Эва Бинчик
Эпоха человека: риторика и апатия антропоцена

ВВЕДЕНИЕ

Экология становится символом нашего времени – времени, лишенного представления о будущем ¹.

Эпоха нестабильности на планете

Конец ХХ века ознаменовался появлением удивительной концепции в научном сообществе. В 2000 году двое выдающихся ученых – американский биолог Юджин Ф. Стормер и голландский исследователь атмосферы Пауль Крутцен (лауреат Нобелевской премии по химии 1995 года) – предложили назвать современную геологическую эпоху антропоценом, то есть «эпохой человека»². Это предложение вызвало широкий резонанс, и понятие антропоцена приковало к себе внимание, послужив поводом для обсуждения непривычных тем. Эти дискуссии и легли в основу настоящей книги.

Стормер и Крутцен указывали на то, что деятельность человека и его влияние на облик планеты – ее литосферу, гидросферу и атмосферу – достигли сегодня беспрецедентных масштабов. Homo sapiens как вид, утверждали они, теперь можно рассматривать как главный фактор, определяющий состояние планеты на геологическом уровне. Символическим началом антропоцена, по мысли Стормера и Крутцена, можно считать момент, когда Джеймс Уатт запатентовал паровой двигатель (1784) – изобретение, способствовавшее промышленной революции, интенсивному использованию ископаемого топлива и выбросам углекислого газа (CO₂) в атмосферу³. Исследователи подчеркнули, что действия человека влекут за собой опасные одновременные изменения планетарной среды по многим ключевым параметрам. Об этом свидетельствуют данные, согласно которым человечество уже перешагнуло так называемые планетарные границы, особенно если говорить об изменении климата, разрушении почвы, повышении кислотности океана, нарушении биогеохимических циклов Земли (то есть круговорота азота и фосфора) и темпах, которыми уменьшается разнообразие биологических видов (так называемое шестое массовое вымирание).

Антропоцен определяют как эпоху, для которой характерно «активное вмешательство человека в процессы, определяющие геологическую эволюцию планеты»⁴. Для геологической эпохи это очень непродолжительный период. Впечатление, которое произвела новая концепция, объясняется именно несопоставимостью эпохи человека с другими геологическими эпохами. Плейстоцен, начавшийся 2,58 миллиона лет назад, продолжался до наступления эпохи голоцена, которая началась около 11,7 тысяч лет назад, когда растаял ледниковый щит на Скандинавском полуострове. Формальное признание теории антропоцена (которого еще не произошло) стало бы событием исключительным с точки зрения стандартов геологии и стратиграфии.

Парадоксальное предложение выделить эпоху человека как самостоятельную эру исходило от представителей точных (формальных и естественных) наук во времена, когда в сфере гуманитарных наук все громче звучали призывы к окончательному отказу от антропоцентризма, прежде всего из‐за присущей ему гордыни⁵. Проявлением такой гордыни можно было бы счесть и термин «антропоцен». Ведь на рубеже XX–XXI веков исследователи, занимающиеся такими гуманитарными дисциплинами, как эколингвистика, антропология, этология, биоистория, экологическая этика, а также этика науки и техники, говорили, что мы неминуемо придем к постантропоцентризму, и подчеркивали, как важна экосправедливость в отношении разных биологических видов. Упомянутым переменам способствовали и доводы в пользу создания постгуманитарных дисциплин, экологизации гуманитарных наук, внесения в общественные теории поправок с учетом экологической обстановки и развития политической экологии. Цель этой последней дисциплины – обеспечить стабильное будущее всей совокупности видов (человека и нечеловеческих существ), а не разделять заботу о природе и о человеческом обществе. Французский философ и социолог Бруно Латур убедил многих теоретиков и аналитиков, что нет смысла далее использовать риторику защиты природы (в обычном смысле этих слов)⁶.

Уже сам успех, каким термин, вынесенный в название этой книги, пользуется в СМИ, показал, что XXI век неравнодушен к проблемам планетарного масштаба, с которыми мы столкнулись. В известных американских газетах об антропоцене начали писать примерно в 2010 году⁷. Тогда же на портале TED (Ideas Worth Spreading) разместили первые доклады, посвященные антропоцену⁸. В 2011 году обложку журнала The Economist украсил слоган «Добро пожаловать в антропоцен»; термин попал и на страницы The New York Times. В 2014 году слово «антропоцен» было включено в Оксфордский словарь (The Oxford English Dictionary). Годом позже группа Cattle Decapitation, исполняющая песни в жанре дэт-метал, выпустила альбом под названием The Anthropocene Extinction («Антропоценное вымирание»)⁹.

На сегодняшний день издается как минимум три профессиональных междисциплинарных научных журнала, посвященных исключительно теме антропоцена: The Anthropocene Review, который выпускает компания Sage Publications, The Anthropocene, редактором которого является Энн Чин, специалист по геоморфологии из Университета Колорадо в Денвере, и Elementa. Science of the Anthropocene¹⁰. База журналов Sage Journals включает в себя более 600 статей, в названии которых содержится слово «антропоцен»¹¹. Поисковая система Google показывает более четырех миллионов страниц по этому запросу¹². Вполне возможно даже, что нас ожидает имеющий множество измерений междисциплинарный «поворот к антропоцену»¹³. Участники дискуссии о новой геологической эпохе ищут новых средств выражения, подчеркивая, как они огорчены, что прежняя централизованная экологическая политика, то есть поддержание устойчивого развития, все еще ждет полноценного практического применения, которого заслуживает. Учитывая многомерность и исключительный потенциал дискуссии об антропоцене, она обещает стать одной из важнейших дискуссий XXI века. Впрочем, размышления об ущербе, который человек наносит окружающей среде, появились не одновременно с понятием антропоцена – они сопутствуют нам по меньшей мере со времен промышленной революции¹⁴. Эпоха антропоцена началась, несмотря на то что представители разных наук во многих странах постоянно размышляли о негативном воздействии человека на нашу планету¹⁵. Но, хотя задумываться мы начали уже давно, ничего не изменилось. Вот почему некоторые авторы отмечают, что человек меняет облик планеты совершенно сознательно, и антропоцен – двухвековая кульминация осознанного разрушения¹⁶.

Я уверена, что именно в представлении об антропоцене выразились теоретические задачи, философские дилеммы, аксиологические сомнения и опасения XXI столетия. Согласно моей исследовательской гипотезе, уникальность дискуссии об антропоцене заключается в том, что она одновременно подрывает антропоцентризм и проблематизирует понятие природы. С понятийной точки зрения это очень непростой случай. Мы наблюдаем многомерный процесс разрушения прежних философских оснований антропоцентризма. Обнаруживаются их иллюзорность и опасность диктуемой ими стратегии. Как будет видно из следующих глав, исследователи различных географических оболочек Земли, климатологи, экономисты, социологи и философы убедительно доказывают, что нам следует пересмотреть свои понятия и теории с позиций постантропоцентризма, заботы об окружающей среде и изменения климата.

Природа – уже не «природные ресурсы», овеществленные технической наукой и промышленностью: в XXI веке это понятие оказалось нормативным и глубоко проблематичным. Как указывает польский философ Збигнев Врублевский, специфика изучения природы на фоне экологического кризиса рубежа XX–XXI веков определяется несколькими факторами. С одной стороны, нам предстоит подумать о границах природы, ее неспособности к восстановлению и необратимости причиненного ей ущерба¹⁷. С другой – обнаруживается хрупкость природы, потому что все чаще нарушается стабильность природных систем, которые не успевают восстановиться за слишком короткое время. Более того, мы видим, что человек располагает необычайно сильными средствами для преобразования того, что ранее оставалось неизменным, поэтому различие между естественным и рукотворным стирается. В результате понятие природы уже нельзя определить однозначно, и оно представляет собой проблему¹⁸. Участники современных дискуссий об окружающей среде постоянно пытаются определить то, что мы называем природой, как объект, нуждающийся в нашей защите, – началась эпоха постнатурализма¹⁹. Одна из главных тем разговора об антропоцене – необратимая утрата природы: утрата коралловых рифов, биологического разнообразия, стабильности климата. В то же время за счет введения категории антропоцена на первом плане оказалась способность человека воздействовать на окружающую среду, что, в свою очередь, делает бессмысленной дальнейшую приверженность таким представлениям, как суверенная природа, рассматриваемая в качестве поля нашей деятельности, не затронутого вмешательством человека²⁰. Трансформируя свою среду обитания, мы добились того, что наше влияние на многие ее аспекты достигло доселе невиданных масштабов. В итоге то, что мы знали и понимали раньше, стало неузнаваемым.

Мы можем принять за основную истину следующее: если тип мышления, присущий нам до сих пор, привел к планетарному кризису эпохи антропоцена²¹, вряд ли он поможет нам преодолеть этот кризис. Поэтому исследователи лихорадочно ищут новые формы высказываний. Как будет видно из последующих разделов, кризис, который мы наблюдаем в период, названный антропоценом, требует серьезного переосмысления и, вероятно, пересмотра многих ключевых понятий философии: представлений не только о природе и человеке, но и о времени, истории, причинности, ответственности и даже о политике и обществе. В трудных, нестабильных условиях, характерных для эпохи антропоцена, следует пересмотреть и понятие свободы. Раньше мы определяли ее, с гордостью подчеркивая способность человека противостоять силам природы и стихийным бедствиям²². Однако теперь, когда человек научился воздействовать на климатические условия (именно такое воздействие подразумевает термин «геоинженерия») и строит смелые планы терраформирования²³, свободу homo sapiens надлежит понимать как разумную ответственность перед планетой.

При этом размышления об окружающей среде в эпоху антропоцена пронизаны чувством разочарования и беспомощности. Поэтому антропоцен заявляет о себе и как эпоха отрицания, недальновидности, стремления спрятать голову в песок и дениализма²⁴. Вот почему в названии книги появилось слово «апатия», которое пришло из греческого языка²⁵. Оно говорит об упадке и увядании. В медицине апатией называют проявления различных расстройств, которые могут вести к серьезным нарушениям процессов мышления и деятельности. Несомненно, в отношении опасностей, сопряженных с изменением климата, мы сегодня пребываем именно в таком состоянии бездействия и оцепенения. Попытки снизить потребление энергетических ресурсов, даже после подписания в 2015 году Парижского соглашения по климату, признаны неэффективными. Поэтому апатия антропоцена – одна из центральных тем этой книги.

Исследовательские задачи

Основная цель работы – философский и понятийный анализ риторики, связанной с изменением окружающей среды, в первую очередь климата, в дискуссиях об антропоцене. Я исхожу из того, что все высказывания обладают определенной риторической нагрузкой, призваны в чем-либо убедить. Говоря о дискурсе антропоцена и о дискуссиях, касающихся антропоцена, я имею в виду размышления о самом этом понятии, которые можно найти в научных высказываниях геологов, климатологов, представителей науки о Земле как системе (Earth system science), специалистов по истории окружающей среды, специалистов по социальной географии, антропологов, философов и социологов, а также отчасти в научно-популярной литературе²⁶. В Приложении 1 перечислены основные работы об антропоцене, которые учитывались при написании этой книги, и, кроме того, наиболее заметные исследователи, участвующие в дискуссии на интересующую нас тему. Конечно, эти размышления трудно назвать однородными, однако в них отчетливо прослеживается набор повторяющихся понятий, которые последовательно рассмотрены в этой работе и также приведены в приложениях в конце книги.

Анализ риторики дискуссий об антропоцене и отбор материала для него неизбежно упрощают реальную картину. Хотя многие второстепенные с точки зрения выбранной темы сюжеты пришлось обойти стороной, очень надеюсь, что в книге мне удалось описать с достаточным охватом наиболее значимые мотивы, позиции и типы аргументации в дискуссии об антропоцене. Я могу подкрепить эту надежду тем, что, как я уверена, в моем анализе учтены все важнейшие типы дискуссий об антропоцене сравнительно с обзорами, сделанными другими авторами²⁷. Хотя этот анализ нельзя назвать исчерпывающим со всех точек зрения (что было бы попросту невозможно), я приложила все усилия, чтобы сделать его удовлетворительным.

В книге несколько планов. Прежде всего она опирается на сигналы, поступающие со стороны естественных наук. Данные эмпирических исследований я почерпнула из работ в области изучения планетарных границ и географических оболочек Земли, геологии и климатологии. В книге я привожу результаты таких исследований, и в этом отношении она неуклонно следует фактам и эмпирическим данным и написана в натуралистическом ключе²⁸. Рассмотрены такие описанные точными науками явления, как нарушение планетарных границ, утрата биологического разнообразия и изменение климата.

Однако важнее всего в представленных здесь исследованиях их философский, понятийный план, связанный с анализом истоков и прослеживанием отношений между различными категориями, с дилеммами, парадоксами, а также скрытыми за аргументацией ценностными суждениями, которые, как правило, не высказываются напрямую. Таким образом, в книге я анализирую риторику антропоцена, рассматривая высказывания о нем с семиотической, нормативной и теоретической точки зрения²⁹. Я пытаюсь выявить их уникальные черты: новую, непривычную терминологию, вопросы, которых не ставили раньше, и даже области рефлексии, в которых творческая и исследовательская мысль заходит в тупик. Я отслеживаю общие для многих авторов понятия (составляя словарь антропоцена) и предпосылки, предлагаю трактовки анализируемых текстов, систематизируя их в соответствии с ключевыми мотивами, которые выделяю в них. Кроме того, в книге даны определения многих понятий, являющихся ключевыми для рассматриваемых дискуссий. Композиция книги предполагает последовательный анализ основных риторических приемов, встречающихся в дискуссии об антропоцене, и выявление фигур речи, особенно часто используемых участниками этой дискуссии. Какие идеи, метафоры и какие философские установки по умолчанию преобладают в современных размышлениях о кризисном состоянии планеты и климата? Какие скрытые значения они главным образом подразумевают? Какое место они занимают в сегодняшних попытках нарисовать картину будущего? Утрачена ли для нас природа? Вправду ли мы погрузились в апатию? Что мы имеем в виду, говоря, что опасное изменение климата должно заставить современные общества пересмотреть привычный образ действий? Как мы представляем себе глобальное общество конца XXI века? Как мы убедимся, нам придется иметь дело с целым «зверинцем удивительных идей»³⁰.

Иначе говоря, в этой книге мы попытаемся ответить на вопрос, чем в сущности объясняется необычайный дискурсивный и философский потенциал понятия антропоцена и дискуссий, которые ведутся вокруг него. Думаю, идея антропоцена побуждает формулировать глубокие философские вопросы и в то же время ставит перед многими дисциплинами уникальные задачи. Она вдохновляет и стимулирует нетривиальные дискуссии, которые нам сейчас необходимы. Конечно, высказывания на тему нарративов, посвященных антропоцену, порой также влекут за собой различные теоретические ограничения, которые могут, в свою очередь, препятствовать развитию определенных направлений мысли.

Однако дело не в самих дискуссиях. Читатель, безусловно, поймет это с первых же страниц книги. Мы говорим об апатии, пронизывающей размышления о климате и окружающей среде, и апатии эпохи антропоцена в целом. Ведь участники рассматриваемых здесь дискуссий обсуждают нечто гораздо более важное – саму апатию и то, что можно назвать вопиющим пренебрежением по отношению к климату и окружающей среде, а не только связанные с этими проблемами риторику и терминологию. Поэтому в книге невольно звучат эмоциональные, даже тревожные интонации. Многочисленные прогнозы точных наук относительно того, что голоцен нарушит прежнее равновесие различных систем нашей планеты, и в самом деле внушают беспокойство. Невозможно говорить об этом, не испытывая никаких чувств, в том числе уныния и негодования. Сами участники дискуссии об антропоцене нередко выражают вполне определенные политические убеждения, ясно обозначая свои ценностные приоритеты и давая волю ощущению подавленности и разочарования. Так или иначе, книга на всех перечисленных уровнях демонстрирует, что сейчас нам предстоит в корне пересмотреть свои представления о природе, климате, будущем цивилизации, ответственности и человеке.

На мой взгляд, нашей стране недостает удовлетворительного, последовательного осмысления риторики споров об антропоцене, которое было бы сосредоточено на решении понятийных задач, связанных с планетарными границами, климатической катастрофой и утратой биологического разнообразия. Темы гибели природы, экологической справедливости, компенсации нанесенного климату ущерба, а также пересмотра социальных теорий и экономических моделей с учетом изменения климата еще не обсуждаются достаточно широко. Ничего не сказано о нежелательном риторическом воздействии дискурса геоинженерии или полезного антропоцена. Надеюсь, что новые подходы восполнят этот пробел.

Работая над книгой, я однозначно убедилась, что следует всячески способствовать популяризации экологических исследований в области науки и технологий (science and technology studies – environmental, STSE)³¹. Они вполне вписываются в междисциплинарный проект развития экологических гуманитарных наук³², о которых речь пойдет в шестой части книги. Думаю, исследования в русле STSE пока недостаточно представлены в польском дискурсе гуманитарных дисциплин. Ученые-гуманитарии и участники общественных дискуссий в нашей стране еще слишком редко принимают во внимание, что апатия, присущая политике в области климата и рефлексии по поводу окружающей среды, может быть следствием явления, хорошо описанного в рамках исследований науки и технологий (STS), когда в обществе намеренно культивируются сомнения (с помощью сознательной дезинформации, лоббирования, насаждения скептицизма, попыток подорвать авторитет науки и согласие в академических кругах или прибегнуть к риторике отрицания). Более того, как показывают экологические исследования в области науки и технологий, вопрос о политическом статусе научного авторитета, особенно в том, что касается изучения географических оболочек Земли, по-прежнему актуален. Одна из интересных задач STSE заключается в том, чтобы разоблачить практики и риторические стратегии дениализма или «зеленого камуфляжа»³³ – важных орудий пропаганды, к которым в начале XXI века прибегают сторонники консервативного мышления и политики.

Своего рода побочным следствием этой работы может оказаться более интенсивное взаимодействие между следующими дисциплинами, пытающимися найти ответы на вопросы об антропоцене, планетарных границах и климатической катастрофе: философией и науками об окружающей среде, исследованиями науки и технологий и историей окружающей среды, социальной географией, экономическими теориями общества и капитала, переосмысленными с учетом изменения климата, а также социологией окружающей среды и риска. Я очень надеюсь, что настоящая книга поможет выработать междисциплинарный, по возможности целостный теоретический словарь, который позволит представителям разных наук участвовать в общей дискуссии о проблеме климата в эпоху антропоцена. Еще одна, дополнительная исследовательская задача, которую я перед собой ставлю, – выявление и критический анализ наиболее ощутимых пробелов в размышлениях об окружающей среде в начале XXI века.

Антропоцен – уникальная эпоха, когда инвестиционные решения обладают также геологическим, политическим и экзистенциальным смыслом, а мировую экономику следует воспринимать как фактор, влияющий на формирование биосферы³⁴. Ведется ли вообще в публичной сфере разговор о том, что, если мы не собираемся игнорировать планетарные пределы, нам еще в первой половине XXI века придется внести серьезные коррективы в развитие общества и экономики? Сознают ли граждане развивающихся стран, сколь тяжело бремя исторической ответственности за загрязнение окружающей среды? Отдаем ли мы себе отчет в том, что на самом деле означает необратимое и происходящее ускоренными темпами сокращение биологического разнообразия, которое мы наблюдаем? Почему антропоцен называют эпохой «эффекта домино», критических порогов³⁵ и непоправимых потерь? Учитываем ли мы экономическое влияние тех, кто выступает против законов, направленных на защиту окружающей среды? Понимаем ли мы, насколько неравны силы: нефтеперерабатывающие заводы и автомобильная промышленность, с одной стороны, и природоохранные организации, с другой? Знает ли, наконец, аудитория массмедиа, что из высказываний, касающихся настоящего и будущего окружающей среды, транслировать следует лишь те мнения экспертов, которые заслужили одобрение представителей соответствующей науки, то есть прошли процедуру анонимного рецензирования со стороны специалистов (peer review)?

Еще одна стоящая передо мной задача – определить границы представлений об окружающей среде у участников дискуссии об антропоцене. Совершенно ясно, что homo sapiens как фактор геологического значения в экзистенциальном плане занимает совсем иную позицию, чем какой-либо другой вид живых существ. Мы говорим о дальнейшем существовании людей на Земле и при этом задаемся вопросом о самом смысле существования человека как вида. Экзистенциальная проблематика вновь отсылает нас и к вопросу о допустимой мере человеческой свободы. До какой степени мы имеем право вмешиваться в процессы, происходящие в литосфере, атмосфере и гидросфере? Вправе ли человек заниматься генной инженерией³⁶ или распылять серу в стратосфере, оставив эту меру на тот крайний случай, если политика в отношении климата зайдет в тупик? В чем мы должны видеть опасность антропоцена? Должны ли мы распрощаться с прежними способами вести дискуссии об окружающей среде, потребность в которых была так велика, но которые при этом не принесли желаемого результата? Как выразить и осуществить мечту о всеобщей ответственности за планету? Какая риторика в состоянии побуждать к действиям, а какая лишь способствует все той же пассивности и беспомощности? На эти вопросы я попытаюсь ответить в своей книге. Однако не могу обещать, что ответы найдутся на каждый из них.

Философия и задачи антропоцена

Хотя антропоцен, по мнению многих исследователей, чьи имена приведены ниже, таит в себе исключительную опасность, поскольку грозит вывести все системы нашей планеты из равновесия, в котором они оставались на протяжении периода голоцена, это не означает, что ранее темы уничтожения окружающей среды и влияния на нее человека, которое достигло неслыханных масштабов, не поднимались. Специалисты по истории окружающей среды подчеркивают, что подобная озабоченность сопутствует нам по меньшей мере со времен промышленной революции. Проблематикой эксплуатации и разрушения природы занимались, в частности, представители экофилософии и экологической этики, изучающие вопросы устойчивого развития, пределов роста и глобальной ответственности. И все же разговор об антропоцене происходит несколько обособленно, а может быть, в невольном отрыве от прежних философских рассуждений на тему опасностей, грозящих окружающей среде. Удивительно, что участники дискуссии об антропоцене редко обращаются к традиции экофилософии и экологической этики.

Между тем исследования в области экофилософии и экоэтики сосредоточены именно на проблеме взаимоотношений человека и окружающей среды, сопряженных с ними ценностей, обязательств и норм, регулирующих такие отношения³⁷. Экофилософия «по-новому определяет симбиотические отношения человека и Природы», опираясь на знания естественных наук (теории эволюции, этологии, экологии)³⁸. Экоэтика пытается решить такие задачи, как разработка принципов гармоничного сосуществования с природой, воспитание уважения к природе, умения высоко ценить то, что создано природой, ее эстетику, осознания ответственности перед ней. Как самостоятельные дисциплины экофилософия и экоэтика сформировались в 70‐е годы ХХ века, хотя размышления на эти и смежные темы уходят корнями глубоко в историю³⁹.

Как будет видно из шестой главы, участники дискуссии об антропоцене весьма сдержанно относятся и к парадигме устойчивого развития. Между тем философия устойчивого развития – одна из главных областей экофилософии и экологической этики. Напомним: заседание ООН, прошедшее в 1972 году в Стокгольме, стало первой международной конференцией по охране окружающей среды, и именно тогда была сформулирована идея, позже легшая в основу концепции так называемого устойчивого, стабильного, непрерывного (англ. sustainable) развития⁴⁰. В 1987 году Всемирная комиссия по окружающей среде и развитию, созданная четырьмя годами раньше, опубликовала доклад «Наше общее будущее» (Our Common Future)⁴¹, который имел революционный характер и в котором были обозначены принципы устойчивого развития. В первую очередь это принцип справедливости по отношению к представителям своего и других поколений. Он заключается в том, что устойчивое развитие не должно лишать нынешние и будущие поколения возможности удовлетворять свои потребности, поэтому предполагает борьбу с проблемами нищеты и неравных экономических условий⁴². Идея устойчивого развития включает в себя задачу сохранения экологической стабильности, задачу дальнейшего экономического развития с учетом его воздействия на окружающую среду и справедливость по отношению к представителям своего и других поколений⁴³. Как ясно из сказанного, речь идет о единстве социальной, природной и экономической систем.

Принципы устойчивого развития и глобальной ответственности стали предметами международной дискуссии на «Саммите Земли» – конференции ООН, состоявшейся в 1992 году в Рио-де-Жанейро. Этика глобальной ответственности формируется благодаря размышлениям на тему все более заметного влияния и мощи человека в эпоху индустриальной цивилизации, символом чего может служить появление оружия массового поражения. Она обращается к проблематике опасности, угрожающей цивилизации⁴⁴. Глобальная ответственность – это ответственность за сохранение человеческого рода на планете сейчас и в будущем. Идея глобальной ответственности связана с вопросом о том, кто является субъектом ответственности (обобщенное глобальное «мы») и какими должны быть масштабы деятельности и границы свободы этого субъекта (ответственности «за»), равно как и о том, какие организации должны регулировать эту ответственность на мировом уровне (ответственность «перед» природой или будущими поколениями⁴⁵).

Теоретическую основу экофилософии составляют не только принципы устойчивого развития, но также принципы этики ответственности и осознанного самоограничения Ханса Йонаса и макроэтики взаимной ответственности Карла-Отто Апеля и Пета Стридома⁴⁶. Можно сказать, что это оптимистическая философия, потому что она рассматривает возможности дальнейшего, целостного социально-экономико-экологического развития. Такого рода развитие она считает стратегически осуществимым.

Как мы увидим, для постэкологической философии антропоцена характерна иная риторика. В ней по-другому расставлены акценты. Прежде всего это философия почти наверняка неотвратимой климатической катастрофы и неспособности регулировать состояние планеты. Ее главная тема – необратимые потери и навсегда упущенные шансы XXI столетия. Эту философию в большей степени можно назвать экзистенциальной, и в ней сильнее ощущаются драматические и даже эсхатологические настроения, чем в экологической философии и этике ХХ века.

Что касается проблемы изменения климата, к сожалению, философских работ, которые затрагивали бы ее непосредственно, не слишком много (как в Польше, так и в других странах). Между тем она, несомненно, представляет собой важную для эпохи антропоцена теоретическую задачу, причем сопряженную с вопросом, к чему мы движемся – к революции или к разрушению⁴⁷. Причина подобного положения вещей заключается, безусловно, в периферийном положении экофилософии, равно как и проблемы дестабилизации климата в самой этой дисциплине⁴⁸. Сейчас экофилософию воспринимают как направление, отстающее от основного потока философских исследований⁴⁹. Кроме того, философия окружающей среды не уделяет должного внимания проблеме климатической катастрофы. Первое заседание Американского философского общества, посвященное проблеме климата, состоялось лишь в 2008 году. Однако следует отметить, что внимание философов привлекли этические вопросы, связанные с дестабилизацией климатических условий⁵⁰.

Насколько мне известно, в обширном корпусе польской литературы по экофилософии и этике окружающей среды пока отсутствуют философские исследования на тему антропоцена. Немного на сегодняшний день и философских работ, предметом которых является проблема изменения климата. Об этико-правовых аспектах климатических изменений пишет Малгожата Каневска⁵¹, которая рассматривает существующую на сегодня литературу по этике климата и климатических изменений.

Если говорить о мировой литературе, то в области философии климатических изменений исключением можно назвать работы Рут Ирвин, философа из Новой Зеландии. Она исследует проблему климатической катастрофы в политическом контексте, используя при этом отдельные категории философии Мартина Хайдеггера⁵². В рамках традиции аналитической философии заслуживающим внимания исключением является и подход американского философа Стивена М. Гардинера, с точки зрения которого изменение климата наносит сокрушительный удар по морали⁵³. Во второй главе я подробнее остановлюсь на его позиции.

Тема антропоцена вызвала интерес и у философов – прежде всего, как мы увидим, у авторов, связанных с традицией философии науки и техники, среди которых уже упомянутый Бруно Латур, Донна Дж. Харауэй и Изабель Стенгерс. Датский философ Сверре Раффнсёе, занимающийся изучением мысли Мишеля Фуко, в небольшой работе «Философия антропоцена. Поворот к человеку» (Philosophy of the Anthropocene. The Human Turn) пишет об антропоцене как эпохе очередного – несмотря ни на что – гуманистического поворота⁵⁴. По мнению Раффнсёе, идея антропоцена указывает на изменение отношений между людьми и нечеловеческими субъектами (другими видами и Землей). Поскольку в эпоху антропоцена мы пытаемся одновременно дать новые определения человеку, интенциональности и материальному, нам не хватает традиционных понятий, и возникает потребность в новом словаре. Однако, как утверждает Раффнсёе, мы по-прежнему ориентируемся именно на человеческие категории.

Полагаю, наиболее точную интерпретацию этой проблемы мы находим у Латура. В своем докладе для Американской антропологической ассоциации он подчеркивал, что идея антропоцена – прежде всего прекрасный подарок представителей точных наук ученым-гуманитариям⁵⁵. Как мы увидим дальше на страницах этой книги, другие авторы разделяют это мнение. В рамках концепции антропоцена ключевым становится вопрос о масштабах влияния и ответственности человека (и поэтому Раффнсёе отчасти прав). Ответственное отношение должно строиться на указанных причинно-следственных связях. В этом плане дискуссия о homo sapiens как виде, имеющем геологическое значение, неизбежно упирается в необходимость осознать проблему ответственности человека за облик планеты. Это существенно поднимает престиж гуманитарных наук, экофилософии и экологической этики, равно как и самой дискуссии об антропоцене.

Структура работы

Книга состоит из введения, девяти глав, заключения, трех приложений, именного указателя и библиографии. Приложения «Спор о названии» и «Словарь антропоцена» выполняют также функцию указателя понятий. Первая глава полностью посвящена проблеме изменения климата. Дискуссия об антропоцене не состоялась бы, если бы не проблема климатической катастрофы, которая год от года встает все более остро и грозит все более страшными последствиями. Поэтому я начинаю с изложения сути данной проблемы и истории ее осознания, останавливаясь и на том, как человечество получает надежную информацию об изменении климата.

Во второй главе я объясняю, почему, на мой взгляд, несмотря на значительные усилия сотен исследователей, политиков и активистов, в XXI веке климатическая политика зашла в тупик. Даже Парижское соглашение по климату нельзя считать достаточным основанием для надежды. В этой главе речь пойдет об антропоцене как эпохе апатии, а также об институциональных, когнитивных, психологических и эмоциональных предпосылках, заставляющих людей отрицать, что планета находится в опасности. Почему попытки начать разговор об изменении климата почти всегда оборачиваются неудачей? Кроме того, здесь я говорю о чувстве вины, которое испытывают рядовые граждане, и привожу свидетельства беспомощности ученых, подавленных тем, что политики не принимают действенных экономических мер по снижению выбросов углекислого газа.

В третьей главе я прослеживаю формирование дискуссии об антропоцене. На начальном этапе ее участники пытались в первую очередь ответить на вопрос, действительно ли мы вступили в эпоху антропоцена. Как мы увидим, отвечая на этот вопрос, необходимо учитывать методологическую специфику стратиграфии. Если мы хотим объективно судить об антропоцене, следует обратить внимание и на данные науки о Земле как системе, определяющей так называемые планетарные границы, от соблюдения которых зависит сохранение известных нам форм жизни. Спор о начале антропоцена был связан с дискуссией о подходящем названии для новой геологической эпохи, которую констатировали представители естественных наук. Как я постараюсь показать, обе дискуссии носят нормативный и даже идеологический характер, непосредственно затрагивая вопрос ответственности и вины, обусловленных радикальными изменениями, которые грозят вывести различные системы нашей планеты из равновесия, отличавшего эпоху голоцена.

В четвертой главе я ввожу ключевые понятия, составляющие уникальный словарь антропоцена. Как и сама дискуссия об эпохе человека, этот словарь носит междисциплинарный характер. В нем фигурируют такие понятия, как «постприрода», «климатический разрыв», «Гея», «адаптационный апартеид», «климатическая справедливость», «климатический долг», «экологические права человека», «непоправимый ущерб», «геоистория», «плантациоцен» и «непрерывный апокалипсис». Также в четвертой главе я рассмотрю принципиально важные для дискуссии об антропоцене вопросы критики антропоцентризма, активности человека и природных факторов.

В пятой главе обрисован обширный диапазон тем, обсуждаемых в рамках дискуссии об антропоцене. Прежде всего я вступаю в спор с технооптимизмом и картиной так называемого благого и даже прекрасного антропоцена, характерными для экомодернизма, равно как и с присущей ему безапелляционной критикой, которая, в частности, исходит от исследователей, отстаивающих экономическую концепцию построста. Картину дополняют размышления о капиталоцене и метаболизме Земли. Кроме того, в этой главе я остановлюсь на некоторых нюансах чрезвычайно важного для меня разговора об умеренном, смиренном антропоцентризме, с точки зрения которого необходимость взять на себя ответственность следует уже из тех власти и силы, которыми обладает человек.

В шестой главе речь пойдет о том, что в XXI веке экологическим проблемам не уделяют достаточного внимания. Это следствие преобладающих в публичном дискурсе пагубных метафор, теоретических принципов, понятийных установок и ошибочных мер, из которых складывается история деятельности по охране окружающей среды во второй половине ХХ века. Участники дискуссии об антропоцене подчеркивают недостатки парадигмы устойчивого развития, оппоненты которой называют ее всего лишь видимостью, не предполагающей постановки конкретных этических вопросов в отношении преобладающих экономических моделей. Как я постараюсь показать, чтобы выйти из климатического тупика, необходимо скорректировать международное торговое право, которое позволяет транспортировать опасные, загрязняющие атмосферу вещества на большие расстояния. Нащупывая возможные стратегии, которые облегчили бы преодоление препятствий, встающих на пути защитников окружающей среды, я подчеркиваю значимость политики природы и отмечаю крайне интересные тенденции, ведущие к экологизации гуманитарных наук.

В следующей главе я обращаюсь к еще одной важной для моей работы теме – риторическим стратегиям, применяемым при распространении ложной информации, которая призвана вызвать скептическое отношение к проблеме глобального потепления. Благодаря исследователям, изучающим связи между наукой, техникой и обществом, мы понимаем, чем объяснялся успех медийных кампаний, направленных на отрицание антропогенных факторов как причины изменения климата, а именно этот успех, несомненно, предопределил апатию эпохи антропоцена. В седьмой главе поднимается также вопрос о том, как не допустить подрыв авторитета науки (в том числе климатологии) под воздействием порочной практики «торговли сомнениями» и в условиях, когда в интересах промышленности людей убеждают в неоднозначности подобных утверждений.

Восьмая глава посвящена экстренным мерам эпохи антропоцена, прежде всего планам геоинженерии и шокирующему проекту модификации человеческого организма в ответ на риск климатических изменений. Я обозначу технологии и решения в области климатической инженерии, которые сегодня считаются наиболее перспективными и реалистичными. Кроме того, я коснусь поучительной истории прежних планов воздействия на погоду, когда-то тоже заявленных как экстренные меры, принимать которые следует только в исключительно опасных обстоятельствах. Не останутся без внимания и уже проводившиеся эксперименты по удобрению океанских вод железом и распылению серы в стратосфере – эксперименты, противоречащие соглашениям ООН по охране природы.

В девятой главе я рассматриваю риторику контроля, наименьшего вреда и надежного аварийного плана, к которой прибегают сторонники как климатической, так и генной инженерии. В рамках подробного критического анализа обоих проектов я стараюсь выявить их общие черты и отличия. Указывая, какие риторические ловушки нас могут подстерегать, я остановлюсь на возможных сценариях адекватной реакции на риск климатических изменений. Отдельного упоминания заслуживают и не менее опасные философские позиции, такие как унаследованный от эпохи Просвещения сциентизм и технологический императив⁵⁶, оправдывающие геоинженерию.

В заключении я систематизирую выводы своего исследования. Они касаются в первую очередь уникального дискурсивного и философского потенциала самой идеи антропоцена и захватывающей дискуссии на эту тему, толчком к которой послужило высказанное Крутценом и Стормером предположение. Я последовательно рассматриваю основные причины, в силу которых разговор об антропоцене может стать одной из важнейших дискуссий нашего столетия. Кроме того, речь здесь пойдет об истоках характерной для антропоцена апатии и главных аксиологических дилеммах этой эпохи.

ГЛАВА 1. ИЗМЕНЕНИЕ КЛИМАТА: ПРОБЛЕМА, КОТОРОЙ МЫ НЕ ЗАМЕЧАЕМ

Мы проводим беспрецедентный геоинженерный эксперимент мирового масштаба, не отдавая себе отчета в том, что мы делаем ⁵⁷.

Правдоподобная оценка состояния климата

Изменение климата – проблема, о масштабах которой мы можем судить только по локальным данным: невозможно непосредственно оценить состояние всей планеты. Когда речь идет о таком сложном явлении, мы должны опираться на модели, способные отразить глобальные тенденции. В основе таких моделей лежат данные исследований в разных областях (океанологии, гидрологии, метеорологии, палеоклиматологии), требующие интерпретации, а часто и применения сложных статистических методик. По сути, климатология основана на сотрудничестве представителей разных дисциплин, в ходе которого используются разнообразные исследовательские инфраструктуры, позволяющие произвести измерения. Нас в данном случае интересует, в частности, история измерений температуры, осадков, активности вулканов, а также сведения об атмосфере (ее состояниях, влажности и составе воздуха), погодных явлениях, уровне и состоянии воды в океанах, океанских течениях, поглощении океанами тепла и, наконец, солнечной активности. Измерения могут быть наземными, подводными или спутниковыми.

Общество узнаёт о состоянии климата⁵⁸ благодаря научным институтам и методам – другими источниками мы не располагаем. Ученые, применяющие сложное исследовательское оборудование, показали планетарный масштаб проблемы климатических изменений. Этот аппарат – датчики, измерительные станции, средства стандартизации, ее единицы измерения и показатели – обеспечил сопоставимость данных, а компьютеры позволили упорядочить эти данные с помощью моделей и скорректировать сами модели, сравнив их с полученными блоками данных. Осознание и оценка риска дестабилизации климата требовали создания измерительных (и координационных) центров, способных охватить всю планету и множество взаимозависимых уровней. О том, как усилиями наук, изучающих климат, создается целостная картина проблемных климатических изменений, подробно пишет, например, Пол Н. Эдвардс в книге «Огромная машина. Компьютерные модели, климатические данные и политика глобального потепления (инфраструктуры)» (A Vast Machine. Computer Models, Climate Data, and the Politics of Global Warming (Infrastructures))⁵⁹. Климатология – сложная дисциплина, вот почему у специалистов в этой области нет единого мнения по многим вопросам⁶⁰. Все оценки исследователей неизбежно содержат в себе долю неопределенности и оставляют пространство для разных интерпретаций⁶¹. Кроме того, ученым все труднее оперировать понятием климата как некой стабильной «природной» системы или совокупности находящихся в равновесии факторов, поскольку такая концепция не учитывает ни впечатляющих последствий вмешательства человека, которое продолжается до сих пор, ни обратной связи⁶². Исследования, посвященные влиянию человека на климатические условия в наше время, наводят на мысль, что нам едва ли когда-либо удастся получить более полные сведения о климате, нежели те, какими человечество располагает сегодня⁶³. В этом плане уверенность в постоянном расширении наших познаний о климате может оказаться ошибочной⁶⁴.

Несмотря на эти трудности, равно как и на склонность отрицать глобальное потепление (global warming denial movement), о которой речь пойдет ниже, в настоящее время изменение климата относится к числу явлений, наиболее полно задокументированных в истории науки. Последствия климатических изменений зафиксированы в следующих областях: данные о температуре; наблюдаемые изменения атмосферного давления, влажности воздуха; измерения количества осадков; подсчет периодов сильной жары и засухи; измерения уровня моря; колебания биологического разнообразия; таяние арктических льдов и горных ледников⁶⁵.

Все указывает на то, что изменения климата вызваны деятельностью человека начиная с эпохи промышленной революции: антропогенными выбросами парниковых газов, вырубкой лесов, разведением животных и сжиганием ископаемого топлива в транспорте, энергетической системе и промышленности⁶⁶. Чаще всего упоминаются такие антропогенные парниковые газы, как диоксид углерода (CO₂), метан (CH₄), закись азота (N₂O), перфторуглеводороды, гексафторид серы (SF₆) и фторуглеводороды⁶⁷.

Эндрю Дж. Питман, специалист по изучению атмосферы, член Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), директор Центра прогрессивных исследований климатической системы Австралийского научного совета при Университете Нового Южного Уэльса в Сиднее, пишет: «По вопросам глобального потепления никогда не было опубликовано ничего, что указывало бы на фундаментальное заблуждение ученых и препятствовало дальнейшему изучению этой проблемы»⁶⁸. В этом отношении среди климатологов нет разногласий. В одной из работ, к которой мы еще обратимся, читаем: «В рецензируемом научном журнале не напечатают статью, где утверждается, что глобального потепления нет. Скорее всего, такого не напишут и хорошо осведомленные профессиональные журналисты, занимающиеся популяризацией науки»⁶⁹. В заявлении Комитета геофизики Польской академии наук по поводу климатических изменений, сделанном в июле 2009 года, сказано:

«Опубликованные результаты научных исследований, в особенности анализ изотопного состава и баланс использования ископаемого топлива, с учетом того, что нам известно об углеродном цикле, доказывают, что наблюдаемый прирост содержания парниковых газов (CO₂, CH₄, N₂O, галогеноуглеводородов и других) в атмосфере и Мировом океане, обусловленный деятельностью человека, оказывает заметное влияние на состав и особенности земной атмосферы в мировом масштабе»⁷⁰.

Документы ООН

Среди международных документов, описывающих масштаб и причины климатических изменений, наибольшего доверия заслуживают отчеты Межправительственной группы экспертов по изменению климата⁷¹. Эта организация была основана в 1988 году совместными усилиями Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП) и Всемирной метеорологической организации (ВМО). В настоящее время в состав МГЭИК входит 195 стран. МГЭИК опубликовала пять оценочных докладов: первый в 1990 году (дополнен в 1992 году), второй – в 1995‐м (перед подписанием Киотского протокола в 1997 году), третий – в 2001‐м, четвертый – в 2007‐м и, наконец, пятый – в 2014 году.

МГЭИК, по сути, не проводит собственных научных исследований – она занимается анализом и оценкой информации об изменении климата, полученной представителями разных дисциплин. МГЭИК опирается на принцип peer review – анонимного рецензирования специалистами из той же области. В подготовке докладов МГЭИК участвуют три рабочие группы: 1) группа, занимающаяся оценкой данных об изменении климата, полученных методами точных наук, – она готовит часть доклада под названием «Физическая научная основа» (The Physical Science Basis); 2) группа, оценивающая последствия климатических изменений для социально-экономических и природных систем в разных регионах, – ее часть доклада носит название «Последствия, адаптация и уязвимость» (Impacts, Adaptation, and Vulnerability); 3) группа, которая оценивает вероятность ограничения выбросов парниковых газов и возможность в краткосрочной и долгосрочной перспективе предотвратить дестабилизацию климата иными способами в определенных отраслях экономики: заготовке топлива, лесоводстве, утилизации отходов, сельском хозяйстве, транспорте и т. д. – результаты этой работы публикуются в части «Смягчение воздействий на изменение климата» (Mitigation of Climate Change).

В подготовке третьего оценочного доклада МГЭИК, опубликованного в 2001 году, принимало участие 122 ведущих автора, а внесли свой вклад еще 515 авторов; над его рецензированием работало 337 экспертов. Этот доклад подтвердил, что за последние пятьдесят лет деятельность человека, в первую очередь выбросы парниковых газов, сжигание ископаемого топлива, вырубка лесов, промышленное разведение скота и выращивание риса, привели к потеплению климата⁷². Четвертый оценочный доклад МГЭИК, опубликованный в 2007 году, подготовили более 600 авторов, а в рецензировании участвовали около 620 специалистов и представителей правительственных учреждений. В нем сказано, что с вероятностью 90 процентов наблюдаемое потепление климата вызвано деятельностью человека (выбросами парниковых газов)⁷³. Кроме того, в докладе отмечено, что в XXI веке климат потеплеет на 1,7–6,4 °С (к 2090–2099 годам по сравнению с 1980–1999 годами). Уровень Мирового океана поднимется, по прогнозам экспертов, на 28–42 см⁷⁴.

Над последним докладом МГЭИК, 2014 года, работало более 800 ученых. В нем утверждается, что с вероятностью 95–100 процентов климатические изменения носят антропогенный характер. По текущим оценкам НАСА (они основаны на данных спутниковых наблюдений, наблюдений более 1000 метеорологических станций по всему миру и станции в Антарктиде до 2018 года включительно), средняя температура на Земле выросла на 0,8 °С по сравнению со средним показателем за 1951–1980 годы⁷⁵.

Также в докладе 2014 года говорится о таких наблюдаемых последствиях климатических изменений, как периоды аномальной жары, пожары, исчезновение деревьев и лесов, вторжение видов, модифицирующих конкретные экосистемы, засухи, циклоны, наводнения, «гидрологическая неопределенность», ухудшение качества доступной питьевой воды либо утрата доступа к воде. Они сопряжены с риском внезапных и необратимых изменений в экосистемах. Как полагают авторы доклада, в экосистемах Арктики и коралловых рифов необратимые изменения такого рода, по всей видимости, уже произошли⁷⁶. МГЭИК указывает и на опасные последствия дальнейшего закисления океана (речь идет о нарушении кислотно-щелочного баланса: углекислый газ, растворяясь в воде, образует кислоту, снижая показатель pH), в том числе образование лишенных кислорода «мертвых зон» в океанических водах⁷⁷.

Из исследований климатологов следует, что изменение климата может не быть постепенным процессом, хотя именно так его принято понимать. В дискуссии об изменении климата мы наблюдаем интересную эволюцию ключевых понятий, выражающих самую суть проблемы. Сначала часто говорили о глобальном потеплении (global warming). Это понятие ввело многих участников дискуссии в заблуждение, поскольку имеется в виду не постепенное повышение температуры на Земле. Пожалуй, правильнее всего было бы назвать упомянутую опасность дестабилизацией климата, так как заключается она в том, что текущие климатические условия могут выйти из равновесия, если будут пройдены так называемые критические пороги. Вот почему в спорах об антропоцене все чаще звучат утверждения о резком (abrupt) или стремительном (rapid) изменении климата, а то и о климатической катастрофе и климатическом коллапсе⁷⁸.

Как показывают исследования в области палеоклиматологии, подобные резкие изменения уже имели место в истории планеты. Более того, они происходили с неслыханной скоростью. Голоцен – исключительная с этой точки зрения геологическая эпоха, долгий период относительной стабильности климата. Аналогичных периодов стабильности не было зафиксировано за последние 420 тысяч лет! В плейстоцене изменения происходили столь часто и хаотично, что сельское хозяйство едва ли смогло бы развиваться в таких условиях. Это видно, если рассматривать данные о температуре в Гренландии в период от ста тысяч лет назад до наших дней или данные о доле CO₂ в атмосфере, полученные в результате эмпирических исследований на станции «Восток» и охватывающие период в 450 тысяч лет⁷⁹. Из данных геологических исследований, в свою очередь, можно заключить, что прошлые внезапные климатические изменения, сопряженные с резкими скачками температур, занимали несколько десятилетий, а иногда всего несколько лет⁸⁰. Далеко не факт, что люди смогут адаптироваться к резкому изменению климата, о котором говорят ученые. Добавим еще, что, как подчеркивают некоторые климатологи, наблюдаемые признаки нелинейных изменений в функционировании планетарных систем заставляют предположить, что фаза резкой смены климата, возможно, уже началась.

Из последнего доклада МГЭИК явствует, что изменение климата уже сейчас негативно влияет на экономическое и социально-политическое состояние сообществ. Климатические изменения ставят под угрозу продовольственную безопасность и урожай, приносимый сельскохозяйственной отраслью. Загрязнение Мирового океана больше не дает возможности удерживать население от рыбной ловли, между тем растет и потребность в зерновых культурах. По прогнозам авторов доклада, убытки рискуют понести прежде всего те общества, которые и так находятся в крайне тяжелом экономическом положении⁸¹. Распределение опасностей, сопряженных с климатическими изменениями, по своей сути неравномерно. Поэтому в подобных обстоятельствах следует ожидать вынужденных миграций, угрозы экономической разрухи, новых очагов голода, понижения ВВП в ряде государств, возникновения новых типов бедных районов и роста проблем в регионах с высокой степенью урбанизации, лишенных доступа к природным ресурсам. Разрушение публичных инфраструктур, обусловленное погодными аномалиями, влечет за собой и снижение уровня безопасности в некоторых странах, что, в свою очередь, повышает риск конфликтов.

Антропогенные причины глобального потепления – одна из наиболее полно задокументированных в истории науки закономерностей. В уже упоминавшемся выше заявлении Комитета геофизики Польской академии наук (ПАН) от июля 2009 года отмечено: «Регулярные доклады Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), лауреата Нобелевской премии мира 2007 года, можно, несмотря на отдельные недостатки, назвать лучшим и наиболее компетентным исследованием в области климата Земли»⁸². В заявлении Польской академии наук от 13 декабря 2007 года ученые поддержали призывы МГЭИК, назвав «фактами» рост концентрации CO₂ и других вредных газов в атмосфере в результате человеческой деятельности⁸³.

Правительственные экологические организации настаивают, что доклады МГЭИК, благодаря которым международное сообщество может оценить результаты научных исследований в области климатических изменений, заслуживают безусловного доверия⁸⁴. Однако они подчеркивают, что доклады МГЭИК излишне сдержанны. Британский экономист Николас Стерн пишет: «Оценка ситуации приглушена, что, скорее всего, ведет к умалению последствий прогнозируемых опасностей. Внимание группы экспертов сосредоточено главным образом на том, что произойдет до 2100 года, а о том, что впоследствии ущерб будет гораздо серьезнее, почти не говорится»⁸⁵.

Глобальные катастрофы: осознать или игнорировать?

На проблему возможного потепления атмосферы и океанов вследствие человеческого вмешательства указывали еще в 40‐е годы ХХ века⁸⁶. В 1938 году британский инженер Гай Стюарт Каллендар связал вероятность глобального потепления с ростом концентрации CO₂ в атмосфере⁸⁷. Однако он усматривал в этом явлении прежде всего потенциальную пользу для сельского хозяйства и экономики. Опасность дестабилизации климата осознали уже позже, в 1950‐е годы, когда о ней открыто заговорили такие исследователи, как Роджер Ревелл и Джон фон Нейман⁸⁸. Проблема парникового эффекта была обозначена в 1963 году на научной конференции, организованной нью-йоркским Фондом охраны окружающей среды⁸⁹. Первым официальным правительственным документом в Соединенных Штатах, указывающим на риск глобального потепления, стало приложение к докладу «Восстановление качества окружающей среды» (Restoring the Quality of Our Environment), который был составлен группой специалистов во главе с Ревеллом и опубликован в 1965 году Президентской комиссией по вопросам науки⁹⁰.

Первая «почти катастрофа» планетарного масштаба, предшествующая катастрофе дестабилизации климата, была связана с риском истончения озонового слоя. Как подчеркивает американский журналист Иэн Ангус, уже в первой половине ХХ века мы столкнулись с серьезной угрозой⁹¹. Сегодня известно, что фреоны (промышленное название хлорфторуглеродов, CFC) под воздействием ультрафиолетового излучения в стратосфере выделяют хлор, который вступает в цепочку реакций, разрушающих озон. В 1974 году Фрэнк Шервуд Роуленд и Марио Молина опубликовали в журнале Nature статью на эту тему.

Фреоны по заказу General Motors с 1928 году производила компания DuPont в качестве рабочего вещества для холодильных установок. С 1970‐х годов их стали использовать также при изготовлении аэрозолей и спреев. Если в 1950‐е годы в атмосферу было выброшено 20 тысяч тонн хлорфторуглеродов, то к 1970 году – уже 750 тысяч тонн. Хотя в США, Канаде и Скандинавских странах в конце 1970‐х годов запретили производство фреонов, в других странах концерн DuPont продолжал их выпуск.

В результате к 1979–1984 годам озоновый слой над Антарктидой уменьшился на 40 процентов. До 70‐х годов ХХ века мы не располагали данными спутниковых наблюдений, которые позволили бы оценить, истончается ли озоновый слой. Более того, уровень озона оказался таким низким, что компьютеры, анализировавшие данные наблюдений с первых спутников, приняли его за ошибку в измерениях. Лишь в 1987 году был подписан Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой.

Важно, что наименьшая за всю историю наблюдений толщина озонового слоя над Антарктидой наблюдалась в 2006 году, а над Арктикой – в 2011‐м. Как заметил Пауль Крутцен, если бы DuPont решил производить жидкость для холодильников на основе брома (такой вариант рассматривался), разрушение озона происходило бы в 50–100 раз быстрее. В 1970‐е годы мы уже подошли к черте планетарной катастрофы, не располагая научными инструментами, которые позволили бы понять ситуацию. Если бы не отдельные стечения обстоятельств в истории наук о Земле, на проблему хлора, разрушающего озоновый слой, тоже не обратили бы внимания⁹².

Как подчеркивает Джон Роберт Макнил, американский специалист по истории окружающей среды, эффективной реакции на проблему озоновой дыры способствовал в первую очередь тот факт, что ее решение обошлось гораздо дешевле, чем может обойтись реакция на проблему дестабилизации климата. При «озоновом кризисе» существовали альтернативные технические решения, которые нетрудно было реализовать, а озоновая дыра непосредственно угрожала здоровью людей в развитых странах⁹³. DuPont пересмотрел свою позицию лишь в 1988 году, когда у компании уже явно обозначились перспективы новых источников прибыли за счет внедрения альтернативных решений для производства холодильных установок. По сути, не единодушие ученых, а изменение политики этой компании позволило предотвратить кризис⁹⁴. Из этого ясно, что нарушение равновесия в разных системах нашей планеты произошло не в силу совершенно случайных, удобных для человечества обстоятельств.

Однако вернемся к истории размышлений над изменениями климата. В 1981 году Джеймс Хансен, климатолог и сотрудник НАСА, вместе с группой ученых опубликовал первый текст, где доказывалось, что углекислый газ, источником которого является человеческая деятельность, направленная на развитие цивилизации, влияет на глобальное потепление⁹⁵. 18 октября 1983 года тема климатических изменений впервые попала на обложку The New York Times⁹⁶. В 1986 году немецкий журнал Der Spiegel впервые употребил выражение «климатическая катастрофа». В 1988 году Хансен выступил перед Конгрессом США с заявлением об изменении климата, подтвердив, что «началось глобальное потепление»⁹⁷. В том же году была учреждена МГЭИК, а в 1990 году издан первый доклад этой организации. В 1992 году проблема климатических изменений была признана официально – она оговорена в Рамочной конвенции ООН об изменении климата⁹⁸, принятой на «Саммите Земли» в Рио-де-Жанейро. В 2005 году Хансен предупредил, что человечество опасно приблизилось к черте, после пересечения которой возврата не будет. Однако Верховный суд США признал CO₂ веществом, вызывающим загрязнение, только в 2007 году⁹⁹.

В 1996 году Европейский союз огласил план действий в отношении климата, поставив задачу затормозить процесс повышения температуры на Земле, чтобы она повысилась не более чем на 2 °C по сравнению со средней температурой в доиндустриальную эпоху. Похожие формулировки с упоминанием показателя 2 °C можно обнаружить и в докладах МГЭИК. Та же цифра фигурирует и в документах климатических саммитов ООН, включая и соглашения, принятые в Канкуне (COP 16, 2010). По оценкам МГЭИК, если средняя температура на Земле повысится более чем на 2 °C, человечество с вероятностью 50 процентов перешагнет критический порог, после которого нарушение климатического равновесия станет необратимым¹⁰⁰. Если мы допустим повышение температуры на 4 °C, нас ожидает мир, похожий на тот, что изображен в апокалиптическом фильме «Безумный Макс» (Mad Max) 2015 года: исчезновение 85 процентов лесов Амазонии, превращение Южной Европы в пустыню, а половины всей поверхности планеты – в территории, непригодные для жизни¹⁰¹. В мире, где температура повысилась на 4 °C, 50 процентов населения Земли окажутся свидетелями периодов аномальной жары.

По данным британских и американских правительственных организаций, а также Японского метеорологического агентства, средняя температура на Земле непрерывно растет. На серьезные климатические изменения и повышение температуры указывают, кроме того, отдел Национального управления океанических и атмосферных исследований США, наблюдающий за состоянием климата, подразделение НАСА, которое отслеживает показатели средней температуры – Институт космических исследований имени Годдарда на Манхэттене, – и некоммерческая организация Berkeley Earth, занимающаяся анализом температур. Осенью 2016 года температура в Арктике на 11–16 °C превысила нормальные значения. 19 мая 2016 года в городе Фалоди в Индии зафиксирована рекордно высокая температура – 51 °C. Как отмечает НАСА, только за 2013–2016 годы средняя температура на Земле выросла на 0,25 °C. Из-за неуклонного потепления повышение уровня моря на 5–6 метров (например, если ледяной покров Гренландии полностью растает) представляется неотвратимым уже сейчас¹⁰².

Неудивительно, что Аноте Тонг, бывший президент Республики Кирибати – островного государства, состоящего из тридцати трех островов и трех коралловых рифов в Тихом океане, – начал покупать земли за пределами Кирибати, чтобы населению страны было куда переселиться, когда острова уйдут под воду из‐за повышения уровня моря¹⁰³. Согласно прогнозам, в ближайшие десятилетия в летнее время начнется процесс полного растопления Арктики. Потепление там происходит в несколько раз быстрее, чем на остальной планете¹⁰⁴. Побудили ли тревожные сигналы, указывающие на планетарный кризис и изменение климата, политиков сплотиться и принять решительные меры на мировом уровне? На этот вопрос я попытаюсь ответить в следующей главе.

ГЛАВА 2. ЭПОХА АПАТИИ

Мы живем в долг ¹⁰⁵.

Климатический тупик

В ответ на риск климатических изменений 11 декабря 1997 года был подписан Киотский протокол – международное соглашение, дополняющее Рамочную конвенцию ООН об изменении климата. В нем утверждалось, что подписавшие его государства обязуются за 1990–2020 годы сократить выбросы парниковых газов на 20 процентов¹⁰⁶. Киотский протокол вступил в силу 16 февраля 2005 года, а в 2012 году срок его действия истек¹⁰⁷. Сегодня мы знаем, что намеченных в нем целей достичь не удалось. При этом мы располагаем документами, в которых проанализирована политика консервативно настроенных деятелей США, в 1990–1997 годах стремившихся не допустить вступления протокола в силу¹⁰⁸.

Выбросы парниковых газов по всему миру за 1990–2009 годы не только не снизились, но даже выросли на 30–40 процентов¹⁰⁹. На очередных ежегодных конференциях сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата странам не удалось, как раньше, достичь удовлетворительных договоренностей, которые бы обязались выполнять все участники. К наиболее красноречивым примерам таких неудач можно отнести саммиты в Копенгагене в 2009 году (COP 15) и в Варшаве в 2013 году (COP 19).

Предпринимавшиеся до сих пор попытки провести подлинную климатическую реформу расцениваются как провальные. Как отмечают исследователи, государства с «удручающей медлительностью» перестраивают свою экономику в направлении устойчивого развития¹¹⁰. Мы наблюдаем явное пренебрежение проблемами климата. В таких обстоятельствах уместно говорить о «пассивности»¹¹¹ или «климатическом тупике»¹¹². О «тупике», в который зашла экологическая политика, пишет, в частности, Ингольфур Блюдорн в статье «Не пора ли вспомнить о защите окружающей среды?» (A Much-Needed Renewal of Environmentalism?). Он подчеркивает, что ни в одной стране всерьез не задумались о культуре потребления и экономическом росте, а без этого невозможна реальная, последовательная климатическая реформа¹¹³.

Важно разграничивать климатический тупик как безвыходную ситуацию, состояние застоя и апатии и фиаско климатической политики. В указанном контексте фиаско означало бы безусловное поражение и полный крах попыток, направленных на декарбонизацию экономики. Понятие тупика представляется в этом плане не столь категоричным. В то же время исследователи, говоря об отсутствии решительных действий в отношении проблемы климата, не боятся категоричных выражений. По словам Бруно Латура, климатическая политика правительств, равно как и позиция мировой общественности, выражается в «полном бездействии»: «Мы смотрим на то, что нас ожидает, с широко закрытыми глазами»¹¹⁴.

Уильям Д. Нордхаус, американский экономист и сотрудник Йельского университета, однозначно оценивает климатическую политику, проводившуюся до сих пор, как неэффективную, не выработавшую ни действенных механизмов, ни институциональных решений¹¹⁵. Даже такие организации, как ООН и МГЭИК, не в силах что-либо изменить. В одном из интервью Пол Ральф Эрлих, автор широко известной книги «Демографическая бомба» (The Population Bomb, 1968), биолог и экологический активист, назвал прежнюю климатическую политику «совершенно провальной» – едва ли он поколебался бы сказать, что она потерпела фиаско.

Как следует из изложенных выше оценок, политика устойчивого развития, Киотский протокол и даже попытки внедрить транснациональную систему торговли квотами на выброс парниковых газов не принесли удовлетворительных результатов. Пока нет оснований утверждать, что так называемая зеленая экономика повлекла за собой реальные изменения в культуре¹¹⁶.

Данные Международного энергетического агентства также свидетельствуют о бездействии и о том, что в плане декарбонизации мировой экономики политики по-прежнему придерживаются принципа business as usual («по накатанной»). В период с 2012 по 2035 год по всему миру планируется вложить 22,87 триллиона долларов в добычу очередной партии ископаемого топлива. При этом на развитие возобновляемых источников энергии, водной и ядерной энергетики вместе взятых планируется потратить лишь 7,32 триллиона долларов¹¹⁷.

Все это еще более удручает, если обратиться к исследованиям, проведенным группой экспертов под руководством Марка Джейкобсона и Марка Делуччи из Стэнфордского университета. Они показали, что как с технической, так и с экономической точки зрения мир мог бы уже около 2030 года полностью перейти на возобновляемые источники энергии. Исследователи представили расчеты, из которых явствует, что полную стоимость такой операции в размере около ста триллионов долларов можно было бы покрыть прибылью от продажи энергии по рыночным ценам¹¹⁸. Для сравнения: стоимость известных нам мировых запасов нефти оценивается в 50 триллионов долларов. Кроме того, инвестиции в окружающую среду открывают впечатляющие перспективы для создания новых рабочих мест. Не говоря уже о том, что сегодня, в XXI веке, человечество располагает несравненно более эффективными технологиями получения возобновляемой энергии, чем в ХХ веке, так что цены на нее уже не будут завышенными.

То, что современная экономика по-прежнему находится в климатическом тупике, указывает, по-видимому, на ее нерациональность. Как отметили Николас Стерн, британский экономист и бывший вице-президент Всемирного банка, и группа его коллег, сознательное ограничение выбросов парниковых газов и декарбонизация экономики по совершенно очевидным причинам отвечают нашим общим экономическим интересам. Тем не менее традиционная экономика не учитывает риска обвала мировой экономической системы, с которым мы столкнемся, если изменение климата перешагнет критический порог. Инвестиционный горизонт в экономических моделях составляет, как правило, максимум 30–50 лет¹¹⁹, а при таком планировании ни одна модель не покажет, что уже сегодня разумно учитывать потенциальный ущерб для окружающей среды в долгосрочной перспективе. К тому же экономическим моделям свойственно недооценивать будущее – сегодняшние затраты и доходы получают приоритет перед затратами и доходами будущего: «Если каждый год недооценивать будущие затраты и прибыль на 6 процентов, то любые негативные последствия, которые проявятся через пятьдесят лет, считая с сегодняшнего дня, оцениваются как в восемьдесят раз менее важные по сравнению с теперешними убытками. За сто лет эта разница составит 339»¹²⁰.

Из упомянутых вычислений Стерна и группы экспертов вытекает, что в 2009 году стабилизация выбросов парниковых газов по всему миру на удовлетворительном уровне 500 ppm CO₂e¹²¹ (при таком условии велика вероятность, что рост средней температуры на Земле не превысит 2 °C) обошлась бы всего в 1–2 процента мирового ВВ¹²²П. Шансы роста средней температуры более чем на 5 °C снизились бы с 50 процентов до примерно трех. Стерн противопоставляет цену двух процентов мирового ВВП цене бездействия и откладывания реакции на риск климатического коллапса. В следующие десятилетия бездействие¹²³ может стоить мировой экономике от 5 до 20 процентов мирового ВВ¹²⁴П.

На мой взгляд, аргументацию Стерна можно назвать климатической версией знаменитого пари Паскаля, переведенного на язык экономики. Бездействие может обернуться катастрофой, поэтому представляется разумным уже сейчас принять решительные меры, направленные на снижение выбросов. Джон Л. Брук, американский специалист по истории окружающей среды, убежден: «Позиция Стерна абсолютно прагматична. Он обращается к тем, кто отрицает изменение климата, показывая, что затраты на решение этой проблемы не слишком велики»¹²⁵. Тот факт, что к аргументам Стерна не прислушались, свидетельствует об иррациональности XXI столетия.

Канадская журналистка Наоми Кляйн прямо называет изменение климата экзистенциальным кризисом, а фиаско климатической политики связывает с доминирующей в обществе позицией своего рода презрения к коллективной деятельности и даже с распространенной циничной убежденностью, что, в общем-то, мы и не заслуживаем спасения¹²⁶… Как утверждает американский писатель Рой Скрэнтон, мы живем во времена, когда общество должно осознать, что человечество на грани гибели. В эпоху, когда «надо научиться умирать»¹²⁷. Мне кажется, это важная черта современной климатической риторики. Джейсон У. Мур, американский социолог и сторонник идеи капиталоцена, в свою очередь, пишет: «Стоит ли в самом деле так страшиться „упадка“ цивилизации, которая обрекает на недоедание едва ли не половину своего населения?»¹²⁸ Заслуживает ли человечество спасения? Одно, как предчувствует Кляйн, неизбежно: «Изменение климата – испытание для нашей нравственности, с каким мы еще не сталкивались»¹²⁹. Трудно с этим не согласиться.

Провал климатической политики лежит в основе нынешнего экологического нигилизма. С полной уверенностью можно утверждать, что апатия, с какой в эпоху антропоцена относятся к проблеме климатических изменений, объясняется в том числе и психологическими причинами: игнорированием информации, касающейся глобальных и в значительной мере абстрактных угроз, равно как и склонностью недооценивать будущее, которая свойственна нашей психике¹³⁰. Специалисты по экопсихологии анализируют индивидуальные психологические факторы, стоящие за бездействием рядовых граждан по отношению к проблеме дестабилизации климата. Речь идет как о когнитивных, так и об эмоциональных барьерах.

Роберт Гиффорд, канадский экопсихолог, метафорически называет такие барьеры «гарпиями бездействия», выделяя целых двадцать девять механизмов такого типа¹³¹. Несомненно, эти механизмы поддерживают друг друга на разных уровнях. Их можно классифицировать и с точки зрения культуры. Среди них есть структурные барьеры, например низкий уровень дохода или место жительства, которое снижает вероятность того, что отдельно взятые люди будут принимать благоприятные для климата решения (например, пересядут с автомобиля на общественный транспорт или велосипед, откажутся от отопления и т. д.).

К важным когнитивным барьерам следует отнести: ограниченную осведомленность о проблеме и о том, как ей противостоять (здесь ответственность во многом лежит на политиках и СМИ), высокую степень неуверенности относительно последствий этого явления и мировоззренческие преграды (в первую очередь приверженность идее свободного рынка), которые влияют на нежелание принимать меры для защиты окружающей среды. Предрасположенность к эгоистичным рассуждениям (а не к альтруизму) тоже способствует бездействию в экологической сфере¹³². Ко всему перечисленному Гиффорд добавляет еще естественную до некоторого предела тенденцию к оптимизму, убежденность, что решение проблемы зависит от сверхъестественных сил, и святую веру в технический прогресс, который нас спасет. Рядовые граждане не стремятся к внедрению стратегий, которые бы сократили объемы выбросов, и потому, что у них перед глазами нет конструктивных примеров подобной деятельности. На фоне социального неравенства они оглядываются на других и задаются вопросом, зачем им самим что-то делать, если состоятельные и живущие в более благоприятных условиях люди ничего не делают.

Реальным действиям препятствует и сила укоренившихся привычек, изменение которых потребовало бы от людей определенных расходов, и они прекрасно это понимают. Люди боятся лишний раз рисковать, тратя время и деньги на проекты, которые могут не принести им ни пользы, ни общественного признания. Даже страх смерти, который иногда сопутствует осознанию пагубных последствий климатических изменений, укрепляет склонность к дениализму и бездействию.

Причиной бездействия граждан может быть даже то, что они держатся за существующее положение вещей в обществе, чему способствует психологически обусловленный страх перед чрезмерно радикальной идеей перевести экономику на путь снижения выбросов¹³³. Парадоксальным образом то обстоятельство, что информация об экологической угрозе поступает непрерывно и из множества источников, вызывает некоторую усталость от проблемы (так называемый экологический ступор).

Климатический тупик свидетельствует, что нам нужны еще более глубокие эпистемологические открытия, еще более радикальная эволюция понятий, еще более смелая риторика, больше решимости в мышлении¹³⁴. «За нами числится немало побед, но теперь мы проигрываем планету. Стоило бы задуматься, почему так получается», – пишет Джеймс Густав Спет, американский юрист, специалист по экологическому праву¹³⁵. Главная цель его книги «Мост на краю света. Капитализм, окружающая среда и переход от кризиса к устойчивому развитию» (The Bridge at the Edge of the World. Capitalism, the Environment, and Crossing from Crisis to Sustainability) – поиск ответа на вопрос о причинах краха инициатив, направленных на охрану окружающей среды. Автор перечисляет семь основных типов реакции на экологический кризис. К ним относятся:

• капитуляция: «Все потеряно»;

• вера в благое Провидение: «На все воля Божия»;

• отрицание/несогласие: «А в чем проблема?»;

• ступор: «Слишком тяжело об этом думать»;

• попытка приободрить себя в трудной ситуации: «Все будет хорошо. Как-нибудь»;

• смена темы: «Меня это не касается»;

• поиск решений: «Мы можем и должны найти выход»¹³⁶.

Как нетрудно догадаться, сам Спет выступает за эффективную пропаганду поиска решений. Однако по многим причинам мы по-прежнему имеем дело с капитуляцией, отрицанием, ступором и стремлением сменить тему.

Основание для надежды? Парижское соглашение по климату

Еще до конференции сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК) в 2015 году в Париже (COP 21) 187 стран добровольно приняли на себя обязанности по сокращению выбросов парниковых газов, оговоренные в документе «Предполагаемые доли участия на национальном уровне» (Intended Nationally Determined Contributions). Реализация этих планов (в 2020–2030 годах) должна привести к тому, что до конца столетия средняя температура повысится не более чем на 2,7–3,5 °C (по сравнению с климатом доиндустриальной эпохи). 20 декабря 2015 года 195 государств – членов ООН одобрили Парижское соглашение по климату как часть РКИК. В тексте этого документа изменение климата названо «требующей немедленных действий» и «серьезной» угрозой (Paris Climate Agreement 2015).

На мой взгляд, несмотря на Парижское соглашение по климату, которого так долго ждали активисты экологического движения, мы все еще находимся в климатическом тупике. Соглашение вселяет некоторую надежду, но его критикуют как нереалистичное. Учитывая, что в июле 2017 года из него вышли Соединенные Штаты, трудно оценить его роль в будущем. Однако в контексте нашей темы оно имеет слишком большое значение, чтобы не остановиться на нем подробнее.

Прежде всего, Парижское соглашение строится на принципе равенства, предполагая общую, но дифференцированную ответственность¹³⁷. Оно принимает во внимание неодинаковые возможности стран-участниц. Как гласит данный документ, развитые страны должны играть ведущую роль в процессе, цель которого – добиться снижения выбросов парниковых газов (статья 4, пункт 4). В Парижском соглашении по климату подчеркивается, что при адаптации к последствиям климатических изменений необходимо учитывать познания уроженцев каждой страны и опираться на принцип участия. Ее следует планировать на общенациональном уровне и с учетом гендерных различий.

Согласно статье 2, цель стран, подписавших соглашение, – не допустить повышения средней температуры на Земле более чем на 2 °C, а желательно – более чем на 1,5 °C (по сравнению со средними температурами доиндустриальной эпохи). В соглашении обозначены принципы глобальной прозрачности в отношении климатической политики. Участники договора обязуются регулярно, каждые пять лет, отчитываться о своем прогрессе в снижении уровня выбросов парниковых газов, эффективности мер, обеспечивающих поглощение этих газов, и внедрении предусмотренных документом решений. По условиям соглашения, государства должны регулярно подводить итоги, сообщая о выполнении взятых на себя обязательств. В первый раз такие отчеты должны были быть представлены в 2018 году, а начиная с 2023 года – каждые пять лет (статья 14). Кроме того, государства, подписавшие соглашение, должны каждые пять лет пересматривать свои обязательства по вопросам климатической политики.

В документе несколько раз подчеркивается недопустимость так называемого «двойного учета» (double counting) снижения выбросов парниковых газов¹³⁸. В статье 5 говорится о необходимости противостоять обезлесению, сохранять леса и принимать другие меры, способствующие абсорбции парниковых газов (речь идет о поглотителях парниковых газов – sinks of greenhouse gases). В статье 9 указано, что развитые страны обязуются помогать развивающимся странам в процессе адаптации и снижения риска, сопряженного с климатическими изменениями, обеспечивая их «финансовыми средствами для борьбы с изменением климата». Указанные средства развитые страны должны предоставлять на добровольной основе. В соглашении прописана финансовая модель конвенции и предполагается предоставление отчетов каждые два года. В статье 10 оговорен механизм по технологиям, соответствующий конвенции и подразумевающий сотрудничество в области инноваций, необходимых для адаптации и снижения риска климатических изменений. Задача этого механизма – облегчить развивающимся странам доступ к новейшим технологиям. Как подчеркивается в документе, им требуется обеспечить финансовую поддержку в этом отношении. Парижское соглашение по климату не гарантирует выплаты компенсаций и не дает оснований привлечь к ответственности за их отсутствие. На пункте, не допускающем такой возможности, особенно настаивали Соединенные Штаты.

Первоначальный энтузиазм, вызванный данным документом, по прошествии месяцев постепенно остывал. Некоторые указывают на то, что, если мы стремимся не допустить роста температуры на Земле более чем на 2 °C, мы должны сжечь только 35 процентов известных нам на сегодняшний день запасов угля и нефти¹³⁹. К тому же, чтобы выполнить условия Парижского соглашения, примерно к 2030 году следовало бы ликвидировать угольные и газовые теплоэлектростанции, не оборудованные технологией улавливания и хранения CO₂ (CCS – от carbon capture and storage), а также отказаться от использования автомобилей, пароходов и самолетов, работающих за счет ископаемого топлива. Многие отмечают, что это попросту неосуществимо. Документ «Предполагаемые доли участия на национальном уровне» пока расценивают как декларацию.

Цель Парижского соглашения по климату представляется нереалистичной и с учетом роли уже выброшенных в атмосферу парниковых газов. Более того, его называют «смертным приговором» для многих людей в Африке, Азии и Латинской Америке¹⁴⁰. Хотя достижение обозначенных целей желательно с точки зрения будущего климата, документ подразумевает, что многие люди в развивающихся странах в любом случае обречены на непредсказуемые погодные аномалии и последствия, связанные с повышением уровня моря. Может быть, этот факт цинично воспринимается как «убытки, включенные в стоимость»? Намечая реалистичные стратегии, которых мировое сообщество должно придерживаться в вопросах климата, мы обрекаем отдельные группы на то, что они станут жертвами «природных» катаклизмов. Кроме того, исследования показывают, что, даже если страны, подписавшие в 2015 году перед принятием Парижского соглашения «Предполагаемые доли участия на национальном уровне», выполнят добровольно взятые на себя обязательства, все равно существует 90-процентная вероятность, что средняя температура на Земле вырастет к 2100 году более чем на 2 °C.

Если же обязательства по ограничению выбросов выполнены не будут, то, как предполагается, средняя температура вырастет более чем на 4 °C к 2080‐му¹⁴¹ или все к тому же 2100 году¹⁴². В Потсдамском институте изучения воздействия на климат и климатических изменений (организации, учрежденной Всемирным банком) обращают внимание и на то, что, если человечество будет придерживаться привычных сценариев, уже приблизительно в 2080 году температура на Земле повысится на 4 °C¹⁴³. При этом, когда говорят о повышении средней температуры на 4 °C, имеют в виду средние, а не максимальные оценки ее роста. Международное энергетическое агентство, в свою очередь, в 2011 году опубликовало прогноз, согласно которому к концу столетия температура повысится на 6 °C¹⁴⁴. Как явствует из последнего отчета Межправительственной группы по изменению климата от 2014 года, на 4 °C температура может повыситься уже к 2070 году¹⁴⁵.

Как я уже говорила, это будет означать наступление нового климатического режима, для которого характерно учащение экстремальных погодных явлений. Зоны аномальной жары, пожаров, засухи будут расширяться. Повторюсь: дело не в том, что климат станет теплее, а в том, что климатические модели начнут искажаться в сторону аномалий, связанных с высокими температурами. Экстремальные погодные явления и то, что раньше считалось ненормальным, во многих частях мира превратится в новую погодную норму.

Что касается финансовой схемы Парижского соглашения, то и здесь поводов для оптимизма мало. У нас перед глазами уже есть пример Зеленого климатического фонда, основанного в 2010 году, чтобы обеспечить странам третьего мира сто миллиардов долларов на адаптацию к климатическим изменениям. К 2016 году было собрано меньше миллиарда¹⁴⁶.

Процедура сбора подписей под означенным документом должна была завершиться 21 апреля 2017 года, но ее продлили. В июле 2017 года к тому же выяснилось, что Соединенные Штаты не подпишут документ, принятия которого так долго добивались экологические активисты. Однако, если говорить о сокращении выбросов парниковых газов, США принадлежит ключевая роль в этом процессе. На долю страны приходится 21 процент от общего объема сокращения выбросов, необходимого для достижения поставленной цели¹⁴⁷. Но пока, по-видимому, ничто не способно вывести нас из апатии.

Идеальный моральный шторм

Концепция Стивена М. Гардинера, которую я уже упоминала во введении, особенно значима для моей работы не только потому, что это одна из немногих теорий, в центре которых стоит проблема климатических изменений, но и потому, что она опосредованно отвечает на вопрос о вероятных причинах апатии, связанной с климатическим тупиком. По мнению американского философа, проблема дестабилизации климата указывает на предрасположенность человека к безнравственности¹⁴⁸.

В своих рассуждениях Гардинер использует метафору, вынесенную в заглавие книги Себастьяна Джангера «Идеальный шторм» (The Perfect Storm)¹⁴⁹. Об «идеальном шторме» принято говорить, когда по меньшей мере три разных фактора – как правило, неподвластных человеку – накладываются друг на друга и оказывают огромное давление на отдельную личность. Шторм, который разразился в Атлантическом океане в 1991 году и который описывает Джангер, «идеален» с точки зрения того, насколько мощным и страшным он оказался.

Понятие идеального морального шторма в модели Гардинера относится к климатической политике: дело не только в том, что она ставит нас перед крайне сложными нравственными дилеммами, но и в том, что, даже если мы их решим, принятие адекватных предупредительных или корректирующих мер может оказаться невозможным. Риск климатического коллапса делает нас чрезвычайно предрасположенными к моральной порче; друг на друга накладывается множество обстоятельств, препятствующих сохранению человечества в этическом смысле. Кажется, мы обречены на поражение. По мысли Гардинера, вполне вероятно, что из состояния апатии мы не выйдем.

Как полагает Гардинер, проблема философского порядка заключается в том, что мы очень плохо подготовлены к анализу ситуации в долгосрочной перспективе. Известные нам институты, на которых построено общество, в своей деятельности учитывают лишь обозримое будущее. Современные государственные структуры устроены так, что на первое место ставят интересы ныне живущих поколений. Чтобы внедрить принципы межпоколенческой климатической справедливости, нам пришлось бы отказаться от логики функционирования государственных структур. Мы не готовы противостоять угрозам, причины и следствия которых разделяет такое большое временное расстояние. Автоматическая, интуитивная реакция здесь не работает, а к долгосрочному планированию мы совершенно не способны.

По Гардинеру, у идеального морального шторма, связанного с проблемами климата, по меньшей мере три измерения: глобальное, межпоколенческое и теоретическое. Глобальный аспект, в свою очередь, включает: 1) проблему отсутствия связи между причинами и следствиями; 2) невозможность определить конкретный источник проблемы, а значит, найти того, кто возьмет на себя ответственность; 3) неадекватность существующих институтов.

Проблема отсутствия связи между причинами и следствиями объясняется тем, что последствия выбросов в атмосферу загрязняющих веществ, скорее всего, дадут о себе знать еще очень нескоро – сегодняшние действия и их результаты разнесены во времени и пространстве. Проблема усугубляется и темпами, какими происходит выброс углекислого газа в атмосферу. Если бы этот процесс протекал медленнее, часть последствий могла бы компенсироваться другими факторами, хотя бы выветриванием горных пород¹⁵⁰.

Мы и наши предки уже успели выбросить в атмосферу большой объем парниковых газов. Не все в равной степени к этому причастны. По мысли Гардинера, отсюда вытекает проблема определения конкретных источников.

К тому же высокий уровень содержания CO₂ в атмосфере – трудноразрешимая проблема с точки зрения физики. Даже если мы немедленно перестроим привычные для нашей цивилизации практики и сократим выбросы парниковых газов, этого может оказаться недостаточно. Отсюда убежденность, что уже поздно и пути назад нет. Надо учитывать, что значительная часть CO₂ останется в атмосфере навсегда¹⁵¹. Мы знаем, что в верхних слоях атмосферы содержится больше углекислого газа. Сегодня мы ощущаем последствия деятельности людей в период неолитической революции, когда зародилось сельское хозяйство и началось выжигание лесов. Тем временем интенсивность выбросов парниковых газов не только не уменьшается, а растет угрожающими темпами. О стабилизации выбросов даже речи не идет¹⁵².

Как подчеркивает Гардинер, неадекватность существующих институтов для решения проблемы климата упирается в отсутствие некоего всемирного учреждения или посредника, которые могли бы определять климатическую политику на транснациональном уровне. Вот почему нам нужны эффективные санкции и система взаимного принуждения, чтобы исключить возможность незаконных действий. Фиаско климатической политики – одно из наиболее ярких проявлений «дилеммы заключенного» и «трагедии ресурсов общего пользования», о которой писал Гаррет Хардин¹⁵³. Трагедия заключается в том, что неограниченный доступ к ограниченным общим благам, таким как незагрязненная окружающая среда, ведет к злоупотреблению ими. Пока группа людей пользуется общими благами, не превышая определенной для каждого нормы, ситуация остается в равновесии. Однако единичная попытка незаконно воспользоваться общими ресурсами дает толчок к массовым попыткам такого рода, а они, в свою очередь, ведут к уничтожению общих благ.

Причина неадекватности существующих институтов еще и в том, что мы не обладаем достоверными, не подлежащими сомнению научными знаниями о характере и масштабах последствий климатических изменений. Мы не располагаем сведениями об убытках и выгоде, которые потепление принесет конкретным странам. Возможно, некоторые страны рассчитывают извлечь прибыль из климатического хаоса. Как мы знаем, погодные аномалии угрожают прежде всего бедным и слаборазвитым странам. Парадоксальным образом, Соединенные Штаты – государство, экономика которого требует наибольшего объема выбросов, – первоначально, скорее всего, не слишком пострадают от глобального потепления.

Предубежденность, основанная на естественном желании сохранить существующее положение дел, также препятствует принятию эффективных мер в области климатической политики. Гардинер обращает особое внимание на то, что размышления о далекоидущих последствиях и радикальных переменах нередко сопряжены со стрессом¹⁵⁴. Но, чтобы принимать действенные меры для предотвращения климатической катастрофы, необходимо спросить себя, кто мы, и всерьез задуматься, каким мы хотим видеть человечество в будущем. Именно поэтому перед нами одна из важнейших философских проблем современности.

Более того, как считает американский философ, проблему дестабилизации климата стараются не замечать и замалчивают потому, что она требует посмотреть на роль развитых стран в мировой цивилизации с весьма нелестной точки зрения. Климатический кризис – логичное следствие принципов, на которых построены инфраструктуры нашей цивилизации. Стратегия, направленная на снижение выбросов, находится в противоречии с ныне существующими глобальными структурами власти¹⁵⁵. Дискуссия о будущем климата потенциально угрожает существующему порядку и по той причине, что привлекает наше внимание к трудным вопросам современности, таким как экономическое неравенство и проблема нищеты.

Налицо фиаско климатической политики; XXI век увяз в апатии, потому что пока мы не наблюдаем непосредственно последствий своего бездействия. По мнению Гардинера, это повод постоянно напоминать, чего стоит наше бездействие. В будущем наши попытки что-либо изменить обойдутся нам дороже и потребуют больше усилий. В этом плане апатия климатической политики нарушает фундаментальный моральный принцип non nocere – «не навреди»¹⁵⁶. Гардинер приходит к выводу, что моральный нигилизм, связанный с климатическим кризисом, держится на том, что, подчеркивая, насколько это нетипичная, многогранная, ни с чем не сопоставимая, сложная и необыкновенная проблема, мы ищем оправданий своему нежеланию действовать. В конце концов, это просто удобно. Нравственная испорченность современности проявляется в неизменном самодовольстве, потакании собственным прихотям, самообмане, стремлении видеть только то, что хочется, и вопиющем лицемерии. Мы всеми средствами оттягиваем решение назревших проблем.

Причины дениализма

Время, когда идет дискуссия об антропоцене и дестабилизации климата, – эпоха притворной неосведомленности, желания спрятать голову в песок, уступив успокоительным мифам и иллюзиям, наряду с дениализмом. Мы сталкиваемся с множеством глобальных угроз одновременно, а затраты на внедрение нужных решений так высоки, и их бремя так тяжело, что отрицание – едва ли не естественная реакция¹⁵⁷. Мы задумываемся, насколько реальна опасность серьезной дестабилизации климата. Не сеют ли МГЭИК и такие исследователи, как Хансен, излишнюю панику?¹⁵⁸ Действительно ли мы имеем дело с необратимым процессом и дестабилизацией на всех уровнях или же с плавными, постепенными изменениями, к которым мы научимся и успеем адаптироваться? Многие из нас все еще на это надеются. И мы хотим, чтобы эту надежду поддерживали. Ив Коше, в прошлом министр окружающей среды Франции и член Европейского парламента, в своей работе «Зеленая эсхатология» (Green Eschatology) перечисляет следующие стадии отрицания в международной экологической политике: 1) 1970‐е годы: пределов роста не существует; 2) 1980‐е годы: пределы все-таки существуют, но нам до них еще далеко; 3) 1990‐е годы: вообще-то, мы и правда скоро достигнем пределов роста, но рынок и технологии быстро решат наши проблемы; 4) начало XXI века: хотя пределы роста уже близки, необходимо поддерживать экономическое развитие, так как оно обогатит следующие поколения и подготовит их к катастрофе¹⁵⁹.

Почему в начале XXI века механизмы отрицания столь сильны и популярны? Что подпитывает склонность недооценивать будущее? Попробуем в общих чертах рассмотреть эту проблему, обратившись к категориям социологии эмоций.

Как утверждает в книге «Слон в комнате: молчание и отрицание в повседневной жизни» (The Elephant in the Room: Silence and Denial in Everyday Life) Эвиатар Зерубавель, социолог и сотрудник Ратгерского университета, общество и даже человечество в целом неизменно прибегает к стратегиям замалчивания и отрицания¹⁶⁰. Игнорирование так называемых «неудобных» вопросов во многих повседневных социальных ситуациях – разновидность дениализма. Следует добавить, что обычное стремление дистанцироваться от происходящего или переключить внимание тоже можно отнести к стратегиям дениализма. По словам Зерубавеля, чаще всего, отрицая нечто, мы одновременно указываем на его противоречие тем или иным фактам. Таким образом мы поднимаемся до высот метадениализма.

Вслед за британским социологом Стэнли Коэном, автором книги «Стадии отрицания. Как мы узнаем о жестокости и страданиях» (States of Denial. Knowing about Atrocities and Suffering), мы можем выделить по меньшей мере три типа дениализма – позиции, предполагающей отрицание проблемы: 1) буквальный дениализм – отрицание сведений о некоем факте; 2) объясняющий/интерпретативный дениализм – принятие факта, которому при этом дается альтернативная интерпретация, как, например, происходит, когда жертв вооруженных гражданских конфликтов нейтрально причисляют к «общим потерям»; наконец, 3) импликативный дениализм, то есть сознательное бездействие в отношении игнорируемой проблемы. Третий тип дениализма – очень популярная позиция. Часто люди осознают наличие проблемы, но сознательно не ищут выхода из тупика или апатии¹⁶¹.

Австралийский эколог Гайдн У. Вашингтон в книге «Зависимость человека от природы. Как преодолеть экологический кризис» (Human Dependence on Nature. How to Help Solve the Environmental Crisis) размышляет о возможных причинах и предпосылках дениализма по отношению к проблеме изменения климата. Часть их носит психологический и когнитивный характер: люди разными способами пытаются защититься от тревоги, которую вызывают потенциальные угрозы и сознание риска. Мысль об опасности сопряжена со стрессом. Еще одна причина дениализма в том, что людям свойственно настороженно относиться к серьезным переменам, а совершенно очевидно, что эффективная политика, направленная на снижение объема выбросов, таких перемен потребует. Одна из причин игнорирования климатического риска кроется в том, что в центре публичного дискурса явно находятся в первую очередь экономические и социальные проблемы. Именно им мы уделяем больше всего внимания, и вокруг них особенно бушуют страсти. Как полагает Вашингтон, тенденция выдвигать на первый план социально-экономические задачи может быть следствием отчуждения обществ в развитых странах от природной среды (большинство людей живут уже в пространстве, подвергшемся значительной урбанизации).

Вероятно, люди еще и не вполне отдают себе отчет, чем грозит дестабилизация климата. Они стараются обезопасить свои дома от пожара, но не обращают внимания на риск, связанный с климатическими изменениями, а ведь он на самом деле гораздо серьезнее. К тому же неспециалисты зачастую не знают, как функционируют экосистемы, недооценивают важности и не понимают значения такой категории современного дискурса наук о Земле, как «критические пороги».

Механизмы работы СМИ тоже способствуют климатическому дениализму. СМИ многое рассматривают предвзято и руководствуются принципом быстрого отсеивания непроверенной информации, умалчивая о связях «экспертов» с заинтересованными лицами. В США тактика отрицания глобального потепления в массмедиа оказалась чрезвычайно удобной для правительственных ведомств¹⁶². В седьмой главе, посвященной риторике дезинформации, я особо остановлюсь на роли медиа и предвзятости в СМИ.

В контексте рассматриваемой темы необычайно интересно качественное этнографическое исследование Кари Мари Норгаард «Жизнь в отрицании. Изменение климата, эмоции и повседневность» (Living in Denial. Climate Change, Emotions and Everyday Life)¹⁶³. Американский социолог, профессор Орегонского университета пытается в нем понять, почему многие люди стремятся вытеснить проблему дестабилизации климата из публичной сферы. Это одна из немногих книг, где поднимается вопрос о том, как люди воспринимают проблему климатических изменений (на эмоциональном, когнитивном, социальном и культурном уровнях). Норгаард анализирует западные общества, в особенности норвежское и американское. Явление всеобщей апатии по отношению к проблеме климатических изменений исследовательница называет «параличом общества»¹⁶⁴ и неумением заниматься поиском решений. По ее словам, изучение психосоциальных механизмов привело ее к мысли, что «целое поколение, подобно лунатикам, движется в сторону катастрофы»¹⁶⁵.

В своей работе Норгаард следует тезисам уже упоминавшегося Зерубавеля, который рассуждает о механизмах отрицания с точки зрения не индивидуальной психологии, а социологии познания. Как считает Зерубавель, к отрицанию и игнорированию этой проблемы часто приводят социальные контакты. В своих исследованиях Норгаард выходит за рамки чисто психологического анализа дениализма, сосредоточенного на отдельной личности, и ставит вопрос о наборе культурных инструментов, с помощью которых люди могут как выстраивать стратегии деятельности, так и продолжать бездействовать. У Норвегии, по мнению Норгаард, есть особый перечень инструментов, помогающих поддерживать порядок и онтологическую безопасность, равно как и уверенность в собственной невиновности, – за счет дистанцирования от проблемы ответственности¹⁶⁶. Норгаард рассматривает апатию и дениализм в контексте социологии эмоций – как средство, позволяющее гражданам адаптироваться к трудной ситуации, сохранить душевное равновесие и минимизировать негативные эмоции. За апатией, полагает американская исследовательница, стоит не только осознание дестабилизации климата, но и чувство подавленности¹⁶⁷.

Концепция Норгаард строится на полевых исследованиях, проведенных ею в 2001 году (в январе этого года вышел третий отчет МГЭИК) в одном из городов Норвегии. Автор книги «Жизнь в отрицании» опирается также на интервью со студентами и жителями сельских территорий в Соединенных Штатах, результаты национальных опросов и данные, собранные другими специалистами по США.

Полевые исследования американский социолог проводила в Бюгдабю (Норгаард использовала вымышленное название, чтобы сохранить анонимность). Это небольшой город, где в силу культурных традиций большую роль играют лыжный спорт и близлежащие горы, а жизнь населения в значительной мере зависит от связанного с этим спортом туризма (поэтому здесь располагается много спортивных организаций). Потепление климата, отсутствие льда на поверхности озера и бесснежные зимы очень болезненны для Бюгдабю как в экономическом плане, так и в социальном (изменение климата здесь неизбежно влечет за собой отказ от важных форм досуга и вынужденный пересмотр практик, определяющих повседневность). Жители городка, который исследовала Норгаард, составляли сплоченную общность, где сильны местные традиции. Они стремились к порядку, равноправию и сотрудничеству. Однако об изменениях климата в Бюгдабю не говорили, эту тему никогда не обсуждали на местных собраниях – проблема оставалась невидимой. Норгаард подчеркивает, что Норвегия – демократическое, социально ориентированное государство с очень низкими показателями социального неравенства, почти полным отсутствием безработицы, страна, граждане которой активно участвуют в общественной жизни, включая и деятельность по защите окружающей среды. Кроме того, норвежцы – одна из самых образованных наций в мире.

Книга «Жизнь в отрицании» убеждает, что гипотеза, согласно которой климатический тупик объясняется невежеством населения или неосведомленностью об опасностях, которые грозят планете, неверна. Дело не в нехватке информации. Автор неоднократно подчеркивает, что люди, с которыми она разговаривала, прекрасно отдают себе отчет, насколько серьезна проблема дестабилизации климата. Они располагают всеми необходимыми сведениями, но на их поведение это не влияет. Они живут так, словно проблемы нет.

В результате возникает некая «двойная реальность»: с одной стороны, отчетливое осознание климатических изменений, угрожающих следующим поколениям и повседневной жизни местного сообщества, с другой – огромное множество мелких будничных дел, которыми люди заняты. Как отмечает Норгаард, информация о климатической катастрофе слишком тревожна, чтобы ее можно было воспринимать как часть повседневности¹⁶⁸. Между этими двумя плоскостями реальности не может быть точки соприкосновения. Жители Норвегии сознают важность проблемы, но эта тема не фигурирует в разговорах, планах или политической сфере¹⁶⁹.

И все же из книги Норгаард видно, что речь не идет о бездействии, обусловленном цинизмом, эгоизмом или алчностью. Люди действительно испытывают беспокойство, но лишены возможности облечь тревогу в адекватные социальные формы. Им негде вести конструктивный разговор о глобальном потеплении.

Хотя такое известное психологическое явление, как усталость от информации об опасности и глобальной катастрофе, действительно имеет место, даже этот механизм не объясняет, почему в публичной сфере проблему климатических изменений столь упорно игнорируют. При этом нельзя сказать, что анализа подачи информации о глобальном потеплении в масс-медиа было бы достаточно, чтобы установить причины климатического дениализма. Так в чем же причина бездействия? Какими механизмами обусловлены отсутствие каких-либо мер и нежелание искать решений проблемы?

Исследования Норгаард показывают нам прежде всего, что отрицание тоже требует усилий. Отсутствие реакции объясняется определенными социальными практиками, укорененными в нашей культуре. Активная деятельность ведет к ослаблению внимания. Иными словами, чтобы впасть в апатию, надо сначала приложить много усилий. Перед нами требующее определенного навыка умение переключаться с ежедневно поступающей информации о симптомах возможной катастрофы на улаживание различных мелочей, которыми мы занимаемся в полной уверенности, что наши дети и внуки уж как-нибудь проживут.

Один из ответов на поставленные выше вопросы заключается в том, что причина апатии – осознание гражданами необъятности и неразрешимости проблемы, в отношении которой они ощущают себя беспомощными. Беспомощность вызвана тем, что речь идет о «сверхковарной» (superwicked) проблеме¹⁷⁰, пути решения которой неясны, которая требует в корне пересмотреть нынешнюю экономическую политику и вдобавок не терпит отлагательства. Людям нужно ощущать, что их деятельность приносит плоды, а отсутствие этого ощущения и чувство потери контроля над ситуацией порождают сильные негативные эмоции¹⁷¹. Из-за этой подавленности люди не любят говорить о дестабилизации климата, избегают этой темы и неохотно думают о ней¹⁷². Участники исследования просто хорошо знали, что ничего не могут сделать в отношении климатических изменений, поэтому и не хотели заниматься этой проблемой. Как известно из социологии эмоций, игнорирование – важная стратегия управления эмоциями. Тактика игнорирования предполагает контроль над информацией, с которой мы сталкиваемся. Норгаард приходит к необычайному, поразительному выводу: если бы проблема изменения климата была не столь тревожной и серьезной, общество активнее стремилось бы ее решить¹⁷³.

Как подчеркивает исследовательница, в глазах людей внимания заслуживают лишь те проблемы, которые можно решить какими-либо действиями. Что касается изменения климата, здесь непонятно, к кому обращаться, с кем разговаривать, как выразить обеспокоенность в форме некой демократической инициативы. Большинство граждан продолжают следовать моделям активного потребления и дениализма еще и потому, что нет примеров конструктивной реакции на данную проблему – реакции, на которую можно было бы ориентироваться и которая бы за счет социальных контактов ускорила изменения. Иначе говоря, истоки дениализма – в отсутствии серьезной, четко сформулированной климатической политики, которую население могло бы поддержать. В сознании людей абстрактные идеи не накладываются на политические реалии. Апатии способствует и то обстоятельство, что, хотя абстрактная проблема дестабилизации климата непосредственно связана с повседневными практиками, ее вытесняют на уровень международных соглашений¹⁷⁴.

Норвежцы и американцы, с которыми Норгаард общалась в ходе исследования, даже знать не хотели о проблеме глобального потепления, что было связано не только с ощущением бессилия, но и с чувством вины. Проблема, которую выявила Норгаард, необычайно интересна, потому что виноватым ощущает себя привилегированное население¹⁷⁵. Например, по ее словам, среди рядовых граждан развитых стран бытует убеждение, что из‐за чрезмерного потребления, которое влечет за собой большой объем выбросов, мы «все и так попадем в экологический ад»¹⁷⁶. Чувство вины в сочетании с невозможностью повлиять на ситуацию ведет к резкому когнитивному диссонансу. Поэтому в описанной выше социальной обстановке люди начинают массово дистанцироваться от проблемы.

Красноречивый пример тому – население Норвегии, чьи экономика и благосостояние напрямую зависят от переработки нефти. В Соединенных Штатах, в свою очередь, чувство вины связано с осознанием уникальных преимуществ американского общества в сфере потребления, равно как и его особой, ведущей роли в мировой политике. Однако по сравнению с норвежцами американцы менее склонны участвовать в общественной деятельности. К тому же уровень образования в Америке существенно ниже. Более того, в американском обществе доверие к мнению специалистов бывает серьезно подорвано (например, оспаривается учение об эволюции), что редко случается в других развитых странах. Наконец, американцы крепко держатся за уверенность в исключительной ценности «американского стиля жизни»¹⁷⁷.

Хотя в мире в целом в отношении проблемы климатических изменений доминирует уже упоминавшийся импликативный дениализм, в США на удивление уверенно чувствует себя и дениализм буквальный – даже несмотря на то, что именно в этой стране живут и работают наиболее заметные климатологи. Информация о возможной дестабилизации климата в Штатах остается лишь «фоновым шумом». По словам Норгаард, в 2000–2010 годах, даже после урагана «Катрина» в 2005 году, интерес к проблеме дестабилизации климата в стране нисколько не вырос¹⁷⁸.

В таком дениализме по отношению к климатическим изменениям виноваты и стратегии коммуникации, посредством которых люди поддерживают пассивное поведение друг друга и которые тоже описаны в книге Норгаард¹⁷⁹. За пределами приватной сферы действуют свои нормы общения и поведения – наивность, например, порицается. Вот почему утопические рассуждения звучат неуместно. В климатических алармистах видят истериков, транслирующих негативные эмоции, тогда как на Западе в публичных дискуссиях эмоциональное поведение не принято, поскольку свидетельствует о слабости участника. Беспомощность – крайне неприятное чувство; никто не хочет ощущать себя интеллектуально парализованным. Эти правила на не вполне сознательном уровне благоприятствуют отрицанию и укрепляют дениализм¹⁸⁰.

Отрицание и чувство вины, равно как и бессилия, в развитых странах сопутствуют и другим серьезным глобальным проблемам: голоду, нарушению прав человека и экономическому неравенству. Это неизбежное состояние привилегированных сообществ и групп¹⁸¹. Дениализм соотносится с привилегированным положением тех, кому царящее в мире неравенство особенно выгодно. Поэтому можно говорить о своего рода «климатической привилегированности».

Цивилизация комфорта и высоких потребительских требований должна выработать инструментарий, позволяющий ответить на вопрос: как получается, что, хотя мир строится на эксплуатации и страдании, мы живем в таких безопасных и благополучных обществах? Наиболее типичной реакцией тех, кто находится в привилегированном положении, в таких обстоятельствах является: «Какое отношение лично я имею ко всему этому?». Без отрицания рядовые граждане утратили бы психологический комфорт.

Более того, благосостояние развитых стран напрямую связано со все более трудным положением и бедностью населения в других частях мира. Так что, по мнению Норгаард, климатическая катастрофа не проблема будущего, а свидетельство прискорбного состояния современной мировой политики, основанной на неравном распределении ресурсов. Как известно, глобализация торговли усилила экономическое неравенство, тем самым способствуя и экологической деградации. Выигрывают от этого те же, кому выгодна глобализация: наиболее мобильные и застрахованные от опасности группы. В таких условиях нам, жителям развитых стран, и впрямь надо изрядно потрудиться, чтобы сохранить уверенность, что мы здесь ни при чем¹⁸². Но нам это удается! Подход Норгаард к обсуждаемой теме наводит на мысль, что от наших коллективных эмоций зависят и границы нашего воображения. Именно из‐за сопряженных с ней эмоций апатия парализует социально-политическое воображение общества.

Бессилие науки

Я уже много раз касалась проблемы бессилия, непосредственно связанной с климатическим тупиком. Наоми Орескес и Эрик М. Конуэй – специалисты по истории науки и авторы одной из первых работ о «плодах» скептического отношения к глобальному потеплению¹⁸³. В седьмой главе мы познакомимся с их исследованиями кампаний, направленных на распространение ложной информации об изменении климата и спонсированных в США представителями энергетической отрасли. Однако в 2014 году Орескес и Конуэй издали еще и небольшое научно-фантастическое произведение, в котором изобразили упадок западной цивилизации, вызванной дестабилизацией климата¹⁸⁴. Это стилизованное повествование – пример риторики бессилия в отношении описанного выше климатического тупика. Авторы в жанре научной фантастики объясняют, какие возможные перспективы будущего перед нами сегодня открываются.

В интервью, опубликованном в качестве приложения к повести, Орескес говорит, что решила обратиться к научной фантастике, потому что, как историк науки, не могла найти удовлетворительного ответа на мучающие ее вопросы о причинах тотального провала проектов по охране окружающей среды, который мы наблюдаем сегодня¹⁸⁵. Художественное осмысление будущего позволило авторам рассуждать на интересующую их тему отвлеченно.

Важно подчеркнуть, что написанное в повести Орескес и Конуэя в мельчайших деталях соответствует данным о современном состоянии климата и климатической политики. Видения будущих катастроф, нарисованные авторами, правдоподобны, так как основаны на новейших эмпирических исследованиях. Поэтому имеет смысл остановиться на этой работе подробнее¹⁸⁶.

«Упадок западной цивилизации. Картина будущего» (The Collapse of Western Civilization: A View from the Future) – рассказ историка будущего, который пытается уяснить причины царившей в XXI веке апатии, из‐за чего стратегии в области климатической политики, направленные на снижение загрязнения, не увенчались успехом¹⁸⁷. Рассказчик задается вопросом: как дошло до краха, если люди понимали, что происходит? Ведь они располагали средствами, необходимыми, чтобы защитить себя. Почему же им не удалось применить свои знания на практике? Мы пытаемся найти ответы на те же вопросы.

Рассказчик перечисляет тягостные события XXI столетия, начавшегося с публичных нападок на сторонников тезиса, что существует проблема глобального потепления, вызванного человеческой деятельностью. Их окрестили опасными «алармистами». В 2025 году триста ученых в Соединенных Штатах даже подверглись судебному преследованию за то, что сеют панику в массах, угрожая общественному порядку. В конце концов эту преступную деятельность обуздали, введя своего рода климатологическую цензуру – «Закон об отрицании повышения уровня моря» (The Sea Level Rise Denial Bill)¹⁸⁸. Этот закон запрещал опрометчивые высказывания на тему мнимого риска, сопряженного с дестабилизацией климата.

Кроме того, начало XXI века ознаменовалось резким ростом добычи газа, которую узаконили, назвав природный газ «ступенькой к возобновляемым источникам энергии». Применяются все более радикальные технологии добычи ископаемого топлива, например извлечение его из битуминозных песков.

В 2012 году, после того как Россия заключила соглашение с американской энергетической компанией ExxonMobil, начался поиск нефтегазовых месторождений на территории тающих арктических льдов. Если как раз 2012 год СМИ нарекли «годом без зимы», то 2023 год вошел в историю как «год непрерывного лета». Следующие десятилетия XXI века – период, когда отдельные государства начали постепенно выходить из заключенных ранее климатических соглашений, направленных на снижение выбросов.

К 2042 году средняя температура на Земле повысилась на 3,9 °C, а количество CO₂ в атмосфере увеличилось вдвое (по сравнению с 2001 годом). Засухи и периоды аномальной жары во многих странах мира привели к введению карточной системы, а в области биополитики – к тактике ограничения рождаемости. В 2041 году погодные условия оказались столь неблагоприятными, что в Северном полушарии не удалось собрать никакого урожая, что привело к повсеместной панике и страшному голоду. Эти события сопровождались эпидемиями и массовыми беспорядками. Во многих государствах Африки и других континентов произошли перевороты. В Соединенных Штатах ввели военное положение.

Швейцария и Индия, лишившись воды, источником которой были почти полностью растаявшие ледники, в начале 50‐х годов XXI века созвали международный климатический саммит. В результате в 2052 году стартовал Международный проект по распылению аэрозоля с целью геоинженерии, названный «проектом Крутцена». Благодаря насыщению стратосферы серным аэрозолем за первые три года действия проекта средняя температура на Земле значительно снизилась. К сожалению, на четвертый год после внедрения тактики геоинженерии в Индии полностью прекратился муссон. Индия призвала мир прекратить распыление серы в стратосфере. В 2063 году приостановка «проекта Крутцена» привела к последствиям, которые, впрочем, предвидели его создатели: резкому повышению средней температуры на 5 °C. Человечество наблюдало разрушение известных ему политических и экономических структур.

Полностью Арктика растаяла в 2060 году. Тогда дал о себе знать так называемый «эффект Сагана», то есть высвобождение метана из вечной мерзлоты в Сибири. В результате температура на Земле выросла еще на 6 °C. Затем начал ломаться ледяной щит Антарктиды. Таяние льда на этом континенте обернулось резким повышением уровня воды в Мировом океане – на восемь метров. Началась эпоха массовой миграции, охватившая 2073–2093 годы. Целым 20 процентам населения Земли пришлось сменить место жительства, покинув затопленные прибрежные города и села. 70 процентов населяющих планету видов живых существ вымерло.

Как же получилось, что цивилизация пришла в упадок, коль скоро люди не только прекрасно знали, что происходит, но и располагали техническими возможностями остановить деятельность, из‐за которой род человеческий оказался на грани катастрофы? Одной из причин, как полагает рассказчик, могла стать «свойственная человеку оптимистическая уверенность, что он ко всему приспособится»¹⁸⁹. Чрезмерный оптимизм такого рода побуждает возлагать надежду на спасительные технологические решения будущего. Его воплощением был проект геоинженерии.

Живущий в будущем рассказчик обращает внимание и на роль другого подхода, характерного для мышления людей в начале XXI века. Речь идет о позитивизме, точнее, бэконизме (по имени Фрэнсиса Бэкона, одного из родоначальников эмпирического метода в науке). Именно он мог стать причиной коллективного отрицания глобального потепления. Позитивизм требует придерживаться принципа методологической осторожности и научного профессионализма. Закономерности, на которые в начале XXI века указывали климатологи, не выглядели как однозначные причинно-следственные связи. Ни один специалист, понимавший, что происходит, не хотел выходить за рамки своей профессиональной компетенции. Такая установка могла в значительной мере ухудшить положение дел. Мир продолжал пребывать в тупике. Проблему усугубляла и фрагментарность науки. Ученые опасались формулировать целостные, апокалиптические концепции, потому что их с большой долей вероятности назвали бы непрофессиональными.

Однако, скорее всего, причиной Великого упадка и массовой миграции послужила логика функционирования западной цивилизации, которую определял рыночный фундаментализм. Он способствовал появлению мощного «комплекса сжигания угля»¹⁹⁰. Этот комплекс включал в себя щедро финансируемые из государственного бюджета энергетические компании, автомобильные предприятия, связанные с ними финансовые рынки и политиков – наряду с мейнстримными СМИ и аналитическими центрами, которые поддерживали эту систему. Поскольку решающая роль в политике и экономике принадлежала комплексу сжигания угля, западная цивилизация пришла в упадок, хотя люди знали, что происходит с климатом, и обладали техническими возможностями сократить выбросы парниковых газов.

Повесть «Упадок западной цивилизации» свидетельствует о том, что ученые, которые сознают масштаб проблемы, связанной с крахом климатической политики, крайне обеспокоены. Многие специалисты в области наук о Земле, в частности Крутцен и Хансен, а также Майк Халм и Уилл Стеффен, о которых речь пойдет в следующих главах, понимая всю серьезность климатической угрозы, предприняли решительные шаги, чтобы их экспертное мнение приобрело политический вес и подтолкнуло общество к изменениям. Мы наблюдаем массовое и целенаправленное перепрофилирование ученых в активистов, которых следовало бы назвать своего рода экологическими гуманистами¹⁹¹. Многие из них ломают голову, размышляя, какие метафоры и образы им использовать, чтобы как можно скорее добиться мер, направленных на стабилизацию климата¹⁹². В этой книге я рассматриваю много подобных попыток и умозрительных предложений. На мой взгляд, эти изощренные риторические усилия и сложные теоретические рассуждения на тему возможностей словаря сами по себе показывают, насколько бессильными ощущают себя представители интеллигенции против климатического тупика. Перед нами свидетельство климатической апатии, в которой до сих пор пребывает XXI век.

ГЛАВА 3. НАЧАЛО ДИСКУССИИ ОБ АНТРОПОЦЕНЕ

Мы должны думать вместе с «Геей» ¹⁹³.

Два спора у истоков дискуссии

По всей видимости, человеком, впервые использовавшим термины «антропоцен» и «антропоген», был русский геолог Алексей Петрович Павлов. Он жил в 1854–1929 годах и писал об антропоцене как о геологической эпохе, которая началась около 160 тысяч лет назад и в которую человек постепенно превращается в геологический фактор, меняющий облик планеты. Кроме того, известно, что Юджин Ф. Стормер еще в 1980‐е годы употребил это понятие в одной из своих статей¹⁹⁴. Эндрю Ревкин, американский журналист, пропагандирующий результаты исследований в области экологии, с 1992 года в очень схожем контексте писал об антроцене¹⁹⁵.

Исследователи, анализирующие эволюцию дискурса об антропоцене, отмечают, что упомянутая во введении концепция Крутцена и Стормера, которую они в 2000 году сформулировали в Global Change Newsletter, привлекла внимание геологов лишь около 2007 года. Тогда проводились исследования, касающиеся вероятных критериев конца эпохи голоцена, которые были тесно связаны с понятиями критических порогов и планетарных границ.

Начало дискуссии об антропоцене ознаменовалось двумя спорами – о названии этой предполагаемой геологической эпохи и о времени ее начала. На сегодняшний день представители разных дисциплин предложили немалое количество альтернативных названий новой геологической эпохи, в которую мы живем. В следующих разделах книги я остановлюсь на них подробнее, размышляя, насколько большинство этих терминов оправданны. Здесь же я только перечисляю их в алфавитном порядке. Предлагались следующие варианты: англоцен (Жан-Батист Фрессо), капиталоцен (Андреас Мальм, Джейсон У. Мур, Донна Дж. Харауэй), ктулуцен (Донна Дж. Харауэй), мантропоцен (Кейт Рэйуорт из международной гуманитарной организации Oxfam International), мизантропоцен (активист, журналист и писатель Радж Пател), обсцен – эпоха мусора, олигантропоцен (Эрик Свингедув), плантациоцен (снова Харауэй), пластикоцен, техноцен (Альф Хорнборг) – и еще два названия, относящиеся к новой эре, а не эпохе: антропозой – эра человека (Чарльз Х. Лэнгмюр, Уоллес С. Брокер) и, наконец, эремозой – эра пустынь (Эдвард О. Уилсон)¹⁹⁶. Я уверена, что этот список остается открытым.

Главным предметом второго из упомянутых споров стали критерии, позволяющие говорить о начале новой геологической эпохи, определяемой влиянием человека¹⁹⁷. Есть ли у нас основание считать человека ключевым фактором, главным двигателем масштабного преобразования условий жизни на планете? Располагаем ли мы точными критериями? Когда именно человеческое вмешательство стало играть решающую роль? Можно ли утверждать, что начало антропоцена совпадает с началом индустриальной эпохи, сопряженной со сжиганием ископаемого топлива? Или его следует отнести к эпохе массового вымирания крупных млекопитающих? Или же антропоцен начался с зарождением сельского хозяйства и рисоводства, а вместе с ними – и экономики, построенной на выбросах больших количеств метана и диоксида углерода? Наконец, действительно ли антропоцен начинается одновременно с процессами «великого ускорения» цивилизации, вызванными индустриализацией и интенсивным развитием международной торговли после Второй мировой войны?¹⁹⁸

Можно с уверенностью утверждать, что главным критерием послужит фиксация такого влияния, которое вело бы к дестабилизации экосистем в мировом масштабе. Отдельные случаи экоцидов¹⁹⁹, совершенных конкретными цивилизациями или социальными группами, еще не дают основания говорить об антропоцене. Роль лакмусовых бумажек, указывающих на наступление новой эпохи, могут выполнять – и часто выполняют – изменение климата, закисление Мирового океана и утрата биоразнообразия.

Кроме того, есть и еще один спорный вопрос: следует ли считать антропоцен эпохой, пришедшей на смену голоцену, или же правильнее поместить ее сразу после плейстоцена, вообще убрав из учебников геологии эпоху голоцена? Что интересно, появление научных доказательств, подтверждающих, что вид homo sapiens де-факто возник еще в эпоху плейстоцена, заставляет усомниться, что имеет смысл и дальше выделять голоцен как особую геологическую эпоху. Голоцен рассматривали в качестве самостоятельной эпохи, в частности, именно на том основании, что его связывали с присутствием и воздействием вида homo sapiens²⁰⁰.

Наконец, что такое антропоцен – геологическая эпоха, период или эра? Понятия эры, периода, эпохи – принятые в геологии термины для обозначения хронологических единиц. Мы живем в четвертичный период (часть кайнозойской эры, которая была временем развития млекопитающих и началась 66–65 миллионов лет назад). Четвертичный период делится на эпохи плейстоцена (начавшегося приблизительно 2,58 миллиона лет назад и продолжавшегося до эпохи голоцена) и голоцена (который начался 11,7 тысячи лет назад, когда окончательно растаял ледниковый щит на территории Скандинавии). Из этого следует, что антропоцен оказался бы новой геологической эпохой, а не эрой²⁰¹. Но, как я уже упоминала, некоторые исследователи настаивают на введении новой эры – антропозоя или эремозоя, то есть эры опустынивания. В качестве доводов они ссылаются на ошеломляющий масштаб изменений и массовое вымирание видов.

С точки зрения геологии влияние человека на условия жизни на планете должно отразиться прежде всего на геологических пластах, изучаемых стратиграфией: горных породах, почве, ледяном покрове, осадочных образованиях на дне морей и озер, срезах древесных стволов²⁰². Геология может опираться только на эмпирические данные, полученные посредством применяемых в этой дисциплине методов. К тому же специалисты по стратиграфии не слишком охотно меняют устоявшуюся классификацию²⁰³.

Участники дискуссии пытаются найти однозначный геологический критерий, который окончательно разрешил бы спор. Нужно несомненное геофизическое доказательство глобальных изменений, которое бы нашло отражение в стратиграфических данных. К вызванным деятельностью человека изменениям планетарного масштаба, выраженные проявления которых можно наблюдать на уровне стратиграфии, относятся в первую очередь эрозия почв, рост количества метана и диоксида углерода в атмосфере, вымирание или миграция видов, переход сельского хозяйства к монокультурам и закисление Мирового океана, ведущее к уничтожению коралловых рифов и планктона.

С формальной точки зрения признание антропоцена как новой геологической эпохи – достаточно сложная процедура. Такая процедура потребовалась, чтобы утвердить в 1885 году на Международном геологическом конгрессе в Болонье термин «голоцен». Для такого решения надо, чтобы Рабочая группа по антропоцену (РГА) дала положительную рекомендацию Подкомиссии по стратиграфии четвертичного периода, затем – чтобы решение было принято квалифицированным большинством голосов в Международной комиссии по стратиграфии и, наконец, утверждено Международным союзом геологических наук²⁰⁴. Председателем Рабочей группы по антропоцену при Географическом обществе в Лондоне в настоящее время является геолог польского происхождения Ян Заласевич из Лестерского университета. В августе 2016 года в Кейптауне РГА выступила на Международном геологическом конгрессе с предложением признать новую геологическую эпоху²⁰⁵. Однако никаких окончательных решений пока не принято²⁰⁶.

В состав РГА входит около сорока человек, в первую очередь исследователи в области точных наук, геологии и стратиграфии²⁰⁷. По словам уже упоминавшегося Джона Р. Макнила, одного из членов РГА, ее участники общаются в основном через интернет. До встреч, на которых обычно присутствует лишь часть группы, доходит редко. Макнил занимается историей окружающей среды, поэтому в данной организации он представляет особую точку зрения, и его, например, в меньшей степени интересует поиск однозначного эмпирического критерия, свидетельствующего о начале эпохи антропоцена. Кроме того, как подчеркивает Макнил, подобное несомненное эмпирическое доказательство удалось обнаружить лишь в случаях примерно трех четвертых всех геологических эпох²⁰⁸.

Ранний плейстоцен, Колумбов обмен, промышленная революция или 1950 год?

В статье «Определение антропоцена» (Defining the Anthropocene) Саймон Л. Льюис и Марк Э. Мэслин, британские специалисты по социальной географии, тщательно анализируют предложения и критерии, намечающиеся в дискуссиях об определении антропоцена²⁰⁹. Остановимся на этом разборе подробнее.

Сторонники первой гипотезы – гипотезы раннего антропоцена – относят его начало к эпохе раннего плейстоцена, когда распространилось использование огня. Однако добыча и освоение огня носили, по мнению обоих исследователей, локальный характер, будучи сильно разнесены во времени и пространстве. Поэтому их нельзя рассматривать как универсальный критерий начала новой геологической эпохи.

Согласно другой версии, антропоцен начался в период, охватывающий время от пятидесяти до десяти тысяч лет назад. Именно тогда происходило вымирание мегафауны, в ходе которого Евразия утратила 36 процентов видов крупных млекопитающих, Северная Америка – 72 процента, Южная Америка – 83 процента, Австралия – 88 процентов, а Африка – 18 процентов. Данные о распределении 177 видов крупных (весом более 10 килограммов) млекопитающих на разных континентах свидетельствуют об их вымирании, связанном с расселением на этих территориях человека (именно поэтому вымирание в меньшей степени затронуло Африку, откуда родом homo sapiens)²¹⁰. Но вымирание происходило на разных материках и не в одно и то же время. Поэтому и его нельзя считать процессом, протекавшим синхронно во всем мире, а значит, и удовлетворительным критерием.

Еще один предлагаемый критерий – возникновение и распространение сельского хозяйства, которое произошло в период, охватывающий время от одиннадцати до четырех тысяч лет назад (в зависимости от континента). Геологические исследования этого периода показывают, что тогда выросло количество окаменелой пыльцы растений. Но, как полагают Льюис и Мэслин, окаменелости растений, одомашненных человеком, представляют собой доказательства локального масштаба и не отвечают условию синхронности.

В период от восьми до шести тысяч лет назад сельскохозяйственные практики, такие как сжигание древесины, выжигание полей и саванн, возделывание пастбищ и выпас скота, наряду с более интенсивным выращиванием злаков могли повлиять на увеличение количества CO₂ в атмосфере, возможно, даже отсрочив начало нового ледникового периода. В таком случае у нас было бы основание говорить об изменениях планетарного масштаба. Вот почему некоторые палеоклиматологи отстаивают гипотезу о раннем начале антропоцена. Наиболее известный из них – Уильям Руддиман из Виргинского университета. Руддиман подчеркивает, что в период от восьми до пяти тысяч лет назад, когда происходило выжигание лесов, а также одомашнивание и распространение различных культур (особенно риса), объем выбросов в атмосферу углекислого газа и метана существенно увеличился²¹¹.

Тем не менее теория раннего антропоцена считается весьма противоречивой²¹². Среди членов Рабочей группы по антропоцену ее разделял, да и то лишь в течение некоторого времени, Эрл Эллис, специалист по ландшафтной экологии²¹³. Высказывалось мнение, что предполагаемое увеличение количества CO₂ в период среднего голоцена не подтверждается в достаточной мере эмпирическими данными, а также что оно не могло быть вызвано деятельностью человека²¹⁴. Кроме того, упомянутые изменения никак нельзя назвать важными с точки зрения функционирования различных систем нашей планеты²¹⁵.

Еще одна возможная точка отсчета, фигурирующая в дискуссиях о начале антропоцена, – трансконтинентальный процесс, известный как «Колумбов обмен». Речь идет о покорении Нового Света в эпоху Великих географических открытий, следствием которых стала сначала циркуляция фауны и флоры между всеми континентами, за исключением Антарктиды, а затем и их гомогенизация. Колумбов обмен описан в литературе по истории окружающей среды, в частности в работах Альфреда Кросби²¹⁶. Это яркий пример антропогенных изменений в масштабах планеты. Транспортный и торговый обмен, начавшийся в мире после открытия Колумба, привел к появлению агрессивных видов флоры и фауны во многих частях земного шара. Из истории окружающей среды мы знаем о ряде экологических катастроф, обусловленных изменениями отношений внутри некоторых экосистем.

Предположение о Колумбовом обмене как начале антропоцена представляется интересной гипотезой. Именно с этого времени, как пишет Макнил, человек начинает целенаправленно воздействовать на биосферу²¹⁷. Ученый в красках описывает примеры инвазии – вторжения на новые территории разных видов насекомых, млекопитающих, грибов и рыб, которые впоследствии послужили причиной серьезной дестабилизации «осажденных» ими экосистем. Один из самых известных примеров – инвазия нильского окуня, попавшего в озеро Виктория в 1950‐х годах, или европейского кролика, завезенного в Австралию на рубеже XIX–ХХ веков²¹⁸. Среди биологических инвазий, особенно болезненных для экономики, следует назвать появление в Великих озерах в США морской миноги, которая истребила популяцию форели, или завоз в ту же страну мидии – двустворчатого моллюска. Этот вид привел в негодность электростанции, фабрики и системы очищения воды в городах, образуя густонаселенные колонии и забиваясь в различные механизмы. Одной из главных причин миграции морских видов стал морской транспортный обмен, в особенности практика нагружения нефтяных танкеров, плавающих на большие расстояния, водяным балластом²¹⁹. Проблема усиливающейся биологической инвазии, характерной для эпохи антропоцена, побудила современных биологов ввести понятие Неопангеи – символического мирового суперконтинента. Его образованию способствовала глобализация биосферы, вызванная деятельностью человека²²⁰.

Геологические свидетельства эпохи Великих географических открытий доступны нам в форме пыльцы в донных отложениях морей и озер, а также окаменелостей животных. При этом распространение видов растений и животных по всему миру после открытия Колумбом Америки – беспрецедентный процесс²²¹. Одновременно колоссальные потери понесло население Америки. По оценкам ученых, число коренных жителей обеих Америк сократилось – главным образом из‐за многочисленных эпидемий, голода и войн – с пятидесяти четырех до шести миллионов человек. В результате прекратилось сжигание древесины и использование огня, многие экосистемы, в том числе леса, спонтанно восстановились, что способствовало поглощению значительного количества CO₂. Льюис и Мэслин полагают, что заметное снижение количества углекислого газа в атмосфере около 1610 года можно расценивать как однозначное указание на начало антропоцена. Немаловажно и то, что без открытия обеих Америк с их ресурсами в Европе вряд ли произошла бы промышленная революция.

Однако Макнил возражает против гипотезы о 1610 годе как символической дате начала антропоцена. По мнению ученого, количество диоксида углерода в атмосфере снизилось несущественно. Чтобы утверждать обратное, следовало бы сравнить этот процесс с изменениями количества CO₂ в атмосфере в других частях света, на других континентах. Но мы не располагаем необходимыми эмпирическими данными. О населении Америки до 1492 года нам известно мало. Не исключено, что новые виды домашнего скота, завезенные европейцами, – коровы, лошади, овцы, козы – в значительной мере способствовали уничтожению растительности.

Клайв Хэмилтон, австралийский экономист и эколог, тоже не согласен с выводами Льюиса и Мэслина. По его словам, они ошибочно понимают проблему начала антропоцена и саму суть этой эпохи, поскольку подходят к исследованиям с точки зрения социальной географии, а не науки о Земле как системе. В 1610 году мы не наблюдали систематических нарушений в функционировании атмосферы, литосферы, гидросферы и биосферы, поэтому нет оснований считать указанную дату началом новой геологической эпохи²²².

Наибольшую известность получила гипотеза, еще в начале дискуссии выдвинутая Крутценом и Стормером, которые приурочили начало антропоцена к периоду промышленной революции, то есть 1760–1880 годам. Хотя мы наблюдаем гораздо более ранние геологические признаки загрязнений в результате внедрения техник, необходимых для производства таких металлов, как медь и ртуть, именно промышленная революция стала несомненной причиной резкого скачка уровня CO₂ в атмосфере. На это указывают донные отложения озер и морей. Однако промышленная революция складывалась из множества медленных изменений, которые носили диахронический характер и последствия которых стали очевидны лишь в XIX веке. А значит, у нас нет однозначного геологического маркера, свидетельствующего о том, что антропоцен начался именно в этот период.

Таким маркером можно было бы считать радиоактивные осадки²²³. Тогда началом антропоцена оказался бы период, начавшийся после Второй мировой войны и получивший название «великого ускорения». В этот период эксплуатация природных ресурсов достигла огромного, невиданного доселе темпа и размаха. 16 июля 1945 года в пустыне в Нью-Мексико была сброшена первая атомная бомба. Следы радиоактивных веществ, оставшихся после ядерных испытаний 1950‐х и 1960‐х годов, можно с уверенностью назвать антропогенным фактором, вызвавшим глобальные изменения в стратиграфических слоях – озерных донных отложениях и почве²²⁴. В 1945–1989 годах было проведено около двух тысяч ядерных испытаний²²⁵. Углерод-14, радиоактивный изотоп углерода, можно обнаружить непосредственно при оценке состава воздуха, а также в слоях льда и стволах деревьев. Максимальные показатели количества углерода-14 зафиксированы в 1964 году. Это объективный геологический маркер синхронического порядка и глобального масштаба. Однако недостаток данного критерия заключается в том, что использование радиации не вызвало на планете таких изменений, как сельское хозяйство или индустриализация.

«Великое ускорение» как начало антропоцена: формирование науки о Земле как системе

Однозначно ответить на вопрос о начале антропоцена мы сможем лишь тогда, когда учтем положения новой научной дисциплины – науки о Земле как системе. Изучение Земли как целостной планетарной системы и ее биогеохимических циклов стало возможным по большому счету лишь в 80‐е годы ХХ века – благодаря новой научной аппаратуре, спутниковым сетям и совершенствованию компьютеров. Мы получаем все более полную картину своего рода метаболизма Земли за счет начатого еще в 1990‐е годы бурения все более глубоких скважин на исследовательских станциях в Антарктиде и Гренландии. Благодаря им мы сейчас располагаем данными, позволяющими заглянуть на целых 800 тысяч лет назад.

В 2001 году под эгидой Программы ООН по окружающей среде был учрежден проект «Оценка экосистем на пороге тысячелетия» (ОЭ). Его цель состояла в том, чтобы оценить влияние человека на мировые экосистемы. В частности, ОЭ выявила тревожный процесс утраты биологического разнообразия, серьезные изменения, касающиеся круговорота азота и фосфора в природе, и резкий рост объемов расхода питьевой воды²²⁶.

Еще раньше, в 1986 году, была основана Международная геосферно-биосферная программа (МГБП) со штаб-квартирой в Стокгольме. В рамках этой программы около пятисот исследователей провели анализ различных систем Земли. Результатом стал опубликованный в 2004 году и получивший широкий резонанс отчет «Глобальные изменения и Земля как система. Планета под давлением» (Global Change and the Earth System. A Planet Under Pressure)²²⁷. В нем было отмечено, что человек уже изменил облик более чем пятидесяти процентов суши. Говорилось, что человек напрямую или опосредованно использует более пятидесяти процентов питьевой воды, имеющейся на планете. 22 процента известных нам районов рыболовного промысла уничтожено или истощено, а еще 44 процента находятся на грани опустошения. Выяснилось, что человек искусственным образом производит больше азота для сельскохозяйственных нужд, чем вырабатывают все экосистемы Земли²²⁸.

В работе «Антропоцен как разрыв» (The Anthropocene as Rupture) Хэмилтон утверждает, что лишь в свете новой дисциплины, какой является развивающаяся с 1990‐х годов междисциплинарная наука о Земле как системе, можно увидеть огромное значение идеи антропоцена²²⁹. Я склонна с ним согласиться. Зарождение такой дисциплины – революция, возвещающая формирование новой парадигмы в нашем осмыслении окружающей среды. Это холистическая метанаука о планете как сложной системе, которая эволюционирует по нелинейному сценарию. Она объединяет науки о живых организмах и науки о Земле, учитывая и промышленный метаболизм человечества. Только исследования различных систем Земли позволили выявить глобальное, систематическое влияние человека на планету, рассматриваемую как единое целое. Оказалось, что происходящие в современную эпоху изменения беспрецедентны по своим темпам, глубине и размаху²³⁰.

Наука о Земле как системе указывает на произошедший недавно в истории Земли серьезный перелом, причиной которого стало все более интенсивное вмешательство человека в экологию в масштабах всей планеты. Земля при этом понимается не как набор разрозненных, обособленных друг от друга экосистем, а как динамичное целое отношений и влияний, в которых участвуют также Солнце и Луна. В настоящее время мы располагаем свидетельствами, подтверждающими коэволюцию гидросферы, атмосферы и литосферы. В этом плане наука о Земле как системе вытесняет экологию, изучающую экосистемы, то есть региональные и локальные явления. Даже категорию окружающей среды уже нельзя считать вполне удовлетворительной, потому что спектр ее значений намного беднее, чем понятие Земли как системы²³¹.

Важным толчком к созданию науки о Земле как системе послужили доклады Римского клуба, а также работы британского биолога и эколога Джеймса Лавлока и американского биолога Линн Маргулис²³². Начиная с 1970‐х годов эти авторы последовательно развивали идею процессов саморегуляции на планете, понимаемой как органическое целое. Их концепции эволюционировали с распространением новых моделей биосферы в 1980‐х годах и публикацией ряда научных работ о климатических изменениях²³³. Гипотеза Геи, выдвинутая Лавлоком и Маргулис, изначально гласила, что благодаря многочисленным внутренним взаимосвязям биосфера активно создает и поддерживает уникальные геофизиологические условия, делающие возможной жизнь на Земле. Эта жизнь рассматривалась как свойство планеты, а не отдельных организмов. Такой взгляд принято называть сильной версией гипотезы или «оптимизирующей Геей».

Но в настоящее время наука уже отвергла ранние теории Лавлока, согласно которым планета активно стремится к равновесию благодаря эффективно функционирующим в любых условиях механизмам стабилизации²³⁴. Скорее речь идет о глубинной взаимозависимости, которая является результатом коэволюции органической жизни и геологических, атмосферных, гидрологических условий. Растянутый во времени процесс коэволюции привел к тому, что температура, химический состав воды в Мировом океане и атмосферы «подстроились» под живые организмы – и наоборот. Такую концепцию – слабую версию гипотезы, известную как «коэволюция Геи», – науки о Земле как системе принимают.

Парадигма коэволюции Геи допускает возможность планетарных переломов или сдвигов (англ. planetary shifts), которые могут означать серьезное нарушение равновесия в системах планеты. Сегодня Лавлок и другие исследователи подчеркивают, что такого типа процессы, обладающие мощным потенциалом дестабилизации, действительно имеют место. Не исключено, что жизнь на нашей планете в привычной для нас форме не выдержит дальнейшего разрушения вод и почвы, опустынивания и обезлесения. Мы утратили уже половину площади тропических лесов и лесов в умеренных широтах. Мы наблюдаем закисление Мирового океана, образование так называемых мертвых зон в прибрежных водах, нарушение значимых процессов в стратосфере и массовое вымирание видов²³⁵. Перед нами не проблемы отдельных экосистем, а сбои, касающиеся функционирования планеты как целого.

Опираясь на результаты исследований, специалисты, занимающиеся МГБП и ОЭ, единодушно назвали 1950 год переломным в истории Земли. За происшедшими изменениями закрепился термин «великое ускорение». Как утверждают Уилл Стеффен, Пауль Йозеф Крутцен и Джон Роберт Макнил в работе «Антропоцен. Возобладали ли люди сегодня над мощью природы?» (The Anthropocene. Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature?), в развитии антропоцена можно выделить два этапа: 1) индустриализацию (1800–1945) и 2) «великое ускорение» (начиная примерно с 1945 года)²³⁶. Второй этап предполагает ранее не наблюдавшееся усиление воздействия человека на системы планеты, из‐за чего мы рискуем одновременно переступить сразу несколько критических порогов. В первую очередь это касается таяния постоянного ледяного покрова в районе обоих полюсов. Данное обстоятельство существенно ускоряет процесс потепления на планете и ведет к высвобождению метана из вечной мерзлоты на дне Северного Ледовитого океана. Еще один пример критических изменений – нарушен процесс опыления растений, имеющий основополагающее значение для биосферы²³⁷. Раньше, в доиндустриальную эпоху, влияние человека на различные системы планеты носило временный и локальный (региональный, иногда континентальный), но никак не глобальный характер. Однако с 1945 года темп наблюдаемых изменений можно описать с помощью математического понятия экспоненциального роста. В эпоху антропоцена человечество проводит эксперимент планетарного масштаба, тем самым вступая на terra incognita своей планеты²³⁸.

В 2015 году две трети участников Рабочей группы по антропоцену подписали документ, гласивший, что наиболее оптимально было бы считать началом эпохи антропоцена 1950 год²³⁹. Они убеждены, что в функциональном и стратиграфическом аспектах антропоцен отличается от голоцена. По мнению американского климатолога Уилла Стеффена, одного из самых видных исследователей антропоцена, беспрецедентная скорость изменений (рост населения, расхода воды, энергии и других ресурсов, использование искусственных удобрений, урбанизация, рост уровня закисления Мирового океана, уничтожение тропических лесов)²⁴⁰ указывает именно на 1950 год как на начало антропоцена. С этим тезисом согласен и Хэмилтон²⁴¹.

Перемены, сопутствующие «великому ускорению», явно выходили за рамки отклонений, которые мы наблюдали в эпоху голоцена. С началом периода «великого ускорения», после 1950 года, мы столкнулись с изменениями в круговороте азота, равно как и в содержании азота и фосфора в почве (каких не происходило уже 2,5 миллиона лет), с изменениями, касающимися возрастающего количества CO₂ в атмосфере (последний раз подобные изменения на Земле имели место 800 тысяч лет назад), и с резким скачком уровня закисления Мирового океана (такого уровня закисления на Земле не наблюдалось уже 300 миллионов лет)²⁴². Все эти изменения свидетельствуют о ранее невиданном, не присущем ни одной из прежних геологических эпох экологическом давлении со стороны одного вида. Им сопутствуют наблюдаемая во всех экосистемах Земли утрата биологического разнообразия, гомогенизация видов на планете (глобальная транспортная система содействует унификации экосистем на всех континентах).

На дискуссию об антропоцене и «великом ускорении» заметный отпечаток наложили и исследования еще одной научной организации – Стокгольмского центра по вопросам устойчивого развития. Эти исследования были направлены на определение так называемых планетарных границ. В числе прочих в них принимали участие Уилл Стеффен, Пауль Крутцен, Йохан Рокстром и Джеймс Хансен. Цель проекта заключалась в том, чтобы установить параметры, гарантирующие стабильность жизни в эпоху голоцена, а значит, и дальнейшее существование человека на Земле. Первые результаты были опубликованы в 2009 году²⁴³.

Тогда было выявлено девять планетарных границ: 1) состояние озонового слоя; 2) степень закисления Мирового океана; 3) доступность питьевой воды; 4) химические загрязнения (то есть производимые промышленным способом наноматериалы, пластик, химические средства, радиоактивные вещества, генетически модифицированные организмы); 5) загрязнение атмосферы (выбрасываемые в атмосферу химические соединения, которые влияют на муссонную циркуляцию); 6) эксплуатация земельных участков; 7) нарушение биогеохимических циклов (круговорота азота и фосфора); 8) изменение климата; 9) темп утраты биоразнообразия²⁴⁴.

Важно, что все перечисленные явления тесно связаны между собой. Землепользование на территории Амазонии влияет на доступность питьевой воды в Азии. Нарушение одного из указанных процессов повлечет за собой отклонения и во всех остальных. Ученые подчеркивают, что тревожные изменения сегодня в наибольшей степени связаны с четырьмя последними параметрами.

Подведем итоги сказанному до сих пор относительно начала дискуссии об антропоцене. Авторы книги «Антропоцен и глобальный экологический кризис. Переосмысляя современность в новую эпоху» (The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch) выделяют три основные трактовки категории антропоцена: 1) геологическую, опирающуюся на точные данные стратиграфии; 2) основанную на достижениях наук о Земле и исследованиях планетарных границ; 3) построенную в первую очередь на анализе влияния человека на планету в широком смысле (совокупности всех последствий нашей деятельности). Два первых подхода к понятию антропоцена мы уже рассмотрели подробнее. Из них следует, что началом эпохи антропоцена следует считать 1950 год, открывающий период «великого ускорения». Но, что особенно важно в контексте этих размышлений: даже если геологи не придут к решению называть нашу эпоху антропоценом, другие смыслы этого термина все равно останутся актуальными²⁴⁵.

Чисто геологический спор? Или идеологический тоже?

У чисто формального, на первый взгляд, геологического спора об антропоцене есть явное риторическое, политическое и даже идеологическое измерение. Это говорит нам, что мы живем в эпоху, когда природа становится предметом постоянной рефлексии. Как пишет Латур, «находиться на планете Земля во времена антропоцена не то же самое, что быть окруженным „природой“ в эпоху модернизации»²⁴⁶.

С риторической точки зрения определяющие критерии антропоцена должны носить геологический, а не, например, социальный или исторический характер. Новая историческая эпоха не вызвала бы такого резонанса, не заинтересовала бы никого так же, как новая геологическая эпоха. Одна из причин такого интереса состоит в том, что геология, будучи естественной наукой, придает дискуссии об антропоцене престиж и вес, приписываемые естествознанию. Преобладание в споре об антропоцене риторики точных наук – важный риторический ресурс. Это позволяет использовать их престиж для выстраивания политической и нормативной аргументации. К тому же, если антропоцен официально признают новой геологической эпохой, вся дискуссия по праву перейдет на планетарный, системный уровень.

Как я уже упоминала во введении, дискуссия о влиянии человека на планету в геологических категориях строится на последовательном анализе контраста между геологической временной шкалой и временной шкалой человеческой деятельности. Только демонстрация этого контраста дает сильный риторический эффект. В антропоцене внечеловеческая хронология переплетается с историей человека. Об этом свидетельствуют данные палеоклиматологии. Как выяснилось, на сегодняшний день люди оказали на различные системы Земли такое воздействие, что изменили климат на сто тысяч лет. Поэтому влияние человека можно уже сейчас приравнять к колебаниям земной орбиты, определяющим циклы оледенения²⁴⁷. На мой взгляд, хотя наглядное противопоставление временных шкал возбуждает воображение философов и писателей, оно может стать и причиной равнодушия. Изменения, охватывающие сотни тысяч лет, могут казаться преодолимыми, что усугубляет апатию и отрицание. В частности, они могут совершенно не волновать политиков, которые мыслят в перспективе срока своих полномочий. Прагматики и реалисты, в свою очередь, часто думают, что, поскольку эти изменения произойдут нескоро, не стоит ломать над ними голову.

Полагаю, ключевое риторическое значение в данном контексте имеют часто звучащие в дискуссии об антропоцене утверждения, что мы имеем дело с «беспрецедентными» по своему масштабу и охвату изменениями, с «исключительной» или «совершенно неслыханной доселе» ситуацией. По словам уже упоминавшегося Стеффена, «сегодня мы живем в абсолютно новом мире»²⁴⁸. В другом тексте мы читаем, что «ничего подобного» эпохе антропоцена еще не бывало²⁴⁹. Об исключительности современной эпохи пишут и другие исследователи²⁵⁰. С точки зрения риторики в этих дискуссиях можно усмотреть своего рода эсхатологическое измерение. Эсхатологический аспект споров об антропоцене объясняется тем, что речь идет о необратимых процессах, нередко воспринимаемых как последний шанс приближающегося к последним временам человечества отвести от цивилизованного мира угрозу дестабилизации всех систем планеты²⁵¹. К этой теме я еще вернусь.

Я бы хотела подчеркнуть, что само решение о критериях начала антропоцена – форма интерпретации, которая дает возможность возложить на кого-то вину и ответственность. Так как изменения, сопутствующие антропоцену и спровоцированные цепочкой человеческих решений, в корне отличаются от предшествующих изменений геологического плана, следует говорить уже не о безликом геологическом «факторе», как изначально формулировали свою идею Крутцен и Стормер, а о геологической «власти» человека²⁵². Из этого тезиса автоматически вытекает разговор о коллективной ответственности.

Кто в ответе за резкие и неблагоприятные экологические изменения планетарного масштаба: только ли развитые страны, создатели ядерных технологий, герои промышленной революции, экономическая формация капитализма и колониальные империи или же в равной мере охотники и собиратели и прежние общины земледельцев и скотоводов? Если мы, например, согласимся с гипотезой раннего антропоцена, мы вынуждены будем признать, что эпоха беспрецедентного влияния человека на планету началась попросту с появлением homo sapiens. Значит, мы все несем ответственность²⁵³. Возможно, окажется даже, что терраформирование как преобразование планеты – «естественное» свойство нашего вида.

Официальное решение, связанное с определением начала антропоцена, может повлечь за собой нежелательные политические последствия, объясняющиеся, в частности, тем, что любые глобальные экологические изменения, равно как и изменение климата, будут признаны до определенной степени нормальными и неизбежными явлениями²⁵⁴. Иэн Ангус прямо говорит, что идея раннего антропоцена с точки зрения риторики привлекательна для консерваторов, вот почему ее продвигали исследователи, связанные с так называемым экомодернизмом (Breakthrough Institute)²⁵⁵. Они утверждали, что нам не нужны радикальные климатические и экологические меры, поскольку изменения последних десятилетий нельзя назвать исключительными, а влияние человека на различные системы планеты было заметно еще в эпоху позднего плейстоцена²⁵⁶.

Хэмилтон, со своей стороны, обращает внимание, что принятие гипотезы раннего антропоцена послужило бы основанием руководствоваться привычными схемами, мешая проведению политики, направленной на сокращение вредоносных выбросов и защиту окружающей среды²⁵⁷. По мнению исследователя, большинство публикаций, посвященных стратиграфическим критериям и началу антропоцена, не затрагивают сути проблемы²⁵⁸. Нельзя сказать, что специалисты по стратиграфии остались довольны. Проблема заключается скорее в том, что вся существовавшая до сих пор геологическая периодизация и стандарты геологии и даже естественных наук в целом неминуемо окажутся под вопросом.

Более того, понятие антропоцена уже зажило своей жизнью в массовой культуре и в медиа – безотносительно к научным спорам. Не исключено, что ученые совершенно напрасно стремятся уточнить это понятие, пытаясь сформировать дискурс антропоцена. В то же время сам поиск начала разных эпох и процессов характерен для линейного мышления, склонного к систематизации. Как справедливо отмечают Сири Веланд и Аманда Х. Линч, подобная установка парадоксальным образом неприменима к эпохе антропоцена, когда осмысление нами времени и прогресса тоже претерпевает серьезные изменения²⁵⁹.

Андреас Мальм и Альф Хорнборг в вызвавшей широкий резонанс статье «Геология человечества? Критика нарратива об антропоцене» (The Geology of Mankind? A Critique of the Anthropocene Narrative) возражают против того, чтобы дискуссия об антропоцене, неизбежно связанная с проблемой власти и ответственности, велась почти исключительно специалистами по точным наукам²⁶⁰. В своей статье Мальм и Хорнборг отсылают к одному из первых текстов Крутцена об антропоцене, носившему название «Геология человечества» (Geology of Mankind)²⁶¹. По мнению авторов, в спорах об антропоцене действующим лицом неоправданно выступает человечество как таковое²⁶². Они пишут: «В начале XXI века на долю 45 процентов беднейших обитателей планеты приходится семь процентов выбросов парниковых газов, тогда как на долю семи процентов наиболее состоятельных людей приходится 50 процентов всех выбросов; среднестатистический гражданин США – опять же, если вынести за скобки классовые различия внутри страны – является источником такого же количества выбросов, как и более пятисот жителей Эфиопии, Чада, Афганистана, Мали, Камбоджи или Бурунди»²⁶³. Причина антропоцена не в homo sapiens. В целом за уже выброшенное в атмосферу количество парниковых газов в ответе четырнадцать стран, в том числе Китай и Индия²⁶⁴. У каждого третьего обитателя планеты нет возможности пользоваться электричеством. Одна шестая (беднейшая) часть всего населения Земли вообще не причастна к выбросам парниковых газов. Если вычесть три миллиарда беднейших жителей Земли, темпы дестабилизации атмосферы и загрязнения окружающей среды по большому счету все равно не изменились бы²⁶⁵. Около 75 процентов мировой экономической деятельности приходится на государства, состоящие в ОЭСР – Организации экономического сотрудничества и развития. Очевидно, что главная причина изменений, которые привели к «великому ускорению», – потребление в развитых странах (а не прирост, например, населения в развивающихся)²⁶⁶. Резкий скачок количества выбросов парниковых газов произошел вовсе не там, где наблюдался наибольший демографический рост²⁶⁷.

Изобретение и распространение паровой машины также произошли в определенных обстоятельствах. Важную роль на тот момент сыграли депопуляция Нового Света после периода Великих географических открытий и завоеваний, развитие рабовладельческой системы в Северной Америке, мировой спрос на дешевый хлопок и эксплуатация рабочей силы на английских рудниках и фабриках²⁶⁸. Речь шла о производстве, которое приносило прибыль правящим классам в условиях рынка, переживавшего постепенную глобализацию. Впрочем, то же самое происходило с более поздними открытиями и изобретениями: электричеством, двигателем внутреннего сгорания или технологиями переработки нефти. Если у истоков антропоцена стоит экономика, построенная на сжигании ископаемого топлива, то эту эпоху начал не человеческий род, а британская капиталистическая элита, наделенная авторитетом и властью. Как заметил Жан-Батист Фрессо, корень «антропос» в антропоцене обладает отчетливым английским акцентом, поэтому не исключено, что правильнее было бы говорить об «англоцене»²⁶⁹. Современные данные, касающиеся неравенства в доступе к различным благам и ресурсам, свидетельствуют, что для большинства жителей Земли обещания благополучия, сопряженного с использованием ископаемого топлива, так и остались обещаниями²⁷⁰.

Я согласна с Мальмом и Хорнборгом, которые убедительно показывают, как естественно-научные нарративы об антропоцене, возлагающие ответственность за климатические изменения на вид homo sapiens, его природу или неизбежную эволюцию, ошибочно изображают явления, вызвавшие экологический кризис на планете, как естественные²⁷¹. Идеология, которая стихийно формируется среди представителей естественных наук, участвующих в спорах об антропоцене, представляет собой абстрактный материализм, игнорирующий культурные и исторические объяснения. На это указывают, в частности, такие категории, как понятия общечеловеческого «предприятия» и однородной «цивилизации», или унифицированное «мы». Риторика, в рамках которой эти процессы подаются как естественные, ведет к тому, что мы действительно начинаем считать их неизбежными, естественными и не представляющими собой проблемы. В результате мы не размышляем, как их изменить. Уже само представление о безликой геологической силе ассоциируется с естественным процессом. Невозможно спорить с безликими геологическими факторами. Как отмечает другой автор, Дэниэл Хартли, Стеффен часто пишет о процессах, вызвавших «великое ускорение», как о неминуемых. По его мнению, им «помешали» две мировые войны, «задержав» указанные процессы на полвека²⁷², словно не был возможен альтернативный ход событий. Как мы увидим в восьмой и девятой главах, в нарративах, где такие процессы предстают как естественные, геоинженерия тоже изображена как решение, по сути, не связанное с политикой: или как чисто техническое, или как подражающее природным явлениям, например извержению вулкана. Склонность описывать события как естественные проявляется даже тогда, когда мы без намека на какую-либо проблематизацию прогнозируем, что к 2050 году население Земли вырастет до девяти миллиардов человек, словно мы не в состоянии на это повлиять. Однако речь вовсе не о неизбежных обстоятельствах, а о результате наших коллективных решений и демографической политики отдельных государств²⁷³. Поэтому склонность изображать происходящее как естественный процесс – первое свидетельство слабой экологической рефлексии, которое я хочу выделить. Она может способствовать апатии и бездействию из‐за убежденности, что альтернативных решений нет²⁷⁴.

Вот почему не стоит удивляться, что представление унифицированных, единообразных отчетов и таблиц с данными о росте количества выбросов парниковых газов, расходе воды и других ресурсов, обезлесении, использовании искусственных удобрений и транспортных средств в дискуссии об антропоцене подверглось решительной критике. Подчеркивается, что даже безобидные таблицы могут создать впечатление, что за ними стоит унифицированный субъект – «антропос» как однородное собирательное действующее лицо. Привычные для нас способы представления информации таят в себе по умолчанию принятые суждения об ответственности. За счет того, что нарратив носит универсальный характер, ответственность за экологический кризис возлагается просто на весь человеческий род.

Критику такого рода признали обоснованной. Сегодня составляются отдельные диаграммы и таблицы данных для государств – членов ОЭСР, для стран БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР) и для остальных развивающихся стран. В 2015 году Стеффен и другие исследователи из МГБП, связанные со Стокгольмским центром по вопросам устойчивого развития, опубликовали такие обновленные отчеты²⁷⁵.

Как подчеркивает американский социолог Джейсон М. Мур, в силу уже упомянутых риторических тенденций к унификации в дискуссии об антропоцене не учитывается роль империалистических и колониальных государств, а также ключевая роль капиталистической системы и частной собственности²⁷⁶. Раз популярной категорией в споре об антропоцене оказалось усредненное понятие «человечество»²⁷⁷, нам лучше говорить об эпохе «капиталоцена»²⁷⁸. По мнению Мура, когда мы, обсуждая начало антропоцена, ищем исключительно эмпирических доказательств и чисто стратиграфических признаков, мы сосредоточены лишь на последствиях процессов, из‐за которых мы сегодня живем в эпоху экологического кризиса планетарного масштаба²⁷⁹. С точки зрения исследователя, это вредное предубеждение. Оно отвлекает наше внимание от реальных причин и условий трудного положения, в котором мы оказались.

Как полагает Мур, на самом деле началом антропоцена следует считать так называемый «долгий XVI век» (1450–1750 годы). Уверенность в исключительной роли промышленной революции автор критикует как англоцентричную. Дело не в использовании угля в промышленности и не в индустриализации, опирающейся на научно-технические новшества, а в произошедших гораздо раньше изменениях, затронувших основы логики рынка. Прежде чем увеличились масштабы производства, имели место важные культурные события. В Европе рухнул феодальный строй, на смену которому пришел принцип наращивания капитала и трудовых ресурсов. Повсеместно укоренилось понятие частной собственности (распространяющееся как на землю, так и на средства производства). Сформировались пролетариат и практика поиска дешевой рабочей силы. Начался капиталоцен. Использование ископаемого топлива – лишь импульс, подстегнувший рост современной экономики, построенной на обороте капитала.

Предложение заменить ярлык «антропоцен» термином «капиталоцен» выглядит необычайно уместным и риторически убедительным. Однако такой риторический ход не лишен некоторых недостатков. «Антропоцен» закрепился в современной экологической мысли как одно из ключевых понятий. Как настаивают авторы, анализирующие дискурс антропоцена, эта категория уже выполняет уникальную функцию – объединяет в одной дискуссии интеллектуалов, между которыми раньше не происходило никакой коммуникации. Рефлексия, связанная с понятием антропоцена, стала отправной точкой для обмена мнениями между учеными, экологами и предпринимателями, специалистами по экологическому праву и поэтами, теоретиками этики и известными активистами²⁸⁰. По словам бельгийского философа Изабель Стенгерс, риторическая сила обозначения «антропоцен» состоит по меньшей мере в том, что оно помогло наладить контакт между геологами и климатологами, а это серьезное достижение²⁸¹. Существует мнение, что никакое другое понятие не привлекло к себе такого внимания и не оказало такого влияния на экологическую мысль²⁸².

Как считает Макнил, альтернативная концепция капиталоцена, предложенная Муром, не убедит геологов. Она подрывает существующее на сегодняшний день согласие между представителями точных и гуманитарных наук относительно проблемы антропоцена, которое может принести любопытные результаты²⁸³. Более того, в спорах об экологической опасности мы уже не сможем опираться на престиж естественных наук. Капиталоцен могут признать новой социально-экономической или исторической, но не геологической эпохой, а именно последнее волнует таких ученых, как тот же Хэмилтон или сам Макнил. Как бы то ни было, спор о названии, безусловно, задает важное направление дискуссии об антропоцене. В конечном счете он касается политической нейтральности терминов, в которых мы описываем современность. Однако маловероятно, что можно оперировать исключительно нейтральными понятиями.

Против идеи капиталоцена и критики термина «антропоцен» выступает и Клайв Хэмилтон. В книге «Своенравная планета. Судьба человечества в антропоцене» (Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene) он подчеркивает, что на долю жителей Китая в настоящее время в среднем приходится столько же выбросов парниковых газов, сколько и на долю среднестатистических европейцев. Вскоре количество парниковых газов, выброшенных в атмосферу Китаем за все время его существования, сравняется с аналогичным показателем Соединенных Штатов. Не говоря уже о том, что, учитывая, как быстро развивается Индия, логично ожидать, что к 2050 году развивающиеся страны Юга будут ответственны за такой же объем выбросов парниковых газов, что и богатые страны Севера. Следует иметь в виду и еще один аспект климатического кризиса, о котором часто умалчивают: проблему роста населения, особенно в Китае и Индии, который в будущем может серьезно навредить окружающей среде²⁸⁴. Вот почему нам придется смягчить или переформулировать связанные с антропоценом обвинения в адрес европейских стран, оговорив, что категория «антропос» подразумевает ответственность Европы, Америки, Китая и Индии²⁸⁵.

Автор «Своенравной планеты» решительно предостерегает против того, чтобы проблема антропоцена оказалась предметом гуманитарных наук или объектом изучения социологов. Дискуссия о новой общественной и исторической эпохе не будет иметь такого риторического веса, как рассуждения в терминах геохронологической шкалы. Мы потеряем из поля зрения сам факт, что речь идет о дестабилизации всех систем нашей планеты, а не о социальных изменениях. Использование традиционных категорий социальных и гуманитарных наук, по мнению Хэмилтона, помешает осознать масштаб проблемы – сбоя в функционировании систем планеты²⁸⁶. Поэтому Хэмилтон возражает против идеи капиталоцена и предложения Мура говорить о «буржуазном» аспекте планетарных проблем.

В свою очередь, Макнил, будучи сдержанным в своих суждениях историком, утверждает, что, хотя, по его мнению, Земля уже вступила в эпоху антропоцена, нельзя сказать того же о человечестве. Еще может случиться нечто, что отсрочит экологический кризис, и тогда окажется, что мы жили в эпоху, которую следует называть иначе. К тому же многие историки, не занимающиеся историей окружающей среды, до сих пор не рассматривают XXI век как эпоху антропоцена.

Я соглашусь с Макнилом и Хэмилтоном. Разумеется, концепция антропоцена небезупречна, но она все же лучше, чем ничего. Приведет ли это понятие к серьезным политическим изменениям, нам еще только предстоит узнать. Многие критики видят в антропоцене в лучшем случае явление культуры, даже поп-культуры, а не термин из области точных наук. В этом плане идея устойчивого развития, сопряженная с конкретными политическими и стратегическими решениями, выглядит куда более привлекательно, даже несмотря на то, что нынешних политических мер недостаточно в условиях такой серьезной экологической угрозы. Идея антропоцена пока не обладает таким авторитетом, а возможно, никогда и не будет им обладать. Но человеку явно требуется пересмотреть свои отношения с различными системами планеты.

ГЛАВА 4. ФОРМИРОВАНИЕ СЛОВАРЯ ЭПОХИ ЧЕЛОВЕКА

…Экологический кризис является призывом к глубокому внутреннему обращению ²⁸⁷.

«Коварная» проблема

В 1970‐е годы Хорст В. Я. Риттель, теоретик социального планирования, писал о «коварных» проблемах²⁸⁸. Они могут представлять собой симптомы других, связанных с ними явлений и возникать в результате наслоения множества факторов – и их непредвиденного взаимодействия. «Коварные» проблемы порождаются системами непонятных для нас отношений, у которых нет четких границ²⁸⁹. Несомненно, возможная дестабилизация климата относится именно к таким проблемам. Вдобавок из‐за отсутствия реакции на проблему климатического риска опасность с каждым днем становится все серьезнее и выходит из-под контроля.

Изменение климата – важнейшая проблема антропоцена как в политическом, так и в экзистенциальном плане. В докладе Межправительственной группы экспертов по изменению климата за 2014 год климатические изменения прямо названы этической проблемой²⁹⁰. Как показало в 2009 году одно из исследований, проведенных по заказу британского медицинского журнала The Lancet, изменение климата – наиболее серьезная проблема глобального здравоохранения в XXI веке²⁹¹. Дестабилизацию климата уже сейчас называют одной из наиболее значимых задач, стоящих сегодня перед движениями за права человека²⁹². Риск климатического коллапса являет собой также наглядный пример так называемого системного риска современности, который описывает в своей теории Ульрих Бек²⁹³. Поэтому было бы серьезной категориальной ошибкой воспринимать эту проблему лишь как один из экологических вопросов²⁹⁴. Попробуем разобраться почему.

По оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), опубликованным в 2004 году, климатические изменения ежегодно становятся причиной гибели около 150 тысяч человек. Уже в 2013 году организация Oxfam приводила данные, согласно которым голод и инфекционные заболевания, вызванные погодными катаклизмами, каждый год уносят жизни до 400 тысяч человек в беднейших странах²⁹⁵. Жертвами катаклизмов оказываются в первую очередь жители развивающихся стран²⁹⁶.

Никогда прежде нам не доводилось сталкиваться с задачей такого масштаба, какой является необходимость сплоченной, общемировой реакции на проблему климатической катастрофы. Существенное сокращение выбросов парниковых газов потребовало бы радикального преобразования экономики и стиля жизни в развитых странах. Перед нами не только научная или экологическая проблема: на это указывают экономический ущерб от погодных аномалий, угроза массовой миграции под влиянием климатических факторов, проблема климатических (экологических) беженцев, а также возможные конфликты нового типа, которые необходимо принимать во внимание²⁹⁷. Поэтому в политических дискуссиях об антропоцене все чаще звучит тема компенсаций для тех, кому был нанесен ущерб, и восстановительного правосудия.

В сегодняшних спорах о будущем климата мы наблюдаем неразложимый сплав специальных естественно-научных знаний, политических программ и рассуждений экономического или аксиологического характера. Попытки предотвратить дестабилизацию климата неизменно наталкиваются на разного рода многоплановые препятствия, что противоречит самой логике оптимальных, рациональных, продуманных решений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Caparrós M. El Hambre, Barcelona: Editorial Anagrama, 2015. P. 694.

Вернуться

2

Crutzen P. J., Stoermer E. F. The «Anthropocene» // Global Change Newsletter. 2000. Vol. 41. P. 17–18.

Вернуться

3

См. также Crutzen P. J. Geology of Mankind // Nature. 2002. Vol. 415. P. 23.

Вернуться

4

Angus I. Facing the Anthropocene. Fossil Capitalism and the Crisis of the Earth System. New York: Monthly Review Press, 2016. P. 53.

Вернуться

5

Антропоцентризм – способ мышления, в котором центром Вселенной считается человек, а наибольшее значение придается тому, что с ним связано. Думаю, можно выделить как минимум четыре основных типа антропоцентризма: когнитивный, онтологический, аксиологический и методологический. Сущность когнитивного антропоцентризма, наименее спорного в этом списке, состоит в том, что мы неизбежно подходим к любым проблемам с человеческой точки зрения. Мы обречены оставаться в рамках человеческой перспективы, идет ли речь о мышлении или о моральном выборе. Онтологический (метафизический) антропоцентризм – концепция, сторонники которой уверены, что человек занимает исключительное, привилегированное место в иерархии живых существ. Они считают, что только человек является существом разумным, наделенным сознанием и самосознанием, и что лишь человека можно назвать нравственным субъектом. Аксиологический антропоцентризм, в свою очередь, касается иерархии наших ценностей, приоритетов и целей, которые мы перед собой ставим. Он неизбежно ведет к оправданию того, что мы всё подчиняем интересам человека. С этой точки зрения сохранение и благополучие человеческого рода – главные, не подлежащие обсуждению цели. Наконец, методологический антропоцентризм присущ таким теориям в сфере гуманитарных и общественных наук, проблематика и аргументы которых строятся вокруг деятельности и роли человека, без учета влияния и самой активности внечеловеческих факторов.

Вернуться

6

Latour B. Politics of Nature. How to Bring Sciences into Democracy. Cambridge, Mass., London: Harvard University Press, 2004; Latour B. Waiting for Gaia. Composing the Common World through Arts and Politics. Lecture at The French Institute, London. November 2011: http://www.bruno-latour.fr/node/446.

Вернуться

7

Castree N. Making Sense of Nature. London, New York: Routledge, 2014. P. 237n.

Вернуться

8

Steffen W. The Anthropocene. TEDxCanberra. 14 November 2010: https://www.youtube.com/watch?v=ABZjlfhN0EQ. См. также Osborne M., Traer M. Generation Anthropocene Is Upon Us. TEDxStanford. 20 June 2013: https://www.youtube.com/watch?v=dAozZds7FRs; Jamieson D. Love in the Anthropocene. TEDxLUISS. 11 June 2015: https://www.youtube.com/watch?v=ZzM5Bwh2ESU.

Вернуться

9

См. Angus I. Facing the Anthropocene.

Вернуться

10

См. https://uk.sagepub.com/en-gb/eur/journal/anthropocene-review; http://www.journals.elsevier.com/anthropocene; https://www.elementascience.org. См. также сайт Стэнфордского университета, где можно найти аудиоматериалы, связанные с проблемой антропоцена, – Generation Anthropocene: http://anthropocene.stanford.edu/, а также Ted Radio Hour, Anthropocene: http://www.npr.org/programs/ted-radio-hour/494774287/anthropocene. Существует и электронный журнал Innovation in the Human Age. Anthropocene (переработанная версия журнала Conservation), который издается при поддержке научного объединения Future Earth, финансирующего исследования, направленные на разработку инновационных подходов в области устойчивого развития. См. http://www.anthropocenemagazine.org.

Вернуться

11

По состоянию на 26 сентября 2017 года.

Вернуться

12

По состоянию на 24 ноября 2019 года.

Вернуться

13

Nixon R. The Anthropocene. The Promise and Pitfalls of an Epochal Idea // Edge Effects. October 2014: http://edgeeffects.net/anthropocene-promise-and-pitfalls.

Вернуться

14

Понятие «среда» еще в XIX веке использовалось как синоним «окружения», «внешней обстановки». В научный обиход этот термин вошел благодаря Герберту Спенсеру. В 70‐е годы ХХ века, когда в США было основано Агентство по охране окружающей среды, а ООН утвердила экологические программы, это понятие стало общеупотребительным. Уже в XVIII веке окружающую среду воспринимали и как нечто опасное, и как то, что само находится в опасности. Существовало общее представление о ее вредоносном для здоровья загрязнении и об опасности, которую связывали с испарениями и дымом в перенаселенных городах, что увеличивало интерес ученых к гигиене и эпидемиям. См. Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 72–73.

Вернуться

15

Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 22.

Вернуться

16

Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly. P. 82–83.

Вернуться

17

Разговор о границах природы явно рифмуется с одним из важнейших событий 70‐х годов ХХ века, когда благодаря публикации подготовленного в рамках Римского клуба доклада (Meadows D. et al. The Limits to Growth. A Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind. New York: Potomac Assotiates – Universe Books, 1972) началась дискуссия о пределах роста. Представленные в докладе расчеты долгое время недооценивали, полагая, что применение еще неизвестных научных открытий и разработка новых технологий помогут «обойти» проблему истощения природных ресурсов.

Вернуться

18

Wróblewski Z. Natura i cele. Dyskusja argumentu teleologicznego na rzecz ochrony przyrody. Lublin: Wydawnictwo KUL, 2010. S. 19–29.

Вернуться

19

См., например, Dryzek J. S. The Politics of the Earth. Environmental Discourses. Oxford: Oxford University Press, 1997; Asdal K. The Problematic Nature of Nature. The Post-Constructivist Challenge to Environmental History // History and Theory, Theme Issue. 2003. Vol. 42. P. 60–74; Castree N. Making Sense of Nature.

Вернуться

20

См. Proctor J. Saving Nature in the Anthropocene // Journal of Environmental Studies and Sciences. 2013. Vol. 3. P. 83–92.

Вернуться

21

К сожалению, у употребляемого здесь понятия кризиса есть серьезный недостаток: оно не выражает всей сути проблем, с которыми мы столкнулись в XXI веке. Оно отсылает к линейному времени: кризис – это перелом, сложная, напряженная ситуация, из которой можно выйти, и тогда все встанет на свои места. Но, учитывая, что нанесен непоправимый вред, а критические пороги и переходные стадии давно остались позади, в эпоху антропоцена мы не можем «утешать» себя кризисом. Дело приняло очень серьезный оборот.

Вернуться

22

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 5–8; Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. The Earth, History and Us. London, New York: Verso, 2016. P. 40–42.

Вернуться

23

Терраформирование – изменение климатических условий другой планеты, спутника или какого-либо другого небесного тела с целью сделать их пригодными для обитания человека. – Прим. пер.

Вернуться

24

В книге я говорю о дениализме, подразумевая, как правило, «скептическое отношение к изменению климата». Такое употребление устоялось в польской литературе на эту тему. Однако в некоторых местах речь идет именно о «дениализме» в широком смысле – иррациональных убеждениях, которые строятся на игнорировании выводов науки, их отрицании и нежелании принимать их в расчет.

Вернуться

25

В оригинале автор использует другое слово греческого происхождения – marazm («истощение», «увядание»). – Прим. пер.

Вернуться

26

Эйлин Крист, американский специалист по социологии окружающей среды, придерживается примерно такого же подхода, однако предметом ее внимания являются только естественно-научные работы Крутцена и Стеффена, а также размышления на тему так называемого благого антропоцена. Crist E. On the Poverty of Our Nomenclature // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 14–33.

Вернуться

27

См., например, Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015; Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016; Angus I. Facing the Anthropocene; Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene; Hamilton C. Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene. Cambridge, MA: Polity Press, 2017. Французский историк Кристоф Боннёй, например, упоминает следующие основные типы дискурсов, сформировавшихся вокруг идеи антропоцена: 1) натуралистический естественно-научный дискурс; 2) постнатуралистическая критика антропоцена; 3) дискурс экологической катастрофы; 4) экомарксистский дискурс, утверждающий идею капиталоцена (Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene). Все эти типы учтены в настоящей книге (а кроме того, в ней рассмотрены характерный для экомодернизма дискурс благого антропоцена и риторика геоинженерии). Моя оценка и интерпретация этих дискуссий отличаются от подхода Боннея; к тому же я рассматриваю их более подробно. Приводя примеры, французский историк часто относит несхожие, на мой взгляд, позиции к одному типу дискурса. Например, теории Латура, Ульриха Бека, Энтони Гидденса и дискурс благого антропоцена он называет элементами «большого постнатуралистического нарратива» (см. Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene. P. 24–25).

Вернуться

28

Говоря о «натуралистических» перспективах или дискурсах, я имею в виду подходы, в основе которых лежит философская и методологическая традиция эмпирического экспериментального естествознания.

Вернуться

29

Подобные методы анализа можно применять в двух других научных областях – экокритике (Clark T. Ecocriticism on the Edge. The Anthropocene as a Threshold Concept. London: Bloomsbury, 2015) и уже упоминавшейся эколингвистике (Stibbe A. Ecolinguistics. Languge, Ecology and the Stories We Live By. London, New York: Routledge, 2015). Однако они не вписываются полностью ни в одно из упомянутых направлений. Экокритика (исследование литературы об окружающей среде) изучает отношения между литературой и окружающей средой. Предметом ее размышлений являются восприятие дикой природы и изображение взаимодействия человека с природной средой в литературе. В свою очередь, эколингвистика, становление которой началось в 90‐е годы ХХ века, анализирует роль языка в отношениях человека с другими видами и экосистемами. Эколингвистика воспринимает человека как элемент природных экосистем. При этом она также поднимает интересующий меня вопрос о том, как сформулировать проблему изменения климата и климатической справедливости.

Вернуться

30

См. Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene – a Personal View of What is to Be Studied. Distinguished lecture, American Association of Anthropologists, Washington, December 2014. P. 11: http://www.bruno-latour.fr/sites/default/files/139-AAA-Washington.pdf.

Вернуться

31

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 75–108; Yearley S. Cultures of Environmentalism. Empirical Studies in Environmental Sociology. Hampshire, New York: Palgrave Macmillian, 2005; ср. Bińczyk E., Derra A. (red.). Studia nad nauką oraz technologią. Wybór tekstów. Przekład zbiorowy. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2014.

Вернуться

32

Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities // Environmental Humanities. 2014. Vol. 5. P. 234; Adamson J., Gleason W., Pellow D. (ed.). Keywords for Environmental Studies. New York: New York University Press, 2015.

Вернуться

33

См. Dalby S. Framing the Anthropocene. The Good, the Bad and the Ugly // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (1). P. 34. «Зеленый камуфляж» (англ. greenwashing) – экологическая подделка, «зеленый» пиар, цель которого – ввести аудиторию в заблуждение, без каких-либо оснований представляя свою деятельность или товары как безвредные для окружающей среды, производимые в экологически чистых условиях или приносящие пользу природе.

Вернуться

34

Понятие биосферы ввел в 1875 году австрийский геолог Эдуард Зюсс, а в 30‐е годы ХХ века популяризовал советский геохимик Владимир Вернадский. Оно подразумевает единство связей между океанами, почвой, свойствами атмосферы и всем живым на планете. Иными словами, биосфера включает в себя гидросферу, литосферу и атмосферу.

Вернуться

35

Критическими порогами (tipping points) в климатологии называют моменты резкого перехода от одного стабильного состояния климата к другому (моменты изменения факторов, критических для состояния климата). Речь идет об относительно небольших изменениях с далекоидущими или необратимыми последствиями. К этому понятию я еще вернусь в следующих частях книги.

Вернуться

36

О генной инженерии как возможной реакции на риск климатической катастрофы речь пойдет в восьмой главе.

Вернуться

37

См., например, Piątek Z. Ekofilozofia. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2008; Tyburski W. Dyscypliny humanistyczne i ekologia. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2013.

Вернуться

38

Piątek Z. Ekofilozofia. S. 23.

Вернуться

39

Среди мыслителей, внесших наиболее заметный вклад в формирование традиции экофилософии и экологической этики, можно назвать Ральфа У. Эмерсона, Генри Д. Торо, Альдо Леопольда, Холмса Ролстона III, Пола У. Тейлора, Альберта Швейцера, Арне Несса и Генрика Сколимовского.

Вернуться

40

Первым документом ООН, посвященным проблеме деградации окружающей среды, был доклад Генерального секретаря ООН У Тана под названием «Человек и его среда» (1969).

Вернуться

41

Brundtland G. H. Our Common Future. Report of the World Commission on Environment and Development. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Вернуться

42

Papuziński A. Filozofia Raportu Brundtland // Sadowski R. F., Łepko Z. (red.). «Theoria» i «praxis» zrównoważonego rozwoju. 30 lat od ogłoszenia Raportu Brundtland. Warszawa: Towarzystwo Naukowe Franciszka Salezego, 2017. S. 132.

Вернуться

43

Tyburski W. Dyscypliny humanistyczne i ekologia. S. 83–91.

Вернуться

44

Ciążela H. Problemy i dylematy etyki odpowiedzialności globalnej. Warszawa: Wydawnictwo Wyższej Szkoły Pedagogiki Specjalnej im. M. Grzegorzewskiej, 2006. S. 52 n.

Вернуться

45

О формировании идеи ответственности за будущие поколения см. Birnbacher D. Verantwortung für zukünftige Generationen. Stuttgart: Reclam, 1988.

Вернуться

46

Об этом я писала раньше в работе, посвященной контролю нежелательных последствий научно-технического прогресса: Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. Filozofia wobec niepożądanych następstw praktycznego sukcesu nauki. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2012. S. 271–375.

Вернуться

47

Schönfeld M. Field, Being, Climate. Climate Philosophy and Cognitive Evolution // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 21–23.

Вернуться

48

Тема дестабилизации климата, увы, оказалась отодвинута на второй план и в академических программах по этике науки и техники. Так продолжалось по меньшей мере до 2010 года! Как отмечено в одном из исследований программ по дисциплинам, изучающим связь науки, техники и общества, в пяти англосаксонских странах тема изменения климата упоминалась всего четыре раза в документах общим объемом 1031 страница. Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 105–106.

Вернуться

49

См. Plumwood V. Nature in the Active Voice // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 34.

Вернуться

50

См. http://faculty.cas.usf.edu/mschonfe. См., например, Coward H., Hurka T. Ethics and Climate Change. The Greenhouse Effect. Ontario: Wilfred Laurier University Press, 1993; Gardiner S. M. Ethics and Global Climate Change // Ethics. 2004. Vol. 114. P. 555–600; Garvey J. The Ethics of Climate Change. London: Continuum, 2008; Gardiner S. M. et al. Climate Ethics. Essential Readings. Oxford: Oxford University Press, 2010; Broome J. Climate Matters. Ethics in a Warming World. New York: W. W. Norton, 2012; см. также журнал Climate Philosophy Newsletter, издававшийся в 2007–2012 годах.

Вернуться

51

Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. Józefów: Wydawnictwo Wyższej Szkoły Gospodarki Euroregionalnej im. Alcide de Gasperi, 2017.

Вернуться

52

Irwin R. Heidegger, Politics and Climate Change. Risking It All. London: Continuum Press, 2008; Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010.

Вернуться

53

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. Climate Change, Intergenerational Ethics and the Problem of Moral Corruption // Environmental Values. 2006. Vol. 15. P. 397–413; Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. The Ethical Tragedy of Climate Change. New York: Oxford University Press, 2011.

Вернуться

54

Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. The Human Turn. Hampshire, New York: Palgrave Macmillan, 2016. P. viii n.

Вернуться

55

Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene.

Вернуться

56

Термин ввел польский специалист по социологии техники Лех В. Захер. Технологический императив – это убеждение, что еще неизвестные нам открытия и будущие достижения техники станут панацеей от экономических, социальных и экологических недугов человечества: Zacher L. W. Transformacje społeczeństw. Od informacji do wiedzy. Warszawa: Wydawnictwo C. H. Beck, 2007. S. 171. В англоязычной литературе такую позицию называют technological fix («техническое решение проблемы») или technological shortcut («быстрое решение техническими средствами»).

Вернуться

57

Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. Katowice: Wydawnictwo Sonia Draga, 2016. S. 393.

Вернуться

58

Понятие климата обладает особым онтологическим статусом и историей. В отличие от погоды, климат представляет собой функциональный континуум окружающей среды и в то же время динамичную, развивающуюся структуру отношений: Schönfeld M. Field, Being, Climate. Climate Philosophy and Cognitive Evolution. P. 24. В эпоху Просвещения о нем писали Христиан фон Вольф (Wolff C. Aerometria Elementa in quibus aliquot aeris vires ac proprietates iuxta methodum Geometrarum demonstrantur. Leipzig, 1709) и Иммануил Кант, хотя работы, где они рассматривали идею климата, не вызвали широкого резонанса. Климат – условие существования всего живого. Поначалу, в XVIII веке, понятие климата ассоциировалось прежде всего с топографией. Интересно, что понятие общепланетарного, мирового климата появилось лишь относительно недавно. В обиход естественных наук оно вошло незадолго до Второй мировой войны, ранее же климат считался региональным явлением. См. Hamilton C. Defiant Earth. P. 11.

Вернуться

59

Edwards P. N. A Vast Machine. Computer Models, Climate Data, and the Politics of Global Warming (Infrastructures). Cambridge, MA: MIT Press, 2010. Без новейших компьютерных технологий создание удовлетворительных климатических моделей оказалось бы попросту невозможным. См. Yearley S. Nature and the Environment in Science and Technology Studies // Hackett E. J. et al. (ed.). The Handbook of Science and Technology Studies. Cambridge, MA: MIT Press, 2008. P. 923.

Вернуться

60

Ср. Pearce W., Grundmann R., Hulme M. Beyond Counting Climate Consensus // Environmental Communication. 2017. Vol. 11 (6). P. 7.

Вернуться

61

См. Collins H. M. An Empirical Relativist Programme in the Sociology of Scientific Knowledge // Knorr-Cetina K., Mulkayr M. (ed.). Science Observed. Perspectives on the Social Study of Science. London: Sage Publications, 1983. P. 85–113. Имеется в виду невозможность подкрепить теорию эмпирическими данными – проблема, на которую указывают многие современные ученые, – и неточность результатов лабораторных исследований, о которой писали с точки зрения социологии научного познания и постконструктивизма. См. Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. S. 92–112.

Вернуться

62

При положительной обратной связи следствия способствуют сохранению причины (самоподдержка), а при отрицательной – противостоят причине (саморазрушение).

Вернуться

63

Ср. Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. P. 13.

Вернуться

64

Edwards P. N. A Vast Machine. P. 438–439; см. также Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 47.

Вернуться

65

Библиография работ в области точных наук, посвященных перечисленным исследованиям, слишком обширна, чтобы приводить ее здесь. Ее можно найти, например, в подробных отчетах Межправительственной группы экспертов по изменению климата. Следует отметить, что систематические измерения уровня CO₂ в атмосфере проводятся только с конца 1950‐х годов. Среди работ, показывающих катастрофические последствия глобального потепления, заслуживает внимания книга «Изменение климата. Иллюстрированная наука» (Climate Change. Picturing the Science) Гэвина Шмидта – климатолога, сотрудничающего с НАСА. Его соавтором выступил известный фотограф Джошуа Вольф: Schmidt G., Wolfe J. Climate Change. Picturing the Science. New York: W. W. Norton, 2009.

Вернуться

66

IPCC. Climate Change 2007. Synthesis Report. R. K. Pachauri, A. Reisinger (ed.): https://www.ipcc.ch/pdf/assessment-report/ar4/syr/ar4_syr_full_report.pdf; IPCC. Climate Change 2014: Synthesis Report. Contribution of Working Groups I, II and III to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. R. K. Pachauri, L. Meyer (ed.). Geneva, 2014: http://www.ipcc.ch/pdf/assessment-report/ar5/syr/SYR_AR5_FINAL_full_wcover.pdf; IPCC. Summary for Policymakers. Climate Change 2014. Impacts, Adaptation, and Vulnerability. Part A: Global and Sectoral Aspects. Contribution of Working Group II to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. C. B. Field et al. (ed.). Cambridge, UK, New York: Cambridge University Press, 2014. P. 1–32.

Вернуться

67

Разумеется, существуют и естественные выбросы парниковых газов, не связанные с деятельностью человека.

Вернуться

68

Yearley S. et al. Perspectives on Global Warming. Book Symposium // Metascience. 2012. Vol. 21 (1). P. 11.

Вернуться

69

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. How a Handful of Scientists Obscured the Truth on Issues from Tobacco Smoke to Global Warming. New York: Bloomsbury Press, 2010. P. 214.

Вернуться

70

См. http://www.kgeof.pan.pl, вкладка Aktualności i wydarzenia («Новости и события»; в настоящее время вкладка неактивна). См. также http://www.kgeof.pan.pl/images/stories/pliki/Stanowisko_Komitetu.doc. Подобные доводы в пользу тезиса об антропогенных причинах климатических изменений и серьезности этой проблемы предоставили в том числе Всемирная метеорологическая организация, океанографические организации, академии наук (в ряде стран, в том числе Польская академия наук), научные общества и советы, Европейский научный фонд.

Вернуться

71

См. http://www.ipcc.ch. 12 октября 2007 года МГЭИК и Альберт Арнольд Гор-младший были удостоены Нобелевской премии мира «за деятельность по изучению и распространению информации об антропогенных причинах изменения климата» и за работу, нацеленную на борьбу с глобальным потеплением.

Вернуться

72

По оценкам экспертов, уничтожение лесов увеличивает объем выбросов парниковых газов, обусловленных деятельностью человека, на 15–20 процентов, причем почти половина выбросов, связанных с вырубкой лесов, приходится на долю двух стран – Бразилии и Индонезии. Stern N. The Global Deal. Climate Change and the Creation of a New Era of Progress and Prosperity. New York: Public Affairs, 2009. P. 165 ff. Последовательное сведение лесов объясняется высоким спросом на такие товары, как пальмовое масло и соя, которые выращивают на очищенных от леса землях. Как отмечает Спет, за последние полвека Индонезия потеряла более 40 процентов лесов и из‐за частых лесных пожаров заняла третье место в мире по выбросу парниковых газов. Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. Capitalism, the Environment, and Crossing from Crisis to Sustainability. New Haven, London: Yale University Press, 2008. P. 30–31.

Вернуться

73

«С вероятностью Х процентов» – техническая формулировка, употребляемая в докладах МГЭИК.

Вернуться

74

При этом в первую очередь затопило бы Бангладеш и острова в Тихом океане, например Тувалу.

Вернуться

75

См. http://climate.nasa.gov/vital-signs/global-temperature. Результаты исследований НАСА совпадают с выводами отделения климатологии Университета Восточной Англии и Национального управления океанических и атмосферных исследований США.

Вернуться

76

IPCC. Summary for Policymakers. Climate Change 2014. P. 12.

Вернуться

77

Доклады МГЭИК – международные документы ООН, написанные официальным языком. Степень единодушия среди ученых, точности, доверия к результатам, а также подтвержденности указанных обстоятельств эмпирическими данными и выводами из приведенных исследований выражена в документе с помощью таких формулировок, как уже упомянутое выражение «с вероятностью Х процентов», «очень высокая / высокая / средняя / низкая / очень низкая степень вероятности» (или «уверенности», или «единодушия»). Ср. Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. S. 107. Кроме того, в докладе использованы сокращения, которые, на мой взгляд, смягчают драматизм содержания, придавая сообщению формальную, нейтральную интонацию, ассоциирующуюся с объективностью. Например, мы читаем: «RFC 2 and 4» – то есть данная проблема относится к числу «поводов для беспокойства» (reasons for concern), перечисленных в докладе под номерами 2 и 4. Из-за официального языка, которым написаны доклады МГЭИК, неспециалисты, читая их, не осознают в полной мере опасности климатических изменений: Gifford R. The Dragons of Inaction. Psychological Barriers that Limit Climate Change Mitigation and Adaptation // American Psychologist. 2011. Vol. 66 (4). P. 292.

Вернуться

78

В книге я использую эти выражения как синонимы.

Вернуться

79

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 64–70.

Вернуться

80

Zalasiewicz J., Williams M. The Goldilock Planet. The Four Billion Year Story of Earth’s Climate. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 204–205, со ссылкой на: Angus I. Facing the Anthropocene. P. 69.

Вернуться

81

IPCC. Summary for Policymakers. Climate Change 2014. P. 12.

Вернуться

82

См. http://www.kgeof.pan.pl, вкладка Aktualności i wydarzenia (сейчас эта вкладка неактивна). См. также http://www.kgeof.pan.pl/images/stories/pliki/Stanowisko_Komitetu.doc.

Вернуться

83

См. http://www.planetaziemia.pan.pl/GRAF_aktual/Stan_ZO-PAN.pdf.

Вернуться

84

См. Yearley S. Nature and the Environment in Science and Technology Studies. P. 928.

Вернуться

85

Stern N. The Global Deal. P. 32.

Вернуться

86

Интересно, что о возможных климатических изменениях, обусловленных деятельностью человека, говорил еще древнегреческий философ Феофраст (около 370–287 до н. э.). См. Hulme M. The Conquering of Climate. Discourses of Fear and Their Dissolution // The Geographical Journal. 2008. Vol. 174 (1). P. 5–16. В начале XIX века было много написано о климатических катастрофах, причиной которых являются люди, – например, о последствиях вырубки лесов. Французское правительство порекомендовало Парижской академии наук проводить совместно с Королевским обществом в Лондоне исследования вероятных изменений климата, вызванных преобразованием природного ландшафта. Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly. P. 74–75.

Вернуться

87

Callendar G. The Artificial Production of Carbon Dioxide and Its Influence on Temperature // Quarterly Journal of the Royal Meteorological Society. 1938. Vol. 64. P. 223–240. Каллендар развивал гипотезу, сформулированную в XIX веке Сванте Августом Аррениусом. См. Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. S. 40–41.

Вернуться

88

Fleming J. R. Fixing the Sky. The Checkered History of Weather and Climate Control. New York: Columbia University Press, 2010. P. 226.

Вернуться

89

Hulme M. The Conquering of Climate. P. 10.

Вернуться

90

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 238. В то время технологии компьютерного моделирования климатических явлений еще только зарождались.

Вернуться

91

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 78–88.

Вернуться

92

Ibid. P. 86.

Вернуться

93

McNeill J. R. Can History Help Us with Global Warming? // Campbell K. M. (ed.). Climatic Cataclysm. The Foreign Policy and National Security Implications of Climate Change. Washington, DC: The Brookings Institution, 2008. P. 43.

Вернуться

94

Pearce W. et al. Beyond Counting Climate Consensus // Environmental Communication. 2017. Vol. 11 (6). P. 724.

Вернуться

95

Hansen J. et al. Climate Impact of Increasing Carbon Dioxide // Science. 1981. Vol. 213. P. 957–966.

Вернуться

96

Norgaard K. M. Living in Denial. Climate Change, Emotions and Everyday Life. Cambridge, MA, London: MIT Press, 2011. P. 183.

Вернуться

97

См. Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 225.

Вернуться

98

В 1992 году этот документ подписали 154 государства и Европейское экономическое сообщество, а в 1994 году он вступил в силу.

Вернуться

99

Luke T. W. Education at the End of Nature. Learning to Cope with Climate Change // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 109.

Вернуться

100

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 66. Говорить об обратимости таких перемен можно лишь в случае, если мыслить в перспективе сотен тысяч лет.

Вернуться

101

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change. P. 49.

Вернуться

102

См. Gillis J. Trzeci dzwonek klimatyczny // Przekrój. 2017. Vol. 2 (3557)/17. S. 136.

Вернуться

103

Gilding P. The Great Disruption. Why the Climate Crisis Will Bring on the End of Shopping and the Birth of a New World. New York: Bloomsbury Press, 2011; Gilding P. The Earth is Full. TED Talks. 2012: https://www.ted.com/talks/paul_gilding_the_earth_is_full?language=pl. В настоящее время (с 2016 года) президентом Республики Кирибати является Танети Маамау.

Вернуться

104

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 24, 34; Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 80; Norgaard K. M. Living in Denial. P. 185. Билл Маккиббен – американский журналист, занимающийся охраной окружающий среды, – подчеркивает, что за летний период 2012 года мы потеряли 80 процентов постоянного ледяного покрова Арктики. К 2020 году, отметил он, она может растаять полностью. McKibben B. The World in 2050. Creating/Imagining Just Climate Futures. Лекция на онлайн-конференции Environmental Humanities Initiative. University of California, Santa Barbara. 2016: http://ehc.english.ucsb.edu/?p=15197. Авторы фильма «Спасти планету» (Before the Flood, 2016, реж. Ф. Стивенс) считают, что в 2040 году Северный полюс, лишенный ледяного покрова, можно будет переплыть (см. 14–15-ю минуты фильма).

Вернуться

105

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 40.

Вернуться

106

Ср. Stern N. The Global Deal. P. 4

Вернуться

107

Более ранняя договоренность, достигнутая в 1989 году в Торонто, предусматривала сокращение выбросов CO₂ на 20 процентов к 2005 году. К сожалению, ни одно государство этого обязательства не выполнило. Jackson T. Prosperity without Growth. Economics for a Finite Planet. London, Sterling, VA: Earthscan, 2009. P. 135. Note 32.

Вернуться

108

См. McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto. The Conservative Movement’s Impact on U. S. Climate Change Policy // Social Problems. 2003. Vol. 50 (3). P. 348–373.

Вернуться

109

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude. P. 61; Lewis J. Beyond Consumer Capitalism. Media and the Limits to Imagination. Cambridge, MA: Polity Press, 2013. P. 30.

Вернуться

110

Jackson T. Prosperity without Growth. P. 174, 184.

Вернуться

111

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 103.

Вернуться

112

Klein N. This Changes Everything. Capitalism vs. The Climate. New York: Simon & Schuster, 2014. P. 543.

Вернуться

113

Blühdorn I. A Much-Needed Renewal of Environmentalism? // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 156–167.

Вернуться

114

Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 153.

Вернуться

115

Nordhaus W. D. Climate Clubs. The Central Role of the Social Sciences in Climate Change Policy. Harvard University. 4 November 2015: https://vimeo.com/146673776.

Вернуться

116

Irwin R. Introduction // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 5, 14; Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude. P. 51.

Вернуться

117

См. Haraway D. J. Staying with the Trouble. Anthropocene, Capitalocene, Chthulucene // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 71, n. 40.

Вернуться

118

Jacobson M. Z., Delucchi M. A. A Plan to Power 100 Percent of the Planet with Renewables // Scientifc American. November 2009. P. 58–59; ср. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 172 n.; Klein N. This Changes Everything. P. 183–184.

Вернуться

119

Stern N. The Global Deal. P. 87.

Вернуться

120

Ibid. P. 86. В силу причин эволюционного характера человеку свойственно принимать во внимание прежде всего опасности и выгоды, которые он различает в настоящем, и игнорировать отдаленные и слишком абстрактные проблемы. О механизмах недооценки риска, расположенного на большом временном и пространственном расстоянии, см. Gifford R. The Dragons of Inaction. P. 290–302.

Вернуться

121

CO₂e – эквивалент диоксида углерода для других парниковых газов, таких как метан, фреоны или закись азота. Ppm (англ. parts per million, «частей на миллион») – миллионная доля.

Вернуться

122

Stern N. The Global Deal. P. 48.

Вернуться

123

Как подчеркивает Стерн, бездействие – отсутствие реакции – тоже своего рода выбор. Важно отдавать себе отчет, какова ставка в игре, когда речь идет о цене бездействия в отношении проблемы климата. Вот что пишет об этом, в частности, Марцин Попкевич: «Затопленные порты, островные государства и дельты рек, мертвые океаны, сокращение урожая в Африке на 50 процентов, постоянная засуха в Средиземноморье, голод, от которого пострадают миллионы людей, упадок целых стран, рост терроризма, десятки миллионов отчаявшихся беженцев (из стран, доля которых в общем объеме выбросов ничтожна), которые хлынут в Европу, и, наконец, вымирание множества видов». Popkiewicz M. Polska bez węgla // Polski węgiel. Warszawa: Wydawnictwo Krytyki Politycznej, 2015. S. 163. См. также Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. Katowice: Wydawnictwo Sonia Draga, 2016.

Вернуться

124

Stern N. The Global Deal. P. 94.

Вернуться

125

Brooke J. L. Climate Change and the Course of Global History. A Rough Journey. Cambridge, MA: Cambridge University Press, 2014. P. 563.

Вернуться

126

Klein N. This Changes Everything. P. 86. Наоми Кляйн – автор важной в контексте моей работы книги «Капитализм против климата. Это меняет все» (This Changes Everything: Capitalism vs. the Climate). См. также Lewis A. This Changes Everything. Tribeca Film Institute, 2015 (фильм). Кляйн состояла в правлении 350.org, организации, которая занимается защитой окружающей среды и одним из основателей которой был уже упоминавшийся Билл Маккиббен.

Вернуться

127

Scranton R. Learning to Die in the Anthropocene. Reflections on the End of a Civilization. San Francisco: City Lights, 2015.

Вернуться

128

Moore J. W. Metabolic Rift or Metabolic Shift? From Dualism to Dialectics in the Capitalist World Economy. 2014. P. 19: https://worldecologynetwork.files.wordpress.com/2016/09/moore-metabolic_rift_or_metabolic_shift-final-2016.pdf. Ссылка дана на последнюю версию текста Мура. Цитируемое предложение содержалось только в черновой версии, в 2014 году размещенной на странице автора: https://jasonwmoore.com.

Вернуться

129

Klein N. This Changes Everything. P. 68.

Вернуться

130

См. Lewis J. Beyond Consumer Capitalism. P. 34–35.

Вернуться

131

Gifford R. The Dragons of Inaction. Благодарю Адриана Вуйчика с кафедры психологии Университета Николая Коперника за то, что он указал мне на эти исследования.

Вернуться

132

Ibid. P. 297.

Вернуться

133

Gifford R. The Dragons of Inaction. P. 293–294.

Вернуться

134

См. Schwägerl C. The Anthropocene. The Human Era and How It Shapes Our Planet. Santa Fe, London: Synergetic Press, 2014.

Вернуться

135

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 78.

Вернуться

136

Ibid. P. 42.

Вернуться

137

Этот принцип прописан в Рамочной конвенции ООН об изменении климата.

Вернуться

138

Двойной учет – искажение процедуры, в ходе которой происходит подсчет сокращения выбросов парниковых газов, в рамках системы торговли квотами на такие выбросы. Такое искажение происходит, когда выбросы парниковых газов, являющиеся результатом определенных видов деятельности, приписываются нескольким субъектам в цепочке поставок, вследствие чего объем выбросов, обозначенный в отчете, превышает реальный объем выбросов в результате данных видов деятельности.

Вернуться

139

Ballard G. et al. Special Report on Oil // The Economist. 26 November 2016. P. 5. При этом следует иметь в виду, что исследования, касающиеся предполагаемых запасов ископаемого топлива, всецело находятся под контролем энергетических корпораций. См. Bendyk E. Świat bez węgla // Polski węgiel. Warszawa: Wydawnictwo Krytyki Politycznej, 2015. S. 26.

Вернуться

140

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 96.

Вернуться

141

Ibid. P. 89.

Вернуться

142

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 4; Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 6.

Вернуться

143

PICIRCA. Potsdam Institute for Climate Impact Research and Climate Analytics. 2014. Turn Down the Heat. Confronting the New Climate Normal. Washington, DC: World Bank, 2014.

Вернуться

144

Ср. Klein N. This Changes Everything. P. 23–24.

Вернуться

145

Ср. Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene. P. 145.

Вернуться

146

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 181.

Вернуться

147

См. Mooney C. Whatever Trump Decides on Paris, He’s Already Taken the U. S. out of the Climate Game // The Washington Post. 30 May 2017.

Вернуться

148

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. Climate Change, Intergenerational Ethics and the Problem of Moral Corruption. P. 397–413; Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. The Ethical Tragedy of Climate Change.

Вернуться

149

Junger S. The Perfect Storm. A True Story of Men against the Sea. New York; W. W. Norton & Company, 1997. В 2000 году режиссер Вольфганг Петерсен снял по книге Джангера одноименный фильм.

Вернуться

150

См. Kolbert E. The Sixth Extinction. An Unnatural History. New York: Henry Holt and Company, 2014. P. 97.

Вернуться

151

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. P. 403. Известно, например, что около 56 миллионов лет назад количество CO₂ в атмосфере Земли резко возросло из‐за извержения вулкана либо столкновения с кометой, вследствие чего средняя температура повысилась на 5–9 °C. Процесс абсорбции выброшенного тогда в атмосферу углекислого газа занял целых двести тысяч лет.

Вернуться

152

Как отмечало в 2011 году Международное энергетическое агентство (World Energy Outlook), если к 2017 году не остановить рост объемов выбросов по всему миру, то достаточно пользоваться уже существующей инфраструктурой (электростанциями, шахтами, автомобильным транспортом, авиасообщением, заводами), чтобы перешагнуть критический порог глобального потепления, то есть повышения температуры более чем на 2 °C. Popkiewicz M. Polska bez węgla. S. 157.

Вернуться

153

Hardin G. Tragedy of the Commons // Science. 1968. Vol. 162. P. 1243–1248.

Вернуться

154

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. P. 402.

Вернуться

155

Ibid. P. 401–402.

Вернуться

156

Ibid. P. 406.

Вернуться

157

Cochet Y. Green Eschatology // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 119.

Вернуться

158

До среднестатистического потребителя информации сведения о глобальном потеплении зачастую доходят в форме сигналов со стороны Голливуда и индустрии развлечений, которая таким образом решает проблему отсутствия зимних пейзажей в таких сериалах, как «Игра престолов» (Game of Thrones), или, еще раньше, в фильме «Выживший» (The Revenant) с Леонардо Ди Каприо.

Вернуться

159

Cochet Y. Green Eschatology. P. 114.

Вернуться

160

Zerubavel E. The Elephant in the Room. Silence and Denial in Everyday Life. London: Oxford University Press, 2006.

Вернуться

161

Cohen S. States of Denial. Knowing about Atrocities and Suffering. Cambridge, MA: Polity Press, 2001; ср. Norgaard K. M. Living in Denial. P. 10; Washington H. W. Human Dependence on Nature. How to Help Solve the Environmental Crisis. New York: Earthscan, Routledge, 2013. P. 91. Добавим, что Коэн не занимался тематикой климатических изменений, а писал о дениализме в контексте нарушения прав человека.

Вернуться

162

Washington H. W. Human Dependence on Nature. P. 93–96.

Вернуться

163

Norgaard K. M. Living in Denial.

Вернуться

164

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 12

Вернуться

165

Ibid. P. 178.

Вернуться

166

Ibid. P. 11, 215.

Вернуться

167

Ibid. P. 61.

Вернуться

168

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 61.

Вернуться

169

Ibid. P. 120 n., 186–187.

Вернуться

170

На «коварных» проблемах я остановлюсь подробнее в четвертой главе.

Вернуться

171

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 190.

Вернуться

172

Norgaard K. M. Living in Denial. P. xix.

Вернуться

173

Ibid. P. 217.

Вернуться

174

Как отмечает Гиффорд, люди понимают, что их индивидуальные усилия, направленные на снижение вредоносных выбросов, на самом деле не дают удовлетворительного результата, из‐за чего и возникает фатализм. Этот фатализм порожден ощущением бессилия. См. Gifford R. The Dragons of Inaction. P. 297. Кроме того, люди настороженно относятся к авторитетам, призывающим их действовать на благо экологии (переходить на возобновляемые источники энергии, отказываться от воздушного транспорта), поскольку видят, что предлагаемые программы по охране окружающей среды часто неэффективны и трудноосуществимы.

Вернуться

175

Исследование, проведенное норвежским биологом Ханно Сандвиком на материале данных из сорока шести стран мира, показало, что готовность населения поддерживать политику снижения выбросов обратно пропорциональна ВВП данного государства и объему уже выброшенных им в атмосферу парниковых газов. Чем выше ВВП страны и ее доля в мировом объеме выбросов парниковых газов, тем меньше энтузиазма ее жители испытывают в отношении проектов, направленных на стабилизацию климата. Sandvik H. Public Concern over Global Warming Correlates Negatively with National Health // Climatic Change. 2008. Vol. 90 (3). P. 333–341.

Вернуться

176

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 195. В нарративах об изменении климата, построенных на риторике вины, встречается и другая поразительная метафора – «экологический Холокост». Понятие Холокоста в этом контексте употребляется как синоним абсолютного зла. Craps S. et al. Memory Studies and the Anthropocene. A Roundtable // Memory Studies. 2018. Vol. 11 (4). P. 9.

Вернуться

177

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 202.

Вернуться

178

Ibid. P. 177–183.

Вернуться

179

Разумеется, способ подачи материала в СМИ и в заявлениях различных авторитетов в равной мере влияет на то, какие именно темы оказываются вытеснены из публичной сферы.

Вернуться

180

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 201.

Вернуться

181

Ibid. P. 208.

Вернуться

182

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 221–222.

Вернуться

183

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt.

Вернуться

184

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. A View from The Future. New York: Columbia University Press, 2014.

Вернуться

185

Ibid. P. 64–66.

Вернуться

186

В повести Орескес и Конуэй к тому же напрямую отсылают к категории антропоцена. Авторы высказывают предположение, что будущее докажет архаичность понятия «окружающая среда», которое безосновательно отделяет человека от того, что вне его.

Вернуться

187

Любопытно, что к аналогичному риторическому приему прибегла и Рейчел Карсон в книге «Безмолвная весна» (Silent Spring), где автор с позиций гипотетического будущего задается вопросом, как получилось, что весна стала безмолвной – не слышно пения птиц: Carson R. Silent Spring. Boston, MA: Houghton Mifflin, 1962. Русский перевод: Карсон Р. Безмолвная весна. М.: Прогресс, 1965. По тому же принципу строится повествование в парадокументальном научно-фантастическом фильме Фрэнни Армстронг с красноречивым названием «Век глупцов» (The Age of Stupid, 2009), где изображены последствия климатической катастрофы.

Вернуться

188

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. P. 12.

Вернуться

189

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. P. 13.

Вернуться

190

Ibid. P. 78.

Вернуться

191

Известно, что у исследователей, занимающихся точными науками, намного больше шансов на внимание скептиков и что они обладают бóльшим авторитетом, нежели представители гуманитарных дисциплин: Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities. P. 250–251. При этом в академической системе наград недостаточно учитываются заслуги, выходящие за рамки университетской среды, в том числе консультационная деятельность (например, участие в разработке эффективных программ охраны окружающей среды).

Вернуться

192

Oreskes N. Metaphors and Warfare and the Lessons of History. Time to Revisit a Carbon Tax? // Climatic Change. 2011. Vol. 104. P. 223. Пожалуй, особенно трогательны в этом отношении тексты Джеймса Хансена. В книге «Бури моих внуков. Правда о надвигающейся климатической катастрофе и наш последний шанс спасти человечество» (Storms of My Grandchildren. The Truth about the Coming Climate Catastrophy and Our Last Chance to Save Humanity) (Hansen J. Storms of My Grandchildren. The Truth about the Coming Climate Catastrophy and Our Last Chance to Save Humanity. New York: Bloomsbury Press, 2009) он неоднократно размышляет, какие, например, совершил ошибки, пытаясь еще с 1980‐х годов обратить внимание представителей власти и Конгресса США на серьезность проблемы климатических изменений.

Вернуться

193

Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 41.

Вернуться

194

См. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 11, 27.

Вернуться

195

Revkin A. An Anthropocene Journey. 2016: http://www.anthropocenemagazine.org/anthropocenejourney/; ср. Dalby S. Framing the Anthropocene. P. 36.

Вернуться

196

См. Wilson E. O. The Creation. An Appeal to Save Life on Earth. New York: W. W. Norton, 2006; McBrien J. Accumulating Extinction. Planetary Catastrophism in the Necrocene // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 116–137; Revkin A. An Anthropocene Journey. Американский экотеолог Томас Берри в другом контексте писал об экозое – эре, «дающей прибежище жизни»: она должна наступить, когда человек будет проявлять подлинную заботу о планете. См. Sadowski R. F. Thomas Berry – prorok ery ekozoicznej // Studia Ecologiae et Bioethicae. 2009. Vol. 7 (2). P. 205–216.

Вернуться

197

См. Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. The Great Acceleration // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2 (1). P. 81–98. При этом любопытно, что, определяя точку отсчета антропоцена, мы должны учитывать уже начавшиеся необратимые изменения, а их главные последствия (указывающие, в какой мере человек уже вмешался в экологию) мы сможем наблюдать лишь в следующие десятилетия или столетия. Понятно, что, поскольку углекислый газ задерживается в атмосфере на сотни лет, наше безразличие к сегодняшним опасностям серьезно затрудняет решение климатической проблемы нашим потомкам. Stern N. The Global Deal. P. 12.

Вернуться

198

Термин «великое ускорение» (или «период большого ускорения» – Great Acceleration) впервые прозвучал в 2005 году в Берлине на конференции, посвященной истории отношений человека и окружающей среды. Выражение отсылает к названию книги Карла Поланьи «Великая трансформация» (The Great Transformation), в которой описаны процесс формирования и внутренние слабости рыночного общества в Англии XVIII–XIX веков (Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002). Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. P. 82; McNeill J. R. Has Humanity Pushed Earth into a New Geological Epoch – the «Anthropocene»? 2016. http://www.historicalclimatology.com/interviews/a-conversation-with-j-r-mcnei.

Вернуться

199

Экоцид – антропогенная катастрофа, разрушение экосистем на определенной территории, вызванное человеческой деятельностью (см., например, Hossay P. Unsustainable. A Primer for Global Environmental and Social Justice. London: Zed Books, 2006). Важно подчеркнуть, что дискуссия об антропоцене предполагает концепцию экоцида в масштабах планеты.

Вернуться

200

См. Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene // Nature. 2015. Vol. 519. P. 177.

Вернуться

201

В переносном смысле я употребляю слова «эпоха», «эра», «век», «период» как синонимы, когда пишу, например, об «эре разрушения», «эпохе отрицания» или «веке затмения». Однако, говоря об антропоцене с точки зрения геологии, следует использовать термин «эпоха».

Вернуться

202

См. Zalasiewicz J. et al. Are We Now Living in the Anthropocene? // GSA Today. A Publication of Geological Society of America. 2008. Vol. 18 (2). P. 4–8; Steffen et al. The Anthropocene. Conceptual and Historical Perspectives // Philosophical Transactions of the Royal Society. Series A. 2011. Vol. 369. P. 842–867.

Вернуться

203

См. Hamilton C. Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene. P. 1.

Вернуться

204

См. Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene. P. 172.

Вернуться

205

См. Waters et al. The Anthropocene is Functionally and Stratigraphically Distinct from the Holocene // Science. 2016. Vol. 351. P. 137–147; Craps et al. Memory Studies and the Anthropocene. P. 2; ср. Bendyk E. Witajcie w antropocenie // Niezbędnik Inteligenta: Wielkie Post, Polityka. 2017. Vol. 1. P. 102–105.

Вернуться

206

Как шутил Бруно Латур на одной из лекций в 2016 году, более семи миллиардов жителей Земли уже не первый год ждут, пока геологи определятся, какой дух времени, Zeitgeist, нам ныне сопутствует. Ирония заключается еще и в том, что заседания РГА в Берлине проходили при частичной поддержке Дома культур мира – международного музея современного искусства. Таким образом, представители творческих профессий финансировали научные дискуссии о сущности духа времени. См. Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene – a Personal View of What is to Be Studied. Из лекции Бруно Латура: On Not Joining the Dots. Land… Earth… Globe… Gaia… / Radcliffe Institute for Advanced Study. Harvard University, Cambridge, MA. 20.10.2016.

Вернуться

207

Экономист и эколог Кейт Рэйуорт подчеркивает, что РГА состоит в основном из белых мужчин. Так как это симптом более обширной проблемы – угнетения женщин и ущемления их прав, Рэйуорт предлагает альтернативный термин – «мантропоцен».

Вернуться

208

McNeill J. R. Has Humanity Pushed Earth into a New Geological Epoch – the «Anthropocene»?

Вернуться

209

Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene.

Вернуться

210

Sandom et al. Global Late Quaternary Megafauna Extinctions Linked to Humans, not Climate Change // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2014. Vol. 281: http://rspb.royalsocietypublishing.org/content/royprsb/281/1787/20133254.full.pdf; см. также Diamond J. Guns, Germs, and Steel. The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton & Company, 1997. Ch. 1.

Вернуться

211

Ruddiman W. Plows, Plagues, and Petroleum. How Humans Took Control of Climate. Princeton: Princeton University Press, 2005. Кстати, подобные процессы сопутствовали и гораздо более позднему распространению эффективных сельскохозяйственных практик, таких как севооборот с высаживанием клевера, который в Европе начали применять около 1750 года.

Вернуться

212

Ср., например, Hamilton C. The Anthropocene as Rupture // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (2). P. 95.

Вернуться

213

Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 15.

Вернуться

214

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature? // Ambio. 2007. Vol. 36 (8). P. 615.

Вернуться

215

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. P. 91–93; Hamilton C. Defiant Earth. P. 15.

Вернуться

216

Crosby A. W. Ecological Imperialism. The Biological Expansion of Europe 900–1900. New York: Cambridge University Press, 2004; Crosby A. W. The Colombian Exchange. Westport: Praeger Publishers, 2003.

Вернуться

217

McNeill J. R. Something New Under the Sun. An Environmental History of the Twentieth-Century World. New York: W. W. Norton & Company, 2000. P. 266.

Вернуться

218

Ibid. P. 252–262.

Вернуться

219

Развитие человеческой цивилизации создало особенно благоприятные условия для размножения таких видов, как крыса, кролик, таракан, воробей, овца, коза и курица, равно как и для множества вирусов, вызывающих простудные заболевания. McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 263–264.

Вернуться

220

Kolbert E. The Sixth Extinction. Ch. 10.

Вернуться

221

Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene. P. 175.

Вернуться

222

Hamilton C. Defiant Earth. P. 18.

Вернуться

223

На роль подходящих маркеров «великого ускорения» могли бы претендовать также изотопы олова, микропластик в Мировом океане и даже пыльца генно-модифицированных растений. В таком контексте принято говорить о «техноископаемых» (англ. technofossils). К ним относятся пластик, бетон и другие получаемые промышленным способом материалы.

Вернуться

224

Zalasiewicz J. et al. Are We Now Living in the Anthropocene?; ср. Borowski M., Sugiera M. Postscriptum. Spory o antropocen // Borowski M., Sugiera M. Sztuczne natury. Performance technonauki i sztuki. Kraków: Księgarnia Akademicka, 2016. S. 481.

Вернуться

225

См. Schwägerl C. The Anthropocene. P. 71.

Вернуться

226

Считается, что около 70 процентов ресурсов питьевой воды потребляет сельское хозяйство.

Вернуться

227

Steffen W. et al. Global Change and the Earth System. A Planet Under Pressure. Stockholm: Springer, IGBP Secretariat, 2004. См. http://www.igbp.net.

Вернуться

228

Кроме того, мы потеряли уже 20 процентов всех коралловых рифов, а еще 20 процентам нанесен серьезный ущерб. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 35–46. За последние тридцать лет Большой Барьерный риф утратил половину кораллового покрова, а коралловый покров рифов у берегов Карибских островов сократился почти на 80 процентов. В последнем случае дополнительной причиной стала бактериальная инфекция, которую называют «белой чумой». Kolbert E. The Sixth Extinction. P. 107.

Вернуться

229

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture.

Вернуться

230

См. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 29–32.

Вернуться

231

Hamilton C. Defiant Earth. P. 12. Тем не менее в книге в силу устоявшейся языковой традиции я буду и дальше пользоваться терминами «окружающая среда» и «изучение окружающей среды».

Вернуться

232

См. Lovelock J. Gaia. New York: Oxford University Press, 2000; Lovelock J. The Revenge of Gaia. Earth’s Climate Crisis and the Fate of Humanity. New York: Basic Books, 2006; Lovelock J. The Vanishing Face of Gaia. A Final Warning. New York: Basic Books, 2009; Margulis L. The Symbiotic Planet. A New Look at the Evolution. London: Phoenix, 1999.

Вернуться

233

См. Crist E., Rinker B. H. One Grand Organic Whole // Crist E., Rinker B. H. Gaia in Turmoil. Climate Change, Biodepletion, and Earth Ethics in the Age of Crisis. Cambridge, MA, London: The MIT Press, 2010. P. 4 n.

Вернуться

234

На это, в частности, указывает Изабель Стенгерс в работе «Принимая реальность Геи» (Accepting the Reality of Gaia). Stengers I. Accepting the Reality of Gaia // Hamilton Clive, Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 134–144. По словам Стенгерс, в той мере, в какой гипотеза Геи говорит об оптимизации и стабилизации, ее не следует принимать на веру: существующие на планете системы необязательно всегда возвращаются к прежнему состоянию равновесия.

Вернуться

235

Pimm S. L. et al. The Biodiversity of Species and Their Rates of Extinction, Distribution, and Protection // Science. 2014. Vol. 344. P. 6187. «Массовым» принято называть вымирание не менее чем 75 процентов населяющих Землю видов живых существ. Подобный процесс происходил на нашей планете уже пять раз. Однако отметим, что в силу методологических причин чрезвычайно сложно назвать точное количество всех обитающих на планете видов.

Вернуться

236

Как оптимистично полагают авторы, современный экологический активизм, развивающийся с 1960‐х годов, может задать рамки третьего этапа антропоцена: осознанного, опирающегося на транснациональную коммуникацию и знания об окружающей среде и климатических изменениях. Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. P. 618–619.

Вернуться

237

См. Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 12.

Вернуться

238

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. P. 620.

Вернуться

239

Zalasiewicz J. et al. Where Did the Anthropocene Begin? A Mid-Twentieth-Century-Boundary Level is Stratigraphically Optimal // Quaternary International. 2015. Vol. 383. P. 196–203.

Вернуться

240

Замедление или стабилизация имеют место в случае лишь двух показателей влияния человека на планету – проектов строительства дамб на крупных реках, а также вылова рыбы и добычи морепродуктов в океане. Однако сокращение инвестиций в дамбы объяснялось тем, что не осталось подходящих мест для их строительства. В свою очередь, в 1970‐е годы стабилизировалось количество рыбы и морепродуктов, вылавливаемых в океанских водах, – главным образом потому, что места рыболовного промысла пришли в упадок. Как подсчитал Макнил в 2000 году, около миллиарда людей живут за счет рыболовства и зависят от него. McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 246. Но в ХХ веке локальные промысловые районы претерпели экологический кризис, который истощил их: это касается районов добычи краба, сельди и трески. Этому процессу способствовало внедрение технологий промышленного лова рыбы. Мировой спрос на рыбу и морепродукты на сегодняшний день удовлетворяет морское рыбоводство. В 1970‐е годы аквакультура превратилась в крупный бизнес. Сейчас этот сектор пищевой промышленности развивается наиболее интенсивно, обеспечивая целых пятьдесят процентов поставок рыбы и морепродуктов по всему миру.

Вернуться

241

Hamilton C. Defiant Earth. P. 2; см. также Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 1.

Вернуться

242

Как отмечает Элизабет Колберт, ежедневно среднестатистический американец «добавляет» в Мировой океан три килограмма углерода, понижая pH поверхностных вод. Критической точки, когда pH равен 7,8, что ведет к дестабилизации экосистем в их прежней форме, мы можем достичь уже в 2100 году. Kolbert E. The Sixth Extinction. P. 90–92.

Вернуться

243

Rockström J. et al. A Safe Operating Space for Humanity // Nature. 2009. Vol. 46. P. 472–475.

Вернуться

244

См. http://stockholmresilience.org/research/planetary-boundaries.html.

Вернуться

245

См. Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 3.

Вернуться

246

См. Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene – a Personal View of What is to Be Studied. P. 12.

Вернуться

247

Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 44.

Вернуться

248

Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. P. 94.

Вернуться

249

Dalby S. Framing the Anthropocene. P. 35.

Вернуться

250

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 4; Maris V. Back to the Holocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 124.

Вернуться

251

Эсхатология – раздел богословия, занимающийся последними событиями в истории человечества и мира. В этой области ставятся вопросы о пророчествах, связанных с концом времен и участью человечества. Эсхатология строится на представлениях о Страшном суде и достижении нового уровня сознания в последние времена.

Вернуться

252

См. Hamilton C. Defiant Earth. P. 6.

Вернуться

253

См. Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 96.

Вернуться

254

См. Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene. P. 171.

Вернуться

255

Об экомодернизме речь пойдет в следующих главах.

Вернуться

256

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 54.

Вернуться

257

Hamilton C., Grinevald J. Was the Anthropocene Anticipated? // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2 (1). P. 59–72.

Вернуться

258

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 101.

Вернуться

259

Veland S., Lynch A. H. Scaling the Anthropocene. How the Stories We Tell Matter // Geoforum. 2016. Vol. 72. P. 1–5.

Вернуться

260

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? A Critique of the Anthropocene Narrative // The Anthropocene Review. 2014. Vol. 1/1. P. 63, 66.

Вернуться

261

Crutzen P. J. Geology of Mankind // Nature. 2002. Vol. 415. P. 23.

Вернуться

262

При этом стоит отметить: Крутцен изначально обращал внимание на то, что за изменения, обусловившие антропоцен, ответственно лишь 25 процентов населения планеты. Ср. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 37, 227.

Вернуться

263

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 64.

Вернуться

264

Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 4.

Вернуться

265

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 112.

Вернуться

266

Steffen W. et al. The Anthropocene. From Global Change to Planetary Stewardship // AMBIO. A Journal of the Human Environment. 2011. Vol. 40. P. 746.

Вернуться

267

Неудивительно, что в рамках этических дискуссий, посвященных ответственности за антропогенные выбросы парниковых газов, помимо доли выбросов «на человека», вскоре стали разграничивать выбросы «ради выживания» и выбросы «ради роскоши», то есть те, причиной которых служит избыточное и неоправданное потребление. Разумеется, не так просто определить, какое именно количество выбросов парниковых газов необходимо для удовлетворения базовых потребностей человека.

Вернуться

268

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 63.

Вернуться

269

Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly. P. 70–71.

Вернуться

270

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 65. Однако нельзя не упомянуть, что социально-политические изменения, которые уже привели к «великому ускорению» и могут привести к катастрофе антропоцена, включают в себя и множество процессов, рассматриваемых как значимые достижения: деколонизацию, эмансипацию женщин, развитие социальной справедливости и трудового права во многих странах. Их результатом стал резкий скачок потребления в привилегированных обществах и слоях, связанный с техническим прогрессом. Ср. Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 52.

Вернуться

271

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 65–66.

Вернуться

272

См. Hartley D. Anthropocene, Capitalocene, and the Problem of Culture // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 157.

Вернуться

273

Crist E. On the Poverty of Our Nomenclature // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 32. Note 17.

Вернуться

274

И все же, несмотря на перечисленные затруднения, такие философы, как Латур, возлагают надежду на понятие антропоцена, полагая, что оно поможет нам избежать восприятия сложившейся ситуации как естественной. Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene. P. 145. Здесь, в работе «Как отличить друзей от врагов во времена антропоцена», Латур подчеркивает, что эпоха антропоцена – неподходящее время, чтобы считать естественными процессами «великое ускорение» или алчность и жажду эксплуатации, присущую капиталистической рыночной системе.

Вернуться

275

Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene.

Вернуться

276

Тем не менее следует признать, что социалистические страны наносили окружающей среде не меньший ущерб, чем капиталистические, ставя на первое место материальное благосостояние своих граждан. Ср. Hamilton C. Theories of Climate Change // Australian Journal of Political Science. 2012. Vol. 47 (4). P. 722 n.

Вернуться

277

Moore J. W. Kryzys ekologiczny czy ekologicznie-światowy? // Praktyka Teoretyczna. 2014. Vol. 4 (14). P. 261.

Вернуться

278

По словам Джейсона М. Мура и Альфа Хорнборга, понятие капиталоцена ввел Андреас Мальм на одном из своих семинаров в 2009 году. Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. xi, 5; Hornborg A. The Political Ecology of the Technocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 67. Note 4. С 2012 года его начали употреблять Донна Харауэй и Джейсон Мур.

Вернуться

279

Moore J. W. The Capitalocene. Part I: On the Nature & Origins of Our Ecological Crisis. P. 3: http://www.jasonwmoore.com/uploads/The_Capitalocene__Part_I__June_2014.pdf.

Вернуться

280

См. Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities. P. 235.

Вернуться

281

Stengers I. Accepting the Reality of Gaia. P. 138.

Вернуться

282

Moore J. W. Introduction // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 3. Как отмечает Мур, в 1990‐е годы такой же интерес вызвало понятие глобализации. Думаю, оба понятия – «антропоцен» и «глобализация» – достаточно универсальны, чтобы выполнять функцию унификации.

Вернуться

283

McNeill J. R. Has Humanity Pushed Earth into a New Geological Epoch – the «Anthropocene»?

Вернуться

284

См. Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 50.

Вернуться

285

Hamilton C. Defiant Earth. P. 30–31. Автор обращает внимание и на то, что именно беднейшие слои населения (как в развивающихся, так и в развитых странах) в наибольшей мере ощущают на себе негативные последствия антропоцена. Как саркастически замечает Хэмилтон, замена названия «антропоцен» на «капиталоцен» и даже «ктулуцен» не принесет облегчения живущим в нищете людям в развивающихся странах, которые принимают на себя удар погодных аномалий и другие негативные последствия климатических изменений. Hamilton C. Defiant Earth. P. 65, 93. Нужно что-то более существенное.

Вернуться

286

Hamilton C. Defiant Earth. P. 59.

Вернуться

287

Папа Римский Франциск. Энциклика Laudato Si’. О заботе об общем доме. М.: НО Издательство Францисканцев, 2015. Пункт 217. С. 165.

Вернуться

288

В русскоязычных публикациях нет устоявшегося эквивалента термина wicked problem: можно встретить варианты «зловредная», «коварная», «злая» и т. д. В книге это понятие переведено как «коварная проблема». – Прим. пер.

Вернуться

289

Rittel H. W. J., Webber M. M. Dilemmas in General Theory of Planning. Policy Sciences // 1973. Vol. 4. P. 155–169.

Вернуться

290

IPCC. Climate Change 2014: Synthesis Report.

Вернуться

291

См. http://www.thelancet.com/climate-change.

Вернуться

292

Robinson M. Why Climate Change Is a Threat to Human Rights? TED talks. 2015: http://www.ted.com/talks/mary_robinson_why_climate_change_is_a_threat_to_human_rights#t-675936. Первую резолюцию (№ 7/23) по вопросу прав человека и изменения климата ООН приняла 28 марта 2008 года. Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. S. 121.

Вернуться

293

Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

Вернуться

294

Ср. Irwin R. Introduction. P. 12.

Вернуться

295

См. Carty T., Magrath J. Growing Disruption. Climate Change, Food, and the Fight Against Hunger. London: Oxfam, 2013.

Вернуться

296

Ср. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 176.

Вернуться

297

См. Webb D. Thinking the Worst. The Pentagon Report // Cromwell D., Levene M. (ed.). Surviving Climate Change. London: Pluto Press, 2007. P. 59–81; Wright S. Preparing for Mass Refugee Flows. The Corporate Military Sector // Cromwell D., Levene M. (ed.). Surviving Climate Change. London: Pluto Press, 2007. P. 102–122; Dyer G. Climate Wars. Toronto: Random House, 2008; Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 31 n.; Welzer H. Climate Wars. What People Will be Killed for in the 21st Century. Cambridge: Polity Press, 2012; Stern N. The Global Deal. P. 56–57.

Вернуться