берегам Северского Донца обнажились обгоревшие, ржавые остовы ещё не убранных с полей немецких танков, в одноэтажном, наспех отремонтированном и выбеленном здании городского родильного дома, в четверг вечернюю тишину нарушил громкий детский плач.

У молодой фельдшерицы Нины и её мужа – демобилизованного моряка Северного флота – Валентина, родился сын. С первым вдохом, вобрав в себя подоспевшую бессмертную душу, он огласил родильную палату вышеупомянутым радостным криком. Этим первенцем был я. Вскоре меня нарекли Владимиром и, по прошествии определённого времени, в цветущем и благоухающем мае, втайне от досужих глаз, крестили в православную веру в единственно уцелевшем от войны Вознесенском соборе города Изюма. А к началу лета я был упакован в оцинкованное корыто и увезён обратно в русскую глубинку, где и продолжил своё дальнейшее существование.

Счастливейшее время моей жизни, детство и юность, прошли в родительском доме, стоявшем на песчаном острове, окружённом среднерусскими болотами с их молочными туманами, криками чаек, кислющей осенней клюквой, грибами, комарами и золотыми рыбками, какие водятся только в торфяной воде. Этот огромный и удивительный мир был моей первой открытой книгой. Дополнительным источником знаний, помимо естественных наблюдений и школьных учебников, были кинофильмы, которые по выходным дням привозили в наш клуб из района в больших жестяных коробках. Немалую роль в моём раннем образовании сыграли познавательные радиопередачи, которые были тогда весьма популярны и которых теперь нет. Их место заняли пустые развлекательные программы, нескончаемые «шоу» с бесноватыми рок-музыкантами, направленные вовсе не на развитие наших детей, а на создание армии бездумных потребителей удовольствий…

Главным моим пристрастием в школьные годы были различные «толстые» журналы, которые выписывали для меня родители: «Юный техник», «Моделист-конструктор», «Наука и техника», «Юность», «Русская речь» и «Литературная учёба».

К семнадцати годам школа осталась позади. Дальнейшее моё существование уже не было столь беззаботным и безоблачным, как в детстве. До армии я учительствовал – преподавал в районной средней школе рисование и черчение. Потом были два года военной службы и шесть лет учёбы в Московском архитектурном институте.

На этом светлый период моей жизни круто завершился. А дальше начались мытарства по съёмным квартирам и скучная, как оказалось, работа в проектной организации. Из-за отсутствия московской прописки я был лишён возможности поступать в аспирантуру и, следовательно, заниматься историей архитектуры, к чему лежала моя душа. В результате – напрасно потраченные годы жизни. Только одно светлое событие тех однообразных лет стоит особняком: одиночный поход по дорогам войны 1812 года, который я приурочил к своему тридцатилетию.

По природе своей я человек-одиночка, но в детстве я этого не знал и не догадывался об этом в школьные годы. Меня называли индивидуалистом, и я долго ходил с этим, как мне тогда казалось, обидным клеймом в душе, напрасно пытаясь что-то в себе исправить. Я не понимал и никто не мог объяснить мне, что ничего исправлять не нужно, что такова моя природа, и что качество это надо было всего лишь развивать. Ведь ни одно животное не виновато в том, что проявляет свои, присущие только ему, качества и повадки. Кошку, например, нельзя заставить сделать то, чего она не хочет. Уважаемые мною учителя делали мне замечания, что я «шагаю не в ногу» с коллективом, отчего я должен был чувствовать себя виноватым, но, сколько я не пытался, я не мог понять, в чём моя вина. Я не понимал самого себя и, как «гадкий утёнок», пытался быть на кого-то похожим. У меня не было мудрого наставника, и учиться приходилось у литературных героев. Только теперь, когда за спиной уже целая жизнь, я понимаю, что мой выбор был не так уж плох, и теперь мне не стыдно, что я когда-то не шагал в ногу со всеми.

Моя первая персональная выставка графики состоялась в Москве в 1988 году. В 1998 году вышла в свет первая книга стихов: «Буду жить торопясь». В 2002 году состоялась вторая персональная выставка, на этот раз, живописных и графических работ. В 2005 году первая поездка в Германию и Голландию закончилась культурным потрясением и, как следствие, созданием «железного дерева», простоявшего в городском парке пятнадцать лет. Оно бесследно исчезло лишь с приходом новой городской власти.

В 2011 году я, наконец-то, обрёл свободу от обязательного права на труд. Моя официальная трудовая биография завершилась… Сверкавший огнями поезд, в котором я так долго ехал вместе с другими, входившими и выходившими пассажирами, неожиданно исчез, как будто растворился в темноте, оставив меня на безымянном полустанке, и навалившаяся тишина зазвенела в моих ушах далёким колокольным звоном. Поезд ушёл, растаяли в темноте его огоньки, но жизнь на этом не кончилась…

Началась её главная часть – подвиг.

Вот уже десять лет, как я занимаюсь свободным творчеством. Только теперь, когда никому не стало до меня никакого дела, я, наконец, смог заняться тем, чем мечтал заниматься всегда – литературой и живописью.

Первый год ушёл на адаптацию к новой реальности, но уже в 2012 году – к своему шестидесятилетию я выпустил две книги: сборник стихов «Сладкий запах полыни» и очерк о войне 1812 года «Дорогами войны кровавой». В 2013 году была начата работа над большим произведением о войне. Для сбора информации и впечатлений я вместе с сыном предпринял поездку в Запорожскую сечь, на родину моих предков. По реестровой переписи Запорожского войска 1649 года в Медведовской сотне Чигиринского полка служил казак Ярёма Губский, от которого, по семейным преданиям, исчисляется наш род.

В 2014 году после тридцатилетнего перерыва я вернулся к живописи. Уже через год состоялась моя новая, третья по счёту, выставка, в 2017 году – четвёртая, на которой были представлены сорок новых работ сугубо русской тематики. С момента объявления санкций, направленных против России, темой моего творчества стала моя Родина. Весь 2018 год был отдан работе над романом «Остров на болоте». Черновик был написан за три месяца, а потом полгода шла кропотливая работа по его редактированию. Книга вышла в свет в январе 2019 года, а через месяц уже была написана повесть «Лиля», выпущенная книжным издательством в мае 2019 года. Третья книга «трилогии» – «Продлённый отпуск» увидела свет осенью 2020 года.

Параллельно с работой над книгами я продолжал заниматься живописью, торопясь и стараясь использовать всё свободное время. В апреле 2021 года состоялась очередная выставка живописи, к открытию которой я приурочил и презентацию моей трилогии. В настоящий сборник, который вы держите в руках, включены рассказы, написанные в последние годы.

Владимир Губский

2022

Иерусалим

Не знаю, какими словами можно описать те чувства, которые испытывает человек, оказавшийся впервые в местах, связанных с Библейской историей и Евангелиевским повествованием.

Четыре часа полёта на «машине времени» номер 767 – и мы на два тысячелетия в прошлом. Всё так же жарко, как в тот день, в пятницу, когда Пилат на открытой веранде допрашивал Иисуса. Ещё 62 километра на восток от берегов древней Яффы, через холмы, поросшие хвойными лесами (первое моё удивление) – и вот он, неожиданно возникший из-за поворота Вечный город. Он узнаваем сразу – по огромному золотому куполу на Храмовой горе.

Иерусалим – загадочное, необыкновенное слово, вобравшее в себя всю историю нашей цивилизации. Начало всех начал. Нет таких слов, которые могли бы передать весь трепет и восторг души человека, почитающего историю и оказавшегося у её истоков.

Древний Иерусалим! Со всего мира едут сюда люди. Какими бы не были они прежде, попадая в Иерусалим, они уже становятся другими. И это преображение делает с ними величественный, поражающий своим внешним видом город, накопивший за тысячелетия столько человеческой энергии, сколько нет её ни в одном другом городе мира. Группа за группой, процессия за процессией – идут по его узким улицам люди разных национальностей, культур, вероисповеданий, слившиеся в одну общую массу как единый народ единого мира.

И нет различий между арабами, евреями, американцами, европейцами, африканцами, индусами, японцами и русскими. Все заняты одним: желанием прикоснуться к древним святыням, окинуть взором стены и купола величественного города, послушать его несмолкаемый гомон, надышаться его жарким, идущим с пустыни, воздухом. Эта земля и каждый камень на ней напоминает нам о событиях, случившихся здесь две тысячи лет назад и перевернувших античный мир.

Первым местом нашего паломничества был русский женский монастырь Святой Марии Магдалины, расположенный за восточными стенами города на Масличной горе в районе Гефсиманского сада. С территории монастыря открылась панорама старого города с доминирующим золотым куполом мечети Омара. Рядом, чуть правее виднелись Золотые ворота, заложенные уже после того, как через них в город вошёл Иисус. Нам повезло: монастырь был открыт по случаю престольного праздника, который бывает лишь раз в году, и мы присутствовали на праздничной литургии.

Среди православного люда, заполнившего храм, выделялась разновозрастная группа людей, одетых в форму скаутов; на рукавах их одежды были нашиты шевроны цвета российского флага. На площадке перед храмом я познакомился с Игорем и Ольгой – скаутами из России. От них узнал, что группа сборная, состоит из потомков белой эмиграции, разбросанных по всему миру. Все они считают себя русскими и очень дорожат этим званием. Как бережно и трепетно сохраняют они родной язык и православную веру – две главные составляющие, которые позволяют каждому из них идентифицировать себя как русского, пусть даже в четвёртом поколении живущего вне Родины. Разговаривая с Игорем и Ольгой, я внутренне радовался тому, как созвучны их рассуждения о России моим горестным мыслям; отрадно было услышать, что и в других странах есть кто-то, кому не безразлична судьба её. Подошёл Борис – мужчина лет семидесяти, он из Вашингтона, входил в своё время в экспертную комиссию по опознанию останков семьи Романовых. Запомнились его слова: «Никто не хочет, чтобы Россия погибла – она всем нужна». Я крепко пожал ему руку, а у самого слёзы на глазах.

Бедные наши дети, когда же их будут учить и воспитывать так, как учат и воспитывают русских, оторванных от своей Родины? Просмотрел недавно в «Российской газете» представленный вариант списка ста фильмов, которые предлагается показывать детям в школах. Составили его наши популярные актёры, режиссёры и телеведущие. Из сотни названий – более трети (36) – фильмы западные, а наших фильмов, таких как: «Станционный смотритель», «Чапаев», «Гусарская баллада», «Герой нашего времени», «Барышня-крестьянка», «Алые паруса», «Капитанская дочка», «Тарас Бульба» – в списке вообще не оказалось. И о чём тут говорить?

С наступлением темноты и появлением первой звезды над Иерусалимом прозвучал громкий выстрел, и мусульманское население города приступило к долгожданной трапезе, разместившись на вытоптанной траве у подножия древней крепостной стены.

Время приближалось к полуночи, когда с севера через Дамасские ворота мы вошли в Старый город. Держась плотной группой, чтобы не потеряться, мы протискивались по запруженной товарами и шумной толпой узкой улице, спускаясь вначале вниз по отполированным веками плоским камням мостовой, а затем, медленно поднимаясь в гору, которая когда-то звалась Голгофой и находилась за стеной города. Свернув направо, мы оказались в переулке совершенно безлюдном и тихом – это был уже христианский квартал; арабы сюда не заходят, хотя никакой видимой границы и не существует. Пройдя сквозь арочную дверь, мы оказались в обширном каменном дворе и замерли от неожиданности: перед нами на фоне чёрного неба стоял величественный, освещённый множеством фонарей, фантастически нереальный древний храм Гроба Господня. Начиналась ночная литургия, и кроме русских паломников в храме никого больше не было. Необычное, непохожее ни на что виденное мною прежде, внутреннее пространство храма завораживало. Освещённый только светом многочисленных свечей и лампад, храм представлял зрелище, от которого захватывало дыхание. Само время впиталось в его отполированные камни. Византия, крестоносцы и более поздние эпохи – всё переплелось в этом каменном лабиринте истории.

Благоговейный трепет охватил нас; тихие и покорные стояли мы в храме, слушая непривычные греческие распевы. В центре, под куполом огромной ротонды возвышалась Святая Кувуклия. В ней и находится Гроб Господен. Совершая богослужение, в неё по очереди заходили с кадилами в руках, сначала греческие, затем армянские, потом коптские священнослужители. Паломников пускали по три-четыре человека: больше не помещалось в крохотном помещении. Невероятно сложно описать то чувство, которое испытывает человек, прикасающийся к святыне: оно так велико, что сражает любого, входящего туда и невозможно сдерживать слёзы.

Было четыре часа утра, когда мы возвращались в гостиницу по опустевшим улицам города, а с восходом солнца мы уже поднялись и направились к восточным – Львиным воротам, чтобы пройти Крестный путь Христа до Голгофы. Рядом с воротами в маленькой церкви Рождества Пресвятой Богородицы молодая монашка принимала записочки. Простыми словами она поведала нам, как мы, русские сильны своей верой и духом. Это чувствуют все в городе. «Арабы, хотя и шумят, но боятся нас, – говорила она, – они с детства сидят в своих двориках, торгуют на улице, ничего не видят и нигде не бывают, слабы и малодушны. Мы сильнее их». После таких слов наши плечи как-то сами собой распрямились и мы шли Дорогой Скорби, и по всем последующим дорогам с таким чувством уверенности, что порою нам казалось, что мы уже не в далёкой стране, а у себя дома. Да и как могло не показаться, если всюду мы посещали наши православные храмы. Все дни и ночи пребывал с нами наш батюшка, отец Алексей – вдохновитель и руководитель нашей группы прихожан Георгиевского храма. Были среди нас и певчие хора. Когда они начинали петь – будто ангел спускался на землю, и замирала душа.

Приёмный зал Патриарха Иерусалимского Феофила по убранству не уступал Кремлёвскому Дворцу. Патриарх тихо появился в дверях, две группы русских паломников и одна небольшая группа сирийцев из Австралии встречали его стоя. Сказав приветственную речь на трёх языках, Патриарх Феофил приступил к заведённому по протоколу приёму делегаций, ответному дарению подарков, и благословлению всех пришедших. Затем последовало общее фотографирование. С лёгкой руки нашего батюшки, отца Алексея я был представлен Патриарху Феофилу и преподнёс ему свою книгу с дарственной надписью, он долго её рассматривал, задавая мне вопросы. Затем, вручив мне ответный подарок – барельефное изображение храма Гроба Господня, благословил. Разум отказывался понимать происходящее – настолько невероятным было всё, что происходило на моих глазах, а чувства переполняли душу.

Библейские города: Иерусалим, Вифания, Назарет, Вифлеем, Хеврон, Иерихон, Капернаум из мифов превратились в реальность, но в эту реальность верилось с трудом. Мы окунались в солёные воды реки Иордан в том самом месте, где Иоанн крестил Иисуса, а в десяти метрах от нас, на противоположном берегу реки под навесом с автоматами в руках сидели иорданские пограничники, на которых мы не обращали внимания.

В 20-ти километрах от Галилейского озера, на краю библейской долины Израэль одиноко возвышается гора Фавор. На её вершине стоит православный греческий Свято-Преображенский монастырь. Маленькие автобусы как жучки снуют вверх-вниз, поднимая и опуская паломников, от перепада высоты закладывает в ушах. Стоя на вершине и вглядываясь в жаркое марево долины, так и хотелось сказать словами апостола Петра: «Наставник, хорошо нам здесь быть!»

Спускаясь с горы Фавор, будто планируя на маленьком самолёте по бесконечному серпантину, мы ещё не знали, что процесс внутреннего переустройства, преображения в душе каждого из нас уже стал совершаться. Мы стали осознавать это позже, уже по прилёту в Домодедово, – может быть в те несколько часов, пока тихо и спокойно ждали заказанный нами автобус.

Мы вернулись другими. Не раздражёнными и усталыми, как это часто бывает, а с добрым сердцем и светом в глазах.

Пройдёт время, улягутся в голове впечатления, всплывут в памяти названия мест и всё виденное и пережитое разложится по полочкам. Будут стоять в тёмных местах заветные бутылочки со святой водой, набранной в Иордане, и мы с теплом и грустью будем вспоминать семь дней августа 2012 года, пролетевшие на Святой Земле, как один миг.

19.08.2012

Юбилей

Полушкин был зван на юбилей к другу детства Юрию Николаевичу, с которым они в юные годы приятельствовали, жили в одном дворе, учились в одной школе, играли на мандолинах в клубном струнном оркестре, а ныне обитали в разных регионах, виделись раз в год, когда Юрий Николаевич приезжал со своим семейством на малую родину, чтобы навестить могилы родителей, порыбачить на Маркуше, попить местного самогону и вспомнить под баян свою комсомольскую юность.

Разные условия жизни, в которых оказались бывшие соседи по двору, выражались и в разных коммунально-бытовых удобствах. И, хотя электричество, освещавшее их жилища, зачерпывалось из единой энергосистемы страны, лампочки в доме Юрия Николаевича светили намного ярче и бодрее своих «сестёр», обречённо свисавших с потолка в старой квартире Полушкина.

Жизненные дороги старых друзей вновь пересеклись в первую субботу июля на даче Юрия Николаевича, неподалёку от которой бесполезно утопал в зелени небольшой, когда-то текстильный городок с недавним матриархальным прошлым и другими вредными пережитками бурной перестроечной эпохи. Дороги эти были не похожи одна на другую, как и множество человеческих судеб, несущихся в неумолимом потоке времени и живой природы. Жизнь эта, всасывающая человека в свой водоворот, перемалывающая, дробящая его безупречную биографию на части: эпизоды и факты, события и поступки, преступления и наказания, утраты и расставания, – выбрасывает его порою из своих глубин, давая человеку возможность осмотреться, ощупать себя с головы до ног и потереть нажитые годами ушибы и ссадины уже поношенного, но ещё вполне пригодного для продолжения биографии, собственного тела.

И нет в том упрёка, что возникает у человека желание как-то обозначить, отметить и подытожить прожитый безвозвратно период жизни своей, вспомнить ещё раз далёкое прошлое, встретиться с друзьями детства, пригласить коллег по работе, соседей по гаражу и посвящённых в тайны человеческой свободы банных сидельцев.

Жизнь Юрия Николаевича катилась по бездорожью страны бесконечным автопробегом, приподнимая на короткое время придорожную пыль, преодолевая подъёмы и спуски – так, как и положено было проходить жизни в нормальной советской семье доперестроечного периода.

Биография Юрия Николаевича складывалась из обыкновенных событий: школа, комсомол, танцы, армия, институт, любовь, танцы, создание семьи, вступление в партию, танцы, Новый год, работа, фотографирование на доску почёта, направление в командировку в страну, где выполнял свой интернациональный долг наш ограниченный контингент.

Благополучное возвращение на Родину и покупка японского музыкального центра совпали с другими заметными событиями в мире. Развал и хаос в стране, наступивший в начале девяностых, сглаживался стабильностью и относительным благополучием в семье. Строительство дачи и периодический ремонт машины поддерживали энтузиазм семейного существования и придавали стимул движению к совершенству в наступивших смутных временах. Последующие два пожара, случившиеся на даче по неосторожности самого Юрия Николаевича, только скрепили и без того крепкие семейные узы.

В этих будничных, повседневных хлопотах Юрий Николаевич как-то незаметно для себя перестал быть членом руководящей и направляющей партии и приобрёл право иметь своё, независимое на все случаи жизни мнение, которым активно пользовался даже в те дни, когда посещал суточные бани. Он очень уважал эти водно-оздоровительные учреждения за тот демократический, жаркий и свободный дух, который ещё с допетровских времён парил под их низкими, захлёстанными потолками. Этот дух свободы и неуёмная жажда познания непознанного стали отличительной чертой характера Юрия Николаевича.

Таким образом, к своему юбилею подошёл он вполне состоявшимся, благополучным человеком с чистой душой и телом, мастером своего дела, верным семьянином, заботливым отцом и счастливым дедом, окружённым всеобщим уважением родных и друзей.

Несколько иначе сложилась судьба правого защитника дворовой футбольной команды – Полушкина.

Солнечным, бесконечно длинным в томительном ожидании днём, в середине цветущего месяца мая, во вторник, покачиваясь в маленьком, почти игрушечном, зелёном вагончике узкоколейной железной дороги, он, высунувшись до пояса в открытое окно, с восторгом вдыхал горьковато-дурманящий, знакомый с детства запах торфяных полей, любовался неброским болотным пейзажем с низкорослыми кривыми берёзками, заброшенными и заросшими высокой травой старыми торфяными картами с обвалившимися берегами дренажных канав. Он возвращался из армии весёлый и улыбающийся, в ушитом по-дембельски мундире нового образца, с лёгким сердцем и чувством исполненного долга. На станции его встретила сестра Татьяна, и едва он успел с ней обняться и поздороваться, как узнал, что умер отец-фронтовик, не дождавшийся двух дней до возвращения сына. И попал солдат прямо с поезда на похороны, и с этого дня завершился для него безоблачный период жизни. Сестра через год вышла замуж и уехала с мужем сначала на Волгу, затем ещё дальше – в Сибирь, а ещё через год или чуть более заболела мать, простудившаяся дождливым днём на уборке картошки в подшефном колхозе. На Пасху мать умерла.

Одинокая жизнь незаметно вползала в жилище Полушкина и располагалась по-хозяйски: развешивалась по углам лохмотьями паутины, оседала на полу сизым слоем пыли, пугающе перезванивалась пустой стеклотарой под столом, била в нос едким кошачьим запахом у двери и гнездовалась клоками шерсти на продавленном диване. Не поливавшийся много лет цветок в эмалированном, облупившемся местами ночном горшке, самомумифицировался и стоял, забытый на подоконнике, напоминая о бренности всего сущего в этом мире. Даже уличный фонарь, светивший вполсилы, устал качаться на ветру и освещать пустой двор со сломанными скамейками – погас за ненадобностью.

Полушкин не вёл счёта годам, просто поднимался по утрам с соседскими петухами, шарил на столе и в старом, от родителей оставшемся холодильнике на предмет подхарчиться, заваривал в коричневой кружке чай, засыпая его через край из маленькой мятой зелёной пачки, напоминающей детский кубик с чёрной этикеткой, на которой витиеватыми буквами было обозначено «Чай грузинский», и кружил ложкой в горячей воде, вылавливая не желающие тонуть черенки чайных веток. Не дожидаясь, пока чай заварится и, не успев подумать о предстоящем дне и смысле собственной жизни, он выпивал его залпом как коньяк, которым его однажды угостили, и брёл вместе с такими же, как он, работягами в механический цех к своему штамповочному станку.

Станок Полушкин лелеял, ухаживал за ним, как кавалер за барышней, протирал ручки и кнопки управления, полировал ветошью подвижные части и агрегаты, подмазывал ползуны и направляющие поршни, тщательно подметал вокруг станка и отвозил в отвал по окончании смены вдрызг изрешечённые листы просечки. Станок был единственным и верным другом. Каждое утро, когда электроэнергия вливалась в его жилы и провода, он начинал тихо гудеть, постанывать, повышая и понижая тональность, делать пробные вздохи; потом, почувствовав в своей пасти положенный на язык тонкий лист железа, начинал работать тяжёлой и зубастой челюстью, пережёвывая и пробивая насквозь – в решето – свежую добычу. Скатывались по жёлобу в поддон похожие друг на друга, как две капли воды, тёплые металлические фигурки и радовали глаз мастера схожестью своих размеров и аккуратностью контуров, а главное – своей полезностью в каком-то большом общем деле.

Полушкин любил свою работу потому, что любить ему больше было некого и нечего. Домашняя звенящая в ушах тишина и безлюдность существования в пустой квартире пугала Полушкина, и он старался найти себе какое-то занятие по душе. Летом было проще – отвлекала рыбалка на старых торфяных карьерах, артельный, или, как теперь говорят, корпоративный сенокос в период длинного, на всё лето отпуска, в августе – грибы и клюква, а в сентябре – поездки в соседний умирающий колхоз на уборку картофеля. Из колхоза Полушкин всегда привозил себе до двух мешков отборной картошки, поэтому свой овощ сажать перестал и запустил, забросил ещё родителями его отбитый у целины, освоенный и ежегодным трудом и потом доведённый до идеального состояния лёгкости и плодородия участок.

Так бы и топала по пыльной дороге эта серая, однообразная жизнь одинокого человека в лучшие годы его молодости и эпохи застоя страны Советов, если бы субботним вечером не постучалась к нему в дверь такая же, в одиночестве погибающая соседка Зойка.

И сложилась новая ячейка общества! И жизнь эта долбёжная, пустая и никчёмная будто ускорила свой водоворот, подхватила, понесла своим извечным потоком молодых и счастья не познавших людей. Всё преобразилось в квартире Полушкина: выпрямились и заиграли новыми обоями стены, выскреблись, покрылись эмалью и пёстрыми половиками полы, истощился кошачий запах, промылись света не видавшие окна и наполнили обновлённое пространство жилища смыслом и содержанием. Прошло немного времени – и вот уже детские голоса и смех зазвучали под потолком с абажуром, и лица на портретах родителей, ставших бабушкой и дедушкой, засветились тихой, спокойной радостью.

И стало!..

Стало, наконец-то, что-то складываться в жизни простого русского мужика. Улыбнулось и ему человеческое счастье. Продолжился род, не прервалась веками сохраняемая ниточка – от отца к сыну. Не умрёт накопленное мастерство трудового человека, не останется страна без защитника и не ступит враг на землю его!

Но выстраданное, налаженное и хрупкое благополучие было недолгим. Завершались выводом ограниченного контингента светлые, беззаботно-спокойные годы застоя. Страна вступала в новую, никому не ведомую эпоху перемен.

Спал в семейной постели под тёплым, руками жены стёганным лоскутным одеялом умелый токарь и штамповщик Полушкин и не знал, что далеко-далеко, за большим океаном, в процветающей под солнцем стране уже было давно продумано, подсчитано, внесено в планы и за него, Полушкина, решено дальнейшее перспективное существование его самого, его семьи и детей, и всего забытого Богом среди торфяных топей посёлка, а вместе с ним и всей страны, некогда большой и могучей. Жил Полушкин терпеливой, заполненной натуральным хозяйством жизнью, и не ведал, что даже купленный в районном «Промторге» в кредит новенький, пропитанный ароматной смазкой и гладкий, как плечи жены, долгожданный двухцилиндровый мотоцикл «ИЖ» уже ничего не сможет изменить в надвигающейся извне череде событий.

Радостно, с наивным ожиданием перемен к лучшему воспринимал народ первые шаги нового времени, осваивал азы «нового мышления», действуя, как учила партия, снизу – навстречу тем, кто действовал сверху. В растерянном недоумении население «боролось» с пьянством, вырубая столетиями сберегаемые сортовые виноградники и осваивая, предложенную партийными лидерами, диковинную для русского человека традицию безалкогольных свадеб. Очереди за водкой стали характерной приметой времени. С приходом девяностых пришла долгожданная свобода, и пьющий элемент первой волны «перестройки», присосавшись к ларькам-поилкам, стал быстро покидать сей мир, отправляясь в мир иной.

Родившемуся после войны поколению, не нюхавшему за всю свою жизнь пороху и не познавшему голода и холода лагерей, не проливавшему слёз по поводу кончины вождя, вдруг стала приходить в пугающих своей очевидностью догадках мысль, что и на его долю что-то да выпало из бед и напастей этого страшного века.

Проснувшись, как всегда, затемно, Полушкин растолкал жену и, соскользнув с кровати в поставленные с вечера валенки, принялся растапливать печь, чтобы вернуть домашний уют в его вчерашнее состояние, но прибитое на стене радио сообщило, что так, как было вчера, – уже не будет. За ночь не стало Родины, в которой когда-то Полушкин родился, и которая называлась Советский Союз, а есть отдельные, независимые государства с непривычным, костлявым, как баба Яга, названием – СНГ. Но самым неожиданно-предательским и огорчительным известием для Полушкина было то, что и Крым, где навсегда осталась лежать левая нога его отца, в мае сорок четвёртого освободившего Севастополь, тоже теперь не его Родина.

На работу Полушкин не пошёл, не было желания, да и смысла тоже не было. Уже полгода не получал он зарплату, маленькие железные детали, которые он штамповал изо дня в день, давно уже были никому не нужны и оставались лежать под станком тяжёлой ржавеющей пирамидой.

Сократив квалифицированных рабочих, предприятия умирали, банкротились, переходили в частные руки. Рабочие, чтобы не умереть от голода, кто мог, приторговывали барахлишком, другие вернулись к натуральному хозяйству, оживили заброшенные огороды, засеяли родительские наделы и спасались плодами от рук своих. Перебиваясь отдельными заработками, сезонными промыслами и работой на своём огороде, пережил, преодолел Полушкин смутное время. Подросли дети и покинули родительское гнездо.

Ещё весной, во время очередного визита Юрия Николаевича в родные болота, получил Полушкин от друга детства приглашение на юбилей. Через два месяца, за день до назначенного юбилея, надев свой лучший, купленный ещё на свадьбу костюм, Полушкин сел в автобус и, преодолев более трёхсот километров, прибыл на дачу к своему другу.

Выдернутый из родного угла с поблёкшими за годы совместной жизни обоями, где остались умаявшиеся от забот жена и кот, и оказавшийся в иной – сытой, шумной и оживлённой обстановке, в компании улыбающихся мужчин и нарядно одетых женщин, которых он не знал, Полушкин впал в состояние оцепенения. Он бессознательно улыбался этим мужчинам и женщинам, а более всего – еде, бесстыдно стоявшей перед ним на столе в широких тарелках, блюдах, подносах, салатницах и вазах. Вид еды был соблазнителен и, как дамы лёгкого поведения, смущал Полушкина – он не знал, как вести себя в этом море соблазнов, поглядывал по сторонам, горячо и смущённо благодарил, когда за столом расторопная соседка отделяла в его тарелку порцию оливье. В ответ он, как кавалер, ухаживающий за дамой, вплёскивал в подставляемый ею бокал водку.

Многочисленные салаты, горячие и холодные закуски, вызывающие слюну маринады и соления, бьющие в нос своим острым запахом, мясные нарезки, придающие оптимизм настроению и сдобные домашние выпечки – пироги с грибами, луком и капустой покрывали всю поверхность большого стола, поставленного по трём сторонам комнаты. Посреди всего этого веселья обетованными островами возвышались главные блюда с жареными поросятами, тушёными утками, запечённой, украшенной зеленью петрушки белорыбицей и совсем уже будничными горками румяных куриных окорочков. В высоких многоярусных вазах вальяжно, как коты на завалинках, возлежали, лоснясь боками и дожидаясь финала, фрукты. Ротой почётного караула выстроилась вдоль стола шеренга разномастных бутылок с вином, водкой, шампанским и коньяком.

Полушкин подтягивал к себе одну за другой глубокие тарелки с едой, перекладывал их содержимое в свою, затем бережно и осторожно, как сапёр, брал вилкой и с наслаждением, зажмурив глаза, отправлял в рот кусочки счастья. Обгладывая куриные ножки, он вполглаза поглядывал на жареного поросёнка, как смотрит сторож на амбарный замок, скользил взглядом по бугристой спине длинной рыбины, почему-то вспомнив своего кота, а заодно и жену, оставленных дома.

– Человек из еды происходит, – заключил Полушкин и, успев вместе со всеми воткнуть вилку в румяную спину поросёнка, покрытую глянцевой корочкой, потащил в свою тарелку удачно выхваченный кусок.

Пил Полушкин мало, оставляя в истощённом желудке место для еды, надеясь, что выпить он сможет и завтра. Речи гостей, обращённые к осоловевшему юбиляру, Полушкин не слушал, целиком поглощённый едой. Не мог он, да и не пытался, в безысходной жизни своей нахлебавшийся всякого лиха, устоять от греха – чревоугодия. Полушкин ел, пережёвывая полезный продукт, услаждая все клеточки своего уставшего организма и понимая, что делает он правильное дело, в котором нельзя отвлекаться и отставать. Хозяин стола, вконец уже охмелевший от елейных поздравительных речей, всеобщего внимания и свалившейся разом всенародной любви, начал излучать невидимый простому смертному и занятому едой человеку голубоватый свет.

Как известно, натощак и песня не поётся – и вот уже бывалый баян, пробно хмыкнув на коленях хозяина, выгнул по-кошачьему спину, изрыгнул веселящий звук, и полетели пальцы по кнопочкам…

Три дня харчевался Полушкин у друга, жил как у Христа за пазухой. Такой красивой жизни не было у него давно, а скорее всего, вообще никогда не было. И хватило этих дней для того, чтобы зародились в душе Полушкина вечные вопросы о смысле и никчёмности человеческой жизни, о прожитых впустую годах в забытой Богом болотной глуши.

«Эх, молодость, надежды, лучшие годы! Всё… Всё – коту под хвост, – думал Полушкин, возвращаясь домой рейсовым автобусом. – И уже не успеть, не сделать, не достичь, не заработать! Не пожить по-человечески, ничего не увидеть! Что за жизнь эта проклятая? Что за жизнь!..»

И случилось то, чего боятся все жёны: по возвращении из города муж запил. Сорвался, не устоял перед обидой за жизнь свою растудытную, за счастье, которого не дал жене и детям своим, разлетевшимся из родительского гнезда в поисках лучшей доли. Запил русский работящий мужик! Запил с горя, потому что не находил, не видел выхода из униженного своего положения. Не знал, как разорвать эти проклятые, скрутившие его по рукам и ногам путы, не дающие ему почувствовать себя хозяином своей судьбы, хозяином в своём доме и в своей стране!

P.s.:

Отпраздновав юбилей друга детства и вернувшись обратно в умирающий родной посёлок, в квартиру с измождённой в трудах женою и вечно голодным котом, Полушкин от прозрения своего фактического момента запил горькую и через неделю был уволен с работы новым хозяином механических мастерских.

01.01.2013

Тайна венецианской решётки

Теперь, когда забивающая глаза пурга воет за окном, загоняя по домам прохожих, когда бездомных собак заметает снегом вместе с мусорными баками, – хорошо отогреться у тёплой печки, посмотреть сочувственно в окно на разгулявшуюся стихию и заняться разбором фотографий, вспоминая с ностальгической грустью недавнюю поездку в Италию.

Побывать в Италии – самой желанной для меня, после России, части обетованного мира, всегда было моей заветной мечтой, – наверное, с того самого дня, когда я, ещё школьником, принёс из библиотеки домой книгу Джованьоли о восстании Спартака. Потом, уже в студенческие годы, к восстанию рабов добавились знания об искусстве Италии, и, ещё не побывав в этой стране, я многое о ней знал и успел заочно полюбить. Отнюдь не море и пляжи, а величайшие произведения изобразительного искусства и архитектуры, созданные в разные века мастерами Италии, влекли меня в эту страну.

Долгие годы, занятый насущными и неотложными делами, которых всегда было в избытке, я не мог позволить себе такое удовольствие, как заграничное путешествие. И всё же такой момент наступил. Возможно, по укоренившейся с детских лет привычке – оставлять самое лучшее на потом, для начала я объехал многие страны Европы, прежде чем туристический маршрут привёл меня в Италию.

Моя заветная мечта начинала сбываться…

В один из тёплых и ясных дней сентября, а точнее, в понедельник утром, я раздвинул шторы в моём гостиничном номере и посмотрел в окно. Моему взору открылся, на первый взгляд, ничем не примечательный пейзаж: невзрачные двухэтажные постройки с пологими крышами, обыкновенные деревья с поблекшей листвой, кустарник, неприбранная строительная площадка и уснувший грузовик с цистерной. Только одно было необычным в этом пейзаже – одиноко стоявший, как ракета на старте, высокий квадратный «карандаш» колокольни.

– Италия! – запело у меня в груди.

Выйдя из гостиницы, я с волнением сделал первые шаги по земле Древнего Рима. Я даже попробовал её на прочность, слегка попрыгав на месте, как космонавт, впервые ступивший на поверхность Луны. Земля Италии не ушла из-под ног, напротив – она даже показалась мне такой же родной, как наша русская земля.

Всю дорогу, пока автобус вёз нас к полосе дальних причалов, устроенных на краю обширного мелководья, заросшего зелёным камышом, я пытался представить шагающих по дороге римских легионеров с их большими красными щитами-скутумами. Ещё сорок минут погони за ветром на борту небольшого катера, лавировавшего в лабиринте вешек венецианской лагуны, и мы – на набережной Скъявони.

– Вот тут, значит, он и жил…

– Кто жил? – переспросил меня мой попутчик Егор, художник-иконописец.

– Казанова.

– А почему Казанова?

– Потому, что жил здесь. Просто это первое, что пришло на ум, – пояснил я своему приятелю. – Увидел Дворец дожей и вспомнил, что он сидел там под крышей в тюрьме, а потом бежал. Интересно было бы посмотреть эту тюрьму…

– Наверное, покажут.

– Будем надеяться. Да, красиво и, кажется, что я здесь уже был когда-то.

Конечно, никакие Берлины с Варшавами никогда не сравнятся с Венецией. Это совсем иное и вообще, ни на что не похожее. Свободный город, у которого никогда не было крепостных укреплений – только вода, точнее – мелководье. Именно мелководье и защищало город от вражеских кораблей. Стоило только убрать вешки из лагуны, обозначавшие секретный фарватер, и она становилась непреодолимым препятствием для врагов.

Странное чувство испытывал я, шагая в сторону площади Сан Марко. Я был впервые в этом дивном нагромождении памятников архитектуры, но всё в нём мне было знакомо и узнаваемо. Как будто, много лет назад я уже был здесь. Ничего, кажется, не изменилось с тех пор, только туристов прибавилось, и реставрационные леса закрыли половину собора Сан Марко вместе с бронзовыми конями Лисиппа. Кафе Флориана по-прежнему – самое вожделенное место для знающих в этом толк, посетителей. Через площадь – напротив, небольшой оркестр наполняет пространство живой и виртуозной музыкой, и публика, сидящая за столиками, пьёт вино из больших венецианских бокалов. Стоит протянуть руку и голуби сядут на ладонь, чтобы склевать хлебные крошки. Они живут в этом городе уже много веков, и своей родословной могли бы потягаться с самыми уважаемыми сеньорами.

Вспомнилось – в далёком уже 1975 году, в середине четвёртого курса я сдавал экзамен по «Истории градостроительного искусства». Сдать «историю градо» в МАРХИ самому Бунину – было так же сложно, как, наверное, сдать «сопромат» в каком-нибудь техническом вузе. Андрей Владимирович Бунин был основоположником этой научной темы и автором великолепного двухтомника. Сдавать любимый предмет любимому профессору – студенческое счастье.

Первым войдя в аудиторию и взяв билет, я сел готовиться. Бунин задерживался, экзамен принимала его помощница и коллега – Татьяна Фёдоровна Саваренская, женщина безупречной аристократичной внешности.

Вторым, из трёх вопросов в моём билете, была Венеция. Нужно было нарисовать её план с названиями каналов, мостов, площадей, указать расположение основных архитектурных памятников и скульптурных композиций, назвать даты их создания и имена художников. Прошло отпущенное на подготовку билета время, а Бунин так и не появился. Рассказав Саваренской о шумерских городах, о памятниках Венеции и работе «мичуринской» комиссии по реконструкции Москвы, я покинул аудиторию с оценкой «отлично» в зачётке и горечью в душе – впервые полученный мною высший балл меня не радовал. Прошёл ещё семестр и на весенней сессии бунинская «пятёрка» попала-таки в мою зачётку.

Наверное, каждый, кто приезжает впервые в Венецию, уже заочно знаком с ней по книгам и путеводителям, картинам Каналетто и кинофильмам. И смешанное чувство узнаваемости, вероятно, не одного меня посетило в этот солнечный сентябрьский понедельник.

Венеция оказалась родной и знакомой, как бабушкин дом в деревне из далёкого детства. Как выяснилось через пару дней – и Рим оказался таким же, давно знакомым и удивительно родным городом. Образы исторических героев, художников и скульпторов, кондотьеров и пап, императоров и рабов, великих учёных и полководцев – все они давно жили в моей памяти. Теперь я приехал к ним в гости, как в страну сказок, из которой мы все когда-то вышли.

Не сразу, но по прошествии некоторого времени я почувствовал, что не ощущаю себя в Италии иностранцем. И не только потому, что из всех народов Европы своей открытостью итальянцы более всех похожи на нас – русских. Их речь благозвучна – в отличие от английской, она не раздражает мой слух. В какой-то момент во мне возникло навязчивое убеждение, что я когда-то жил в этом удивительном мире, в какой-то другой жизни. Здесь, в Венеции похоронен Иосиф Бродский, обожавший этот город и считавший Италию единственным местом, которое можно было бы назвать раем на земле. А Гоголь считал, что «Италия – родной дом нашей души».

Экскурсия по Дворцу дожей заканчивалась коридорами знаменитой тюрьмы, где каменные сводчатые камеры были отделены от внешних стен узкими, не более метра, проходами. Окна камер выходили в эти проходы, и в каждом окне была установлена кованая решётка. Спешащие за экскурсоводом туристы торопливо просовывали сквозь решётки свои фотоаппараты и на мгновение освещали вспышками давно опустевшие помещения. Я обратил внимание на толстые железные прутья решёток и то, как они были скреплены между собой.

Мне показалась любопытной эта конструкция. Она была собрана из толстых круглых, а самое главное – взаимопронизывающих друг друга стержней, диаметром от трёх – до шести сантиметров. Вся решётка представляла такую конструкцию, что из неё нельзя было выдернуть ни одного стержня. Возникал вопрос: «Как же её собрали?»

Времени на разгадывание этой головоломки у меня не было. Я сделал пару снимков и поспешил за удаляющейся по тюремному лабиринту группой…

* * *

Поднимаемый метелью незакреплённый лист железа время от времени хлопает во дворе. Эти нерегулярные хлопки я слышу через закрытое окно. Передо мной на электронном экране – сменяясь, один за другим, открываются снимки, сделанные мною в Италии. Из трёх тысяч сюжетов мне нужно отобрать триста – самых интересных – для альбома. Натыкаюсь на снимок тюремной решётки. Внимательно изучаю его и вдруг – нахожу решение! Всё очень просто. Оказывается, в решётке есть «точка схождения», относительно которой она может сдвигаться и раздвигаться на две равные половины.

Вот и весь секрет венецианской решётки.

02.12.2013

«Сжечь – не значит опровергнуть!»

С раннего утра на рыночной площади многолюдно. Затянутая белыми полотнищами шатров, она напоминает разбушевавшееся море, волны которого упираются в стены старых домов и скрывают в своих глубинах человеческие заботы.

Старая рыночная площадь Кампо де Фьори живёт в Риме своей особой жизнью. Никогда, даже ночью, не стихает её шум. И только, быть может, на один час в сутки наступает тишина – перед самым рассветом, когда изменяются краски, растворяются тени и происходит бесконечное таинство смены череды дней и ночей.

В предрассветных сумерках площадь начинает оживать. Вновь, по давно заведённому обычаю, торговцы первыми занимают свои места в торговых рядах, раскладывают на широких столах отменного качества овощной товар, свежую рыбу, великое разнообразие цветов, пасту, лоснящиеся восковыми округлыми боками сыры, а булочники наполняют утренний воздух ароматом свежеиспечённого горячего хлеба. С рассветом на площадь приходят главные покупатели – повара всех мастей, владельцы ресторанов и придирчивые домохозяйки. Днём их сменяют обычные горожане соседних кварталов и случайные прохожие.

К девяти утра главный товар уже продан. После обеда торговля спадает, незаметно исчезают белые шатры, а к четырём часам не остаётся и следа от недавнего рынка – всё убрано и подметено.

Жизнь перемещается к стенам домов, окружающих площадь, под многочисленные навесы, где уже расставлены столики домашних ресторанчиков и кафе. Здесь обедают и проводят время постоянные посетители, жители окрестных домов, студенты, молодёжь, уличные бродяги, заядлые выпивохи и всякий, кто ищет спасения в Вечном городе от вездесущих туристов.

До поздней ночи шумит рыночная площадь. Светят огнями открытые рестораны, сидят за столиками влюблённые парочки, громкий смех взрывающий темноту звёздной ночи, перезвон стеклянной посуды и рокот мотороллеров давно уже стали её привычным антуражем.

И только он один невозмутимо и отстранённо возвышается посреди человеческого муравейника и, склонив голову, молча взирает на смену времён и бесконечность человеческой суеты. Лица его почти не видно, оно скрыто глубоким капюшоном, и только вечернее солнце на излёте дня ненадолго освещает его своими лучами.

Суровая фигура монаха-доминиканца, положившего руки на книгу, стоит на высоком постаменте в центре площади Кампо де Фьори. Этот величественный памятник нераскаявшемуся Джордано Бруно, выполненный скульптором Этторе Феррари, был установлен в 1889 году при огромном стечении народа. На открытие памятника в Рим приехало шесть тысяч делегаций со всего мира.

К собравшимся гостям один из организаторов торжества – профессор Бовио обратился со словами: «Кто бы ни направился в Рим на чествование, всякий будет чувствовать, что различие наций и языков он оставил за собою и вступил в отечество, где нет этих преград. Присутствующие на открытии памятника, воздвигаемого с согласия и на денежные средства всех народов, будут свидетельствовать, что Бруно поднял голос за свободу мысли для всех народов и своею смертью осветил эту свободу».

«Все улицы и площади Вечного города имели ликующий вид, – вспоминал очевидец. – На Кампо де Фьори толпилось в праздничных одеяниях несметное множество народа. У памятника Бруно разместились сто музыкальных хоров и около тысячи знамён и штандартов разных университетов и обществ. Частные дома и общественные здания были разукрашены коврами и гирляндами из цветов».

Когда-то на месте площади находился цветущий луг, от которого она получила своё название. Поселившиеся неподалёку ремесленники, дали имена соседним торговым районам: улица Сундучников, улица Портных, улица Арбалетчиков. Величественные дворцы эпохи Возрождения окружили площадь с разных сторон: палаццо Канчелярия, палаццо Спада и, ближе к реке, палаццо Фарнезе. От площади их закрыла разновысокая жилая застройка. Рынок до 1869 года находился на площади Навона, расположенной к северу в нескольких сотнях метров.

Четверг 17 февраля 1600 года был объявлен в Риме праздничным днём. И, как всегда делалось в таких случаях, площадь принарядили цветами и флагами. Несмотря на прохладную погоду, в воздухе уже ощущалось приближение весны нового 17-го века.

Накануне на площади Цветов по указанию губернатора Рима для проведения торжественного мероприятия начались подготовительные работы.

Плотники соорудили два временных помоста. Один в центре – небольшой, квадратной формы, с лестницей и столбом посередине, сделанным из сырого ствола тополя. Второй помост расположили в дальнем, узком конце площади, почти уперев его края в стены домов. За помостом разместили общественные уборные, предназначенные для почётных гостей. Помост был оббит парусиной, украшен гирляндами цветов, а сверху над ним был натянут яркий балдахин, отделанный нарядной бахромой.

Восемь лет прошло с того дня, когда по доносу был арестован и томился в римской тюрьме один из умнейших людей своей эпохи, знаток древнегреческой философии, магистр оккультизма и астрологии, проповедник теории бесконечности Вселенной и множественности миров, монах-доминиканец и поэт – Джордано Бруно из Нолы.

Восемь лет бесконечных допросов, коварных ловушек, предательств сокамерников, уговоров и споров не сломили его. Восемь лет отцы церкви пытались склонить монаха-философа, заглянувшего за купола небесных сфер и неубоявшегося беспредельности космоса, отречься от своих взглядов.

Но Джордано органически не мог кривить душой, предательство своих убеждений было для него страшнее смерти. И когда он был поставлен перед дилеммой: отречение или смерть, он после тяжких раздумий выбрал её – смерть. Выбрал не из гордости, не из фанатичного упрямства, а лишь из убеждений, что покаяние перечеркнёт все труды его жизни, что отречение – это тоже гибель, но гибель уже бессмысленная. Он писал: «Смерть в одном столетии дарует жизнь во всех грядущих веках».

Он оказался прав.

Когда во дворе дома кардинала Мадруцци ему зачитывали приговор, он сказал: «Вы с большим страхом объявляете мне приговор, чем я выслушиваю его». И добавил: «Сжечь – не значит опровергнуть».

Вечный город Рим спал. Едва ночная тьма отделилась от земли, обозначив силуэты построек на Палатине, по грязным в это время года улицам города пробирались одинокие фигуры с факелами в руках. Они спешили к замку Ангела, откуда должна была начаться траурная процессия.

В утренних сумерках под бой колоколов, вдохновляемая многоголосым песнопением и осознанием, что совершается нечто значительное и страшное, двинулась собравшаяся масса людей, ощетинившихся факелами, алебардами, штандартами и флагами.

На Кампо де Фьори в это время собирался народ. Почётные гости, уважаемые прихожане и благородные синьоры занимали места на помосте, рассаживаясь под балдахином. Толпа заполнила длинное и узкое пространство площади.

Рядом с «жаровней» была сложена огромная куча хвороста и дров, заботливо приготовленная членами «Братства обезглавленного святого Иоанна Крестителя». Солдаты городской стражи, охраняющие эшафот нервно переминались с ноги на ногу и подёргивали плечами, продрогнув в своих начищенных доспехах. Отгоняя любопытную толпу, они выстроились в круг, ожидая появления процессии. В обрывках утреннего тумана тускло отсвечивали их выпуклые кирасы и высокие гребни испанских шлемов-морионов.

Со всех концов Рима стекался народ на Цветочную площадь. Становилось тесно. Многие, заплатив немалые деньги хозяевам жилищ, окружавших площадь, устраивались у раскрытых окон. Все окрестные улицы были заполнены толпой. Всем хотелось увидеть того, кто не отказался от своих убеждений, не раскаялся и добровольно пошёл на костёр.

Свет нового дня наполнил улицы, площади и дворы старого города. Надрывный колокольный звон висел над ним. Вечно зелёные пинии своими плотными шапками едва гасили его гулкое эхо. Дым пекарен, очагов и каминов поднимался из многочисленных труб, заволакивая серой дымкой голубое итальянское небо.

Процессия приближалась. Всё отчётливее был слышен многоголосый хор монахов. Траурная колонна двигалась по улице Пелегрино. На площади Канчелярия её окружила плотная толпа собравшихся горожан. Солдаты теснили толпу, пробивая дорогу. Колокола Сан-Лоренцо заглушали пение.

Впереди процессии шёл служка, держа в руках красное городское знамя, за ним с молитвами следовали священники в праздничных одеяниях. Два монаха несли зелёные штандарты инквизиции, за ними со своими штандартами следовали представители приходов. В белых балахонах с опущенными капюшонами, скрывающими лица, молча двигалась «Милиция Христа» – персонал местной инквизиции, фискалы, осведомители. За ними, по-деловому строго, с факелами в руках шли члены «Братства Иоанна Крестителя». На них лежала ответственная миссия – совершить казнь еретика.

Осуждённый на казнь шёл в окружении солдат, его руки и ноги были скованы цепью. Бледное лицо закрывала окладистая каштановая борода. Уром в тюрьме, по заведённой традиции, его последний раз покормили, дали выпить стакан вина, а потом забили в рот деревянный кляп, и повели по улицам Рима.

Всё время, пока его привязывали цепью к столбу, пока священники в последний раз пытались вырвать из него покаяние, он смотрел на небо, готовя себя к последнему испытанию.

Затаив дыхание, смотрели собравшиеся на Кампо де Фьори, как укладывали под ноги осуждённого сухие дрова, как обкладывали его по кругу вязанками хвороста, как поднёс палач свой факел, и загорелся костёр.

Оттавио Лионе – молодой художник, стоявший в первых рядах любопытствующих зрителей, стал делать быстрые наброски. Находившийся рядом Караваджо, не в силах видеть происходящее, вырвал бумагу из рук бездушного хроникёра и, бросив её под ноги, ринулся вон сквозь толпу зевак.

Только треск сгораемых веток и шорох ветра, подхватившего пламя, был слышен в установившейся тишине. Последнее, что смогла разглядеть толпа, прежде чем тело мученика заволокло дымом, это то, как он отвернулся, когда монах на длинном шесте протянул к его губам распятие…

С раннего утра на рыночной площади многолюдно. Затянутая белыми полотнищами шатров площадь напоминает бурлящее море, посреди волн которого молчаливо стоит одинокая фигура монаха.

Его руки сжимают книгу.

10.02.2014

Четыре Наполеона

Часы на тумбочке высвечивают второй час ночи – сна нет. Просто лежу с закрытыми глазами. Думаю, что может быть, причина в кофе, который я пил незадолго до того, как лечь спать, но, по правде говоря, никогда раньше он не действовал на меня подобным образом. Продолжаю лежать ещё какое-то время, потом решительно встаю. Чтобы чем-то занять себя, беру с полки на ощупь книгу, сажусь за стол и включаю лампу.

Передо мной – биография Наполеона в изложении Жана Тюлара. Давно прочитана мною, но повторение – мать учения. Пересматриваю знакомые иллюстрации, дохожу до хронологии…

Итак: 15 августа 1769 года Наполеон родился. Через сорок лет 15 декабря он оформил развод с Жозефиной, а ещё через тридцать лет – 15 декабря 1840 года его прах возвращается в Париж. Всеобщее ликование со слезами на глазах…

И тут до меня доходит, что сегодня днём тоже было 15 декабря. И день этот, как видно, не отпускает меня – что-то я в нём недоделал. Собираю с разных полок бюстики Наполеона – их у меня четыре. Два отлиты из гипса, один из бронзы, а самый маленький, хотя и увесист, и подклеен снизу этикеткой с надписью «Made in France», подозрительно смахивает на китайца. Выстраиваю в ряд молчаливую публику в треуголках: «С возвращением, господа императоры!»

* * *

Из всех детских игрушек наибольший восторг у меня всегда вызывали оловянные солдатики. Но достать их было сложно, да и стоили они не малых денег. Поэтому, за неимением оловянных, я лепил пластилиновых. С годами интерес мой сосредоточился на миниатюрной фигурке Наполеона, но, увы – в те годы в нашей стране подобные вещи не продавались. И только однажды, уже в середине семидесятых в московском антикварном салоне на «Октябрьской» я увидел бронзовый бюст Наполеона и онемел от неожиданности…

Он стоял на белом кубе, на который обычно выставляются наиболее ценные экспонаты, и шоколадно отсвечивал благородной бронзой. Размером, насколько я помню, он был в половину натуральной величины. Прекрасная работа середины 19 века. Цена была тоже впечатляющей, она раз в сто превышала мою стипендию. Помню ещё табличку с надписью, что данная вещь не подлежит вывозу за границу – и это последнее обстоятельство меня утешало.

Раз в неделю я приезжал в салон, чтобы полюбоваться творением неизвестного мне автора, испытать силу притяжения созданного им образа и попытаться уловить ускользающую нить связи времён. Наши свидания с императором продолжались месяца два, затем фигура Наполеона исчезла. Не скажу, что горе моё было безмерным, но определённое огорчение имело место в моей душе.

Пока образ императора ещё сохранялся в моей памяти, я решил вылепить его уменьшенную копию из пластилина, который специально для этого добыл в родном институте на кафедре скульптуры.

Так появился у меня первый – пластилиновый Наполеон, который последующие два десятилетия сопровождал меня по всем съёмным квартирам и общежитиям, пока в одно прекрасное время не превратился в своего гипсового двойника. Помог этому превращению один молодой скульптор, который, увидав у меня пластилиновый бюстик, предложил отлить его в гипсе. Таким образом, кусок серого пластилина, некогда покинувший стены МАРХИ, перекочевал в мастерские Строгановского училища, где, надеюсь, и остался на вечные времена… Ох, уж этот закон сохранения материи!

Второй, появившийся у меня Наполеон, был тоже гипсовый. На дворе стояли смутные восьмидесятые, и русские слова «Перестройка», «Горбачёв» гуляли по иностранным захолустьям, как у себя дома. Для меня это были годы семейной жизни, а значит, насыщенными чередой всевозможных событий. Что не выходной, – то праздник: дни рождения, юбилеи, свадьбы, поминки, крестины и прочие памятные дни, не считая профсоюзных экскурсий.

Одним из мимолётных и случайных знакомых, оказавшимся в нашем доме по случаю какого-то очередного повода, был зубной техник. Узнав о моём увлечении, он при следующей оказии принёс мне завёрнутую в несколько слоёв бумаги, великолепную отливку настольного бюстика Наполеона – копию с одного очень ценного оригинала.

– Такой же стоял на столе у Пушкина, – с гордостью сообщил он, передавая мне сокровище.

Надо ли говорить, как ликовала моя душа…

Больше мы не встречались. Наступившие большие перемены в жизни нашей страны, совпали с моими скромными переменами. Безудержный ночной кошмар девяностых рубил по живому, расслаивая некогда монолитное общество. Те, кому удалось пережить это лихолетье, перевернули страницу тысячелетия и начали новый отсчёт времени. С наступлением свободы появились и новые возможности.

Первая туристическая поездка за границу – конечно, во Францию! Основной маршрут моего двухнедельного путешествия проходил по местам «боевой славы» Жанны д’Арк. Надо сказать, что вся история Франции является предметом моего внимания, но эпоха Наполеона занимает в ней особое место. И конечно, я надеялся, что мне удастся купить бронзовый бюстик Наполеона.

Такой случай представился в Париже…

Объектив моего фотоаппарата жадно втягивал всё, что выхватывали глаза из бесконечной череды городских сюжетов: дворцы, соборы, площади, дома, бульвары, фонари, парижан и полицейских-мамлюков. И вот, на площади Трокадеро в стеклянных витринах сувенирных киосков нарисовались узнаваемые силуэты… Как магнитик к холодильнику – прилип я к стеклу киоска. Среди пёстрых гирлянд Эйфелевых «растопырок» с невозмутимым достоинством держали строй расставленные по ранжиру, как слоники, маленькие «самозванцы» в треуголках. Ни один из них не имел портретного сходства с тем, кого они представляли. Удивлённый столь беспардонным отношением к человеку, сделавшему так много для славы Франции, я долго высматривал среди выставленных уродцев тех, кто хотя бы немного имел портретное сходство с Наполеоном. Видя мою растерянность, Михал Михалыч, наш гид посоветовал мне отложить покупку до Монмартра, куда вечером мы обязательно должны были подняться.

– Там всё это дешевле купите, – пообещал он.

На исходе долгого июльского дня, утомившись от изобилия впечатлений, я с трудом взбирался по крутым лестницам Монмартра, следуя за последними лучами солнца, уходящего за серую линию горизонта парижских крыш. В этой неравной гонке победило солнце. Панорама ночного города, открывшаяся с вершины холма, подсвеченные конные монументы, больше похожие на космических пришельцев, охраняющих гигантскую сахарную головку собора Сакрэ-Кёр – было последним запланированным впечатлением этого дня.

Ноги взбунтовались, требуя положенного отдыха. С наступлением ночи площадь опустела, художники ушли, забрав с собой её колорит и нераспроданные за день работы. В медовом мареве света старинных фонарей, прижавшись к домам, теснились ряды столиков. Сигаретный дым окутывал фонари. Занятая разговорами, отдыхающая публика источала аромат богемы и безмятежного благополучия.

Один из мужчин нашей группы невозмутимо подошёл к ближайшему столику, принял позу победителя и покровительственно положил свою руку на плечо поперхнувшегося от неожиданности француза. Его брат-близнец сделал снимок. Затем близнецы, которых мы не могли различить даже днём, поменялись местами. Боковым зрением я заметил как круглая голова Михал Михалыча, наблюдавшего за сценой «смены караула», стала ещё круглее, расплывшись от улыбки. В продолжение всего этого действа ошарашенный француз сидел, не шевелясь, как сапёр, наступивший на мину.

Потоптавшись ещё некоторое время на площади, группа русских туристов тихо растворилась в таинственном свете узкого коридора боковой улицы, а потревоженная богема вновь предалась своему отдыху.

– А где же тут можно купить Наполеона? – Растерянно обратился я к Михал Михалычу. – Всё закрыто…

Не выпускавший изо рта трубки, опытный «шкипер» и лучший московский гид – Михал Михалыч предложил группе ожидать нас внизу у лестницы, а сам, осмотревшись по сторонам и выбрав курс, повёл меня по лабиринтам ночного Монмартра. Минут через двадцать мы нашли работающий сувенирный киоск. Обслуживали его два молодых индуса. К моей радости, Наполеоны имелись в наличии, правда, сходство с историческим персонажем было тоже весьма условным. Пересмотрев весь ассортимент, я купил один небольшой бюстик, в котором самым удачно выполненным элементом была шляпа. Узнав, что я русский, индусы заулыбались и одобрительно закивали головами. Не придумав ничего лучшего, я поприветствовал их известным жестом – «No pasaran!» В ответ растроганные индусы подарили мне брелок с Эйфелевой башней.

* * *

Прошло восемь лет. Подаренный мне когда-то брелок, поныне болтается на ключе от моей машины. Выйдя на пенсию, я стал свободным человеком. Связь с внешним миром свелась к телефонным звонкам, телевизору и интернету. Накопленные за десятилетия книги, теснятся на полках, ждут своей очереди – так, что свободного времени всё равно, не хватает.

Четвёртый Наполеон появился у меня совсем недавно. Я «откопал» его в интернете и приехал по у казанному на сайте адресу – в гостиницу «Космос». В огромном холле, справа от входа, отражаясь в полированном граните пола, сверкали стеклянные витрины киосков. Я быстро отыскал то, что меня интересовало. Кроме Наполеона на стеклянных полках находилось множество бронзовых фигурок вождей, царей и полководцев. Взвешивая на руке поданный мне продавщицей бюстик Наполеона, я ощутил приятную тяжесть благородного металла. Пластика, схожесть и качество изделия были безупречны.

– Сколько же он стоит? – Спросил я кареглазую брюнетку, косясь на подозрительный ценник.

– Шесть тысяч, – не моргнув глазом, ответила она.

– А Вы знаете, в интернете я видел другую цену. – На всякий случай, но без всякой надежды попытался уточнить я.

– А на каком сайте вы смотрели?

Я назвал запомнившийся мне сайт. Улыбчивая брюнетка, покопавшись в своём телефоне, покачала головой и спокойно сообщила:

– Да, действительно – две тысячи четыреста рублей.

Заплатив обозначенную сумму, я вышел на улицу. Спускаясь по гранитным ступеням стилобата и огибая странную, долговязую фигуру де Голля, я чувствовал себя совершенно счастливым человеком. Я уносил с собой бронзовую миниатюру полководца, о которой мечтал едва ли не полстолетия.

27.12.2014

Прохожий

До коллективизации семья Василия жила на хуторе Рыбинском, каких в Поволжье в ту пору было великое множество. Выбеленная известью саманная мазанка, стоявшая на краю хутора, ничем не выделялась среди десятка таких же приземистых построек, растянувшихся гусиной стаей вдоль дороги, огибавшей пруд и уходившей на юг, в сторону райцентра Озинки. Отсюда, из хутора, в лихом восемнадцатом году подхватил Василия кровавый водоворот Гражданской войны, сюда же и вернулся он по демобилизации в двадцать третьем. Спустя два года он женился, привёз из соседней Солянки свою Дарью, а ещё через год у них родился первенец – Валерка.

Каждую осень в вечерних сумерках кружили над рукотворным хуторским прудом стаи перелётных птиц, выбирая для ночёвки место в густых кронах раскидистых вётел, стоявших у воды, и в камышовых зарослях соседних лиманов. Дурманящий запах жжёного кизяка, исходящий от домашних очагов, расползался по пологим берегам и висел над водой сизым прозрачным облаком. Протянувшаяся до горизонта тёмная равнина степи до утра замирала.

В один из таких вечеров постучался в хату неизвестный прохожий. Откуда он шёл и куда направлялся, Василий не спрашивал – прохожий был так слаб, что едва волочил ноги. Вид его был жалок. Из-под бровей смотрели серые измождённые глаза, впалые щёки покрывала густая щетина. Усталый и голодный странник нуждался в тепле и крыше над головой, чтобы восстановить свои истраченные силы.

Постояльцу отвели место в тёплых сенях. Он попросил воды и хлеба, но, сделав лишь несколько глотков и не успев доесть данный ему ломоть хлеба, не раздеваясь, повалился в сено и сразу уснул. Спал он сутки, иногда вздрагивая, что-то бормотал во сне, как будто разговаривал с кем-то, но слова его были неразборчивы и больше походили на тихий стон. На другой день к вечеру он очнулся и вышел во двор. Увидав, что постоялец ожил, Дарья вынесла ему кринку свежего, парного молока. Прохожий принял её и стал жадно пить, не замечая, как две тонкие струйки потекли по усам на одежду.

Ещё два дня он пробыл в хате, большую часть времени молча сидел у окна, смотрел в голую, безжизненную, холодную степь и о чём-то обречённо думал. Иногда выходил во двор, садился на завалинку и, подставив скупому осеннему солнцу своё исхудавшее лицо, закрывал глаза. И было непонятно: спит ли он, или продолжает о чём-то думать.

Когда семья Василия собиралась обедать или ужинать, Дарья звала постояльца к столу, но он всякий раз отказывался и ел отдельно у печки, смущённо одаривая хозяйку добрыми словами за хлеб-соль. Шестилетний Валерка с интересом разглядывал незнакомца, но только издали, не решаясь подходить к нему близко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.