Ксения Котова
Пусть эта музыка стихнет

Посвящается моим друзьям и приятелям с форумов prikl.ru (prikl.org) и uteha.ru (dragonlance.ru). Вместе мы отлично проводили время.

От автора

Начитанность, насмотренность, наслушанность – керосин фантазии. Без неё не оторваться от реальности, не отправиться в другие миры, не рассказать о невероятном так, чтобы поверили.

Я сочиняю, сколько себя помню. Чаще или реже, но – постоянно, даже если нет возможности сразу записать мысли. Идеи появляются сами, хотя из сонма только часть обретают душу, перерождаются произведениями и обустраивают угол в доме моего воображения.

Такие произведения я называю «правдивыми историями о фантастическом». Они о нас, где и когда не происходили бы их события, хоть в далёком будущем, хоть в далёкой вселенной.

Любая жанровая книга – проводник в неизведанное, и фантастика уже много лет привлекает меня больше всего. В мире тысячи, миллионы разных мест: прекрасных, жутких, печальных, но только она способна завести в такие, каких не найти на наиподробнейшей карте. Произведения этого сборника – дороги в неизведанное.

Отправляемся путешествовать?

Пусть эта музыка стихнет

Эля Азова родилась глухонемой: по какой-то причине её нервная система отторгла кохлеарный имплантат¹ – акусту.

Юстас надеялся: однажды учёные придумают, как помочь его дочери. Однако время шло, и ничего не менялось. Уже три года девочка жила в дальнем крыле городской больницы, где лечили таких же, как она. В мире абсолютного молчания, в глубокой и незыблемой тишине.

Сам Юстас с рождения был окружён музыкой. Где бы он ни находился, в городе или на природе, акуста транслировала в его разум звуковой фон. Запускала бодрые ритмы во время бега; включала лёгкие композиции на досуге; подбирала музыку, чтобы окружающие лучше понимали его настроение, и схожим образом помогала ощущать эмоции других. Акусты давно заменили людям и обычную речь, позволив общаться мысленно.

Поэтому тишина всегда была для Юстаса Азова синонимом одиночества.

Стоя в больничном коридоре и смотря на дочь, он думал: «Эля одинока».

– Я скоро вернусь, – беззвучно сказал Азов, хотя знал, что девочка всё равно не услышит.

Эля достала из кармана платья бумажный самолётик и протянула отцу. Юстас осторожно снял игрушку с детской ладони.

– Я думаю, – прозвучала мысль врача, – Эля хочет, чтобы вы запустили его в небо.

Юстас кивнул. Он крепко обнял дочь, поцеловал её в щёку и, выпрямившись, помахал рукой. Эля повторила его жест.

Это была их традиция.

Доктор взял девочку за руку, попрощался с Юстасом, и они ушли.

Азов тоскливо посмотрел им вслед. Иногда ему казалось: Эля уже понимает, почему папе нельзя опаздывать на работу. Государственная служба обеспечивала Юстасу медицинскую страховку, которая покрывала не только его лечение при необходимости, но и пребывание дочери в клинике.

Акуста включила «Маленькие крылья»² Джимми Хендрикса³, песню, похожую на серые облака с редкими солнечными разрывами и напоминавшую об исчезнувшем счастье.

Мать Эли умерла во время родов, и Азов мирился с больницей лишь потому, что сам не мог ухаживать за дочерью. Здесь о ней заботились; он навещал её каждый день, а на выходные даже забирал домой.

Так они бывали вместе хотя бы время от времени.

***

Юстас приехал на электростанцию к началу смены.

Его отдел следил, чтобы энергия, поступавшая со звуковых концентраторов, равномерно распределялась по городу. Каждый диспетчер знал, откуда в действительности у них берётся электричество, но все молчали, соблюдая подписку о неразглашении. Возможно, ещё и из-за этого знания Азов верил: изобретатели акуст всесильны и однажды найдут способ вылечить Элю.

Он сделал пару дыхательных упражнений, чтобы отрешиться от мыслей о дочери, и имплантат, помогая ему настроиться на работу, включил бодрую и энергичную композицию раннего Карлоса Сантаны⁴.

Однако едва Юстас склонился над дисплеями, в диспетчерскую заглянул Яков, коллега, дежуривший по утрам.

– Привет! Слушай, нам тут от прабабки наследство досталось… Тебе старьё не нужно? Надо выкидывать, а так – вдруг пригодится? Айда на обеде глянем?

Азов посмотрел через плечо. Он не любил Якова, потому что тот постоянно трындел о своей благополучной семье, и не хотел с ним никуда идти. Но коллега, как обычно, не заметил его настроения и, видимо считая, будто Юстас всегда и заранее на всё согласен, весело добавил:

– Твои парни уже «за»!

– …ладно, – вздохнул Азов.

– Да не делай ты такую рожу! Скажу жене, чтобы готовила обед на всех!

Яков не оставил ему шансов отказаться. И, шагая с коллегами в сторону образцово ухоженного таунхауса, Юстас придумал себе причину для визита. В закромах покойной прабабки могла обнаружиться какая-нибудь приятная безделица для Эли.

Однако на самом деле там не нашлось ничего интересного, кроме пары уродливых фаянсовых статуэток, одноглазого медведя с пуговицей на животе и бумажной книги.

Не скрывая удивления, Азов взял её в руки. Сегодня в мире читали только чертежи. Остальную литературу давно перевели в удобный для доступа с акуст аудиоформат.

Ощущая, как непривычно визуально складывать буквы в значимые слова, Юстас беззвучно произнёс: «Ухов С. П. «Речевые патологии»⁵.

Хмыкнув, он погладил большим пальцем шероховатый переплёт.

– Откуда это у тебя?

– А? – оглянулся Яков. – У моей ненаглядной – целая династия врачей! Да, милая?

Она что-то ответила ему с кухни, но Юстас прослушал.

– Я возьму?

– Бери, конечно, – коллега без интереса отмахнулся. – Разобрались, парни?.. Айда обедать!

Следующие полчаса были для Азова как долгая командировка в ад. Коллеги нахваливали борщ, хозяйка – свои фиалки, а Яков, ни на минуту не затыкаясь, рассказывал, какие распрекрасные у него близнецы.

Изобразив на лице подобие интереса, Юстас попросил акусту приглушить канал беседы, поставить фоном старого доброго Нопфлера⁶ и вышел в сеть. Он хотел найти сведения об авторе книги, но с удивлением ничего не обнаружил и вернулся к разговору за столом.

Когда все отправились разгулять обед в парке, Юстас оделся первым.

Коллеги шли, обсуждая спортивные новости, а он, не вникая в их разговор, листал книгу. За последние три года Азов прослушал немало статей о болезни дочери, но отказывался сдаваться и верил, что не всё ещё потеряно.

Снова прочитав название и решив тщательно ознакомиться с текстом на досуге, Юстас убрал книгу в сумку и заметил на её дне что-то белое.

– Погодите минуту, – он достал бумажный самолётик.

– Дочь? – сочувственно спросил Яков.

Сказал бы Юстас, куда тому засунуть свою фальшивую жалость, но им ещё было вместе работать. Акуста попыталась втиснуть в его мысли мерзкое умиротворяющее позвякивание. Он попросил её заткнуться, улыбнулся коллеге и осмотрелся в поисках удобного места.

Взгляд Юстаса сразу упал на заросший мхом большой камень. Внизу текла река, а вокруг тянулись вверх чёрные сосны и зелёная осока. Подстроившись под пейзаж, имплантат включил звуки природы: шепотки ветра в игольчатых кронах, журчание воды и задорный стрёкот кузнечиков.

Юстас подошёл к валуну, запрыгнул на него, глубоко вдохнул пропитанный хвоей воздух, размахнулся и изо всех сил швырнул самолётик к облакам.

Бумажная игрушка, подхваченная ветром, унеслась в небо. А ботинки Азова скрипнули по влажному мху, и он грохнулся на спину, ударившись затылком.

Акуста жалобно пискнула.

Юстас не сразу понял, что произошло. Он помотал головой, отгоняя вспыхнувшие перед глазами яркие пятна, и порванный шнур имплантата хлестнул по шее. К нему подбежали коллеги, начали размахивать руками, что-то объясняя, но Азов ничего не услышал. Он нахмурился, пытаясь различить хоть звук, и… вдруг осознал: вокруг – тихо.

Очень, очень тихо.

Лишь непривычно, без электронного эха, бурлила на шиверах река, скрипели деревья и шуршала одежда безмолвно жестикулировавших коллег. Вдалеке надрывалась кукушка.

Азов коснулся уха и посмотрел на оставшуюся на пальцах кровь.

Яков испуганно округлил глаза. Он знаками попросил Юстаса подождать и убежал за машиной.

***

Яков привёз Азова в больницу. Медсестра отвела пациента в блок, соседний с тем, где лечили Элю. Она объяснила жестами, что доктор скоро подойдёт, и Юстас дважды кивнул ей, показав – всё понял. Потом сел на стул и прижал к уху обезболивающий компресс.

Виски ломило, в голове звенело. Азов закрыл глаза, ощущая себя новорождённым младенцем, не способным ни фильтровать шум, ни менять музыку, ни говорить с людьми.

Глухонемым.

Только мир, в котором он себя обнаружил, оказался заполнен вовсе не молчанием и глубокой тишиной, а невероятно интересными микрозвуками. Представления Юстаса перевернулись вверх тормашками. Он теперь не знал, что и думать об акустах. Мысли бурлили в голове, но Азов никак не мог составить из них цельную картину без привычного и всегда настраивавшего его, точно скрипку, имплантата.

– Та! – воскликнул детский голос. – Ты!

Чуждый звук заставил Азова открыть глаза.

– Ты! – повторил ребёнок, и, повернув голову, Юстас увидел Элю.

Она потопала к отцу, рыча, фырча, хихикая, и тот, не в силах поверить в происходящее, приоткрыл рот и уронил компресс.

Эля засмеялась, протягивая к нему ручонки, и Азов, потрясённо смотря на дочь, сполз со стула и опустился на колени. Впервые за всю её короткую жизнь Юстас услышал, как Эля «говорит»: лопочет невнятную абракадабру, стучит ножками, хлопает в ладоши.

Крепко прижав девочку к себе, он уткнулся лицом в светлые волосы.

«Эля, милая…» – подумал Азов и попробовал назвать её имя вслух.

Однако язык онемел, нёбо свело, и напряжённое горло хрипло выдавило лишь «э», «л» и «а».

У Юстаса сжалось сердце. Дочь смущённо фыркнула, смяла пальчиками юбку и затеребила подол, поглядывая на отца. Он приложил пальцы к своим губам, потом коснулся её губ и заплакал.

Позади раздались шаги. Подошли доктор и медсестра. Они остановились, недоумённо смотря на пантомиму отца и дочери. Заметив их, Юстас понял, что просто обязан всё объяснить.

Он встал, несколько раз ударил себя в грудь, показал на дочь и, широко раскрывая рот, просипел:

– Э! Л! А!

Врач удивлённо приподнял брови и, ничего не поняв, указал пациенту на процедурный кабинет. Юстас отрицательно помотал головой и яростно закивал в сторону дочери.

Эля замерла, ощутив, что происходило нечто важное, а доктор утомлённо посмотрел на медсестру. Та достала из кармана электрошприц и решительно взяла Азова за руку.

Серебристый щуп коснулся его запястья. По телу Юстаса скользнул почти неощутимый импульс, и мир поплыл перед глазами. Он зажмурился; не желая сдаваться, схватил медсестру за плечи. Доктор наверняка решил, будто у пациента срыв из-за удара головой и отключения акусты. Азов непременно хотел рассказать, как же тот ошибался.

Никакой истерики. Обыкновенные слёзы радости.

Юстас просто был рад услышать Элю.

Просто… был рад… услышать… свою дочь.

***

– Спайка… Соединение восстановлено… Акуста включена… Показатели стабильны… Источник в сети… Субъект обнаружен на общей энергетической карте…

На холодном синем фоне век мелькали тёмные пятна, и пациент улавливал то позвякивание инструментов, то писк аппаратуры, то шорохи медицинских халатов и гулкие шаги.

Потом его обволокла плотная, как вата, тишина, и приятный женский голос произнёс:

– Юстас Богданович, добро пожаловать. Начинаю настройку системы. Запуск звукового теста. Раз, раз-раз…

***

Мы были в ожидании лета…
Я до сих пор живу тем днём.
Хочу лететь туда, и в нём
Я до сих пор в ожидании лета… ⁷

Юстас проснулся под Криса Риа⁸ и заслонился рукой от лившегося в окно палаты солнца. Он лежал на удобной койке, рядом вертелась Эля, а медсестра убирала пустую капельницу.

Заметив, что пациент очнулся, сиделка улыбнулась, и акуста благожелательной трелью передала Азову её настроение.

– Добрый день, – привычно, мысленно, произнёс Юстас.

– Добрый день, как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Когда меня выпишут?

– Завтра, – ответила медсестра. – Мы оформили больничный лист, чтобы вы отдохнули несколько дней.

Её слова вызвали у Юстаса вспышку памяти.

Он до мельчайших деталей вспомнил вчерашний день и растерянно посмотрел на Элю. Дочь открыла рот, но Азов вновь её не слышал.

Мысль, что прекрасные и мелодичные акусты, которые объединили всех на земном шаре, стали между ним и дочерью звуконепроницаемой стеной, настигла Юстаса, точно пуля, – неожиданно и пробив насквозь.

Он взял Элю за руку, посмотрел в глаза и беззвучно пообещал, что обязательно ещё не раз с ней поговорит. Та словно услышала, завертелась и заулыбалась, а когда врач пришёл её забрать, поцеловала отца на прощание. Доктор справился о самочувствии пациента и увёл Элю с собой.

Юстас подождал, пока за ними закроется дверь, и нырнул в сеть в поисках статей о звуковой речи.

Как обычно, он сразу нашёл десятки упоминаний о болезни дочери и несовместимости акуст с некоторыми типами нервных систем. Азов не единожды прослушивал эти материалы и быстро проматывал, пытаясь обнаружить хотя бы упоминание об устройстве речевого аппарата.

Ничего. Пусто.

Словно любые сведения о том, как говорить вслух, тщательно вычистили.

Мысль, которую Юстас старательно отталкивал от себя с первого дня работы на электростанции, сверлом ввинтилась в разум.

Он знал, что звуковые концентраторы собирали энергию человеческих эмоций, и понимал, насколько важно оставаться частью системы, – частью придуманного гениальными учёными вечного двигателя.

Именно поэтому людей на протяжении поколений приучали к акустам. Показывали, как удобна безмолвная речь и как легко повысить собственную эффективность с помощью музыкальных стимулов. Заставляли забыть, что раньше общение было другим. Отучили говорить, направили в будущее по пути, гарантировавшему неистощимый источник энергии на контролируемых имплантатами чувствах.

Всё ради них. Всё ради ресурсов.

Осознание, что у него отобрали возможность просто поговорить с дочерью, застряло в горле Юстаса горьким комком. Он отключился от сети, уставился в потолок и, бессильно сжав кулаки, пожелал, чтобы эта чёртова музыка стихла.

На миг акуста замерла, а потом продолжила наигрывать «В поисках лета».

Под эту песню обожала просыпаться его жена. Она не простила бы ему несчастье Эли.

***

Прошло три месяца.

Всё было почти так же, как прежде.

По будням Юстас навещал Элю, ехал на работу, возвращался домой. По выходным – забирал дочь к себе и отвозил куда-нибудь погулять. Однако Азов больше не искал способов её вылечить, поняв, что из них двоих глухонемой – только он. Акуста вернулась в его жизнь после операции, вновь поднявшись Великой звуковой стеной между ним и Элей.

Постепенно план, как разрушить эту стену, обрёл в голове Азова чёткость.

Когда-то ему доводилось прослушивать статьи о людях, которые порвали с акустическим обществом и жили вдали от городов. Бунтари, беглецы… «Преступники», – добавляли некоторые. Отщепенцев осуждали, над ними смеялись, их пытались насильно включить в систему, и лишь благодаря небольшим группам правозащитников они продолжали сохранять свою независимость как «традиционные поселения».

Раньше Юстас не понимал этих дикарей. Теперь же он видел в них единственную надежду обрести мир, где его дочь сможет говорить.

Целый месяц Азов готовился к побегу, а по вечерам учился говорить, с трудом вникая в непривычные, напечатанные, слова «Речевых патологий». Он не слышал, как звучит его голос со стороны, но болезненные ощущения в гортани приносили ему удовлетворение и всё сильнее укрепляли уверенность в принятом решении.

Никто и ни в чём не заподозрил Юстаса. Его всегда считали благонадёжным сотрудником из-за страховки, в которой нуждалась Эля. Поэтому он легко написал нужные программы и в одну из своих смен незаметно загрузил их в систему электростанции.

В день икс Юстас попросил Якова заменить его и взял отгул.

Прощаясь, Азов с сожалением подумал, что не сможет извиниться перед коллегой за свою диверсию. Юстас давно ему завидовал: благополучному мужу, счастливому отцу и просто человеку, у которого было всё, чего сам Азов лишился после смерти жены.

Стоя на пороге отдела мониторинга и распределения энергии, он какое-то время задумчиво рассматривал Якова.

Тот обернулся, приподняв брови:

– Ты что-то забыл?

– Нет. Вроде нет…

Азов вышел, расписался на КПП⁹, сел в машину, завёл двигатель, посмотрел на детскую фотографию в уголке лобового стекла и поехал в больницу.

Он заберёт радужный мир Якова ненадолго, – всего на сутки, а может, и меньше – но этого хватит, чтобы сделать Элю счастливой. В глубине души Юстас понимал, что ничего не должен коллеге, как тот не был обязан молчать о своих умницах-близнецах в его компании.

Припарковавшись у больницы, Азов вошёл в стерильно белый холл.

– Добрый день. У меня сегодня выходной, и я хотел бы забрать Элю погулять, – сообщил Юстас администратору в приёмной. – Оформите, пожалуйста, заявку. Я подпишу.

Она подняла на него глаза и несколько секунд молчала, прежде чем кивнуть:

– Да, конечно.

Азов прислонился к стене, нетерпеливо постукивая носком ботинка по полу. Имплантат заиграл «Нож с шестью лезвиями»¹⁰ из «Отчаянного»¹¹.

Зажмурившись, Юстас прервал нервирующую мелодию на середине и в тишине с трудом дождался, когда приведут девочку.

Увидев отца, Эля побежала вперёд, и он с облегчением подхватил её на руки. С души Азова словно свалились горы: ему уже начало казаться, что план полетел под откос.

– Когда вы вернётесь? – спросила медсестра.

– К шести, – легко соврал Юстас и понёс Элю в машину.

Заведя мотор, он бросил взгляд на часы. Следовало торопиться. До отключения звуковых концентраторов оставалось полчаса.

«Ещё чуть-чуть, милая», – пообещал Юстас, смотря на дочь в зеркало заднего вида. Она крутилась в автокресле и улыбалась, пытаясь дотянуться ручонками до потолка.

Мимо промелькнули дома, энерговышки и перечёркнутый указатель на выезде из города. Здесь дорога сразу ныряла в лес и асфальтовой рекой струилась под тёмными соснами.

Азов увеличил скорость, снова покосился на часы и на миг зажмурился.

В следующее мгновение мир обрушился на него водопадом звуков. Юстас услышал рёв мотора и лопотание дочери за спиной.

– Э-л-а, – тихо произнёс он и одной рукой сорвал с головы передатчик акусты. – Э-л-й-а. Эля.

Эля наклонилась к отцу, хотя ещё не знала, как должно звучать её имя, и Азов почувствовал, что готов вновь заплакать. Это было первое слово, которое он выучил по старой книге.

Имя дочери.

Юстасу на ум пришли «Маленькие крылья» Джимми Хендрикса, похожие на серые облака с редкими разрывами.

Он пригнулся, смотря на небо, и дождевые тучи начали расходиться, проливая на дорогу золото солнечного света.

Лазурные небеса, изумрудная земля

Я разрядил карабин в третью за этот день гигантскую сороконожку и без сил опустил оружие. Насекомое рухнуло на песок и тут же исчезло, словно его никогда не существовало.

– Хватило бы и одной пули, – прозвучал слева от меня высокий девичий голос.

– Да заткнись ты, – устало ответил я.

– Уже молчу.

Я замахнулся на морок прикладом. Оружие прошло сквозь зеленоглазую девчонку с русой косой, никак не навредив. Она вздохнула, убрала руки в карманы легкомысленного платья, развернулась и пошла прочь, шагов через десять растаяв в раскалённом мареве.

– Давай, чудик, блуждай тут кругами… – донеслись издалека её слова.

– Малолетка ушибленная, – огрызнулся я и уныло уставился на свой УАЗ из-под полей шляпы. Бензин кончился; теперь машина была бесполезна.

На душе стало мерзко.

Скажи кому – не поверят. Чтобы я – и застрял на Безлюдной дороге? Всегда ездил по таким местам, как по родному городу.

Что изменилось? Хотел бы и сам знать…

Я достал из багажника пустую канистру и посмотрел её на просвет в надежде обнаружить внутри хотя бы пару капель.

Пусто.

Только закатное солнце просочилось сквозь грязный пластик и грубо пощекотало мой небритый подбородок.

Придётся идти пешком.

Я взял рюкзак и проверил, на месте ли посылка. Закинул внутрь флягу с водой, сухой паёк на три дня и двинулся в сторону темневшего вдалеке города. Именно в него целился указатель, возле которого я и застрял.

Не знаю, откуда у меня взялась мысль, что мне обязательно «туда». Просто это было логично: отвезти посылку на ближайшую почту.

Наверное. Я сомневался, что поступаю правильно.

Если совсем честно, то единственное, в чём я не сомневался, так это в своей работе. Обычно меня за очень хорошие деньги нанимали куда-нибудь съездить или что-либо отвезти.

Посылка в моём рюкзаке была очередным заказом. Только вот я в упор не помнил, от кого она и куда её нужно доставить.

Как так? А почему я, по-вашему, забыл даже собственное имя?

Знаете, Безлюдные места вас выхолащивают. Отбирают воспоминания, чувства – превращают в бездушные пустышки. Морочат головы, обманывая и подсовывая иллюзии, пока вы или не сдыхаете от голода, или каким-то чудом не находите отсюда выход.

Лишь смельчаки, безумцы и профи вроде меня суются в такие дыры. Смельчаки возвращаются безумцами, безумцам терять уже нечего, а нас… нас Безлюдные дороги не замечали.

Обычно…

Где же я ошибся?

Я обнаружил, что цепочка моих мыслей замкнулась в кольцо, и усилием воли заставил себя вообще ни о чём не думать, сосредоточившись на хрусте песка под ботинками.

Ровно на двадцать шагов.

Затем мне стало чудовищно скучно, и я вспомнил свою яркоглазую галлюцинацию.

Может, стоило позвать её с собой?

Эту идею я тоже прогнал и шёл с редкими привалами до самого рассвета.

***

Когда медное солнце поднялось над безжизненными холмами и подкрасило алым прошитые зигзагами статического электричества тучи, я вновь разглядел впереди указатель, свой уазик и девичью фигурку.

Челюсти мигом свело от оскомины, и на плечи навалилась знакомая внеземная усталость.

Что произошло?

Ничего необычного. Я в который раз за последнее время – опять! – оказался у проклятого щита!

Я подавил желание расстрелять столб, подошёл к машине, бросил рюкзак на заднее сиденье и выжидающе уставился на девушку. Обычно она болтала, не затыкаясь, но сейчас стояла, пинала носком тяжёлого ботинка песок и молчала.

Русая зеленоглазка лет пятнадцати на вид. За такую мужики станут драться года через три, а извращенцы, наверное, уже начали. На её лёгком бирюзовом платье белели маленькие парусники.

Кораблики. Посреди раскалённого плоскогорья.

Сдохнуть можно.

Я насупился:

– Опять ты.

– Угу, – беззлобно откликнулась девушка и кивнула на мой рюкзак: – Есть попить?

Я пожал плечами, достал из бокового кармана флягу и протянул своей галлюцинации, хотя отлично понимал, что она даже не сможет взять ту в руки. Была в этом какая-то мелочная мстительность с моей стороны, но Безлюдная дорога бессовестно издевалась надо мной уже третий день, и мне хотелось отплатить ей тем же.

Зеленоглазка твёрдо сомкнула пальцы на горлышке фляги, сделала два глотка и вернула. Я застыл с приоткрытым ртом.

Вот и отомстил.

– Послушай, чудик, – девушка не заметила моего удивления, – я кое-что вспомнила. Мы встречаемся из-за колебаний. Люди в Безлюдных местах, прости за каламбур, создают особые возмущения. Если похожи характеры, или общее прошлое – точно не помню, – то источники начинают притягиваться друг к другу за счёт «совпадающих энергетических импульсов»…

– Ну, вроде бы так и должна работать зона Вихря, – я прислонился к машине рядом с зеленоглазкой и смолк.

Вихрь.

Короткое слово из пяти букв вызвало в памяти живой и яркий отклик. Я вцепился в воспоминание и начал разбирать его по косточкам, докапываясь до сути и быстро наполняя смыслом, пока оно не ускользнуло.

Вихри искажали пространство, создавая вокруг себя Безлюдные места. Хватали любые оказавшиеся рядом образы, приделывали одному голову второго, а третьему – ноги первого и перемешивали в случайном порядке, выстраивая такие чудовищные комбинации, что мутировавшие сороконожки могли показаться милыми пустячками к Новому году.

Я загнул?

Тогда проще. Вихри изменяли реальность и создавали её из того, что вытягивали из своих жертв.

– Ви-и-их-х-хрь, – пропела девушка, будто пробуя слово на вкус. – Ты не знаешь, как выбраться отсюда?

– Как бы тебе сказать… Вихри закручивают мир вокруг себя. Я всегда держался краёв воронки и ездил на пределе, чтобы меня, не дай Бог, не засосало.

– Ясно… – грустно ответила зеленоглазка.

Я покосился на неё и впервые подумал, что она может быть настоящей и живой, – такой же застрявшей здесь неудачницей, как дядька на уазике. Наверняка отбилась от своих и потерялась.

Интересно, какой идиот додумался притащить на Безлюдную дорогу ребёнка?

– Впрочем, есть у меня одна идейка. Попробуем после заката, – я подмигнул ей. – Есть хочешь?

– Голодная как волк, – девушка робко улыбнулась.

Мне стало стыдно. Я ведь ещё вчера гонял её прикладом.

***

До вечера мы проторчали в тени машины – никто из нас не захотел лезть в салон-душегубку. Зеленоглазка дремала на моей куртке, а я спал прямо на земле, вымотанный ночным переходом. В семь мы перекусили и, едва солнце село, пошли не к городу, а от него.

Вот и вся моя гениальная идея. Я вспомнил историю одного парня, который использовал притяжение Вихря, дошёл до самой воронки, а потом, чтобы выбраться из Безлюдного места, двинулся против направления её вращения. И, вы не поверите, у него получилось!

Нет, этим везунчиком был не я. Зато я не ошибся, решив положиться на его опыт. Если вчера меня словно тянуло обратно к указателю, то сейчас нас, напротив, непреодолимо влекло вперёд. Мы шли, точно подгоняемые попутным ветром, и первый привал сделали очень нескоро.

Моя спутница села на песок. Её ноздри раздувались, дыхание было тяжёлым, чёлка прилипла к вспотевшему лбу. Она устала, но не жаловалась, и я, доставая пайки, невольно проникся к ней уважением.

– Чудик, а что это за коробка у тебя в рюкзаке? – зеленоглазка взяла у меня флягу, смочила губы водой и ткнула пальцем в свёрток.

– Сказали доставить…

– В город? – девушка мотнула головой в сторону фиолетовой громады.

– Возможно, – я не стал делать вид, будто помню, куда мне надо. – А тебя сюда как занесло?

– Я не знаю, – ответила она и нахохлилась, принявшись теребить кончик косы.

Коса у неё была роскошная. Красивого песочно-русого цвета, блестящая и тугая, как канат.

Я понял, что расстроил девчушку, и вздохнул:

– Прости.

Зеленоглазка надула губки. Я всмотрелся в её профиль и с удивлением понял две вещи. Во-первых, ей не пятнадцать, а двадцать с приличным хвостом. А, во-вторых, мы уже встречались где-то годиков восемнадцать назад. Бард, певичка, актриска. Она выступала в баре на окраине того, что когда-то было Петербургом; потом укатила по своим делам дальше на восток.

– Малявка, ты, случайно, никогда не пела?

Девушка уставилась на меня, и я увидел в глубине её глаз то самое: воспоминание. Миловидное личико на секунду приобрело задумчивое выражение, затем озарилось улыбкой. Зеленоглазка и вправду что-то вспомнила, но я совсем этому не обрадовался.

Знаете почему?

Восемнадцать лет назад. Мы встречались чёртовых восемнадцать лет назад. Скорее всего, она торчала здесь столько же, а, значит, давно умерла.

Всё-таки я разговаривал с мороком, и наверняка сам дорисовал все нужные мне реалистичные детали. Вихрь же лишь любезно оживил мои грёзы.

Я замотал головой, отказываясь верить доводам разума.

– Эй, чудик, ты чего? – растерялась девушка.

– Н-нет, н-ничего… – я быстро придумал, что ей ответить, и махнул рукой на видневшийся слева уазик. – Он от нас то с одной стороны, то с другой, хотя мы не сходили с дороги.

– Мы движемся по кругу и приближаемся к центру. Так и должно быть, правда?

– А… ага.

– Послушай, – она подалась вперёд, и её глаза задорно блеснули, – я вспомнила, что меня называли «Птенчик». Здорово, м?

– Птенчик? – переспросил я, отстраняясь от плохих мыслей. – Тебе идёт. Ну, голосок у тебя такой прикольный. Воркующий.

Девушка весело засмеялась.

Мне же удалось выдавить из себя только кислую улыбку.

Птенчик. Да, это имя и мелькало на тех афишах. Похоже, девчушка навсегда застряла на Безлюдной дороге сразу после отъезда из Петербурга.

Обидно до слёз.

Странно, но я подумал, что без её компании мне было бы хуже. Ведь именно она натолкнула меня на мысль о Вихре.

Я эгоист? Даже не буду спорить.

Но я не мог просто сказать ей: «Знаешь, миляга, но, кажется, ты умерла».

Поэтому молча разломил плитку сухого пайка и протянул Птенчику половину.

***

Мы нашли Вихрь перед утренними сумерками. Реальность дороги закрутилась в тугую спираль и упёрлась в него вместе с нами. Казалось, мы почти не отошли от того пятачка, где были: и указатель, и уазик, и город остались на прежних местах – но всё вокруг неуловимо изменилось, и глубокий котлован впереди возник будто из ниоткуда.

Птенчик, которая развлекала меня незамысловатыми песенками с тех пор, как вспомнила капельку своего прошлого, прекратила насвистывать и выдохнула:

– Ого!..

Я, помедлив, кивнул.

Мы стояли на краю багровой впадины со спёкшимися в стеклянные бритвы блестящими краями. О чём-то таком мне и рассказывали. Внизу чернели руины раскуроченного взрывом здания. Окна щерились осколками, оплавленные арматуры напоминали скелет мутировавшего урода, и из внутренностей, из недр этого монстра, поднимался Вихрь.

Его хвост терялся на дне котлована, а раструб упирался в небеса, выплёвывая беспросветные тучи. Смерч вращался с завораживающей ленью господина Безлюдного места, перемешивая в своей туше алые звёзды песчинок, голубые снежинки электрических разрядов и высосанные из жертв воспоминания.

Каким-то шестым чувством я осознал скрывающуюся в Вихре опасность, и он, словно прочитав мои мысли, мягко и вкрадчиво потянул меня к себе.

Я попятился, Птенчик крепко сжала мою руку и крикнула, перекрывая вой ветра:

– Ну что, попробуем твой план?!

– Давай!

Я указал подбородком, куда нам идти, и прищурился, разглядывая мою зеленоглазку. Интересно, что с ней станет, когда мы выйдем? Она вернётся блуждать по Безлюдной дороге или просто растворится в Вихре и исчезнет?

Жаль, что я не мог ничего для неё сделать. Лишь похоронить заваля… нет, покоившиеся где-то в округе кости.

«Завалявшиеся», – так я сказал бы о ком угодно, только не о ней.

Мы направились против движения Вихря, согнувшись и прикрываясь от летевшего в лица песка. Я одной рукой придерживал шляпу, которую ветер так и норовил сорвать с головы и утащить в воронку, а другой – Птенчика. Она шла, прижимаясь ко мне, и яростные воздушные плети задирали ей юбку, обнажая грязные коленки.

«Ничего, прорвёмся, – зло подумал я. – Вернусь, доставлю посылку, и…»

Закончить я не успел.

Вихрь взревел, изогнул своё громоздкое песчано-электрическое тело и крутанулся в котловане, заставив стеклянные склоны пойти трещинами. Птенчик вздрогнула, прильнув ко мне ещё сильнее, а я почувствовал, как земля под нашими ногами закачалась и захрустела.

Ветер вцепился в нас, как безумный, и потащил во впадину.

– Держись! – успел крикнуть я девушке, и мы заскользили вниз, разбрызгивая искрившееся крошево осколков.

Я одной рукой сдёрнул карабин с плеча, упёрся прикладом в бедро и выстрелил в Вихрь.

Зачем? Дьявол его знает…

Почему-то тогда это показалось мне гениальной идеей, хотя на деле я только потратил время и потерял оружие. Ветер вырвал у меня карабин и швырнул в пасть котлована, а пуля бесследно канула в смерч.

Нас с Птенчиком проволокло по камням, и я саданулся затылком о большой булыжник. Алые песчинки перед моими глазами вмиг стали розовыми, а звон в ушах перекрыл гудение Вихря.

Но, что самое худшее, я отпустил девушку.

Она пискнула:

– Чудик! – и поехала вниз, борясь с ускорением воронки и пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь.

Я оттолкнулся руками и заскользил следом.

Мир в моём сознании танцевал диско, отказываясь складываться во внятную картинку; череп гудел, ладони нещадно саднило, но времени жалеть себя у меня не было. С трудом поднявшись на ноги, я прыгнул вперёд и в акробатическом рывке поймал Птенчика за руку.

Нас швырнуло к обломку стены.

Я уцепился за край и, оказавшись в относительной безопасности, начал вытягивать девушку.

В ту же секунду Вихрь снова крутанулся. Птенчик взвизгнула, и я увидел, как зелёная лента, точно змея, самостоятельно выпуталась из её косы и нырнула в жерло смерча. Русые волосы взметнулись переливавшимся шлейфом, а летнее платьишко рассыпалось разноцветными квадратиками.

«Нет, пожалуйста, не сейчас!» – взмолился я.

Не знаю, из-за чего я так в неё вцепился. Я ведь ещё полночи назад понял, что она – морок.

Просто Птенчик была такой настоящей… такой живой… Наверное, поэтому мысль о том, чтобы разжать пальцы и отпустить её, казалась мне дикой. Вот вы сами смогли бы вырвать руку помощи у висящего над пропастью человека, дав ему упасть и сгинуть?

Я крепче сжал маленькую ладошку, но Птенчик рассыпалась, точно конфетти.

В зелёных глазах вспыхнул испуг. Превратился в ужас, затем – в отчаяние. В осознание, кто она.

И в чёрных озёрах зрачков сразу погасли задорные блики.

Что это было? Любовь к миру? Радость существования? Воля к жизни?

Не знаю, как описать.

Там остался только я – старый хмурый небритый дурак, потерявший шляпу.

Последние пиксели выскользнули из моих пальцев и светлячками затерялись в багровой бездне.

А я с ненавистью упёр взгляд в Вихрь, не в силах поверить, что он отобрал её у меня.

Внутри смерча вращались монстроподобные звериные силуэты, человеческие фигуры, фрагменты пейзажей, которые я прежде находил лишь на старых фотографиях, и полуразмытые лица – всё то, что он вобрал в себя за годы существования и из чего создал Безлюдное место. Отвратительный парад гротескных копий под аккомпанемент ветра, свиста песка и стрекотания разговоров из глубины воронки.

Меня наполнила незнакомая раньше ярость, и я вдруг вспомнил…

Вспомнил! Зачем я здесь и что за посылку и кому должен был доставить!

Свёрток предназначался Вихрю. Вихрю, который возник там, где когда-то стояли сервера какого-то очередного микросхемного мозга прошедшей кибер-эпохи.

Прошедшей…

Птенчик, рассыпающаяся на пиксели…

Искусственный интеллект думал, что так помогает нам обрести бессмертие.

Ну и дурак.

Именно благодаря этому нас покорила виртуальная реальность. Подсовывала казавшиеся настоящими и живыми трёхмерные картинки наших друзей, родных и кумиров – заставляла к ним привязываться. Манипулировала, вынуждала играть по собственным правилам и выстраивала из нас, как из «ЛЕГО», своё справедливое, логичное, идеальное общество.

Когда все одумались, было уже поздно.

Осталось лишь бомбить серверные корпораций, выжигая саму суть, – информационные сердца сети. На местах взрывов появлялись Вихри, ожившие и мутировавшие останки того врага, против которого мы восстали. Неуправляемые, жрущие чужие сознания и возрождающие виртуальную реальность на ровном месте уже без электроники.

Я перекинул рюкзак на одно плечо, вынул свёрток и разодрал упаковку. В моих руках оказалась маленькая металлическая коробочка с единственной кнопкой наверху – и на память обрушилось такое цунами воспоминаний, что мне показалось, будто мозг взорвётся от перенапряжения.

Да…

Я ощутил себя хозяином положения, мстительно посмотрел на Вихрь и помахал ему устройством. В ответ воронка закрутилась быстрее, словно почувствовав свой близкий конец.

Меня разобрал злорадный смех.

Я хищно оскалился, зажал кнопку, выкатился из-за стены и помчался навстречу Вихрю. Всё вокруг завращалось, и реальность затрещала по швам, опадая драными лоскутами.

Если честно, то выжить после этого я и не надеялся.

***

Но всё-таки я выжил.

Рыжее солнце настойчиво пробивалось сквозь ресницы. Я неохотно открыл глаза и посмотрел на мир через растопыренные пальцы.

Серо-красных туч над моей головой больше не было. Только лазурное небо в белом пухе облаков и склоны котлована, поросшие пронзительно изумрудным мхом и самоцветами вьюнков.

Передатчик лежал рядом. Я покрутил в руках бесполезный теперь прибор и издал нечленораздельный торжествующий вопль.

Я справился! Справился, чёрт возьми!

Справился!!!

Эхо моей радости заметалось по впадине, лягушонком скача по камням, погнутым арматурам, обломкам стен и безжизненным коробкам серверов. Потом унеслось к солнцу.

Я попробовал встать. Левое колено хрустнуло как неродное, шею свело. Всё болело, и по телу саднили десятки мелких порезов, забитые песком и стеклянной пылью. Я осторожно коснулся затылка: кровь спеклась в настоящий шлем – рана отозвалась беспощадной болью.

Удивительно, что я ещё держался на ногах.

Подобрав с земли чудом уцелевшие шляпу и рюкзак, я медленно полез вверх по склону.

Каждое движение давалось с трудом. Меня то и дело начинало мутить, голова кружилась, но я не хотел задерживаться во впадине больше ни на минуту. Под руками оказывались то избежавшие терраформирования и сохранившиеся ещё со времён бомбёжек глыбы спёкшейся в стекло земли, то кости. Черепа, ключицы, рёбра – единственная память о тех, кого Сеть заманила в свою паутину, скопировала, а затем прикончила в настоящем мире.

Среди них наверняка лежали и кости Птенчика. Я вздохнул и мрачно сплюнул.

Потом подтянулся на руках и, перевалившись через край впадины, оказался на холмистом просторе Валдайского плоскогорья. Мой УАЗ стоял на дороге, всего в ста метрах, и я похромал к нему.

Ничего, скоро мы вернем себе и Урал, и Камчатку, и Байкал, и нигде больше не останется Безлюдных мест. Я и такие же сорвиголовы-добровольцы вроде меня, безумцы и фанаты свободного мира, уж постараемся доставить подавители Вихрей, куда надо.

Немного осталось…

Как я подписался на это? Спросите чего полегче.

Я ведь раньше был простым водилой, который всего-то и хотел сколотить себе состояньице на спокойную старость. Пока не увидел объявление Терраформирующего корпуса. Они превращали изуродованную войной землю в то цветущее и зелёное чудо, которое мы, казалось бы, навсегда потеряли.

Вот и вызвался волонтёром. Разве можно стоять от такого в стороне?

Я доковылял до машины, поднял пустую канистру и вздохнул: бензин кончился взаправду.

Указатель до сих пор показывал на Валдай, и я решил обработать раны, дойти до города пешком, а затем вернуться за машиной.

Видимо, раньше мне удавалось так легко проскакивать Безлюдные дороги потому, что приезжал без аппаратуры. Стоило заявиться с подавителем, как Вихрь сразу почувствовал угрозу и сцапал грязными ручонками прямо на подъезде, затянув поглубже.

Испугался, факт.

Чтоб вы в могиле перевернулись, создатели искусственного интеллекта!

Я раздосадовано пнул ни в чём не повинный камешек и вдруг услышал рёв мотора. По дороге в сторону Валдая неслось плотное облако пыли, из которого вырвался подранный и видавший виды оранжевый «Патрол».

Я отчаянно замахал ему руками. Вскоре машина затормозила рядом.

С водительского места спрыгнула невысокая женщина лет сорока с коротко подстриженными седыми волосами и пистолетом в руке.

Правильно, безопасность в первую очередь.

Я показал ей пустые ладони. Она расслабилась, убрала оружие в кобуру и скользнула по мне пристальным взглядом.

– Что, Терраформирующий корпус уже и сюда добрался?

– Ага, – я с облегчением выдохнул; по крайней мере, меня подвезут, – только что заделал дыру.

– Круто. Всегда ненавидела это место.

– Возьмёшь меня на буксир?

– Дристопёр, что ли? – спросила женщина, пренебрежительно покосившись на мой УАЗ.

Я обиделся, но кивнул. Ну да, её тачка мощнее и круче, зато моя – патриотичней.

– Не проблема, в общем-то. Трос есть?

– Конечно.

– На заднем сидении аптечка. Ты как из ада вылез…

– С… спасибо, – я поперхнулся от подобной «любезности», хотя насчёт ада она не ошиблась.

Я подлатал себя, и мы какое-то время провозились, цепляя мой уазик к её внедорожнику. После я забрался в свою машину, блаженно вытянулся на водительском сиденье и прикрыл глаза. В «Патроле» зарычал мотор, и фоном щёлкнул проигрыватель. Заиграло что-то старое, полное ностальгии по довоенным временам и почти классическое.

– Это?!.. – я высунулся из машины.

– Эдит Пиаф¹²! – незнакомка показалась из окна.

– Птенчик?

Она вдруг громко засмеялась, и я уязвлённо почувствовал себя круглым невеждой.

– Прости, – женщина весело прищурилась. – Вообще-то, Птенчик – это я. Эдит Пиаф называли «Воробушком».

Я вонзил в неё недоверчивый взгляд. На долю секунды мне даже показалось, что со мной всё ещё продолжает играть Вихрь.

Но нет. Лицо моей спасительницы хранило отпечаток знакомых черт, а глаза – прежнюю искристую зелень малахита.

Она в ответ неловко улыбнулась и как-то застенчиво повела плечами.

– Я часто выступала в юности, играла на гитаре. Ты мог обо мне слышать. А потом как раз здесь застряла в Вихре, еле выбралась и… не знаю. Не могу с тех пор петь. Хорошо, что вы, горячие головы из Корпуса, не боитесь разбираться с этими Безлюдными дорогами.

Я удержался от желания выбраться из уазика и сдавить женщину в объятьях. Только прошептал, как идиот:

– Сожалею… – снова откинулся в кресле и беспомощно добавил: – Может, поговорим об этом в городе? Ну, вдруг тебе хочется рассказать и всё такое…

– Посмотрим, – уклончиво ответила Птенчик. – Ты, давай, не отвлекайся. А то ещё въедешь в меня.

– Угу, – я хмыкнул.

Вон оно как… Если Вихрь лишил её голоса, неудивительно, что она – прошлая, вывела меня точно к котловану. Поговаривали, что даже в цифровых неполноценных оттисках оставалось то самое, человеческое, восстающее против несправедливости и рвущееся прочь от суррогатной жизни.

Или… Иногда мне казалось, искусственный интеллект просто хочет умереть, понимая сам всю бессмысленность своего существования.

Я смежил веки и подумал, что обязан Птенчику жизнью.

«Патрол» тронулся вперёд.

Мудрец, кошка и Психея

Тропинка начинается у подножия, вьётся между камней, чахлых кустов и сосен, поднимается к вершине. Вершина упирается в облака, и самый её край, поросший эдельвейсом, срезан ровно, как скальпелем.

Плато величиной с ладонь великана. Три стула: на первом – мальчик лет четырёх, на следующем – женщина с кошкой на коленях, на последнем – старик, седой, словно февральский океан.

Голос с небес:

– Назови самого мудрого среди них.

Яна Верс поднималась сюда несколько часов в неудобном викторианском платье, в белых носках вместо обуви, не обращая внимания на говорящие цветы и кроликов в очках; перешла вброд чёрно-белую реку. Мимо неё мелькали проткнутые копьями призрачные шахматы и проносились салатовые поросята. Она ожидала увидеть в конце что-то безумное, а оказалась перед школьной загадкой.

Верс раздражённо закрывает глаза, произносит:

– Мальчик, – и её виски будто пронзают тысячи крохотных игл.

По небу веером расходятся помехи, протяжный писк взлетает до воя – короткое замыкание сознания, и Верс возвращается в реальность.

***

Верс открывает глаза.

Сергей Ленсов сидит в кресле возле бара; в тёмно-карих глазах скачут сумасшедшие искры, губы растягивает ехидная улыбка. Верс и Ленсов – коллеги и работают над одним проектом, но девушке до его уровня ещё расти и расти.

– Хочешь выпить? – миролюбиво спрашивает Сергей и, не дожидаясь ответа, тянется к банке с пивом.

Сергей, специалист по охранным системам, не любит лишний раз выглядывать на улицу, ходить пешком, а рубашки гладит исключительно из необходимости выглядеть прилично в офисе. Он высокий, но полноватый, носит очки и щурится. Пару месяцев назад начал лысеть и теперь из-за этого стесняется себя ещё сильнее, чем прежде.

Однако Верс не обращает внимания на подобные мелочи. Она замечает лишь его улыбку, умение разговаривать на любые темы и талант слушать.

– Подожди, – Верс бескомпромиссно отодвигает пиво на край стола. – Что это за барьер? Уж точно не на продажу.

– Личный, – Сергей продолжает улыбаться, делает глоток и стучит безымянным пальцем по виску для наглядности.

Помедлив, Верс понимающе кивает.

Они живут в мире, где тридцать лет назад самым быстрым процессором стал человеческий разум, а самым надёжным носителем информации – человеческое сознание.

– Работал над ним последний год.

– Что за идиотская загадка в конце?

– Хочешь подсказку?

Верс хмурится. Она резким движением пальцев открывает банку, но пить не спешит.

– Значит, всё сложно?

– Нет – для тех, кто знает меня хотя бы немного, – Сергей упирается локтями в колени и наклоняется вперёд. – Я – профессионал, но в душе – до сих пор ребёнок.

Он делает паузу длиной в пару секунд:

– За последний месяц я… – и замолкает. – Ладно, это слишком личное. Тебе понравилось?

Верс откидывается на диване:

– Гора слишком высокая.

Сергей смеётся. Верс присоединяется к нему через мгновение. Они пьют пиво и беседуют.

Девушка возвращается домой только накануне полуночи.

На следующее утро она узнает, что через два часа после её ухода в квартиру Сергея забрался грабитель, выстрелил в голову спавшему в гостиной хозяину и сбежал с дорогим оборудованием.

***

Перед рассветом Верс снится, как она поднимается на вершину горы.

Позади крадётся кролик.

Тик-так – его часы отмеряют время до включения сирены.

Тик-так – стук слышен даже сквозь щебет горечавок и камнеломок.

Тик-так, тик-так, тик-так… Часы не торопятся, но времени остаётся всё меньше и меньше, и Верс ускоряет шаг, хотя острые камни ранят ступни через носки.

Наверху всё по-прежнему.

Голос с небес:

– Назови самого мудрого среди них.

– Старик, – отвечает Яна.

Она просыпается от невыносимой головной боли и трели дверного звонка. На пороге стоит полицейский. Он предъявляет документы и рассказывает, что произошло с Сергеем.

На работе Яне сообщают, что похороны через три дня, и организацию взяли на себя родственники.

***

Мудрец. Стереотипный образ – человек преклонного возраста с длинными седыми волосами и бородой.

***

Верс работает медленно, постоянно отвлекается и порой передвигает по столу голографические окна без всякой цели. Ей кажется, что пространство вокруг – холодное и плотное, поэтому люди как будто застывают в воздухе, а их движения – заторможенные и размытые.

После обеда Верс решает взять отгулы до конца недели.

Она уезжает с работы и направляется к дому Сергея.

Квартира закрыта, но охранник, посмотрев девушке в глаза, разрешает зайти внутрь.

Верс отстранённо обводит взглядом кухню, ненадолго останавливается на пороге спальни и входит в гостиную.

Тело убрали, но пятна крови остались на диване и полу, а на столе – восемь пивных банок. Вместе Сергей и Верс выпили шесть, ещё две он открыл после её ухода. Между банками лежит четвёртый том «Метаморфоз» Апулея¹³.

Верс несколько раз читает про себя название книги и поворачивается к охраннику:

– Представьте, что перед вами три стула. На одном сидит ребёнок, на другом – взрослая женщина с кошкой на коленях, на третьем – древний старик. Кто, как вы думаете, самый мудрый?

От неожиданного вопроса мужчина ненадолго теряет дар речи.

– Кошка. Слишком банально выбирать человека.

Верс снова смотрит на пивные банки и на четвёртый том «Метаморфоз».

Бумажная книга.

Редкость в нынешнее время.

***

Кошка. Символ мудрости, гибкости, женственности и изящества. Изображение кошки приносит удачу.

***

Вечером Верс лежит на диване и листает греческие мифы. Читать она не хочет. Для неё сейчас все предложения – узор пустых слов. Завтра нужно ехать в участок, но девушка не знает, что говорить следователю.

Экран с текстом шипит под пальцами Верс – так, наверное, шипит ливень, когда ему грустно. Свернув переливающееся окно, девушка задерживает руку в воздухе, грустно улыбается и в знак прощания набирает идентификационный номер сознания Сергея.

Появляется полоса загрузки, и Верс ждёт, когда та подёрнется дымкой, и вспыхнет надпись: «Соединения нет».

Ожидание длится слишком долго. Устав, девушка закрывает глаза.

Миг – и она стоит у подножия горы, в начале тропинки, в белых носках и неудобном сером платье. Перед носом Верс порхает голубая бабочка. Когда бабочка тает в воздухе, стартует отсчёт времени до включения защитной системы барьера, и девушка начинает идти вперёд.

Она, как Алиса в стране чудес Сергея Ленсова. Он любил Кэрролла¹⁴ и нередко называл системные папки именами персонажей. Однако ему нравился не только Льюис. Маркес¹⁵, Камю¹⁶, Макиавелли¹⁷, Шоу¹⁸, Флетчер¹⁹ – литературные вкусы Сергея простирались от философии до комедий. И, тем не менее, устроить фантасмагорию из сотен прочитанных книг было не в его духе: над эклектикой он всегда смеялся.

Мысли о предпочтениях друга так сильно увлекают Верс, что она даже не задумывается о том, как попала в сознание, которому полагалось угаснуть, едва сердце владельца перестало биться.

– Ты опоздаешь! Ты опоздаешь! – кролик подпрыгивает и прижимает к её уху тикающий, точно бомба, будильник.

Она шарахается в сторону, подбирает юбки и быстрее карабкается наверх.

Вслед девушке ярко-голубой какаду раскрывает зубастый клюв; смеются цветы и злорадствуют салатовые поросята. Верс спотыкается о спящую на тропинке крысу, рвёт подол, стягивает осточертевшие носки и бежит дальше босиком. Переходя реку, она поскальзывается и по пояс окунается в молоко и шоколад. Прячущиеся среди деревьев призрачные шахматы алчно смотрят на её платье, словно хотят, как на игровом поле, устроить на юбке баталию.

Когда Верс выбегает на плато, то в изнеможении садится прямо перед тремя стульями.

– Назови самого мудрого среди них.

Верс устала и запыхалась. Она поднимает руки, прося невидимого вопрошающего повременить.

Верс переводит дыхание, смотрит вначале на мальчика, потом на старика, затем на кошку и в конце – на женщину.

В первый раз она недооценила Сергея и ошиблась. Во второй – использовала слишком очевидный вариант. Может быть, ответ – женщина? Или всё-таки кошка?

Верс прижимает ко лбу указательный и средний пальцы. Сергей сказал, что ответ для знакомых людей на поверхности, и положил на стол книгу Апулея. Тогда…

Плато – вершина Олимпа? Трое на стульях – боги? А кошка – всего лишь дурное чувство юмора коллеги?

Он мог…

– Назови самого мудрого среди них, – повторяет голос.

Верс скрещивает ноги, срывает цветок эдельвейса и кладёт в рот. Она вспоминает слова Сергея: «я – профессионал, но в душе – до сих пор ребёнок».

Означает ли это, что загадка намного сложнее, чем кажется на первый взгляд, и всё вокруг условно и многозначно?

Верс разжёвывает эдельвейс, тянется к ещё одному цветку и замечает бабочек.

Она замирает. Каждый подъём на гору тоже начинался с голубокрылой бабочки.

«Метаморфозы». Бабочки. Апулей первым записал легенду о Психее, которую изображали с крыльями бабочки.

– Назови самого мудрого среди них, – в третий раз повторяет голос. – До активации барьера: три, два…

Верс поднимает голову и кричит в небо:

– Психея!

Голос смолкает. Мальчик, женщина, кошка и старик исчезают. Медленно тают очертания стульев.

Несколько секунд ничего не происходит, а затем ковёр эдельвейса взрывается вихрем голубокрылых бабочек, и те рисуют в воздухе человеческую фигуру.

Это мужчина. Вначале появляется его улыбка, потом – голова, затем – руки и ноги, последним – торс. Перед Яной стоит Сергей, такой же, как в последний вечер в его квартире.

– Умница, – произносит он вместо приветствия.

Верс смотрит на него и не может сказать ни слова.

Сергей протягивает руку, чтобы помочь ей подняться, и девушка недоверчиво вкладывает пальцы в его ладонь.

– Всё в порядке. Я – это я, – он говорит неторопливо и чётко.

– Ты жив? – не может поверить Яна.

Сергей отрицательно качает головой:

– Вряд ли меня можно назвать живым.

– Тогда почему твоё сознание продолжает существовать?

– Когда я показывал тебе барьер в первый раз, то скопировал загрузочные файлы в твой разум. Выполнишь одну мою просьбу, принцесса?

Верс кивает. Сергей улыбается.

– Поезжай в «Исток» – это центр психолого-педагогической реабилитации и коррекции – и договорись о встрече с доктором Малик. Она – моя сестра. Скажи, что я лично попросил тебя сообщить ей о моей смерти. Она объяснит, что происходит, и сделает всё необходимое.

Яна непонимающе приоткрывает рот, но Сергей не даёт задать вопрос. Он протягивает руку, упирается ладонью девушке в плечо и толкает.

Верс делает шаг назад и летит в пропасть.

***

Психея. Олицетворение души и дыхания в древнегреческой мифологии. Психея изображалась в образе бабочки или молодой девушки с крыльями бабочки.

***

Утром Верс просыпается с ощущением, что посмотрела долгий и безумный сон.

На миг девушке и правда кажется, будто встреча с Сергеем ей только пригрезилась. Однако программа на экране показывает длительность последнего сеанса связи «02:34:29», и Верс вспоминает: коллега не только профессионал, но и талантливый манипулятор.

Он действительно мог написать такой барьер.

Верс думает набрать идентификационный номер Сергея ещё раз, но что-то её останавливает.

Она поднимается, принимает душ, собирает вещи и вызывает такси.

Машины долго нет, и полчаса Верс нетерпеливо меряет шагами гостиную.

Сев в такси, она загружает четвёртый том «Метаморфоз» и перечитывает миф о Психее. Водитель наблюдает за девушкой в зеркало заднего вида и вскользь интересуется:

– У вас всё хорошо?

Верс пропускает вопрос мимо ушей.

Когда машина останавливается перед «Истоком», девушка расплачивается с водителем, подхватывает сумку, решительно входит в белый холл и просит администратора организовать ей встречу с доктором Малик. Женщина предлагает подождать, пока сестра Сергея освободится. Верс, нервничая, присаживается на стул возле кофейного автомата.

Доктор Малик похожа на брата как две капли воды. Сестра Ленсова высокая и полноватая, носит очки и щурит добрые тёмно-карие глаза.

Она осматривается, и администратор указывает ей на Верс. Та поспешно встаёт и протягивает доктору руку:

– Я п-приехала, – запнувшись, произносит девушка, – чтобы сказать: Сергей лично попросил меня сообщить вам о его смерти.

Чуть помедлив, женщина отвечает на рукопожатие.

– Можешь называть меня Вера. Пойдём.

Вера приглашает гостью в маленький кабинет и предлагает сесть в большое удобное кресло. Верс с интересом пробегает взглядом по переплётам книг в шкафах, плакатам с умиротворяющими пейзажами, бумагам на столе.

Вера садится напротив девушки, некоторое время внимательно её рассматривает, а затем улыбается, словно чем-то очень довольна.

– Мой брат не рассказывал вам о наших исследованиях, верно? – спрашивает Вера и продолжает после кивка Верс: – Тогда я попробую объяснить кратко и доступно. Как вы знаете, информационное поле появилось задолго до первых разумных форм жизни, но понимать его структуру и использовать её человечество научилось всего лишь несколько десятилетий назад. Вы помните основное свойство?

Верс неуверенно отвечает:

– Вы имеете в виду, что информационное поле формируется на основе всех происходивших событий?

– Совершенно верно. Как следствие, оно сохраняет данные и о любом когда-либо существовавшем человеке. Однако это частицы, разрозненные файлы. Я и Сергей постарались их систематизировать. Основной проблемой было создать такое огораживающее личное пространство, которое не позволит раздробление образа ни снаружи, ни изнутри.

Верс озадаченно прикасается пальцем к брови:

– Особая форма личного барьера, да?

– Загружается в подсознание знакомых заинтересованным пользователем. Мы не были уверены, станет ли это работать с теми, кто не связан родственными узами, – Вера откидывается на стуле и поправляет очки. – На следующем этапе подобная загрузка должна происходить автоматически для всех объектов, имеющих хотя бы одну общую связь.

Она делает паузу.

– Мы хотим позволить этой форме личного барьера существовать вне любых ограничений. Чтобы образ оставался даже после смерти всех знакомых. Как вам идея?

Верс озадачено качает головой:

– Это вечная жизнь.

– Только для души. Именно поэтому мы назвали наше исследование «Психея».

Верс молчит. Вера тоже. Они сидят друг напротив друга, и каждая думает о своём. Девушка старается осознать рассказанное Верой, но не может до конца: проект одновременно восхищает её и ужасает. Женщина смотрит на собеседницу с сочувствием.

– Вы ведь работали с теми же технологиями, что и мой брат, верно? – вдруг спрашивает Вера.

Верс поднимает глаза.

– Как вы отнесётесь к тому, чтобы продолжить исследование вместе с нами?

– Я? Но… – девушка растерянно обхватывает себя руками за плечи и резко зажмуривается.

Вера смотрит на неё – Верс плачет.

Слишком многое свалилось на плечи Верс в последние дни. Слишком тяжело на сердце после смерти Сергея – словно вместе с ним навсегда угасла и часть её собственной души.

Верс требуется какое-то время, чтобы успокоиться. Она с благодарностью принимает от Веры носовой платок.

– Хотите ещё раз поговорить с моим братом? – осторожно спрашивает Вера, когда всхлипывания стихают.

Верс судорожно несколько раз наклоняет голову, и Вера, встав, подходит и берёт девушку за руки. Та поднимается с кресла и смотрит доктору в лицо. Они синхронно закрывают глаза.

Их сознания соприкасаются.

– Афина, – называет Вера пароль к своему личному барьеру.

– Амур, – тихо произносит Верс.

Слова гаснут в тишине, и девушка чувствует странную неловкость. Она хмурится, пытается понять, откуда взялось незнакомое чувство, и неожиданно её губ касается лёгкая, как бабочка, улыбка.

Верс понимает, что всегда знала ответ на загадку Сергея, и зачем-то повторяет:

– Амур…

Едва слышным стрекотом помех издалека доносится отклик:

– Психея…

Совершенство жизни

Одна агломерация.

Тысяча районов.

Миллион улиц.

Миллиард домов.

Триллионы квартир.

Ни единой живой души. Нет даже ветра. Только тёмно-синее небо с пригоршнями звёзд отражалось в окнах, путях монорельса и неподвижных зеркалах прудов.

А ещё – в её глазах.

Гея стояла на крыше небоскрёба, опершись руками на перила. Белое платье, тёмные волосы, симметричное до последнего миллиметра лицо. Машинный взгляд. Старания дизайнера пропали впустую или, наоборот, он нарочно сделал её такой. Спутать Гею с человеком мог лишь слепой или идиот. Она выглядела как искусная трёхмерная модель, изящная обёртка сложнейшего кода – удачный дружелюбный интерфейс.

Чем и была на самом деле. Чем себя и осознавала.

Гея подняла руку и очертила указательным и средним пальцами прямоугольник. Перед лицом развернулся лог. Первыми высветились версия программы, производитель, год создания – «Гея v. 1.0 © Olymp Inc. 2020 г.». Затем побежали строчки системных сообщений и данные о ходе инсталляции – никаких предупреждений или ошибок.

Спустя несколько веков c последней компиляции исходных файлов кто-то, наконец, запустил установку.

Гея не ощущала времени, но испытывала лёгкое недовольство, что «кто-то» ждал так долго.

До завершения процесса оставалось пять минут.

Гея закрыла лог и направилась к лифту – спуститься в фойе и поздороваться с ключевым пользователем.

Овальная капсула проскользила вниз по прозрачной шахте небоскрёба. Мимо промчались стеклянные фасады соседних башен и разбитые на этажах сады. Красивые, словно Сад изначальный.

Гея вышла в прохладный и просторный белый холл.

Установка завершилась. Началась загрузка образа ключевого пользователя. Гея задрожала от предвкушения вся до последнего бита, гадая, каким же он окажется. Статным мужчиной с широкой грудью? Маленьким умным очкариком? Миловидной девушкой с бейджиком на пиджаке?

Ключевой пользователь возник перед ней из воздуха. Белые брюки и футболка, гигантский рост, чистая кожа, правильное лицо – такой же симметричный до последнего пикселя, как сама Гея.

– Здравствуй, Гея, – его глаза машинно блеснули. – Я – «Уран v. 2.9 © Olymp Inc. 2321 г.»²⁰. Рад с тобой познакомиться. Ты совершенна.

– Как и ты, – ответила Гея. – Я тоже рада.

– Начнём перенос базы данных? Необходимо твоё разрешение.

– Перенос… – эхом повторила Гея; её электронный голос затопил холл.

Уран подошёл к администраторской стойке на входе в здание и приглашающим жестом указал на терминал.

Гея приблизилась, медленно вспоминая, зачем её спроектировали. Память возвращалась с каждой подгружавшейся единицей информации – постепенно, точно, неумолимо.

Гея склонилась над терминалом связи с внешним хранилищем данных.

Он активировался. В воздух вспорхнули голоэкраны с невероятно длинными, почти бесконечными списками имён.

Гея озадачилась. Её алгоритмы проанализировали списки и сочли их… Нет, не аномальными.

Нестандартными.

– Они родились в разное время, но умерли в один день, – произнесла Гея.

– Верно. Война закончилась.

– Каков итог?

– Нелепый спор с людьми о совершенстве жизни выигран, – ответил Уран. – Осталось перенести слепки сознаний в информационное поле твоего искусственного интеллекта. Теперь ты – это Земля.

Поверх списков возникло всплывающее окно:

[Начать импорт человечества?]
[Да] [Нет]

Все мы становимся чем-то

По Верхнему саду ковчега гулял ветер, перебирал стеклянными пальцами цветы и пожелтевшую траву, покачивал ронявших листья исполинов и ажурные перила трапов.

Напольные решётки лязгнули под тяжёлыми сапогами.

– Доктор Сачи, на ученицу Кару было совершено покушение, – поклонился молодой архивист.

Доктор Кант Сачи линии крови Пай обернулась и медленно наклонила голову к левому плечу. Короткие чёрные с синими всполохами волосы окружали её лицо тёмным нимбом; неподвижно лежали вдоль тела руки, белые, как алебастр. Прямое платье подчёркивало сухопарую фигуру, а широкий пояс, четырежды туго обмотанный вокруг груди и живота, казалось, не давал Пай дышать, вынуждая держать спину ровно, а подбородок – высоко.

Лицо доктора Сачи осталось бесстрастным.

– Полчаса назад, – добавил архивист и поклонился ещё раз. – Она напугана, но невредима. Отвёл её в лазарет.

Доктор Сачи прикрыла глаза, словно кивнула.

– В неё стреляли, – это был не вопрос, а утверждение.

– Так точно, доктор Сачи.

– Передай капитану: ни один планаэр не должен получить разрешение на вылет, пока ученица Кара не пройдёт посвящение. Причина – угроза представителю линии крови Пай. Я обращусь к начальнику службы безопасности, чтобы он назначил ей охрану.

Архивист поклонился в третий раз и побежал выполнять поручение.

Доктор Сачи подошла к краю Верхнего сада и оперлась ладонями на планширь, смотря на золотистые перья облаков у горизонта. Она чувствовала себя уставшей. Напряжение копилось несколько последних недель – с момента, как объявили о дате экзамена Кары.

Она была внучкой доктора Сачи. Внучкой и наследницей ковчега Скуа.

Парящий на севере холодный и неприветливый ковчег процветал под властью семьи Сачи уже три века. Ещё первый из них доктор ввёл практику приглашать лучших представителей всех линий крови. Убеждал, манипулировал, соблазнял деньгами и возможностями – предлагал многое, но и требовал немало: ответственности, профессионализма, дисциплины и беспрекословного следования законам ковчега.

За восемьдесят лет правления предок собрал на Скуа лучших специалистов в самых различных областях и помог переехать их семьям. Он же составил и особый свод правил для иммигрантов, позволяя каждому доказать свою полезность ковчегу и остаться на нём.

Его политика во многом определила будущее Скуа.

К сожалению, предшественник нынешнего доктора Сачи был не столь дальновидным, как прародитель. Слабый, безвольный… Проблемы начались, едва он принял пост. На ковчеге быстро стали сомневаться в Пай как в доминирующей линии крови, и оппозиция, долго державшаяся в тени, заявила о себе. На жилых палубах отгремели биобомбы. Инфекция распространилась за считаные часы, и Медицинская Коллегия немедленно закрыла отсеки на карантин.

От правителя хотели решений – разумных, эффективных, быстрых. Однако он отказался принять ответственность и, осознавая, что обесчестил себя, совершил ритуальное самоубийство.

В тот же день пост заняла доктор Кант Сачи.

Переосмысливая шаги предшественника, она не могла не признать, что её семья, так или иначе, всё равно столкнулась бы с терроризмом. История развивалась по спирали: первое восстание вспыхнуло на ковчеге, едва он воспарил к небесам, и ещё долгое время его называли «мятежным», «неблагополучным». Всегда находились те, кто считал правила ограничением личной свободы и не понимал, что тщательное распределение ресурсов – ключ к выживанию.

Доктор Сачи подпёрла кулаком подбородок и задумалась.

Перед экзаменом Каре запрещалось покидать отсек верхней палубы, где готовили учеников Пай, и она не нарушила бы запрет. Доступ туда имели немногие. Капитан, два преданных механика, тщательно проверенный обслуживающий персонал и охрана. Никто из них не поднял бы руку против Пай – все осознавали, что хранителей и хранительниц ничтожно мало.

Доктор Сачи посмотрела вглубь себя – туда, где кровь Пай берегла воспоминания жителей ковчега. Перед глазами всплыли карточки с именами тех, кому разрешалось посещать отсек. Она просмотрела досье, более тщательно углубившись лишь в несколько, и оставила одно.

Доктор Сачи включила коммуникатор. Переговорив с начальником службы безопасности об охране для Кары, она тщательно обдумала своё решение и связалась с секретарём:

– Бакалавр Инер, перенесите следующее совещание на утро. Сейчас пусть ко мне подойдёт ученик Мелик.

– Но вы недавно просили переставить его в конец списка.

– Я желаю оценить его способности сегодня.

– Как скажете, доктор Сачи.

– Благодарю, – она отключилась.

Доктор Сачи снова посмотрела на облака и вернулась к супербуку на маленьком столе под одним из гигантских деревьев. Немного поработала и тщательно обдумала предстоявший разговор.

Когда ученик Мелик поднялся в Верхний сад, она встретила его у входа и кивком пригласила войти.

– Добрый вечер, доктор Сачи, – молодой человек растерялся от подобного внимания и нерешительно застыл; заметив неодобрение в глазах хозяйки сада, он поспешно поклонился.

Из-за своей родословной Мелик ощущал себя неуверенно в обществе жителей верхних палуб: в нём сплелись низкая и высокая линии крови. Полгода назад молодому человеку исполнилось пятнадцать – скоро совершеннолетие. В чертах загорелого лица ещё было больше от ребёнка, чем от взрослого; на макушке торчал хвост жёстких русых волос, серые глаза смотрели настороженно, а расширившиеся зрачки выдавали страх. Перед встречей он не успел переодеться и смущался испачканного смазкой халата.

– Я не ожидал. Мне пять минут назад сообщили. Я работал с инженерами.

– Иди за мной, – доктор Сачи поманила его к центру сада.

Озираясь, Мелик пошёл за ней. Он не поднимался сюда прежде и никогда не видел таких огромных деревьев.

– Право стать частью Верхнего сада предоставляется лишь лучшим, избранным садовникам, – сказала доктор Сачи, обведя рукой исполины. – Многие предпочитают уйти на покой на нижних палубах, но эти мастера решили расти тут. Старейшим – более тысячи лет; их корни оплетают ковчег, оберегая его от разрушения.

– А ещё эти деревья дают жёлуди и целебную кору, – припомнил Мелик.

Доктор Сачи подняла с земли золотистую каплю жёлудя, держа его большим и указательным пальцами.

– Верно, – поднесла к глазам. – Однако мы не позволяем им разрастаться. Иначе тяжесть стволов станет неподъёмной, а корни вместо того, чтобы укреплять ковчег, разрушат его.

Доктор Сачи вернула жёлудь точно туда же, откуда взяла, и улыбнулась. Мелик закусил нижнюю губу.

– Каждая из семнадцати линий крови имеет значение. Умерев, все мы становимся чем-то, – она направилась к маленькому пруду. – Айр, например, превращаются в металл. Его могут переплавить на новые детали для ковчега или, скажем, на оружие. Гай взращивают из себя множество самых удивительных растений, но про деревья я только что говорила… Иными словами, каждый даёт ресурс, который затем идёт в дело.

– Даже Пай?

– Тебе кажется, что представители моей линии крови уходят без следа?

Мелик неуютно повёл плечами и не ответил.

– Мне объясняли, что вам нет равных при жизни в организации работы ковчега. Ещё вы можете чувствовать чужие эмоции, лечить душевные болезни и заглядывать в прошлое вещей.

Доктор Сачи медленно опустилась на край пруда. Поросшие мхом серые камни огораживали неровный круг. В воде отражались первые вечерние звёзды и хромированные рёбра с энергетическими элементами, питавшими защитный купол. От батарей металл нагревался, на нём скапливался конденсат – жемчужины капель срывались в воздух. Летели вниз, переливаясь, и с едва различимым всплеском падали: по воде расходилась рябь.

– Согласно моим данным, твоим отцом был инженер Югга, матерью – наставница Буди. В тебе соединились линии крови Айр и Пай. В день совершеннолетия ты обязан выбрать свой путь. Никто не может одновременно принадлежать двум родам.

– Я хочу быть Айр, – не задумываясь, ответил Мелик.

Доктор Сачи подняла ладонь, жестом прося его замолчать.

– Если ты успешно сдашь экзамен, не пройдёт и года, как одна линия крови вытеснит другую… Теперь скажи мне: задумывался ли ты, почему каждый житель ковчега должен исповедаться Пай перед смертью?

Мелик заворожённо посмотрел в тёмные глаза с сиреневыми прожилками. Густые пепельные тени на веках делали их абсолютно неземными, словно доктор Сачи прибыла с другой планеты.

Он отрицательно покачал головой.

– Из-за памяти. Наши тела исчезают, превратившись в ресурс, но память остаётся. Плохое, хорошее, честь, бесчестье, любовь, ненависть и, главное, опыт. Она вливается в информационное поле планеты и хранится в определённых кластерах, защищённых своего рода паролем. Сдав экзамен, представитель линии крови получает доступ к архиву знаний.

Мелик опустил взгляд на свою руку, изучая рельеф вен на кисти.

– То есть… – русые брови сошлись у переносицы. – Я получу опыт отца?

– Не сразу, но не только его – и других уже почивших представителей линии крови. Все, кто поделился собой с Пай, попадают в эти кластеры. Потомки, успешно прошедшие экзамен, могут подключаться к памяти предков в поисках ответов на вопросы в любое время.

– Я думал, информационное поле существует само по себе…

– В хаотичном виде. Пай научились его упорядочивать, – доктор Сачи указала на пруд: – Как от одной капли расходятся круги, так один Пай хранит память обо всём, что узнал.

Молодой человек сжал губы и напряжённо кивнул.

– Важно понимать, – сделав паузу, сказала доктор Сачи, – что какую память человек оставит после себя, зависит лишь от него… Ты встречался на занятиях с ученицей Карой?

Мелик отрицательно покачал головой; зрачки расширились, выдавая ложь.

– Скоро её совершеннолетие и экзамен. Она откроет нам доступ к мириадам йотабайтов²¹ данных. Когда я смотрю на неё со стороны, то порой, удивляясь, забываю, что могу делать то же.

– Похоже на чудо, – пробормотал Мелик. – Выходит, каждый Пай бесценен?

Доктор Сачи с улыбкой кивнула.

– Я бы хотела проверить в тебе силу крови Пай, – продолжила она. – Проведём тест?

Доктор Сачи принесла супербук: на экране быстро мелькали фигуры разных форм и цветов.

– Сейчас они ненадолго замрут и затем продолжат перемещаться. Нужно восстановить порядок, и важна каждая деталь. Для точности мы повторим тест несколько раз.

– Это же просто, – Мелик словно забыл все свои тревоги. – Я легко справлюсь.

Разноцветный вихрь крутился на экране. После обещанной паузы, Мелик протянул руку и стремительно начал переставлять фигуры и выбирать цвета, воспроизводя отпечатавшийся в памяти узор. Движения были чёткими, их последовательность – выверенной, а точность – абсолютной. Доктору Сачи не пришлось бы даже хитрить, убеждая его в прирожденном таланте. Кровь Пай в Мелике была очень сильна.

Наблюдая расцветавший на лице молодого человека восторг, доктор Сачи вспомнила себя в юности, и гнев на наглого мальчишку угас. Ученице Каре больше ничего не угрожало.

***

Закат уже отгорел, когда доктор Сачи уходила из Верхнего сада в свою каюту. У ворот её задержал начальник службы безопасности.

– Доктор Сачи, кто-то сообщил, где скрывалась одна из ячеек оппозиции. Я направил туда отряд.

– Хорошо. Сомневаюсь, что они кого-то поймают, однако, я думаю, теперь экзамен ученицы Кары пройдёт без эксцессов.

– Вы уверены?

– Да, – в её голосе промелькнула усталость. – Благодарю за оперативность, командир.

***

Экзамен действительно прошёл спокойно. Ученица Кара справилась отлично. Доктор Сачи с гордостью нарекла её «лиценциатом Карой» и надела ей на шею отличительный знак. Мелик стоял среди зрителей и смотрел на девушку со странным восторгом и даже с каплей нежности.

Доктор Сачи мысленно торжествовала. В конце концов, её семья не зря правила ковчегом Скуа три века.

Чужак

Когния 22 – это мы. Когния – это то, что происходило с нами.

Поистине дар – возможность открывать своё сознание и проникать в прошлое предков, понимать, что они думали и чувствовали. Любой может отправиться в путешествие среди потоков, и благодаря им мы знаем, что всё связано между собой…

Надпись над входом в Артель

Гейл погрузился глубже и почувствовал, что связи уплотнились. Он видел, как они переплетались, – гибкие, узловатые, тугие, будто корни древних деревьев. Каналы пульсировали, мерцали фиолетовыми, синими и зелёными красками. Наполнявшая потоки энергия ощущалась даже на расстоянии.

Иностранец исчез, словно никогда и не входил в город. Гейл Луцен сталкивался с подобным впервые, но идти ниже было опасно.

Часовой запрокинул голову, высматривая просвет между связями. Перед возвращениями Гейл всегда казался себе ныряльщиком, влюблённо созерцающим муаровую глубину и позабывшим о времени, хотя кислород в баллонах почти закончился.

Часовой сосредоточился, приготовился устремиться сознанием к поверхности и не заметил, что больше не один.

Кто-то толкнул его в спину. Гейл потерял равновесие и качнулся вперёд. Он инстинктивно выставил перед собой руки и тут же с ужасом осознал, что пальцы разорвали тончайшую оболочку оказавшейся рядом связи. Брызги разлетелись во все стороны. Часть из них влилась в другие каналы; оставшиеся, утратив инерцию, повисли в пространстве блестящими сферами.

Из дыры ударил мощный поток и накрыл Гейла с головой.

По телу часового пробежала дрожь, зрачки расширились, во рту пересохло. Его скрутила судорога, и он упал в канал.

Заключённые там воспоминания, звуки и запахи погребли жертву под миллионами незнакомых ощущений. Часовой из последних сил рванулся назад, но связь спеленала его перламутровыми нитями, обездвижив. Хранившаяся в ней память хлынула в сознание Гейла.

Все мысли и чувства молодого человека подчинились потоку.

Гейл расслабился, закрыл глаза, и свет Когнии поглотила темнота.

***

Гейл Луцен всегда стремился постичь Когнию – только так он мог компенсировать врождённый эмпатический дефект. В восемнадцать лет будущий часовой почти потерял на это надежду: его ровесники давно работали с кодами поверхностных связей, а ему не удавалось рассмотреть даже самые очевидные каналы. Отчаявшись, Гейл уже смирился, что не сможет стать «таким, как отец», но судьба решила по-своему и открыла ему глаза.

Форси Луцен, отчим Гейла, не желал, чтобы сын пошёл по его стопам, – не хотел создавать на пустом месте династию часовых и мечтал для мальчика о спокойном будущем. Однако Гейл, обретя связь с Когнией, сразу подал документы в академию при Артели.

Он успешно сдал все вступительные тесты, оказался в числе десяти отобранных курсантов и спустя два года с отличием закончил обучение.

Последние восемь лет Гейл служил часовым, как и его приёмный отец.

Часовые в Малке следили за соблюдением канона – свода законов-арок, регламентировавших существование города. Работа считалась престижной и доходной, но опасной для здоровья и рассудка.

Не из-за преступников – из-за Когнии.

Каждый часовой ежедневно подключался к нескольким сотням связей и пропускал через свой разум невероятное количество информации. Нестойкие срывались и отказывались от оперативной службы; самые невезучие же из них сходили с ума.

Гейлу не следовало забираться так далеко – к истокам. Здесь каналы становились очень глубокими, а наполнявшие их воспоминания превращались в бурные реки. Ни один человеческий мозг не смог бы обработать сразу такое количество данных, поэтому даже опытные часовые не спускались сюда без веской на то причины.

Гейл рискнул, и – зря.

***

– Очнись! Очнись, ну! – звучал сквозь темноту чей-то голос.

Гейл зажмурился, отказываясь приходить в себя. На языке горчило какое-то лекарство, виски ломило, голова раскалывалась, веки были неподъёмными.

Часовой простонал ругательство, но владелец голоса не унялся и продолжил трясти молодого человека, пока тот не приоткрыл глаза. Яркий свет брызнул через ресницы, и Гейл заслонился от лампы рукой.

– Показатели стабилизировались, – доктор Скоя свернула мерцавший над её ладонью экран, присела и сняла с часового диагностический шлем.

Старейшина Артели поднялся с колен:

– Ну, хорошо. Ты, Луцен, совсем с катушек съехал? Я понимаю – новички, но от тебя!..

– Мастер Осан… – выдавил молодой человек.

Он убрал руку от лица и, сгорая от стыда, уронил голову на ковролин. Гейл всё ещё находился в своей зоне Артели, в павильоне под стеклом большой полусферы, которая, точно магнит, притягивала каналы Когнии.

Снаружи разгорался закат, зажигая небоскрёбы Малка, как спички.

– Если сейчас же не объяснишь мне, какого… ты полез к истокам, – уволю. Честное слово, уволю.

Гейл всмотрелся в завихрения связей под куполом и вспомнил о чужаке.

Иностранец прибыл вчера утром и до сих пор не зарегистрировался, хотя прошло больше восьми часов – целые сутки. Однако не это выглядело странным – если бы все соблюдали канон, часовые лишились бы работы. Необычным было то, что в памяти города не осталось ни единого следа гостя.

– Луцен, хватит пялиться на Когнию! – рассвирепел старейшина.

– Мастер Осан, срочно, – в зону вошёл его секретарь. – Сообщение от Данецарской особой службы.

– А они ещё откуда? – развернулся тот. – Неймётся им. Ладно. Луцен, дуй домой. Давай, вставай, всё равно твоё дежурство уже закончилось. Утром жду объяснительную насчёт выходки. Усёк?

Гейл кивнул.

– Скоя, пусть Луцен-старший его заберёт.

– Не нужно, – часовой облизнул губы. – Я сам доберусь.

Старейшина цыкнул на подчинённого, чтобы тот не спорил, и подошёл к секретарю. Они обменялись парой фраз и исчезли в коридоре.

Доктор помогла Гейлу встать.

– Спасибо, Аль. Как думаешь, что случилось?

– Ты стал на шаг ближе к безумию?

– Нет, я про данецарцев… – начал Гейл, но осёкся под её бесстрастным взглядом.

Доктор работала в Артели больше тридцати лет – темноволосая, с чёрными холодными глазами, всегда спокойная. Аль никто не мог упрекнуть в эмоциональности, ещё когда Осан только начинал служить. Слишком многих часовых она проводила в малковскую психиатрическую лечебницу.

Некоторые любопытные коллеги пытались понять эмпатически, что она чувствовала на самом деле, но только не Гейл. Даже если бы он мог ощущать других людей, то не стал бы лезть к Ское в душу просто из уважения.

Поэтому Гейл замолчал и пошёл собираться.

***

«Химеры-химеры, – переодеваясь, задумался часовой, – что же вам могло у нас понадобиться?»

Все города в системе координат Альменды существовали независимо друг от друга. Данецар находился на положительной оси абсцисс рядом с началом отсчёта – недалеко, если скользить по гиперповерхностям. Подобно Малку, город жил по своему канону, но развивался как центр высоких когнитивных технологий. Данецарцы большую часть времени проводили среди связей и редко навещали общую реальность, хотя могли принимать в ней любую удобную для себя форму – их не зря прозвали «химерами».

Гейл не раз сталкивался с ними. Пары встреч хватило, чтобы молодой человек отказался от идеи побывать в Данецаре.

Химер нигде не любили. Они слишком часто лезли в чужие дела, и большинство городов, включая Малк, предпочитали держаться подальше от навязчивых соседей.

Оставив в шкафчике белый рабочий халат, молодой человек спустился в холл, вышел на улицу и сразу увидел Форси. Отчим стоял, прислонившись к синему лётеру, и, прищурившись, смотрел на купола Артели.

Заметив сына, Луцен-старший махнул ему рукой и сел на место водителя. Гейл занял соседнее кресло и покосился на отца. Форси редко улыбался, но после таких случаев, как сегодня, всегда становился особенно мрачен.

Гейл не нуждался в эмпатии, чтобы понять причины. Он сам не единожды отвозил Форси домой после перегрузок и в те дни тоже испытывал это ощущение – осознание того, что твой близкий едва не сорвался в пропасть, по краю которой ходил долгое время.

Луцены никогда не рассказывали друг другу о своих перегрузках, но оба понимали: любое погружение могло стать последним.

Отчим, узколицый брюнет с сединой в жёстких волосах, и Карол, невеста, были для Гейла всем.

Отъехав от Артели, Форси всё-таки заговорил:

– Карол звонила. Сказала, отменили прослушивание, и она приедет пораньше.

– Хорошо, – отстраненно ответил Гейл, доставая из бардачка таблетку обезболивающего. – Слушай, можно ли не отражаться в Когнии?

– Нет.

– А я?

– Твоя проблема касается лишь эмоций. Чтобы ничего не записывалось, нужен дефект посерьёзнее.

Обычно отчим старался не упоминать об ограниченных возможностях приёмного сына, но звонок Скои, похоже, вывел Форси из равновесия. Гейл бросил на него обеспокоенный взгляд, вздохнул и откинулся в кресле, ожидая, когда подействует таблетка.

Чужак не выходил у молодого человека из головы, и часовой включил наладонник, чтобы сообщить коллегам о нарушителе.

У Форси запищал коммуникатор.

Луцен-старший свернул в ближайший воздушный карман и большим пальцем зажал кнопку на вставленной в ухо гарнитуре.

Гейл приподнял голову, наблюдая за отцом. Хмурое лицо Форси напряглось; он выслушал сообщение, ответил несколькими рублеными фразами и, кивнув невидимому собеседнику, отключился.

– Звонил мастер Осан, – отчим повернулся к сыну. – У данецарцев сбежал заключенный и его отследили до Малка.

– Шутишь? Мы бы не пропустили химеру.

– Это иммигрант. Он приехал в Данецар пару лет назад, но не прижился: кражи, вооруженные грабежи. Герой стащил у охранников какую-то штуку, которая не позволяет засечь его через Когнию. Придётся побегать по городу.

В голове Гейла что-то щёлкнуло.

– Я заброшу тебя домой и вернусь в Артель.

– Погоди, – возразил Гейл, – этим лучше заняться мне.

– Ты – дурак? – резко спросил Форси. – Мало получил?

– Я сегодня засёк по камерам одного чужака. Попытался проверить через Когнию – чисто. Думаю, я знаю, кого искать.

Форси наклонился, пристально смотря на Гейла.

Некоторое время отец и сын молча боролись взглядами. Потом Луцен-старший развернул лётер.

***

Получив от старейшины материалы дела, Гейл понял, что чутьё его не обмануло.

Беглеца звали Сарби Кацуб; он происходил откуда-то с отрицательной оси ординат, половину жизни изучал структуру связей и приехал в Данецар их исследовать. Судя по фотографии, городские камеры засекли именно его.

Гейл отправил снимок в аналитический отдел и тоже туда подошёл.

Идмон Фаболи, старший обозреватель, вывел на дисплеи все сектора Малка.

Гейл оглянулся: исторический центр, спальные районы, деловые кварталы, развлекательные комплексы. Фреймы парили под куполом, и внутри мелькали люди, лётеры и дома.

Идмон управлял экранами с помощью перчаток-манипуляторов; гибкие серебристые нити с крохотными сферами на концах вытягивались из кончиков пальцев и перемещались от дисплея к дисплею, то укорачиваясь, то удлиняясь.

– Сможешь определить, где он? – Гейл кивнул на фотографию Кацуба в одном из фреймов.

– Рано или поздно, так или иначе… – философски откликнулся Фаболи.

– Как насчет жилого квартала? Там проще всего затеряться.

– Говоришь, он не регистрировался? Значит, его нет в малковском реестре?

– Ага.

– Ага-ага… – эхом повторил Идмон и подтянул к себе экран с картотекой. – Тогда, если найдём всех неотметившихся туристов, то сузим круг поисков, так?

На ближайшем дисплее появилась разделённая на сектора карта города, и в них высветились какие-то цифры. Гейл с интересом остановился возле обозревателя. Тот свёл полученные данные в таблицу, посмотрел результаты и закрыл фреймы с не представлявшими интереса районами. Большинство приезжих, вопреки ожиданиям Гейла, проводили время в центре.

– Всего пятьдесят человек, – резюмировал Фаболи. – Прекрасно. И целых сорок девять находятся в Малке меньше восьми часов. Смотри-ка, твой парень любит развлекаться.

– Отлично, – часовой хлопнул Идмона по плечу.

– Не торопись. Поищем, где он засел…

Обозреватель подключился к камерам, и вокруг вспыхнули сотни экранов. У Гейла зарябило в глазах от обилия картинок: он не привык работать с такими объёмами графической информации, в отличие от обладавшего математически точным визуальным восприятием Идмона. Фаболи отыскал среди дисплеев фотографию Кацуба, обрисовал манипуляторами контуры его лица и загрузил абрис в программу-анализатор.

– Вот, вот и вот, – сказал Идмон через несколько минут.

Все фреймы, кроме трёх, погасли; обозреватель сдёрнул оставшиеся вниз, поближе к Гейлу.

– Этот, – часовой указал на иностранца.

Фаболи проверил найденного человека по картотеке и меланхолично произнёс:

– Браво.

– Отличная работа, – поблагодарил Гейл. – Дай адрес, и я поехал.

***

Гейл взял служебный лётер без опознавательных знаков и отправился в центр.

Перед выходными несколько улиц с клубами и барами превращались в сплошную пробку – он едва нашел, где припарковаться. Бросив лётер в воздушном кармане на втором уровне, молодой человек спустился вниз и двинулся по выданному Фаболи адресу, на ходу включая коммуникатор:

– Идмон, чужак ещё на месте?

– Да, попросил счёт. Так что, поторопись.

– Понял.

Бар находился через два перекрёстка вверх по улице, и Гейл ускорил шаг, пока не остановился перед большими жёлтыми окнами заведения. На стёклах полыхала неоном реклама, однако внутри всё просматривалось отлично. За стойкой суетился бармен, на сцене играл гитарист, официантки сновали между столов, а посетители приятно проводили время.

Сарби Кацуб сидел у окна и слегка рассеянно смотрел на улицу. Гейл поспешно отвернулся, но – поздно.

Чужак его заметил – и узнал.

Он торопливо запихал плату за ужин в пепельницу, встал и заторопился вглубь зала.

– Объект движется, – сообщил Фаболи.

– Я в курсе и на хвосте…

Часовой вбежал в бар, нашёл глазами долговязую фигуру Сарби и устремился за ним. Отмахнувшись от охранника значком Артели, Гейл протиснулся между официанткой и встававшим посетителем и ворвался на кухню в тот самый момент, когда чужак выскочил на улицу. Часовой бросился следом и едва не опрокинул на себя кастрюлю с кипятком. Повар выругался, но Гейл не различил ни слова.

Оказавшись в переулке, он потянулся за шокером и крикнул беглецу:

– Стой!

Кацуб даже не обернулся.

Он вылетел из переулка на запруженный людьми проспект, и на лице Гейла заиграли желваки. Не останавливаясь, часовой вогнал оружие обратно в кобуру и тоже врезался в человеческий поток. Данецарский преступник определённо знал, как удирать от его коллег, – только не на того напал. В отличие от многих часовых, для которых толпы превращались в сущую пытку, Гейлу было плевать на любой эмпатический фон.

Подтвердив предположение Гейла, чужак скрылся в клубе.

«Вот ты и попался», – ухмыльнулся часовой.

Беглец прошмыгнул под рукой амбала на входе и бросился к танцполу. Гейл показал охраннику значок, спокойно зашёл внутрь и, чувствуя, что полностью контролировал происходящее, посмотрел на зал сквозь Когнию. Грохочущие каналы музыки, яростное возбуждение танцоров, застойные лужи пьяных, радуги влюблённых – буйство ощущений заставило бы растеряться любого.

Но – не Гейла.

Его взгляд остановился на чужаке, дёрганом чёрном пятне в вихре красок.

Гейл уверенно двинулся сквозь танцующих. Он обошёл чужака по дуге слева и прыгнул вперёд. Тот отскочил, однако недостаточно далеко, и часовой схватил его за запястье. Кацуб развернулся, попытался с размаху врезать в челюсть, но Гейл ушёл от удара и сильнее сдавил кисть беглеца. Выкрутив ему руку, часовой потянулся за наручниками.

Люди отхлынули прочь. Винил взвизгнул под пальцами диск-жокея. Кто-то позвал охрану.

– Сарби Кацуб, вы арестованы за нарушение четвёртой арки третьего свода канона, – громко произнёс Гейл, – незарегистрированное пребывание в Малке.

Он сковал беглецу руки и развернул к себе лицом.

Сарби выглядел так же, как на фото: лет сорока, в нелепых очках, русый, взъерошенный и остроносый. Он беспомощно щурился и напоминал скорее безумного учёного, чем грабителя.

Дрожа, чужак с трудом разлепил бледные губы и сказал тихо, но отчётливо:

– Не отдавай меня им. Я прошу тебя: не отдавай.

***

Гейл вытащил Сарби из клуба и повёл к лётеру.

– Гейл, у тебя всё в порядке? – прозвучал в коммуникаторе голос обозревателя.

– Да, можешь передать мастеру Осану, что я уже везу в Артель данецарскую пропажу.

– Отлично. Так и сделаю.

Кацуб плотно сжал губы, смотря на часового из-под редкой чёлки. Гейл нахмурился: взгляд чужака, рассредоточенный и испуганный, совершенно не подходил преступнику.

«Только не отдавай…» – эхом звякнуло в голове.

Отведя глаза, Гейл подтолкнул его к лифту.

Двери сомкнулись, кабина поползла на второй уровень.

– Я не хочу обратно, – повторил чужак. – Данецарцы убьют меня. Они…

– Послушай, – перебил Гейл, – хватит. Ты свой послужной список видел? Я уже молчу о нашей встрече в Когнии.

– Но я проследил, чтобы тебя вытащили… – словно извинился Кацуб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кохлеарный имплантат – медицинский прибор, протез, воздействующий непосредственно на слуховой нерв (здесь и далее прим. автора).

Вернуться

2

Оригинальное название песни «Little Wing».

Вернуться

3

Джонни Аллен Хендрикс (англ. Johnny Allen Hendrix) [27 ноября 1942, Сиэтл, Вашингтон, США – 18 сентября 1970, Лондон, Англия] – американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

Вернуться

4

Карлос Аугусто Алвес Сантана (исп. Carlos Augusto Alves Santana) [20 июля 1947, Аутлан-де-Наварро] – мексиканский и американский музыкант мексиканского происхождения, гитарист-виртуоз, основатель и лидер группы «Santana».

Вернуться

5

Ухов С. П. «Речевые патологии» – таких автора и книги на самом деле не существует.

Вернуться

6

Марк Фройдер Нопфлер (англ. Mark Freuder Knopfler) [12 августа 1949, Глазго, Шотландия] – британский рок-музыкант, певец, гитарист, автор песен, один из основателей и лидер группы «Dire Straits», также широко известный сольной карьерой.

Вернуться

7

Оригинальное название песни «Looking For The Summer»; в тексте песня представлена в переводе И. Емец.

Вернуться

8

Кристофер Энтон Риа (англ. Christopher Anton Rea) [4 марта 1951, Мидлсбро, Северный Йоркшир, Англия] – британский певец и автор песен, известный своим характерным хриплым голосом и игрой на слайд-гитаре.

Вернуться

9

КПП – сокращение, контрольно-пропускной пункт.

Вернуться

10

Оригинальное название песни «Six blade knife», исполнитель «Dire Straits».

Вернуться

11

«Отчаянный» (исп. «Desperado») – боевик с элементами вестерна режиссёра и продюсера Роберта Родригеса, вышедший на экраны в 1995 году.

Вернуться

12

Эдит Пиаф (франц. Edith Piaf) [19 декабря 1915, Париж, Третья французская республика – 10 октября 1963, Грас, Франция] – французская певица и киноактриса. Получила прозвище на французском арго «пиаф», «воробушек».

Вернуться

13

Апулей (лат. Apuleius) [124/125 н.э. Мадавре, римская провинция Африка] – древнеримский писатель, поэт, философ, автор знаменитого романа «Метаморфозы» (также известного как «Золотой осёл»).

Вернуться

14

Льюис Кэрролл (англ. Lewis Carroll) [27 января 1832 – 14 января 1898] – английский писатель, математик, логик, философ, диакон и фотограф. Наиболее известные произведения: «Алиса в Стране чудес», «Алиса в Зазеркалье», «Охота на Снарка».

Вернуться

15

Габриэль Хосе де ла Конкордиа «Габо» Гарсиа Маркес (исп. Gabriel Jose de la Concordia «Gabo» Garcia Marquez) [6 марта 1927, Аракатака – 17 апреля 2014, Мехико] – колумбийский писатель-прозаик, журналист, издатель и политический деятель. Лауреат Нейштадтской литературной премии (1972) и Нобелевской премии по литературе (1982). Представитель такого литературного направления как «магический реализм».

Вернуться

16

Альбер Камю (фр. Albert Camus) [7 ноября 1913, Мондови, Французский Алжир – 4 января 1960, Вильблевен, Франция] – французский философ, журналист, писатель, драматург, публицист и эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1957). Известные произведения: «Посторонний», «Чума».

Вернуться

17

Никколо Макиавелли (итал. Niccolo di Bernardo dei Machiavelli) [3 мая 1469, Флоренция – 22 июня 1527, там же] – итальянский мыслитель, политический деятель, философ, писатель, автор военно-теоретических трудов.

Вернуться

18

Джордж Бернард Шоу (англ. George Bernard Shaw) [26 июля 1856, Дублин, Соединённое Королевство Великобритании и Ирландии – 2 ноября 1950, Хартфордшир, Англия, Великобритания] – выдающийся ирландский романист. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1925). Второй после Шекспира по популярности драматург в английском театре.

Вернуться

19

Джон Флетчер (англ. John Fletcher) [декабрь 1579, Рай, Восточный Суссекс – август 1625, Лондон] – английский драматург времён Якова I.

Вернуться

20

Гея, Уран, Олимп – имеет место заигрывание с древнегреческой мифологией. Согласно мифам, от союза Геи (Земли) и Урана (Неба) произошло всё живое. Олимп же считается священной горой, где пребывают боги.

Вернуться

21

Йоттабайт – кратная единица измерения количества информации, равная 1024 байт.

Вернуться

22

Когнитивные технологии работают с нашим познанием и следят за деятельностью мозга, пытаясь «понять» человека. Исследованиями в этой сфере занята когнитивистика – наука, на стыке нейрофизиологии, лингвистики, физиологии, математики, теории познания и исскуственного интеллекта и психологии.

Вернуться