Владимир Губский
Дорогами «войны кровавой»

© Губский В. В., 2022

Очерк о походе по дорогам войны 1812 года

Дорогами «войны кровавой» Владимира Губского

Среди многочисленных публикаций, посвящённых 200-летнему юбилею войны 1812 года, нельзя не обратить внимания на книгу Владимира Губского: «Дорогами «войны кровавой». Она появилась, как итог размышлений и непреходящей любви к истории, особенно к эпохе 1812 года.

В 1982 году, автор книги совершил пеший поход по следам армии Наполеона, от места вторжения её в Россию в районе Каунаса (Ковны) и до Москвы, пройдя путь по историческим местам великой войны. Дневниковые записи этого пути стали путеводным стержнем книги. Эти записи Губский соединяет с воспоминаниями участников событий войны 1812 года. Тем самым он добивается взаимосвязи и взаимопроникновения времён через те исторические места, по которым он совершал свой поход.

Перекличка времён становится ритмической основой произведения. Из восьмидесятых годов века двадцатого говорит сам автор – потомок запорожского казака Ерёмы и драгуна Харьковского полка Степана Губского, отмеченного за храбрость в битве за Шевардинский редут и в Бородинском сражении, а из 1812 года к читателю доносят свои слова, как свидетели, французские и русские офицеры.

В книге душа писателя, как сейсмограф, пытается уловить и улавливает те колебания исторической почвы, по которой проходят его странствия.

Автор книги – художник, обладающий острой наблюдательностью, соединённой с обширным знанием истории и способностью к погружению в неё, смог создать ёмкое и познавательное произведение.

Книга пронизана «воздухом истории», тем историческим настроением, о котором писал Александр Пушкин. «Воздухом истории» хочется надышаться. Автор обладает даром живого прикосновения к грозным событиям кровавой войны 1812 года.

Книга является своеобразным и значительным вкладом в обширную литературу о первой Отечественной войне и подтверждает слова Валентина Распутина, что «никакая правда и никакой поступок в мире не теряется окончательно.

Владимир Губский совершил свой поступок дважды: совершил свой поход и создал книгу.

Анатолий ПЕТУШКОВ

Заслуженный деятель искусств, профессор, член Союза писателей России, член Союза художников России.

Дорогами «войны кровавой» Владимира Губского

Умная, глубоко прожитая, авторская книга. Прочитал на одном дыхании – так захватывает. После прочтения замечательное послевкусие, книга долго не отпускает, заставляет перечитывать многие страницы, так волнующие русское сердце.

Благодаря чудесному сочетанию лирического, личностного начала автора и исторического действия, достигается поразительная достоверность этой грандиозной войны, участником которой ты и сам будто становишься.

Из других достоинств книги – крепкая, продуманная композиция, хороший русский язык, компактность изложения, где нет ни одного пустого абзаца, тактичное вкрапление личностного в исторический материал. В книге много новой для меня информации о войне 1812 года, об исторических лицах.

Владимир Губский виртуозно ориентируется в материале, который изучил досконально, близко воспринял душой и переплавил его в живой рассказ, наполненный драматизмом, и, в то же время, романтическим флёром.

Низкий русский поклон автору этой замечательной публикации, за писательское усердие и громадную любовь к нашей бедной и великой России.

Вячеслав ОРЕХОВ

Заслуженный деятель искусств РФ, режиссер документального кино

Ковна

«В ужасах войны кровавой
Я опасности искал,
Я горел бессмертной славой,
Разрушением дышал;
И в безумстве, упоенный
Чадом славы бранных дел,
Посреди грозы военной
Счастие найти хотел!..»

Д. Давыдов, 1816 г.

Это была моя первая ночёвка в походе. Одноместная красная палатка – вполне комфортное убежище в таких обстоятельствах. Я лежал на животе, высунув голову наружу, и слушал тишину. Под рукой находился топорик – единственное мое оружие. Тишина была звенящей, непривычной для уха городского жителя, избалованного шумом ночных трамваев, но ещё полнее была обволакивающая темнота. Кроны деревьев над моей головой, как плотные тучи, закрывали звездное небо и сворачивали бесконечность в чёрную непроглядную тьму. Временами я посматривал на часы – светящиеся стрелки «командирских» перевалили за полночь, но засыпать, не выставив охранения, я опасался. А поскольку охранять меня было некому, то я решил нести вахту до трёх часов.

Эта поляна на вершине холма, где стояла моя палатка, и земля, что лежала вокруг, по левому берегу Немана, в 1812 году принадлежала Польше – вечно обиженной, вечно враждебно настроенной и всегда искавшей сильного покровителя и союзника для разбойного похода на восток.

Вспоминались события последних дней – сборы в дорогу, отправка по маршруту трех посылок с продуктами, Белорусский вокзал, прощание с братом, купейный вагон…

Сегодня утром, 10 июля 1982 года, я прибыл в Каунас – бывший пограничный город Российской империи. Для начала – небольшая историческая справка: города Каунас и Вильнюс до третьего раздела Польши, то есть, до 1795 года назывались по-польски – Ковно и Вильно, а с присоединением к Российской империи, вплоть до 1919 года, именовались уже как Ковна и Вильна. Таким образом, в интересующий нас исторический период названия упомянутых городов имели в своих окончаниях букву «а».

Для начала, оставив громоздкий рюкзак на вокзале в камере хранения, я отправился осматривать город. Был жаркий субботний день, центральная пешеходная улица, по которой я шёл, была заполнена гуляющей публикой. Все, к кому я обращался с интересующими меня вопросами, которые касались памятников архитектуры и музеев, отвечали мне вежливо и охотно. Я был приятно удивлён таким отношением. По сравнению с чопорными и немногословными эстонцами, с которыми я имел уже опыт общения, литовцы показались мне более открытыми и доброжелательными согражданами. Впрочем, причина вежливости местных жителей могла заключаться в том, что им нравились мои вопросы – я ведь не магазинами интересовался.

А «правильные» вопросы – они, как и «правильные» пчёлы, тоже способны делать свой «правильный» мёд.

Первым делом я посетил здание ратуши с её высокой белой башней, опоясанной тремя ярусами балконов. Там же, у входа, я познакомился с группой наших солдат, пришедших на экскурсию в сопровождении молодого лейтенанта. Он предложил мне поехать вместе с ними на 9-й форт, куда мы и отправились на военном «ЗИЛе».

Назвать то место, куда мы прибыли, красивым, было бы не совсем уместно, хотя выглядело оно довольно интересно. Учитывая мрачную историю 9-го форта, это место правильнее было бы назвать жутким. Этот форт возводился последним в числе фортов Ковенской крепости, и был закончен накануне Первой мировой войны. Затем, в буржуазной Литве, в нём размещалась каторжная тюрьма и, наконец, лагерь смерти – во время немецкой оккупации. Камеры, в которых держали заключенных, были устроены таким образом, что по стенам всё время струилась вода. Железные кровати были покрыты сырыми одеялами. Провинившимся полагались карцеры, затопленные водой, чтобы заключённые не имели возможности спать. Все окна камер выходили во внутренний двор. Лагерь смерти – верное название.

Через два часа на том же «ЗИЛе» я вернулся в город, попрощался с лейтенантом и его солдатами и продолжил осматривать исторический центр с его архитектурными памятниками. Уютные двухэтажные домики окружали старую ратушную площадь. Сквозь северо-восточный угол её виднелся средневековый католический собор, построенный в 1413 году.

На площади, напротив ратуши, по указанию царя Николая I в 1840 году был установлен чугунный монумент в честь героев войны 1812 года. Таких монументов, для установки в местах важных сражений, было задумано 16, но сначала установили три: в Бородине, в Смоленске и здесь – в Ковне. Затем они появились в Полоцке, Малоярославце, Красном и Клястицах. Для установки остальных девяти в казне не хватило средств. Первым из семи памятников пострадал Ковенский. В 1915 году, когда германцы оккупировали город, они демонтировали монумент и отправили его на переплавку. Все остальные монументы были снесены уже Советской властью в начале тридцатых годов. Каким-то чудом сохранился только один – в Смоленске.

Может возникнуть вопрос: почему в Ковне в числе первых был установлен такой памятник, если никаких больших сражений здесь не происходило? Думаю, потому, что Ковна была той отправной и конечной «точкой», с которой началась и в которой завершилась война 1812 года. Мне не приходит на память ни одной другой войны, которая была бы начата и завершена в одной и той же точке. В этом плане война 1812 года уникальна.

Впрочем, если покопаться, то можно обнаружить некоторое несовпадение «точек». Разница будет заключаться в мостах через Неман. К декабрю 1812 года, когда жалкие остатки Великой армии добрели до Ковны, тех трёх мостов, что были наведены в июне выше по течению, уже не было. Несколько сотен солдат Старой гвардии, горстка генералов и толпа безоружных, оборванных и голодных людей во главе с маршалом Мюратом 13 декабря перешла через Неман по «русскому» мосту, что был связующей частью дороги Вильна – Варшава. В Ковне оставался один маршал Ней с генералами Ледрю и Маршаном, у которых под рукой был батальон новобранцев-пруссаков. Им и пришлось весь следующий день сдерживать вялые атаки русских. Перестрелка продолжалась до наступления темноты. Последним мост перешёл маршал Ней. Видя, что путь на Вильковышки отрезан противником, он свернул направо и скрылся в лесу. На этом война 1812 года закончилась…

Ковна, Ратушная пл., фото 1912 г.

Я побродил по площади, заглянул в собор, затем, устроившись на скамейке, сделал пару рисунков в своём походном блокноте. Солнце, зависнув в зените, стало настойчиво припекать, и напомнило мне, что пора устроить первый привал на зелёной траве среди руин старой крепости.

Было два часа пополудни…

Вернувшись на железнодорожный вокзал, я забрал из камеры хранения свой рюкзак и расспросил у прохожих дорогу на Понемунь – южную окраину города. Там, на левом берегу Немана, почти на вершине излучины, мне нужно было найти высокий холм, с которого по легенде Наполеон мог наблюдать за переправой своих войск через реку. Этот холм был начальной точкой моего похода.

Идею одиночного пешего похода от берегов Немана до Москвы я вынашивал десять лет. Ещё в 1972 году, когда в цветущем городе Лида подходила к концу моя срочная военная служба, я подумывал: «А не отправиться ли мне по старинному обычаю домой пешком?» Но тогда этому путешествию не суждено было состояться, да и времени на него, честно сказать, не оставалось, – надо было готовиться к поступлению в институт. Однако задумка окончательно не умерла…

Каунас, Ратушная пл., рис. автора 1982 г.

Просто каждая идея, как известно, должна созреть, а для этого нужно время. И только время может определить её состоятельность. Не каждый, разумеется, день я думал о походе. Просто, читал книги по истории войны 1812 года, собирал материал – всё, что попадало в руки, что удавалось купить в книжных магазинах. А такой литературы в семидесятые годы издавалось крайне мало. Моё детское увлечение, подстёгнутое фильмом «Гусарская баллада», давно стало главной темой моего исторического интереса. Я жил этой эпохой, я искренне завидовал её «счастливчику» – Денису Давыдову и всем участникам того неповторимого, славного времени – пожалуй, лучшего времени за всю тысячелетнюю историю России.

Задумка не умерла…

Её слабый огонёк тлел и с каждым годом набирал силу, пока не стал всепоглощающим желанием. В какой-то момент я почувствовал, что мне просто необходимо самому пройти дорогой завоевателей, в моём случае – французов, чтобы на своих ногах прочувствовать величину этого пути и ту физическую усталость, которую могли испытывать солдаты обеих сторон. Современному человеку, привыкшему преодолевать большие расстояния на автомобилях, поездах и самолётах, трудно представить себе, что солдаты всех войн, с древних времён и до наших дней, проходили свои дороги пешком.

Приближалась подходящая круглая дата – 1982 год. Он был юбилейным, как для меня (я родился в 1952-ом), так и для войны 1812 года. За год до назначенного срока я стал готовиться к походу: изучал старые карты, выбирал и рассчитывал маршрут, шил (в ателье) себе походную одежду, покупал палатку, спальный мешок, рюкзак и всё, что было необходимо, разнашивал походные ботинки. На работе я целый год зарабатывал и копил «отгулы», так как, по моим расчётам, на путешествие мне было необходимо иметь не менее сорока свободных дней.

В автобусе пожилая женщина-литовка подробно объяснила мне, на какой остановке я должен буду сойти и как отыскать «Наполеонку». Подвыпивший пассажир измождённого вида тоже пытался поведать мне что-то важное, но язык его с трудом выговаривал слова, причём все они оказывались литовскими и никак не хотели переводиться на русский. Отчаявшись в попытке оказать мне услугу, он махнул с досады рукой, уселся на своё место и быстро заснул. Тем временем автобус перевёз меня на левый берег Немана. Выйдя на остановке, я сразу отыскал нужную тропинку, которая вывела меня на берег реки.

Место, открывшееся моему взору, отдалённо напомнило мне известную гравюру И. Клаубера: «Переход французской армии через Неман – 24 июня 1812 г.». Холм, изображённый в центре гравюры, был на месте, только совершенно заросший деревьями, и с него вряд ли можно было что-то наблюдать. У Клаубера Наполеон приближен к зрителю и стоит не на холме, а на крутом, обрывистом берегу, расположенном прямо перед холмом, что вполне оправдано с точки зрения руководства операцией. Вершина холма была слишком мала, чтобы на ней могла бы поместиться свита императора. Однако в реальности никакого крутого берега я не обнаружил, хотя на старых картах повышение рельефа в небольшом отдалении от холма отчётливо указано. Возможно, время изменило рельеф или художник слегка приукрасил равнинный пейзаж для большей художественной выразительности.

На берегу реки, слева от холма, сидел раздетый до пояса мужчина. Рядом на траве лежал аккуратно сложенный офицерский китель с погонами майора авиации и чёрные ботинки. Подойдя и поздоровавшись, я попросил майора достать из бокового кармана моего рюкзака фотоаппарат. Дело в том, что рюкзак мой был настолько тяжёл, что лишний раз снимать его и вновь одевать не хотелось. Впрочем, снять мне его всё-таки пришлось…

Мы, разговорились. Первым делом я поинтересовался у майора, как здесь местное население относится к русским, и не опасно ли будет ночевать на холме. Майор заверил меня, что опасения мои напрасны, что литовцы мирно настроены и, что будет еще лучше, если я заночую у него в части, а заодно и поужинаю. Он оказался настолько гостеприимным, что мне едва удалось отказаться от его предложений.

Возможно, это вызовет улыбку, но только теперь, через тридцать лет, прошедших после описываемых мною событий, мне вдруг пришла в голову мысль, что я вполне мог показаться майору странным и подозрительным типом. И только моя открытость и увлечённость темой, возможно, вызвали с его стороны ответное ко мне расположение. Майор поинтересовался целью моего путешествия, и я сообщил ему, что собираюсь пройти маршрутом Великой армии – от западной границы России до Москвы, чтобы своими ногами почувствовать этот путь, увидеть и пропустить через свои ощущения это пространство и прожить то время, которое потребуется на его преодоление. Майор был явно удивлён и растроган, услышав от меня такие слова, и загорелся желанием уже чем-то помочь мне.

Окончательно впав в доверие к майору, я попросил его присмотреть за рюкзаком, а сам налегке поднялся на холм, чтобы убедиться на месте в возможности обустройства запланированного мною ночлега.

На вершине холма я нашёл небольшую круглую поляну, свободную от зарослей кустарника, но заросшую высокой травой. Буйствующие от близости воды деревья и кустарник совершенно исключали какую-либо возможность полюбоваться видом с холма, но в то же время, они хорошо маскировали место моей ночёвки.

Возможно, что такие заросли кустарника на холме были не всегда. По рассказам местных жителей известно, что в 1862 году, по случаю открытия железной дороги в городе и в связи с пятидесятилетием войны 1812 года, на вершине этого холма был устроен обед русскому царю.

Пока было светло, я установил палатку и собрал для костра хворост. Ближе к полуночи, когда я спустился по сырой и совершенно темной тропинке к Неману, я увидел на берегу военный «УАЗик». Это майор приехал проведать меня. Он снова стал предлагать свои услуги: ночлег и ужин, а я снова вежливо отказался. Он пообещал назавтра свозить меня в ботанический сад – бывшую резиденцию ковенского генерал-губернатора, а так же покатать на вертолёте и показать весь город. Вдобавок любезный майор рассказал мне о трех холмах в районе местечка Интурке под Свенцянами, по преданию будто-бы насыпанных на месте захоронения французов. «Неужели сохранились?» – заинтересовался я.

Майор уехал. Ещё какое-то время я стоял у реки, всматриваясь в редкие огни, загоравшиеся на противоположном берегу. Подумал: «Наверное, так же ночью, накануне вторжения, стояли здесь польские уланы, вслушиваясь и всматриваясь в темноту противоположного берега».

Я умылся речной водой и почти на ощупь вновь поднялся на холм. Оставленный мною костер давно потух, ночь была безлунная, и темнота безнаказанно хозяйничала на поляне. Есть не хотелось. Я залез в палатку, кое-как рассовал по углам вещи и лег. Закрыв глаза, я вслушивался в тишину ночи. В голове крутились картинки минувшего дня: вокзал, центральная улица, музей, 9-й форт, костёл, пассажиры автобуса, берег реки, майор и вновь улица…

Картинки крутились, хаотично перемешиваясь, как цветные стекляшки в детском калейдоскопе, и этой карусели не было конца.

Вдруг в тишине ночи я уловил отдалённое шуршание травы, как будто кто-то осторожно приближался к моей палатке. Бесшумно расстегнув молнию и удерживая наготове топорик, я выглянул наружу. Кругом было тихо…

Вдруг что-то бесформенное подкатилось к самому моему носу…

Ёжик!..

Местный литовский ёжик, озадаченный появлением на своей территории незнакомого объекта, постоял, поводил носом по сторонам и, как видно, согласившись с бесконечной гармонией мира, скрылся в траве.

В три часа ночи я заснул.

Из Парижских журналов 1812 года

«23 июня в 2 часа утра Император прибыл на аванпосты у Ковны, взял плащ и шапку одного польского шеволежера и осматривал берега Немана в сопровождении только одного генерала-инженера Гаксо.

В 8 часов вечера армия начала движение. В 10 часов дивизионный генерал граф Моран отправил на тот берег три роты вольтижеров и вместе с тем были переброшены 3 моста через Неман. В 11 часов французские колонны выступили по трём мостам…

В 12 часов дня барон Пажоль отбросил находившуюся впереди его лаву казаков и занял Ковну одним батальоном.

Переход Великой армии через Неман 24.06.1812 г., грав. И. Клаубера

24 июня Император прибыл в Ковну. Ковна, называемая также Каунс, куда перешла главная квартира Императора 26 июня, расположена на месте впадения Вилии в Неман. Этот город ведет довольно большую торговлю».

Под утро, когда сквозь плотную ткань палатки стал пробиваться розовый свет, я открыл глаза и некоторое время продолжал лежать, прислушиваясь к утренним звукам.

Каунас, холм Наполеона

Затем, выбравшись из спального мешка, первым делом – по армейской привычке и потому, что теперь я чувствовал себя солдатом, подшил белый подворотничок к рубашке. Синяя рубашка с нагрудными карманами, как, впрочем, и штаны, были сшиты по моему заказу ещё в Москве специально для похода из плотной ткани. Закончив с подворотничком, я выглянул из палатки и увидел стоявшие передо мной в мокрой, утренней траве начищенные солдатские сапоги. Переведя взгляд наверх, я обнаружил стоявшего в этих сапогах водителя «УАЗика» – солдата Володю, которого прислал за мной заботливый майор. Володя терпеливо ждал, пока я собирал вещи.

Сквозь деревья едва проглядывал противоположный берег реки, но утренний туман не позволял ничего рассмотреть. Оттуда, с востока поднималось солнце. Палатка покрылась сверху росой, но на просушку времени не было и пришлось её скатывать в таком отсыревшем виде. «В следующий раз надо будет ставить её так, – подумал я, – чтобы утреннее солнце успело ее подсушить».

В десятом часу мы спустились с холма, погрузили рюкзак в машину и выехали на шоссе.

По местной легенде, холм этот будто бы насыпали наполеоновские солдаты. Землю приносили в своих шапках, касках, киверах, а Наполеон, подъехав к реке и окинув взором пустынный, заросший кустарником противоположный берег, сказал: «Здесь мы имеем шанс переправиться через Неман и взять Ковну». Как известно, западные берега рек выше восточных, но в данном месте, в излучине реки, берега были одинаково пологими и весьма удобными для наведения мостов, переброски войск, артиллерии и многочисленных обозов. А по поводу насыпного холма – это, скорее, красивая выдумка.

Именно здесь, по трём наведенным мостам, переправилось, в общей сложности, 218 тысяч солдат (три пехотных и два кавалерийских корпуса) и 527 орудий. Это примерно треть Великой армии. Одна треть была оставлена в Европе, а еще треть, разделенная на более мелкие части, переправилась через Неман выше и ниже по течению.

На противоположном, таком же зелёном берегу стоят теперь дома. Ближе к реке – одноэтажные, дальше – новые многоэтажные микрорайоны. А названия на карте хранят память минувших лет: улица «Французов», район «Шанцы».

Майор встретил нас по дороге и сел в машину.

«Позвонила жена, она заболела, – сообщил майор, вероятно сменившийся с дежурства. – Времени у нас мало, поэтому с вертолетом не получится. Поедем сейчас на могилу губернатора, потом в «Шанцы», а потом я отвезу вас на пристань».

Выполненная из цельного куска чёрного мрамора надгробная плита на могиле губернатора была сдвинута с места. Вероятно, кто-то, в свое время, ограбил покойного. На плите сохранилась надпись: «Генерал от инфантерии… первый губернатор Ковенской крепости…» И никакой даты. В заросшем саду стоял губернаторский дом розового цвета с белыми колоннами – постройка 18-го века. Сам район «Шанцы» ничего интересного собою не представлял, обычная частная застройка.

На пристани, перед тем, как проститься, майор нарисовал мне карту с ориентирами того места, где должны были находиться холмы – захоронения французов и дал адрес своего брата и бабушки, которые живут в районе Слободы. Это по пути на Свенцяны. Еще майор дал мне свой адрес и записку к брату. Взяв адрес, я прочитал, что майора зовут Баранаускас Алик Пранасович…

«Удивительная штука – жизнь!» – подумал я. Мой заботливый майор оказался литовцем, и я чувствовал некоторую перед ним неловкость за свой первый вопрос, который я задал ему при нашем знакомстве.

Через час я был в пригородном местечке Румшишкесе, куда меня доставил катер. Сойдя на берег, я свернул влево и через кладбище вышел к заливу с маленьким домиком на берегу. На причале загорала группа девушек, говорили по-русски. Я отошёл в сторонку и расположился на краю пляжа. Отстегнул от рюкзака палатку, развернул её, чтобы просушить и, пока она сохла, искупался в реке. Затем я продолжил свой путь, отыскивая по дорожным табличкам дорогу на Вильнюс, или Вильну, как его называли прежде.

Вторжение

Пройдя километра четыре под палящим солнцем, я вынужден был остановиться, чтобы отдохнуть у первого придорожного колодца. Вспомнил, что точно так же, в первые дни нашествия страдали от жары и наши, и наполеоновские солдаты. Не догадываясь о перспективах, которые их ожидали, многие из французов бросали свои шинели, о чём горько потом жалели. С фуражом и продовольствием у них тоже имелись проблемы. Армия вторжения была столь велика и так быстро продвигалась вперёд, что обозы с продовольствием и фуражом не успевали за ней. Уже в Вильно, всего-то через пять дней от начала войны Наполеону доложили о большом падеже лошадей вследствие бескормицы. Солдатам Великой армии приходилось всё время искать себе пропитание, поэтому главной задачей для них с первых дней войны было спасение и захват продовольственных складов – запасов, оставленных русскими. Наполеон во время походов не признавал никаких палаток, и его армия зимой и летом ночевала под открытым небом. Справедливости ради, надо сказать, что палаток не было и в русской армии.

«Палатки нездоровы, – писал Наполеон в своих замечаниях, – лучше располагаться на биваках: солдат спит ногами к огню и защищён досками или соломой от непогоды; сверх того, близость огня скоро осушает под ним землю. Палатки необходимы только тем офицерам, которые обязаны писать или работать с картами. У батальонных и полковых командиров и у генералов должны быть палатки, и им нельзя позволять ночевать на квартирах, потому что такое гибельное обыкновение было причиной многих несчастий».

В день вторжения Наполеона в Россию, то есть 24 июня (12.06 по ст. ст.) Александр I давал бал в имении Беннигсена в Закрете.

Бал был подготовлен его генерал-адъютантами на собранные между собой деньги. «Если вы хотите дать бал, то постарайтесь, чтобы он был хорошо устроен: виленские женщины хорошо понимают это дело», – сказал им Александр и пожертвовал в общую складчину 300 империалов.

Когда посланный командиром лейб-гвардии казачьего полка Орловым-Денисовым казак сообщил о начавшейся переправе, царь приказал русской армии отступать.

Позднее Наполеон с возмущением говорил генералу Балашову, что ни одной войны Россия не начинала хуже. «Неужели у вас думали, что я пришёл посмотреть лишь на Неман, а не перейти его? Не стыдно ли вам: со времён Петра l, с тех пор, как Россия сделалась европейскою державою, никогда неприятель не переступал её границ и вот – я в Вильне, без сражения завоевал целую область».

Схема переправы Великой армии у Ковны 12 июня (24.06) 1812 г.

Асфальт походил на разогретую сковородку. Я шёл по краю дороги, делая через каждый час короткие привалы. Ремни рюкзака с непривычки врезались в плечи, ботинки, хотя и разношенные заранее, казались всё тяжелее. Наконец я добрался до местечка Вевис. Там в маленьком магазинчике подкрепился двумя кружками пива. Пока я пил эту холодную, живительную влагу, я снова подумал о солдатах, шаривших в крестьянских избах в поисках холодного кваса или какой-либо иной жидкости. Если и попадались на их пути колодцы, то они давно были вычерпаны до дна. На подвоз продовольствия надеяться не приходилось, и каждый выживал, как мог. Мародёрство на войне было обычным делом.

Интересно то, что собрав в своё войско солдат со всей Европы, Наполеон совершенно не позаботился об их душах. Среди 420 тысяч человек, перешедших границу России, не оказалось ни одного священника. Это не удивительно, если вспомнить, что на волне революционного энтузиазма девяностых годов санкюлоты, обезумевшие от охватившего их чувства самозначимости, громили свои же церкви и соборы, утверждая новую мораль – свободу, равенство и братство. Возможно, в этом крылась одна из причин такого варварского отношения к нашим святыням, соборам, монастырям. Другая причина заключалась в том, что представители «цивилизованных» европейских стран считали Россию страной варварской, с народом которой можно было особо не церемониться.

Участник событий 1812 года, Ф. Глинка в своих «Письмах русского офицера» так описывает этих «цивилизованных» завоевателей в тяжёлые для них дни бегства из России: «7 ноября… В самых диких лесах Америки, в области каннибалов, едва ли можно видеть такие ужасы, какие представляются здесь ежедневно глазам нашим. До какой степени достигает остервенение человека! Нет, голод, как бы он ни был велик, не может оправдать такого зверства! Один из наших проповедников недавно назвал французов обесчеловечившимся народом. Нет ничего справедливее этого изречения. Положим, что голод принуждает их искать пищу в навозных кучах, есть кошек, собак и лошадей; но может ли он принудить пожирать подобных себе? Они, нимало не содрогаясь, и с великим хладнокровием рассуждают о вкусе конского и человеческого мяса! Зато как они гибнут – как мухи в самую позднюю осень!»

Считать русских варварским народом – роковая ошибка всех западных завоевателей, начиная с тевтонских псов-рыцарей и заканчивая их потомками, которая всегда дорого им обходилась, но Запад на протяжении столетий был и остаётся патологически не способным делать правильные выводы… Причина такой неспособности, на мой взгляд, кроется в самой природе «западного» гомосапиенса. Ему мешает обыкновенная спесь и ложное чувство своего мнимого превосходства. А против этого действенно лишь одно, проверенное столетиями, средство – дубина. Об этой самой «дубине народной войны» писал Лев Толстой в своём романе «Война и мир».

В моей тематической библиотеке, которую я называю «наполенианой», имеются прекрасные монографии Наполеона, написанные Е. Тарле, А. Манфредом и другими наполеоноведами. Однако в последние годы в серии «ЖЗЛ» дважды (в 1996 и 2009 годах) издавалась биография Наполеона в изложении Жана Тюлара – «крупнейшего в мире знатока наполеоновской эпохи», как написано во вступительных статьях этих изданий. Возможно, «маститый учёный и профессор Сорбонны» знает много о жизни и деятельности Наполеона, но почему же из 360 страниц биографии полководца на описание войны 1812 года отведены лишь две страницы?

Да были бы они, хотя бы, правдиво написаны… Чего стоит, например, такая фраза: «Русские генералы отступали не по заранее намеченному маршруту, а в страхе перед Наполеоном…» Хочется внести поправку: в «страхе» перед Наполеоном могли отступать все – кто угодно, но только не русские генералы и солдаты. Мне приходилось читать свидетельства русских офицеров, вспоминавших о своих встречах и беседах с ветеранами наполеоновской армии; так вот, последние в один голос утверждали, что единственным достойным противником всегда считали русских. И ещё одно откровение от профессора Сорбонны: «В результате ожесточённого сражения (при Бородино – Авт.) Наполеон прорывается к Москве». И больше ни слова о самой кровопролитной битве в истории Наполеоновских войн. Не упоминается даже название «Бородино». А то, что после стольких усилий и жертв, понесённых во время сражения, с наступлением ночи французы оставили все завоёванные ими за день позиции и отошли назад, боясь нападения казаков, и находились в полном оцепенении, осознав, наконец, что имеют дело с противником более сильным, чем они, по духу, – об этом «маститый учёный» скромно умолчал. Он даже не счёл нужным привести по этому поводу фразу, сказанную самим Наполеоном, что «Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под Москвой. Французы в нём показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

Считая русских дикарями и варварами, профессор делает вывод: что французы потерпели поражение не от русской армии, а от «неправильных» русских морозов. Это ли не пример упорного нежелания «цивилизованных» европейцев делать «правильные» исторические выводы?

А это значит, что рано или поздно нам придётся готовить новую дубину…

Наполеон I (1769 – 1821)

С каждым днём, по мере продвижения вглубь России, Наполеону становилось понятнее то, что хотя у него и имеется общий численный перевес в войске, оно не равнозначно по своему составу. Он знал, что надеяться может только на французскую часть своей армии, да и то – более на проверенных в боях ветеранов. Некоторые же из его подневольных союзников, например – австрийцы и пруссаки, скорее ненавидели французов, чем русских. Положиться среди союзников он мог только на поляков, у которых в этой войне был собственный интерес. Но чем он мог, безусловно, гордиться, так это блестящей когортой маршалов и генералов. Ни до, ни после Наполеона во Франции не было одновременно такого количества прекрасных военачальников. Почти все они были порождением «кровавых девяностых» – первого десятилетия Французской революции.

В русской армии тоже были прекрасные и храбрые генералы, такие как: Дохтуров, Раевский, Кульнев, Коновницын, Ермолов, Милорадович и другие. Особняком среди всех стоял генерал Багратион – ученик Суворова – единственный достойный противник, которого признавал Наполеон. Но Багратион, по мнению царя Александра, ничего не смыслил в стратегии и был слишком горячь, поэтому не мог быть назначен командующим всей русской армии. В 1812 году, в сложившейся обстановке войны, где перевес сил был на стороне противника, России оставалось уповать на беспримерную храбрость, стойкость и боевой дух русского солдата.

Тракай

На следующий день, поднявшись с первыми лучами солнца, я продолжил свой путь по утренней прохладе, в надежде – пройти как можно больше до наступления жары. Таким образом, во второй половине дня я прибыл в Тракай. Вид спокойной глади воды после большого перехода при нестерпимой жаре действовал магнетически. Катер доставил меня на другую сторону озера Гальве, где я обосновался на территории кемпинга. Хорошее местечко – палаточный городок автотуристов на берегу озера. Отсюда прекрасно был виден замок, расположенный на острове. Покрытый зелёной травой берег был твердый и сухой, с озера дул свежий, приятный ветерок, а главное – безопасно. Пожить бы здесь неделю…

Медленно наступал вечер. Дневной зной уступал место вечерней прохладе. Однако вскоре выяснилось, что для костра на берегу не было дров, автотуристы обходились примусами. Мне тоже пришлось воспользоваться спиртовыми таблетками, предусмотрительно взятыми с собой в дорогу. Поставив на специальную жестяную подставку алюминиевую кружку, я зажёг под ней кусочек «сухого» спирта и, когда он догорел, вода в кружке успела закипеть. Заварил и выпил чаю, и доел свой сухой паек. «Завтра надо будет найти дрова для костра», – подумал я и полез в палатку. С непривычки мои плечи и спина, казалось, ещё чувствовали жёсткую раму рюкзака.

Из записок офицера итальянской гвардии Цезаря де-Ложье

«Новые Троки, 5 июля 1812 года. После 4 часов трудного перехода по болотистой, покрытой лесом, местности, измученные удручающим зноем, мы прибыли в Новые Троки. Это местечко расположено на красивом холме, подножие которого омывается озером, сообщающимся через посредство канала с Вилией, притоком Немана.

На маленьком острове, посредине озера, высятся развилины крепости или замка, которые с одной стороны освещены солнцем, с другой – отражаются в озере, что представляет красивое зрелище. На вершине горы стоит великолепный монастырь, из которого можно вдали различить город Вильну.

Мы уже начали строить фантастические планы – подышать свежим воздухом под тенью ветвистых деревьев, окаймляющих берега озера, и даже покупаться в его прозрачных водах, которые, как говорят, никогда не замерзают. Мы уже мечтали с комфортом отдохнуть и подкрепить свои силы, радуясь открытию «ледника», где местные жители обыкновенно сохраняют свою провизию, как вдруг получаем приказ – двигаться далее.

Вице-король (Е. Богарне) приближаясь к этой местности, увидел себя окруженным толпой евреев, один грязнее другого, за ней следовала длинная вереница женщин, стариков, детей. Простершись перед ним, они вопили и плакали, умоляя охранить их от алчности солдат, которые рассыпавшись по местечку, все подвергли разграблению.

Провиант у наших людей истощился за последние дни и они делают большие переходы, не получая ни крошки хлеба; поэтому часто раздаются жалобы. Солдаты видят, что обозов все еще нет и тайком от офицеров, направляются вглубь страны в поисках пищи. Но, увы! Ничего нельзя найти. Добывать удается только мед; он здесь в изобилии. Сначала это очень обрадовало, но скоро настало разочарование, потому что очень многие солдаты заболели дизентерией.

В самих Троках расквартированы солдаты почетного караула, драгуны гвардии и королевы. В местечке три церкви, униатский монастырь, небольшой заброшенный форт и около 360 домов. Теперь все жители разбежались кроме евреев. Их дома не избежали, однако, нашествия тех разнузданных солдат, о которых говорилось выше.

Наполеон учредил в Литве своего рода временное правительство, (в Вильно он пробыл 18 дней), первой заботой которого было сформировать пять пехотных и пять кавалерийских полков. Вид польских знамен, поднятых под стенами Вильны, вызвал в литовцах энтузиазм и побудил самые славные их воспоминания. Цвет виленской аристократической молодежи, под начальством князя Огинского, образовал почётную гвардию императора. Множество молодых людей из лучших семей, много студентов поступает в армию. Какой контраст с покинутыми домами и выселением обитателей в краю, через который мы идём!»

На следующий день, хорошо выспавшись, я до обеда предавался отдыху: купался, загорал, готовил завтрак, разогревая воду с помощью спиртовых таблеток, и собирал, где мог, по берегу сухие хворостинки для вечернего костра. Чай, который я дома засыпал в капроновую ёмкость из-под шампуня, чтобы уберечь от влаги, пропитался запахом этого шампуня. Пришлось пересыпать чай в полиэтиленовый пакет. Потом сложил все вещи в палатку, взяв с собой только самое ценное и, оставив её на попечение соседей, отправился на остров. Стояла тридцатиградусная жара. Но всё же, мне повезло с погодой, потому что четыре дня назад шли проливные дожди, и было холодно.

Замки и крепости – моё любимое увлечение с раннего детства. Не знаю более увлекательного занятия, чем бродить по стенам и башням старинной крепости, примеряясь к способам её обороны. А как всегда хочется пострелять, стоя у какой-нибудь бойницы, так это и передать невозможно. Это вам не в телефон тыкать пальцем.

Осмотрев замок, я сделал пару рисунков. Тракайский замок, построенный князем Витовтом в 1409 году – за год до Грюнвальдской битвы – так и не был испытан на прочность. Тевтонский орден, потеряв желание заглядываться на восток, остался в воспоминаниях, замок утратил своё оборонительное значение и оставался лишь резиденцией великого князя. После смерти Витовта замок постепенно приходил в упадок, пока не был окончательно разрушен в 17 веке. А восстановили его совсем недавно – в шестидесятые годы.

Вечерним катером я вернулся в кемпинг. Собираясь сварить кашу, я обнаружил, что заготовленный и припрятанный мною хворост перекочевал в чужой костёр. За то время, пока я осматривал замок, рядом с моей палаткой расположились велотуристы – две молодые пары. Они-то и воспользовались моим хворостом. Пришлось попросить их поделиться местом на перекладине, на что они дали своё молчаливое согласие. Я приподнял с рогулек палку и рядом с их большим и чёрным от копоти котелком повесил свой новый.

Тракайский замок, 1409 г., рис. автора 1982 г.

Внутренний двор замка, рис. автора 1982 г.

– Куда путь держишь? – поинтересовался самый разговорчивый из велотуристов, покосившись на мой, неприлично сверкавший котелок.

– На Москву…

– Давно?

– Четвёртый день.

– И что, каждый день новый котелок достаёшь?

– До этого сухим пайком обходился.

Больше вопросов не было. Парочки были заняты собой и на меня внимания не обращали.

Через полчаса моя гречневая каша, заправленная сушёным мясом, сварилась. Я поужинал, отмыл и оттёр песком закоптившийся котелок, придав ему первоначальный вид. Потом долго сидел на берегу, любовался вечерним закатом и слушал крики чаек над озером. Возможно именно здесь 170 лет назад, на этом самом месте, располагались солдаты итальянской гвардии, и они так же готовили себе ужин и отдыхали…

Велососеди вчетвером забрались в свою двухместную палатку и вскоре затихли.

Над озером сгустились сумерки. Застегнув полог палатки, я заснул глубоким, спокойным сном.

Из «Виленского Военного Листка» 1812 г.

«27 июня Император прибыл на аванпосты и приказал армии начать движение на Вильну, и атаковать на рассвете русскую армию, если она решится защищать Вильну или затянуть взятие её с целью спасти громадные магазины, которые в ней помещались… На рассвете русские отступили. Давши несколько пушечных выстрелов, они, переправившись через Вилию, сожгли деревянный мост Вильны и громадные магазины, вмещавшие в себе продукты на несколько миллионов рублей. Было сожжено более 150000 четвертей муки, громадное количество фуража и овса, и большое количество предметов снаряжения. Большое количество оружия было испорчено и брошено в Вилию».

Свенцяны

Утром, собрав свой рамный рюкзак, я с первым катером покинул свободный и безопасный кемпинг, и отправился в Вильнюс, до которого было километров тридцать.

Приблизившись после обеда к городу, я сел на автобус и добрался до автовокзала, где оставил в камере хранения свой тяжёлый рюкзак и успел купить билет на последний рейсовый автобус, идущий в сторону Свенцян, именуемые теперь Швенчёнеляйном. Автобус ходил по этому маршруту только два раза в сутки.

Я сидел с левой стороны и палящее солнце меня не беспокоило. Автобус катил по дороге, окружённой зелёным морем ухоженных полей с живописно разбросанными тёмными островами леса. Это была та самая дорога, по которой в 1812 году уходила из Вильны без боя русская армия, ведомая своим царём и военным министром Барклаем де Толли.

Отступление русской армии

Автобус был небольшой, какой обычно можно встретить на сельских дорогах. Пассажиры в автобусе громко переговаривались. Слышалась литовско-польская речь, в которой, время от времени, проблескивали и русские слова. Впереди, справа от меня сидел худой пожилой мужчина в кепке немецкого покроя – очень популярной среди литовцев. На левой руке его, которой он держался за спинку переднего сидения, было наколото короткое русское слово «Сибирь». «Один из бывших «лесных братьев, – подумал я. – Как идёт ему эта кепка».

Через час пути автобус остановился на перекрёстке дорог у небольшого озера. Я осмотрелся: всё было так, как рисовал майор на своей схеме. Где-то тут недалеко должен был находиться хутор его брата. На придорожном столбе была прибита табличка с надписью «Слобода». Автобус уехал, а я остался стоять на дороге посреди поля, ещё не зная, в какую сторону мне податься. Я спросил у старичка, сошедшего вместе со мной на остановке, не знает ли он пана Рынкевича?

– Альдека? – оживился старик. – Та вон! – он махнул рукой в сторону поля, засеянного рожью.

Я посмотрел по направлению руки, но ничего кроме зелёного поля и синего неба не увидел. Вышел на перекрёсток. Одна дорога была та, по которой я приехал, а вторая, пересекавшая её, шла на Вилькомир. Она была старая и узкая, какой была, наверное, и двести лет назад. Старик, видя, что я остановился в нерешительности, взялся проводить меня, и повёл по старой дороге, пока вдали, посреди поля, как островок в океане, не показалась мыза Рынкевичей. Я поблагодарил своего проводника и стал искать глазами тропинку к дому, но ничего не найдя и, чтобы сократить путь, пошёл напрямик – через рожь, и сразу же пожалел об этом, так как мгновенно по пояс промок. Наличие росы в этом густом зелёном море при жаркой погоде было для меня неожиданным сюрпризом. Хозяин хутора, завидев меня издалека, приложил ладонь козырьком ко лбу и с интересом наблюдал за мной, вероятно пытаясь угадать, кого это чёрт несёт по мокрой ржи, «ако посуху». Так он и стоял, пока я не вышел к нему из этой мокрой зелёной гущи, как из водорослей, радостно хлюпая мокрыми ботинками.

Мы поздоровались. Я представился и объяснил хозяину цель своего визита. В подтверждение передал ему записку от брата из Каунаса.

– Я не читаю по-русски, – почти без акцента ответил он.

Тогда я сам зачитал ему записку майора.

Альдек Рынкевич встретил меня приветливо. Он был сухощав, небольшого роста, на вид лет пятидесяти. Так как был рабочий день, и хозяин с хозяйкой спешили на работу, я, чтобы не задерживать их и не терять даром время, сразу же отправился на поиски холмов, ради которых, собственно, сюда и приехал.

Мне пришлось вернуться назад, на Свенцянскую дорогу, вновь пройдя через ржаное «море» по уже проторенному маршруту. Достав карту майора, я освежил в памяти схему, которую он нарисовал и приступил к поискам холмов. Пройдя с километр, увидел слева невдалеке от дороги небольшую рощицу, состоящую из довольно старых деревьев. В центре этой рощи располагался заросший травою небольшой холм, скорее даже холмик, высотою около метра, вершина которого была изрыта. Видно было, что очень давно кто-то уже копался здесь. Вся земля вокруг холма так густо заросла земляникой, и было её так много, что я не устоял от соблазна – попробовать её. Пройдя дальше, уже справа от дороги – в лесу я нашёл ещё два таких же холма, обложенных камнями. От времени камни поросли мхом. Ковырнул один из них носком ботинка, булыжник легко поддался. Я откатил его, затем – второй, третий. Дальше был песок. Во мне загорелся азарт кладоискателя и, будь у меня лопата, я, наверное, продолжил бы копать, но лопаты у меня при себе не было. Погоревав, я оставил своё занятие и сложил камни обратно.

Жара неумолимо гнала в тень, к воде. Прошёл ещё километра два по дороге и оказался на берегу лесного озера. Я разделся и искупался. Песчаное дно было плотное и чистое, как полоса морского пляжа. Одежда моя давно просохла. В воздухе висела знойная, безветренная тишина, нарушаемая только нудным жужжанием насекомых.

И кругом – ни души…

Когда я вернулся на хутор, хозяин был уже дома. В записке майор советовал поговорить с его бабушкой, что я и сделал, но разговор с 89-летней полячкой, не говорившей по-русски, оказался для меня непростым делом. Альдек, как мог, помогал нам общаться. Самое главное, что мне удалось выяснить, это то, что холмы, которые я видел и все остальные в округе, существовали здесь ещё до 1914 года. В таком случае, это вполне могли быть захоронения 1812-го года.

После разговора с бабушкой Альдек решил завести мотоцикл и, усадив меня в люльку, повозил по окрестным полям и рощам, где я увидел ещё десятки таких же холмиков.

Известно, что отступая из Вильны, Барклай-де-Толли сообщил Багратиону о своём намерении – дать под Свенцянами сражение. Большого сражения, конечно, не было, но бесспорно одно, что отступая, русская армия постоянно вела сдерживающие арьергардные бои. Свенцянская дорога была главным направлением, по которому отступали 3-й и 4-й корпуса 1-й армии, 6-ому корпусу Дохтурова и коннице Платова, находившимся южнее, было предписано двигаться в этом же направлении. Через Свенцяны путь лежал к укреплённому Дрисскому лагерю, которым, как предполагалось, закрывалась дорога на Петербург. По пятам 1-й русской армии следовали корпуса Нея и Мюрата, а слева – в обход, стремясь зайти русским в тыл, продвигался корпус Удино.

Был поздний вечер, когда хозяйка пригласила меня к столу. Передо мной стояла керамическая миска с варёной картошкой, лежал пучок свежего зелёного лука, краюха ржаного ароматного хлеба, чернее и вкуснее которого я в своей жизни больше нигде не встречал, и большая кружка кислого молока.

Прошло тридцать лет со времени моего похода, а я до сих пор не могу забыть этот крестьянский ужин на затерянном среди зелёных полей литовском хуторе. По моей просьбе хозяйка постелила мне на сеновале – на чердаке. Сквозь длинную, устроенную для проветривания щель в коньке крыши, на меня смотрели звёзды, а запах сена дурманил и погружал в сон.

Сколько раз я задавал себе один и тот же вопрос: в чём причина этой вечной неугомонности поляков? Почему столетиями они лелеют в своей душе вражду к своему восточному соседу? Историческая память неудач и поражений, помноженная на природную панскую гордыню, не даёт им покоя? Утраченное былое величие Речи Посполитой гложет их сердце? Потеря территорий и независимости на фоне объединения и умножения силы России вызывает зависть?

После третьего раздела Польши между Пруссией, Австрией и Россией, состоявшегося в 1795 году, это – слишком беспокойное и «беспризорное» государство, исчезло с карт Европы. В 1807 году, после разгрома Пруссии, Наполеон возродил герцогство Варшавское, но и оно в 1815 году вновь отошло к России. Неумение ладить и мирно жить со своими соседями – старая хроническая болезнь, которая разъедает Польшу изнутри, но вечная гордыня не позволяет ей делать правильные выводы.

Моим далёким предкам «посчастливилось» жить в пределах той неспокойной территории, что в бурлящем семнадцатом веке контролировалась поляками и простиралась «от моря до моря».

Слышал я от отца своего, а он – от своего деда, что предки наши пришли из Польши. Так оно и есть: те окраинные земли, что впоследствии были названы Новороссией, когда-то входили в состав Речи Посполитой, а потом отошли к России. С того самого времени сохранилась семейная фамилия, так как переходила по непрерывной мужской линии, как минимум, три столетия. Согласно реестровой переписи, проведённой в Запорожском войске в 1649 году, доподлинно известно, что в Медведовской сотне Чигиринского полка служил казак Ярёма Губский. А его сродники: два Ивана, Лавр, Мартын и Тимош – были казаками полков: Киевского, Каневского, Полтавского и Миргородского.

Через пять лет большая часть войска Запорожского присягнула на верность Московскому государю? А те из казаков, что остались на правобережье, вскоре были проданы поляками на службу турецкому султану.

Польские уланы в 1812 г.

Наполеон рассматривал Польшу как резерв для пополнения своей Великой армии. И резерв этот был не малый – 98 тысяч поляков во главе с князем Иосифом Понятовским отправились с Наполеоном в Россию. За эту услугу император обещал подарить Польше Литву и Белоруссию. За осуществление своей мечты поляки бились как львы. Накануне вторжения в Россию, прибыв 22 июня в Вильковышки и расположившись в помещичьем доме, Наполеон написал воззвание к Великой армии: «Солдаты, вторая польская война начата. Первая кончилась во Фридланде и Тильзите. В Тильзите Россия поклялась в вечном союзе с Францией и клялась вести войну с Англией. Она теперь нарушает свою клятву. Она не хочет дать никакого объяснения своего странного поведения, пока французские орлы не удалятся обратно через Рейн, оставляя на её волю наших союзников. Рок влечёт за собою Россию, её судьба должна свершиться. Считает ли она нас уже выродившимися? Разве мы уже не Аустерлицкие солдаты? Она нас ставит перед выбором: бесчестье или война. Выбор не может вызвать сомнений. Итак, пойдём вперёд, перейдём через Неман, внесём войну на её территорию. Вторая польская война будет славой для французского оружия, как и первая. Но мир, который мы заключим, будет обеспечен и положит конец гибельному влиянию, которое Россия уже 50 лет оказывает на дела Европы».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.