Валерий Борисов
Время подонков: хроника луганской перестройки

Остерегайтесь лжепророков. Они приходят к вам в овечьем обличии, на самом же деле – они волки свирепые. По плодам деяний вы узнаете их. Ведь не собирают виноград с тернистых кустов, и не собирают фиги с сорняков колючих. Точно так же всякое хорошее дерево приносит хорошие плоды, а плохое дерево приносит плохие плоды. Хорошее дерево не может приносить плохие плоды, а плохое дерево не может приносить хорошие плоды. Всякое дерево, которое не приносит хороших плодов, срубают и бросают в огонь. А потому распознаете вы их по плодам их трудов.

От Матфея Святое Благовествование. Гл. 7, ст.15-20.

***

Я ворвался в Луганск неожиданно. Луганск вошел в меня навсегда. Более четверти века мы с ним были вместе. Почти, одно целое. Я знаю Луганск от небес до дна. Он знает все тайные закоулки моей души. Я прополз по всем его щелям и ямам. Я ощущаю Луганск всем телом, а внутри каждым нервом. Луганск мне – отец, я ему – приблудный сын. Он не раз жестоко стегал меня сыромятным ремнем, а потом неумело ласкал меня своей грубой шершавой рукой, – терпи, сынок, в жизни может быть и хуже. И я терпел его наказания, стиснув зубы от боли, и радостно плакал, ощущая его ласку. Все было. Всё! Мы растворились друг в друге, стали едины, как сиамские близнецы. Но в новых условиях мыслим уже по-разному. И рано или поздно предстоит тельнохирургическая операция по нашему разъединению. Мы должны уйти друг от друга, попрощавшись навсегда. Но кто будет хирургом? Кто возьмет на себя ответственность палача? Надо отделить не только тела сиамских близнецов, но и души. Кто наберется наглой храбрости и разрубит души?! А может убить одну из душ? А две – еще лучше? А потом заспиртовать их и любоваться уродцами! Смотри люд, что раньше было! Редко такое встречается, но оно было у нас – в Донбассе! Молите бога, чтобы больше таких уродов не было. К руководству пришли новые люди, не с луганским сознанием и, не жившие ранее на Донбассе. Они считают себя красивыми и сильными людьми, и хотят в своем духе воспитать нас! Они твердят – только мы!! А кто – мы? Вы, луганчане нас уже чувствуете. Скоро увидите нас во всей красе и силе! Это – мы!!!… Мы уже пришли на Донбасс!

Они идут. И настало нам время, Луганск, с тобой разъединиться. Хирургическая операция может плохо закончиться для одного из нас. Конечно же, для меня. Жалко, больно, тоскливо… Но, надо разъединиться.

Я иду по луганскому щербатому асфальту. Здесь все мне до боли знакомо. Вот – Старый город. Вот завод, из которого ты родился. Музей – при входе бюст первооснователя Луганска. За ним, такие же бюсты знаменитых луганчан-большевиков. Театр – весь из стекла, бетона – самая малость. Площадь, для митингующих. Уютный, ухоженный сквер из голубых и просто елей. Он смотрится благоговейным островком, в океане кирпично-цементных зданий. В нем должно легко дышаться.

Я захожу в сквер и сажусь на скамью. Достаю сигарету и закуриваю. Одновременно вдыхаю запах елей. Смотрю на большое белое здание в пять этажей – бывший обком партии. Здесь размещались ум и честь нашей эпохи. Почему-то ни у одной партии не хватает ума, чтобы не претендовать на олицетворение чести и совести народа. А в партии, насчитывающей много членов, мало ума у каждого! Может, так и было в действительности?

Рядом с обкомом вот этот прелестный сквер. В нем раньше пытались отдышаться некоторые посетители обкома, после разговора внутри здания. Голубые ели должны были привести их быстро в привычное чувство властителя, но меньшего ранга. Сила власти определяется слабостью подвластных. Это привычная иерархическая структура партии. А сквер – внепартийная разрядка, специально созданный для подвластных. Достойный психологический прием всех руководителей, всех времен и народов.

Я вдыхаю хвойный запах с сигаретным дымом. Пристально смотрю на белое здание. Нынче в нем царит не благообразная партийная суматоха – деловая коммерческая тайна поселилась в нем. Не отдали это здание детям, больным, выставочному центру… В нем живут коммерческие структуры, возглавляемые бывшими партийными работниками.

Я все пристальнее вглядываюсь сквозь здание и вижу… Вернее, помню. Я тоже иногда бывал в этом здании. Я знал здесь многих работающих.

В каком году меня впервые вызвали сюда? Дай вспомнить? Помню – для нагоняя… Это я помню точно!

Какой же это все-таки был год?

1

1985

1

Роман Семерчук сидел в приемной первого секретаря обкома партии уже более часа и никуда не отлучался ни на секунду. Сейчас, поздно вечером, когда закончился рабочий день, должна была решиться его судьба – или он останется вечным инструктором обкома, или получит новую должность, которая откроет перед ним перспективы дальнейшей карьеры иерархической партийной лестницы. Сегодня для него может открыться путь к вершинам власти. Правда, пока это слабенький трамплин для прыжка в элиту властвующих. Но все же новая ступенька. Он – крепко сжатая пружина, которая скоро распрямится и взнесет его туда, откуда свысока смотрят на мир и народ, то есть, руководят им. Он должен воспользоваться предоставляемой возможностью, не упустить этот, может быть, пока единственный шанс, данный ему новым временем, для улучшения своего качественного положения. Так выражаются в партийных и комсомольских кругах. Немного шершаво звучит, но точно. Но Роман давно еще более точно знал, что стремление к власти, в сущности, представляет собой охоту за привилегиями. И он страстно желал новую должность.

Семерчук почти твердо был уверен, что ему дадут новую должность. Нет на ее замещение более достойного кандидата, чем он. Но червь сомнения все-таки его мучил, – вдруг что-то сорвется. Все зависит от политического момента и настроения руководителя. Политический момент ему благоприятствует, – началась перестройка. А вот, каково сейчас настроение первого партийного лица области, фактически, его хозяина, неизвестно. Лишь бы сейчас совещание, проходившее в его кабинете, не испортило ему настроения. Первый его знает, и достаточно хорошо. Публично хвалил. И сейчас от решения хозяина зависело, – быть ему или не быть.

«Быть! – Умолял всей душой свою судьбу Роман. – Быть! Я ж уже и так исполняю обязанности этой должности. Нельзя на нее присылать человека со стороны. Нельзя! Это моя должность!»

Внутренняя мольба страшно напрягала его, но лицо оставалось спокойным.

Рабочий день – восемнадцать часов вечера, закончился час назад. Секретарша первого секретаря решилась, наконец, закончить работу и, позвонив своему непосредственному начальнику, получила разрешение идти домой. У нее были веские семейные причины уйти сегодня раньше первого с работы. Она их ему объяснила. Первый секретарь вник в ее заботы и разрешил уйти раньше его.

Кто-то должен был подменить в приемной, ушедшую домой секретаршу. На ее место сел Сорокин – заместитель заведующего орготделом. В сложной работе первого секретаря не должно выпасть ни одно звено – обком должен функционировать круглые сутки, и по ночам, и по праздникам. Теперь Сорокин решал текущие вопросы по телефону или устно, с входившими в приемную работниками обкома. Заместитель орготдела был пожилым человеком, лет за пятьдесят, с усталым, вечно озабоченным лицом типичного партийного функционера, которому за десятки лет политической работы все надоело – сама работа и особенно суета вокруг нее. Но без приказа он не имеет права покинуть свой пост и должен находиться здесь до тех пор, пока здесь же находится первый – потребуется, всю ночь, целые сутки и даже более. Семерчук хорошо знал Сорокина и осторожно спросил его:

– Григорий Иванович! Долго они там еще будут?

Семерчук имел ввиду заседавших в кабинете первого.

– Не знаю. – Равнодушно ответил Сорокин. – У него секретари городских райкомов и секретари крупных заводов. Снова пришла пора перемен. Сложно все… – И он глубоко зевнул.

– Знаю, что у него секретари райкомов. – Ответил Роман. – Успеет ли он меня принять?

– Примет, раз назначил прием. – Успокоил его Сорокин. – Не волнуйтесь. Место заведующего отделом будет за вами. Конкурентов у вас нет. Тем более, сейчас требуют выдвигать молодых. А у вас все это есть. Прежде всего, я имею в виду молодость. Есть и опыт… Так, что не беспокойтесь, Роман Богданович. Подождите еще несколько минут, и ваша звезда сама упадет к вашим ногам. – Он, как показалось Роману, ехидно улыбнулся.

«Да, в отношении меня, ты прав. А тебе уже не светит повышение – возраст! – Подумал Роман, внутренне обиженный участливыми, но подковыристыми словами Сорокина. – Ты за всю жизнь не добился того, чего я могу достигнуть сейчас. Не попал в нужную обойму должностей. Так заканчивай жизнь инструктором!» – Презрительно подумал он о Сорокине, а вслух ответил:

– Спасибо, Григорий Иванович, за поддержку. Но я все-таки волнуюсь. Сами понимаете?

Но Сорокин его не слушал, только кивнул головой и углубился в чтение бумаг, лежащих на столе. Заходили в приемную работники обкома, спрашивали о пустяках и, убедившись, что первый еще здесь, со вздохом разочарования о потерянном вечере, отправлялись обратно в свои кабинеты. Уходить было нельзя, – вдруг потребуются еще кому-то из старших руководителей. Закон партии железный – работать без ограничений рабочего дня, а когда на месте первый, присутствовать на рабочем месте до его ухода.

Прошел еще час. Семерчук не выходил из приемной, ждал, изредка перекидываясь словами с Сорокиным и обкомовцами, заглядывающими на секунду в приемную, все с тем же вопросом, ставшим проблемой – первый еще здесь? Наконец, около восьми вечера, из дверей первого секретаря начали выходить совещавшиеся. Через полчаса вышел последний из них и в селекторе раздался голос первого:

– Семерчук здесь?

– Да. – Коротко ответил Сорокин.

– Пусть зайдет. – И селектор смолк.

Сорокин молча кивнул Роману – заходи, наступила твоя очередь. Семерчук, почувствовал, как от волнения стали потными спина и ладони и, с неожиданно оробевшей душой, шагнул к тяжелой двери, – а вроде был готов к встрече с первым, но вот все равно трусливо разволновался. По мягкой ковровой дорожке, с замеревшей робостью в груди, он прошел по мягкому ковру всю длинную комнату, к сидевшему в конце кабинета, первому секретарю обкома партии. Тот устало приподнявшись, протянул Роману руку, приветствуя его самокритичными словами:

– Прошу вас извинить меня, что поздно принимаю. Но, сами видите, дел невпроворот.

Павел Трифонович Столяренко – первый секретарь обкома, слыл среди своих работников огромным демократом и доступнейшим для всех человеком. Он действительно был предан своей работе. Бывало так, что больной и простуженный, с повышенной температурой, не отнимая от сопливого носа мокрый платочек, проводил совещания, не позволяя себе болеть, показывая, тем самым, пример мужественного отношения к партийной работе своим подчиненным. Другие партийцы брали с него пример и тоже приходили на работу больными, не обращая внимания на свое здоровье. И только тогда, когда болезнь окончательно укладывала партийного работника в домашнюю постель или на больничную койку в лечсанупре, то это считалось настоящей болезнью. В этом случае, Столяренко звонил заболевшему коллеге, интересовался состоянием здоровья, помогал доставать дефицитные лекарства, оказывал материальную помощь деньгами за счет обкома, организовывал доставку редких, но нужных продуктов питания для больного и его семьи. Правда, помогал он так, в основном, секретарям обкома и заведующим отделами, но если возникала острая необходимость, то помогал и инструкторам, и даже обслуживающему персоналу обкома. Но такая выборочная забота была всем понятна, – в обкоме работает около тысячи человек, и за всеми первый уследить не может. Но всем все равно было приятно, что непосредственно ими руководит, в высшей степени, отзывчивый и добросердечный человек, тонко чувствующий народные нужды. Обкомовцы чтили и уважали Павла Трифоновича – принципиальный и честный человек, трудяга, готов выслушать любого партийца и немедленно оказать необходимую помощь. Вот и сейчас, несмотря на огромную усталость, позднее время, он все-таки принял своего молодого подчиненного.

– Садитесь, Роман Богданович.

Семерчук сел в кресло, наискосок от места первого и устремил в него вопрошающий взор. Столяренко раскрыл папку его личного дела, на что указывала фамилия – Семерчук Р.Б., отпечатанная на машинке и, наклеенная на обложку, углубился в чтение. Он несколько раз пролистал отдельные страницы: с личным учетным листком, характеристиками, рекомендациями, написанными на него в разное время. Они были безупречными, и это прекрасно знал Роман, но, тем не менее, от напряженного волнения у него пересохло во рту. Наконец, Столяренко оторвавшись от чтения, поднял на него усталые глаза и медленно, чтобы была заметна подчиненному его усталость, произнес:

– Характеристики у вас положительные… Это важно для вашего будущего. Мы хотим вас поставить на ответственную должность – заведующего отделом агитации и пропаганды. Сейчас это самый важный участок работы. Он всегда считался важным, а сейчас его роль и эффективность должны возрасти в десятки раз. – Первый устало откинулся на спинку кресла и, полузакрыв глаза, продолжил. – Сами все прекрасно понимаете, Роман Богданович. Не первый год у нас работаете. В стране началась перестройка – новый этап жизни советского общества. Этим все сказано…

Он говорил эти слова заученно, уже не в первый раз, но каждый раз твердо и убежденно, что они звучали, как нечто новое. Роман сглотнул густую слюну в сухом рту и четко ответил:

– Понимаю! И не просто понимаю, а чувствую всей душой ее необходимость. Считаю, что перестройка необходима советскому обществу. – Твердо закончил Роман, убежденный в правильности линии партии. Так его воспитали – партия всегда права.

– Правильно, считаете. – Одобрил его ответ первый и продолжил размышлять дальше. – К руководству в партии приходят молодые люди, энергичные, готовые продолжить великое дело строительства коммунизма. Самым молодым в политбюро является наш новый генсек – Горбачев Михал Сергеевич. Ему нравится, когда его по-простому называют Михал, а не Михаил. Говорил я с ним на пленуме. – Подчеркнул эту фразу Столяренко. – Заметили, как он энергично и по-умному взялся за дело. Перестройка и ускорение. Вот! – Назидательно поднял вверх указательный палец, первый. – С этого давно бы надо было начинать.

– Да. – Коротко согласился Семерчук, не зная, что добавить к словам Столяренко и, не ухвативший пока, тонкую ниточку мысли первого секретаря.

В партийной иерархии никто, никогда не скажет в глаза выше и нижестоящим по должности коллегам не только плохо, но и с намеком на недостатки вышестоящих руководителей. Эту субординацию соблюдал и Столяренко – старый партийный волк, переживший многих руководителей, особенно в первые годы восьмидесятых. Критику допускал только в адрес ушедших в мир иной или на пенсию руководителей и то мягкую – у всех у них, в конце концов, обнаруживаются небольшие недостатки. Но эти недостатки ясно видны почему-то потом… Железный закон о правильности действий существующего руководства, в среде партийных функционеров соблюдался неукоснительно.

– Видите, пришли на смену к руководству страной молодые люди. – Снова повторил первый свои ранее сказанные слова, явно на что-то намекая, но пока не раскрывая всего до конца. – Скоро произойдут большие перемены в кадровом составе на всех уровнях. – Привыкший к канцелярско-партийной словесности, Столяренко не мог говорить по-другому. Впрочем, эта же черта поведения присутствовала в разговорах всех партийных работников. – Придется нам, старикам, скоро перейти на более спокойную работу или на пенсию. – Добродушно намекнул он на себя. Ведь ему скоро стукнет шестьдесят. – Вам молодым заканчивать дело наших дедов, которое не успели закончить их сыновья и внуки, то есть мы. – Философствовал первый. – Ну что ж, такова жизнь! – Рассудительно подвел он итог своей философской мысли и перешел к практическим делам сегодняшнего дня. – Так вот! Надо смелее выдвигать к руководству новые, свежие кадры, чтобы успешно провести перестройку и войти в качественно новый этап жизни. – Но не уточнил, что имеет в виду под новым качественным этапом. Но об этом даже в партии знали смутно. – Мы сейчас решительно выдвигаем на ответственные должности молодежь. Вот и вас, как видите, не забыли. – Вернулся после некоторого лирическо-философского отступления, к главному вопросу, первый.

Он снова начал перелистывать личное дело Семерчука. Сердце претендента на новый пост сжалось в тревоге – вдруг, что-то такое, нехорошее, обнаружится в его документах, а во рту снова появилась липкая и густая слюна. К документам невозможно придраться, но все же… Столяренко смотрел в его документы и уже спрашивал, попутно рассуждая:

– Тридцать один год. Самый раз. Наполеон в двадцать четыре стал генералом. – Продемонстрировал свою эрудицию первый. – Образование – историк. Наш институт закончили? – То ли спросил, то ли утвердительно прокомментировал Столяренко.

Семерчук встрепенулся.

– Наш. Ворошиловградский пединститут.

– Хорошо. Местный… Служил в армии. После института… Тоже хорошо.

Это был самый скользкий и неудобный момент в биографии Семерчука. Не мог же он прямо сказать, что пошел служить в армию после окончания института, чтобы не ехать по распределению в деревню, и пояснил:

– В авиации… Призвали…

Но была и другая причина. В армии он должен был вступить в партию. Для интеллигенции существовал классовый процент, который не позволял ей широким потоком вливаться в коммунистические ряды. А многие хотели в ее влиться. Поэтому тесть настоял на военной службе. Готовил достойного зятя, равного ему. Да и место службы подыскал недалеко – здесь же в городе, в военном авиационном училище штурманов. Роман на военной службе, не только каждые выходные ночевал дома, но и каждый второй будний день проводил в кругу семьи. Так, что получилось что-то вроде семейно-военной службы. Но об этом факте он никогда и никому не рассказывал, но зато вступил кандидатом в члены партии. Столяренко не слушал его пояснение, а продолжал листать личное дело.

– Работал в комсомоле. Хорошо… Закончил высшую партийную школу. Это вообще хорошо. Женат. Дети…

– Двое. Мальчик и девочка.

– Вижу. В характеристике указано, что вы хороший семьянин. Так и надо жить. По-коммунистически.

Столяренко закрыл папку и спросил Романа, вроде бы по-свойски:

– Ну, а как тесть поживает?

С этого следовало, собственно говоря, и начинать разговор. Его тесть в свое время был секретарем обкома партии и работал вместе со Столяренко. Но вот уже три года, как перешел на работу в облисполком, заместителем председателя. Тесть несколько дней назад имел разговор с первым секретарем по поводу дальнейшей партийной карьеры зятя и тот, наконец-то, назначил Роману нынешнюю встречу. А то бы, когда еще выбрал первый секретарь время для беседы с ним.

– Работы много. – Ответил Семерчук. – Как и вы допоздна засиживается на работе. – Льстиво сравнил он работу своего тестя и первого секретаря.

– Да, работы у нас нынче много. Надо перестраиваться, по-новому работать. Вот и сидим круглые сутки здесь. Но с тестем я виделся, а как отец поживает? Давно не видел и не разговаривал с ним.

Отец Семерчука раньше был на партийной работе, но несколько лет назад его, как и тестя, перевели на хозяйственную работу, и он стал руководителем горисполкома крупного шахтерского города областного подчинения. Вся семья Романа прошла путь партийной работы, который он должен был еще пройти. И он поспешил ответить:

– Трудится отец. Сами знаете, сколько забот в шахтерских городах.

– Знаю. Я ему позвоню. Надо попросить у него помощи в строительстве дороги на железнодорожный вокзал. – Столяренко тяжело вздохнул. Было отчего, – эта дорога строилась уже больше десятка лет, и конца строительству не было видно. Теперь отец Романа должен был оплатить часть дороги, а может еще что-то. Семерчук вздохнул, – за его назначение на должность заплатит отец. Ясно! Ну что ж, папа опытный руководитель и мудрый в житейских делах человек. Пока Роман в умении жить с ним не сравнится. Выкрутится отец.

– Значит так. – Начал подытоживать итоги беседы Столяренко. – По всем параметрам вы подходите на должность заведующего отделом. Вы и так исполняете эти обязанности, после неожиданной смерти прошлого заведующего. Успешно исполняете. – Подчеркнул первый. – Я переговорю с Киевом и, думаю, там согласятся с нашим предложением о вашем назначении. А на пленуме обкома утвердим вас.

Столяренко замолк, а к горлу Семерчука подкатилась волна благодарности к первому секретарю:

– Спасибо. Я постараюсь оправдать ваше доверие.

– Не мое доверие, а партии. – Поправил его Столяренко. – Я уверен, что у вас получится. Участок ответственный. Разверните широко работу по разъяснению решений апрельского пленума. Так, чтобы народ понял, что перестройка – это серьезно и надолго. Да, это так! Срочно составьте комплексный план мероприятий по антиалкогольной пропаганде. Пора нам серьезно за это дело браться. Процесс по ликвидации алкоголя пошел. Нам нельзя отставать от центра. Донбасс – запойный край. Что возьмешь с шахтеров? Не пообещаешь бутылку, они не полезут в воскресенье в шахту, и не будет никакой повышенной добычи угля. Больше нельзя их спаивать. Задействуйте все наши культурные, научные и прочие интеллигентные силы.

– Сделаю! В ближайшие дни. – С искренней благодарностью, за новое назначение, пообещал Семерчук.

– Да, да. В ближайшее время. – Рассеяно ответил Столяренко. Сказывалась усталость сегодняшнего дня. – А какова обстановка в вашем отделе? И, вообще в обкоме, не проявляются и не существуют ли незрелые настроения?

Столяренко особенно ценил конфедициальную информацию о своих сотрудниках. До сегодняшней встречи, он не спрашивал Романа об этом. Но это понятно – у него пока не такая высокая должность, чтобы быть близким к первому. Конфедициальную информацию сообщали ему только секретари и заведующие отделами. А те, в свою очередь, получали такую информацию от своих доверенных подчиненных. Для волнений у Столяренко были все основания. Столяренко в Ворошиловграде был пришлым человеком. Его предшественника, – любимца луганчан, много сделавшего для города и области, – сняли с шумом. И обыватель мог сравнивать, – до прихода Столяренко, при прошлом первом секретаре, было полно всякой колбасы, а сейчас за вареной колбасой стоят очереди. Это самое простое, приземленное к жизни сравнение, было не в пользу Столяренко. Все в городе знали, что он своим детям, живущим в Киеве, еженедельно отправляет поездом продукты. Горожане были этим недовольны, – даже семью не перевез сюда! О каком местном патриотизме, можно вести речь? В Ворошиловграде первый жил только с женой. Да и редко, в отличие от прошлого секретаря, он посещал сельские районы и заводы. А в шахту так и не удосужился спуститься, чтобы понюхать угольной пыли. Больше сидел в кабинете, здесь ему хватало работы с лихвой.

Семерчук снова сглотнул густую слюну и решился проинформировать его о словах инструктора, уже его отдела. Как раз, касающихся самого больного места первого – его семьи.

– Знаете, я давно хочу к вам зайти и сказать… – Слегка замялся Семерчук, чтобы Столяренко увидел его неподкупность и политическую зрелость. – У нас в отделе, Литвяков иногда допускает незрелые высказывания… Ну, как сказать…

– Как и что он говорит? – Поощрительно улыбнулся первый, а сам напрягся в кресле, как сыч, высматривающий добычу.

– Он говорит, что вы, отправляя продукты своим детям, оставляете других работников обкома, без копченой колбасы.

– Только о колбасе говорит?

В буфете обкома сотрудники могли приобрести копченую колбасу, твердый сыр, еще кое-какие продукты, которых не было в магазинах города.

– Да. Ну и о других деликатесах. Все на колбасу меряет. Я и многие другие понимают, что детей нужно поддерживать, а вот некоторые… – Семерчук скромно замялся на слове «некоторые». Пусть первый сам догадывается об остальном.

– Это хорошо, что кто-то понимает. – Тяжело вздохнул Столяренко. – В Киеве живут дети, внуки… Там им вообще сложно такое купить. Вот хочется побаловать внуков. Ладно! Этот вопрос мы решим. Действительно, надо больше заказывать дефицита в наш буфет. Чтобы всем хватало. Я распоряжусь. А вы пока к этому…, как его, Литвякову, приглядитесь получше. Может, придется сделать организационные выводы. Хоть идет процесс демократизации, но не должна страдать дисциплина. Вы, я надеюсь, правильно понимаете…

Столяренко снова вздохнул и хотел еще что-то сказать, одобрительно кивающему в ответ его словам Семерчуку, как раздался звонок телефона. Звонила жена. Это Семерчук понял по ответам первого. Тот говорил в трубку:

– На улице душно. Давай, дорогая, поедем сейчас на дачу. Переночуем на свежем воздухе, а не в загазованном городе. Я уже выхожу. Домой заходить не буду. Возьми, что нужно и жди в вестибюле дома. Устал сильно. Нужна смена обстановки. Хоть на ночь поменять казенные стены на естественную зелень. Я уже еду.

Столяренко положил трубку на телефон и сказал, протягивая руку для прощания Семерчуку.

– Надеюсь, что с вашим утверждением все пройдет успешно. Если, что нужно будет – сразу же ко мне. Всегда помогу.

– Спасибо. – С увлажнившимися глазами, не зная за что, но с искренним чувством души поблагодарил его Семерчук. – Я буду работать. Я люблю эту работу.

– До свидания.

– До свидания.

С радостным волнением в груди Роман выскочил в приемную. Там, зевая, все еще сидел перед телефоном Сорокин.

– Всё? – Коротко спросил он.

– Всё! – Радостно ответил Семерчук.

– Поздравляю нового заведующего. – Буднично произнес Сорокин. – Он еще долго будет здесь? – Сорокин имел в виду Столяренко.

– Уже уходит. Едет с женой на дачу. Устал сильно.

– На дачу бы хорошо съездить и нам. Завтра селекторное совещание в десять часов. Он успеет отдохнуть. А нам надо, как всегда быть раньше, то есть вовремя.

– Будем! – Воскликнул Семерчук. – До завтра!

– Пока.

Роман, возбужденный разговором с первым секретарем обкома и предстоящим назначением, почти пробежал по этажам здания, к себе в кабинет, схватил портфель и сразу же побежал домой.

«Почему заведующим отделами не положена служебная машина?» – Задал он сам себе вопрос, но отвечать на него себе же не стал. Пока хватит новой должности, а машины сами подъедут к нему.

2

Роман, не замечая асфальтовой духоты Ворошиловграда, примчался домой в приподнятом настроении. Жил он недалеко от обкома, в многоэтажном, длинном доме, прозванным народом за художественную бесформенность «китайской стеной». Двухкомнатную квартиру, несколько лет назад, помог получить ему тесть, тогда еще секретарь обкома. Но с рождением второго ребенка, эта квартира стала мала его семье, требовалось расширение жилплощади. И он стоял в очереди на расширение. Сейчас ему очень хотелось обрадовать жену – Лену, – новой должностью и услышать от нее слова похвалы в свой адрес.

Хоть и отметил Столяренко, что у него коммунистическая семья, то есть, крепкая, а Семерчук согласно поддакивал ему в этом, на самом деле, отношения с женой, в последнее время, складывались не лучшим образом. Он видел, что Лена, чем-то недовольна. Конкретно, им. Но до конца понять ее охлаждение к себе, он не мог. Она открыто не высказывала ему своего неудовлетворения. Но подспудно он это чувствовал. Изменять ему она не могла, – не так воспитана. В этом отношении Роман был уверен в жене. Лена предпочитала все свободное от работы в школе время, проводить с детьми. Им она отдавала всю свою материнскую душу. Отдыхать где-то отдельно от семьи она не желала, и всегда на море они ездили вместе, семьей. Это был их летний отпуск. Роман же ежегодно вторично отдыхал в санатории один, зимой – такой дополнительный отпуск был положен работникам обкома для укрепления здоровья. Жена отказывалась ехать только с ним в санаторий, предпочитая оставаться дома с детьми. Но и Роман сильно не настаивал на совместном отдыхе в санатории – одному лечение намного приятнее и полезнее для здоровья, чем вместе с женой. И он в зимнем санатории не скучал. Всегда на лечение ехали партийные сотрудницы, которые были не прочь отвлечься от государственно-партийных забот с коллегами по партии. Главной причиной недовольства жены, он считал квартирную проблему. С получением новой должности он связывал решение жилищного вопроса. Как завотделом, он теперь должен был получить четырехкомнатную квартиру – ему будет положен дома кабинет. А там и снова заладятся семейные отношения.

Роман, открыв дверь своим ключом, радостно ворвался в квартиру.

– Ура! – Закричал он с порога. – Ура! Кажется, у меня получается! Иду на повышение!

Десятилетний сын Владислав кинулся к отцу на шею:

– Ура! Папочка!

За ноги цеплялась четырехлетняя Оксана:

– Папуля, а ты конфеты принес?

– Не успел, Ксюшка! Уже поздно и магазины закрыты. Завтра я тебе куплю килограмм конфет. Хорошо?

– А шоколадку?

– И шоколадку тоже. Договорились?

Маленькая еще Ксюша. Не понимает радости отца. Вот сын постарше, все уже разумеет.

Роман, удерживая Владика рукой, висящего на его шее и, взяв Оксанку за руку, прошел в зал. Из кухни вышла Лена. Роман уже тише сказал ей:

– Слышала, что я сказал? Я только что беседовал с первым. Он согласен назначить меня заведующим…

Он замолк, ожидая реакции жены. И она последовала – сухая и равнодушная:

– Поздравляю.

Как ему сейчас хотелось, чтобы жена поздравила более тепло и нежнее. Как хотелось!

– Ты не рада?

– Рада. Как не радоваться твоим успехам. Ты ж мой муж. Но я знала, что тебя назначат. Приходила моя мама и сказала, что папа говорил насчет тебя со Столяренко и вопрос с тобой решен.

У Романа недовольно перекосилось лицо, – чертова теща! Всегда успеет сунуть свой нос, куда не требуется и всегда не в свои дела, а зятя!

– Твой папа нам всегда помогает. – Ответил осторожно Роман. – Все бы и без него обошлось. Он только ускорил процесс прохождения меня на должность. Но знай, что и мой папа теперь должен что-то сделать… Все не так просто.

– А что он должен сделать?

– Точно не знаю. Может помочь строительными материалами на дороге к вокзалу? Может еще что-то? Позже узнаем.

– Не нравится мне, что все у вас продается.

– Не продается, а покупается! В любом случае все пойдет на благо города, народа. – Роман специально перевел разговор на дорогу, а не на свое назначение. Неприятно все же чувствовать, что его должность покупается. Но Лена не обостряла неприятный разговор.

– Хорошо. Ужинать будешь?

– Какой вопрос! Я обедал… – Роман посмотрел на часы. – Девять часов назад. Голоден, как волк.

– Иди на кухню. А вы, дети, спать. Уже поздно. Сказка для малышей давно закончилась. Дождались папу, и теперь идите к себе. Я сейчас приду к вам.

– А сказку расскажешь? – Попросила Оксана.

– Расскажу. Но сначала накормлю папу.

Владислав с Оксаной спали в одной комнате. Родители в зале. Дети пошли к себе в комнату, а взрослые на кухню. Лена насыпала ему супа в тарелку, поставила котлеты с гарниром.

– Будешь пить чай или кефир?

– И кефир и чай. Я так сегодня проголодался.

Жена, молча налила в стаканы просимое им, и села напротив него. Они молчали. Роману было неприятно после ее холодного поздравления продолжать разговор. И он, молча, усердно, хлебал суп. Наконец, Лена произнесла, но обычное, что она говорила ему достаточно часто.

– Сейчас ты приходишь поздно с работы. А скоро на новой должности не будешь появляться сутками? – Это она уже спросила.

Роман виновато улыбнулся.

– Понимаешь, у меня такая работа. Я партийный функционер и не принадлежу себе. Потребуется, – буду на работе и ночевать. Понимай правильно.

– Я понимаю. А вот дети не понимают. Все их воспитание лежит на моих плечах, да моей мамы.

– Я снова тебе говорю, Лена! Я партийный функционер. Такова специфика моей работы – заботиться в первую очередь о других, о народе, а потом о себе. Ты ж знала за кого выходишь замуж?

– Не знала. Тогда ты был студент, а не функционер. Я думала, что ты будешь работать в школе или в институте. А твой и мой папа тебе определили партийную стезю.

– Они не причем. Если бы я не захотел, ты бы не поддержала, то я бы не пошел на работу в комсомол. Ты ж тогда не возражала?

– Глупая была. Всех последствий твоей работы не могла предположить.

– Лена! Ты сама все хорошо понимаешь, а назло мне говоришь обратное. Зачем мужчине школа? Ему нужна работа посерьезней, солиднее, чем учительская. Это вам, женщинам, такая работа хорошо подходит, но не мужчинам.

Лена глубоко вздохнула и ничего не ответила. Такие разговоры происходили у них в последнее время достаточно часто, и так он отвечал ей всегда. Роман, непонятно почему, чувствовал себя виноватым перед женой. Лена в одном права, – детям он уделяет мало внимания. Просто у него не хватает времени. Он это видит. И Роман начал пояснять ей выгоды нового назначения – может, станет мягче и поймет его заботу о семье.

– Лена, ты сама видишь, в каких условиях мы живем. Квартира стала мала. Надо быстрей получить расширение. А на этой должности, получим квартиру вне очереди. Четырехкомнатную. Мне положен отдельный кабинет…

– Некоторые всю жизнь живут в худших условиях и счастливо терпят бытовые неудобства.

– У нас растут дети. Им тоже вскоре потребуются квартиры. Ты об этом не думаешь?

– Думаю. Мама сказала, что папа хочет передать нашу квартиру старшей дочери моей сестры, своей внучке, а нам ускорить получение новой квартиры.

– Молодец у тебя папа. Все правильно продумал. Не сдавать же эту квартиру горисполкому? Пусть родственники в ней живут. Ты с ним поговори, чтобы он поторопился с квартирой. Ты ж его любимая дочка… – Роман аккуратно намекнул жене, что и она должна принять активное участие в получении новой квартиры, с помощью своего папы. Но Лена не приняла его осторожной рекомендации.

– Он любит и мою сестру. Делайте, что хотите. Давай я помою посуду и пойду к детям. Присплю их.

– Вода горячая есть?

– Была. Вечером пустили.

– Тогда я бегом в ванну, а ты не задерживайся долго с детьми.

Лена ничего не ответила – мыла посуду.

Через час, лежа в постели, Роман спросил жену:

– Лен, скажи, что с тобой происходит? Ты чем-то недовольна?

– Всем довольна. Только мне не нравится, что твоя работа не честная…

– Не говори так! – Сразу же перебил он ее. – Более честной работы, чем партийная – нет!

– Я знаю эту работу. Мой папа всю жизнь там проработал. Я за свое детство и юность такого наслышалась о его работе… Из его же уст. Подлее нет работы. Лучше быть учителем, чем функционером, как ты любишь выражаться.

– Давай прекратим этот разговор. Лучше обними меня и поцелуй. Давай по-функционируем? – Партийную терминологию он перенес в интимные отношения.

– Что-то не хочется сегодня функционировать. – Равнодушно ответила Лена.

Роман обиженно вздохнул, но больше не сказал ей ни слова, а демонстративно повернулся к ней спиной, носом к стенке.

«Принципы у нее появились!» – Зло думал он о жене. – Функционировать? И придумала же словечко для постели. Я говорю так в шутку, а она серьезно. Пусть со своими принципами и живет! Завтра же позвоню Галке. Она тоже функционер и все правильно понимает. Только, как бы выкроить время? Завтра будет видно». – И с этой мыслью Роман быстро заснул. Все-таки намотался за день.

А Лена не могла долго заснуть. Она ощущала тепло тела мужа и понимала, – может, зря она его сейчас обижает. Надо было ей думать о будущей семейной жизни раньше. Сейчас поздно – надо просто жить. Смириться с окружающей действительностью и жить ради детей. Роман у нее красивый, умный, удачливый муж. Правда, много времени у него отнимает работа. Но он верен семье, любит ее и детей. Многие завидуют их семейным отношениям, считают образцовыми. Дети растут хорошие и послушные. В крайнем случае, больших огорчений не приносят.

Что же ей, маме и жене, еще нужно?

Вроде бы ничего! Все идеально! Но это в глазах других.

А что у нее внутри?

А внутри у нее была обида. Обида на окружающий мир и свою родню. Мир несовершенен и ее родственники, а также родственники мужа извлекают из его несовершенства выгоду. И ее они обидели лично, с выгодой для себя. Когда-то ее родня и родня мужа объединились, ради нее. Ей тогда только исполнилось девятнадцать лет. Что она могла понимать в жизни? А ее выдали замуж. За Романа. Да, именно выдала родня. Иначе не скажешь. Но и она хороша, – полюбила своего будущего мужа, быстро, бегом. Роман заканчивал пятый курс института, а она только второй. Оба учились на историческом факультете. Эти два года обучения он ее не замечал, хотя они были знакомы с детства. Родители дружили семьями. Вдруг неожиданно, в конце второго курса он ее заметил и воспылал к ней неожиданной любовью. С месяц провожал ее домой, хотя сам жил в общежитии. И в конце месяца провожаний, сделал ей предложение. Папа с мамой сразу же одобрили ее выбор. Но она отказала Роману – сказала, что ей рано еще замуж. Причина была – ей нравился другой парень – курящий и любивший выпить.

До своего быстрого замужества она почти два года, с первого дня учебы в институте, встречалась с однокурсником. Он уже отслужил в армии, в отличие от Романа, и прошел серьезную жизненную школу. Был старше ее на пять лет. На год старше Романа, но учился с ней вместе на одном курсе. Она с тем парнем периодически встречалась. Именно периодически. Несколько дней могли быть вместе. Потом он занимался какими-то своими делами и как будто забывал о ней. Потом снова встречались. Правда, в основном, в библиотеке, готовясь к семинарским занятиям. А потом он шел пить пиво с друзьями и иногда провожал ее домой. Как девочке, ей было с ним интересно, как девушке – страшно. Он был непредсказуем, но опекал ее с любовью, как старший брат. Сам ее не обижал и не позволил бы обидеть другому. Но никто другой не посягал на ее достоинство, видя их дружбу. Дальше редких поцелуев у них любовь не шла. Только дружба. Действительно, она была для него как бы младшей сестрой, о которой он трогательно заботился. Он не только не делал ей предложения, но и не намекал о совместной жизни в будущем. Она его тогда любила. И он ее любил – точно. Потом она увидела его настоящую любовь к ней. Конечно бы, они позже поженились. Но тогда это был еще второй курс… – рано о замужестве думать. А у того парня не было высокой родни за спиной. Он все делал сам. Но он ей очень нравился, и в своих девичьих мечтах она мечтала соединиться с ним на всю последующую жизнь. Но будущий безродный зять не нравился ее родителям.

Тогда она догадывалась, а позже от матери и сестры узнала, что ее родители и семья Семерчука, договорились ее отдать замуж за Романа. Отец Романа, тогда руководил партийной организацией крупного шахтерского города и имел большое влияние в области. Угольные рекорды из его города, сыпались как подарки из мешка Деда Мороза и звенели по всей стране. Папе Романа прочили дальнейшее партийное продвижение, но что-то дало сбой в механизме его карьеры. Тем не менее, он теперь руководил не партийной, а всей хозяйственной жизнью этого города и продолжал пользоваться большим влиянием в области.

Но тот парень, с которым она встречалась, решил заработать деньги и поехал со строительным отрядом на Север Западной Сибири строить газопровод. Они попрощались до осени. Но, если бы он сказал ей, что едет зарабатывать деньги для их будущей жизни, – так он мысленно рассчитывал, – то все было бы по-иному. Но вот этого, самого главного для нее, он не сказал. А женщины любят конкретность. Но она ее не получила. А если бы он сказал, что едет со стройотрядом для того, чтобы потом быть всегда с ней, она бы поехала с ним. А родители смирились бы с ее выбором. Но он о их будущем промолчал. Лена хотела это лето поработать в пионерском лагере вожатой, и осенью снова встречаться с ним, но все получилось по-иному. Ее отец достал две путевки для отдыха в Крыму, в престижном санатории, где отдыхали артисты и прочие известные в стране люди. Хоть отец и подчеркивал, что купить такие путевки сложно, но Лена понимала, что для его положения это не сложно. Ехать с ней на отдых должен был Роман Семерчук. И она согласилась вместо работы в пионерлагере, ехать в Крым отдохнуть почти месяц.

Но с отдыха она вернулась уже не девушкой, а женщиной. И не просто женщиной, а будущей мамой. Родители не упрекнули ее в преждевременной беременности, более того, они, вроде бы, были довольны случившимся. Срочно, в августе сыграли свадьбу, и она покорно во всем соглашалась со старшими. А в начале сентября приехал ее стройотрядовец. Ему сразу же сокурсники рассказали о свадьбе Лены и Романа. Он ей не стал звонить, хотя она ждала с замиранием сердца, этого звонка. Он ушел в запой. Как ей рассказывали, он каждый вечер приглашал друзей в ресторан «Юбилейный» и пил с ними, заказывая музыкантам песню «Остановите музыку…». Так он пропил, заработанные тяжелым физическим трудом, двенадцатичасовым рабочим днем в болотах Сибирского Приполярья, свои полторы тысячи рублей.

А Роману, окончившему институт, предстояло служить в армии. И через месяц после свадьбы молодой муж отправился к месту службы. Служба была недалеко здесь же в городе, – пятнадцать минут езды на автобусе от дома.

В сентябре их курс работал в колхозе, но она по причине беременности, была освобождена от этой работы и находилась дома. Они с Романом жили у ее родителей. А в октябре, когда начались занятия, она увидела бывшего своего парня и ждала, что он подойдет к ней и потребует объяснения, а она как героини пушкинских произведений гордо ответит ему: «Поздно! …я другому отдана; я буду век ему верна». Но он к ней не подходил даже, кажется, и не смотрел в ее сторону. И пушкинская женская категоричность верности мужу у нее стала таять, и ей хотелось уже поплакать на его груди. И дней через десять после начала занятий, она сама подошла к нему в читальном зале в областной библиотеке, где они еще недавно вместе готовились к занятиям. Он всегда занимался в областной библиотеке, благо она рядом с институтом. Она села на свободный стул за его столом и тихо поздоровалась с ним. Он ей ответил на приветствие, и когда она начала говорить, – «понимаешь ли»…, он ее прервал, ответив, что все понимает, и попросил ее уйти. Она со слезами на глазах ушла за свой столик и там беззвучно для других расплакалась…

Весной родился сын. Имя сыну дал отец. Она не возражала. Но учебу не оставила, не брала академический отпуск. Но, потерянный ею парень, все-таки помогал ей. Когда, после родов, надо было срочно написать курсовую, он подошел к ней в той же библиотеке, и дал книги с закладками, что надо выписать, пояснив, что если преподаватели и читали эти книжки, то давно о них забыли. И, в порыве благодарности к нему, она за два дня напечатала курсовую работу на печатной машинке. Так ей хотелось, чтобы он заметил, как она быстро выполнила его указания. Но он этого не заметил. А рядом был двухмесячный Владислав. Потом он еще иногда помогал ей и ничего не требовал взамен. Но это была помощь, как бы с расстояния. Не было в ней прошлой душевной, а может быть даже, любовной теплоты, а просто была его врожденная обязанность помогать слабому. А на пятом курсе он женился на девушке с другого факультета.

Роман в армии стал кандидатом в члены КПСС. После демобилизации родители сразу определили его на работу в горком комсомола, а через три года он стал работать в обкоме партии инструктором. Получили двухкомнатную квартиру, потом появилась дочь – Оксанка.

С тем парнем, который остался работать в городе, она изредка, случайно встречалась на улице. Кроме дежурных фраз – как жизнь, ни о чем другом не говорили. Раза два, она встречала его с женой. Лена ее видела еще будучи студенткой – тогда многие удивлялись, что он выбрал не красавицу. За ним бегали девчата покрасивее. Но его жена ей понравилась своим спокойствием и заметно, видимой даже другим, любовью к мужу. В ее душе поднималась ничем не обоснованная ревность к чужой жене, но Лена сжимала эту ревность в крепкий, кулак, и внутренне желала ей и ему семейного счастья.

В последние годы Лена стала чувствовать себя обманутой в жизни. Ее, тогда несмышленую, наивную девятнадцатилетнюю девчонку обманули взрослые. А они были ее родителями и любили ее безмерно. Да, да! Ее любили и лелеяли в семье, как хрупкий цветочек. Этой любви к ней не отнимешь у ее родителей. А потом, ради ее же счастья, подбросили ей в мужья удачливого Романа – не курящего, не пьющего, полностью положительного. Тогда он еще не пил, сейчас часто приходит с работы выпивши.

И у нее стала копиться обида на мужа. Почему он согласился тогда с игрой взрослых людей? Не мог он ее так быстро полюбить, да и не старался любить. Ему нужна была жена влиятельных родителей для собственных целей. А она тогда, на отдыхе в Крыму, все-таки увлеклась им. Правда увлечение проходило под влиянием алкоголя. И она выбрала его неожиданно для себя. Того, которого совершенно не любила. Комсомольскую и партийную карьеру он себе обеспечил, в первую очередь, благодаря тестю. Высшую партийную школу закончил. И сейчас его толкают все выше и дальше по работе.

В последнее время в голову стала приходить дурная сравнительная мысль – кого она тогда больше любила? Того парня или Романа? Сейчас, к собственному неудовольствию, приходила к выводу, что любит того однокурсника до сих пор. Некоторая любовь к Роману пришла позже, с рождением детей.

Одновременно ей стала приходить в голову совестливая мысль, – а не предала ли она того парня? Его и свою первую любовь? Но тогда он, в отличие от Романа, ничего ей не обещал, правда и ничего не требовал. Был суров и самостоятелен, сам себе пробивал дорогу в жизни. И она приходила сейчас к выводу, что совершила тогда предательство. Любовные разборки были ниже его достоинства. А она, так и не смогла донести свою любовь к нему до логического завершения. Юный соблазн оказался сильнее чувств. А разума у нее тогда еще не было. Это сейчас можно признать.

Вспоминая его, она испытывала не просто угрызения совести, а чувствовала, что совершила что-то нехорошее в жизни. Но прошлого уже не вернешь. Оно навечно остается в памяти. У того парня уже своя семья, у нее своя.

Долго Лена не могла заснуть в этот вечер, копаясь в своей душе, анализируя свои нынешние отношения с мужем, выискивая ошибки в своей жизни. Лена, с недавних пор, стала понимать, что для исправления ошибок, совершенных в молодости, не хватит всей остальной жизни. Более того – многие ошибки молодости невозможно исправить. И Лена приходила к выводу надо ей жить так, как распорядилась судьба – с любимыми детьми и нелюбимым мужем, – отцом ее любимых детей.

Утром она спросила Романа:

– Мы в этом году поедем куда-нибудь отдыхать? У меня отпуск, у детей каникулы.

Тот отрицательно покачал головой в ответ:

– Я не смогу. Надо освоить новую должность. Езжай сама с детьми на море. Я договорюсь насчет путевок…

– Не надо. Мы лучше с детьми отдохнем на даче. Немного потрудимся на огороде. Покупаемся и позагараем. Северский Донец рядом.

– Как хочешь. Ты должна понимать, что у меня этим летом не будет свободного времени. Началась перестройка. Нам ее надо двигать вперед и расширять. Понимаешь?

– Понимаю. Двигай и расширяй перестройку. – И Лена тяжело вздохнула.

3

Следующая неделя пролетела у Семерчука, как один миг. Пришлось писать кучу планов и мероприятий по пропаганде новых перестроечных идей, присутствовать и выступать на партийных собраниях в разных организациях, а в субботу, – выходной для всех нормальных людей день, – собрать и озадачить, как это у них называлось, свой актив. В него входила интеллигенция: учителя, врачи, преподаватели институтов, просто активисты от идеи. Речь шла об активизации антиалкогольной пропаганды. Вся эта интеллигентски сознательная масса должна была научить бессознательный народ трезвости.

После совещания к нему в кабинет зашло много активистов, желающих искренне помочь своему народу избавиться от «зеленого змия». Всем надо было уделить капельку внимания, пообещать помощь сверху, то есть свою помощь.

Наконец, в его кабинет зашел Милюк. Они знали друг друга со студенческих лет. Сильно не дружили, но иногда встречались на таких совещаниях и на улице, случайно. Милюк работал в институте, уже защитил кандидатскую диссертацию и большим партийным активистом не являлся. Но сегодня он присутствовал на совещании.

– Привет, Витя, заходи. – Как можно радушнее пригласил его Семерчук. Но сам внутренне напрягся – не зря он пришел – будет просить оказать ему услугу.

– Здравствуй, Рома. – Ответил Милюк, протягивая руку для приветствия.

– Садись. Что тебя привело ко мне?

– Ваше совещание. Сказали всем обществоведам присутствовать в обязательном порядке. Вот и пришел. Поздравляю тебя с новым назначением.

– Еще рано. Пока временно исполняю. Через неделю пленум. Как он утвердит, тогда и приходи поздравлять.

– Все равно поздравляю. Ты быстро растешь. Наверное, ни в одной области нет такого молодого зава.

– Не знаю. Как вызовут на совещание в столицу, посмотрю, может я действительно самый молодой. Но ты зачем пришел ко мне? Рассказывай, а то времени мало. Кто-нибудь еще прибежит сюда и помешает.

– Я быстро. Меня ребята ждут.

– А что они не зашли ко мне?

– Не хотят задерживаться долго в обкоме. Мы сейчас идем обмывать антиалкогольную кампанию. Будем бороться с алкоголем путем его уничтожения.

– Как всегда, ты шутишь невпопад. Дело же серьезное и важное. Сам понимаешь. Ты не работяга, тебе много объяснять не надо. А ты после такого совещания, такое заявляешь… – Обиженно ответил Семерчук.

– Шучу. Но давно с некоторыми друзьями не встречался. Есть о чем поговорить. Не на сухую же разговаривать.

– Черт с вами, такими активистами. Говори, что нужно?

– Я вчера к тебе заходил, но не застал. Я по поводу Матвеева. Его вчера вызвали в ваш обком, в отдел науки и беседовали по поводу его отдельных высказываний.

– Что именно? – Насторожился Семерчук.

– На лекции, в институте он сравнил нашу партию с огромным динозавром. Он нам объяснил, что имел в виду численный состав. Нормальная партия должна составлять один процент от взрослого населения страны. Так на западе пишут. А у нас больше десяти процентов.

– Так это хорошо. Чем нас больше, тем мы крепче.

– Не думаю. Такая масса партийцев не может сразу же овладеть коммунистической идеологией. Идеология – удел избранных. Например, – у тебя она есть.

– Пока избранных. – Семерчуку польстило, что Милюк считает его носителем передовой идеологии.

– Но для этого мы и работаем, чтобы наша идеология стало уделом всех, а не только кадровых работников партии.

– Ты со мной непроизвольно согласился.

Семерчуку было неприятно дебатировать этот вопрос, и он спросил:

– А откуда узнали в обкоме о Матвееве?

– Кто-то из студентов настучал.

– Не знаешь кто?

– Нет. На лекции присутствовало более ста человек. Вчера он имел беседу с инструктором из отдела науки. Говорит, – подумал, что наступила гласность, все можно говорить.

– Гласность не должна проявляться в критике партии. Так мы ее распылим. Были и у нас ошибки, но всегда партия их признавала и исправляла. Да, что я тебе рассказываю. Ты ж сам преподаешь историю партии, лучше меня знаешь. Что ему за это грозит?

– Не знаю. Не приняли окончательного решения. Выгонят из института, – прощай наука. На диссертации можно поставить крест.

– А с кем ты разговаривал?

– С инструктором. Как его фамилия? Ну, такой – морда, как интеллектуального бегемота, прическа кучерявая, как у барана и упитанность, как у хорошего поросенка… Его фамилия…

– Ну, у тебя и сравнения? Понял кто. Я в понедельник с ним поговорю, постараюсь уладить все. Скажи ему, чтобы в следующий раз был осторожней. А что он сам не пришел ко мне?

– Ты сам знаешь о непростых отношениях с ним. Он к тебе сам не придет. И ты ему не говори, что я просил тебя за него.

Семерчук согласно кивнул – с Матвеевым у него сложные отношения. Но надо было показать свое новое положение, которое позволяет решать некоторые щекотливые дела. Но Семерчук про себя решил, что пока он не утвержден на новую должность, надо быть осторожнее, и он не будет говорить с инструктором из отдела науки, – что будет, то и будет с Матвеевым, но твердо пообещал Милюку:

– Послезавтра постараюсь переговорить с тем инструктором, – и добавил на всякий случай, – но сам понимаешь, меня могут не послушать.

– Ты постарайся. Я пойду.

– Да. Извини, что дольше не могу с тобой говорить. Дел много.

Но Матвеев не успел уйти. В дверь без стука вошел Севрюков – работник горкома партии. Он уже видел Семерчука раньше, поэтому, не здороваясь с ним, сразу же обратился к Милюку:

– Сколько тебя ждать? Ты ж сказал на минуту.

– Давно не виделись. Разговорились. – Виновато оправдывался Милюк.

– А кто еще ждет? – Спросил Семерчук.

– Да, все, с кем ты учился или помнишь по институту.

– Так пусть они заходят сюда, чего стесняются. Я всегда рад встрече со старыми друзьями.

– Пойдем с нами, и встретишься с ними.

– А куда собираетесь идти?

– В кафе «Театральное». Рядом с обкомом. Пойдешь с нами?

– Неудобно после такого совещания. Говорил о борьбе с пьянством и сразу после сухого призыва с трибуны, в кабак. Некрасиво. Хотелось бы встретиться с ребятами. Давно не видел.

– Решай быстрей, а то мы идем.

– Может, в другое место, а не «Театральное»?

– Куда? Предлагай!

– Подальше от обкома.

– Пойдем в «Ветеран» или «Галинку»?

– Давай лучше в «Галинку». Рядом с моим домом и подальше отсюда.

– Это ж рядом с горкомом. А я там работаю. Но мы не стесняемся. Туда забегаем. Мы, с Виктором пошли, а ты не задерживайся. Пять минут на сборы.

– Подождите меня у входа. Я сейчас соберусь.

Севрюков с Матвеевым ушли. Семерчук быстро побросал бумаги в портфель, с которыми хотел поработать дома, и приготовился к уходу. Но в это время осторожно приоткрылась дверь, и в кабинет заглянул Попов, – инструктор его отдела.

– Что нужно, Владимир Николаевич? – Недовольно спросил Семерчук.

Попов был старше его лет на пятнадцать. Старый партийный волк, прошедший хорошую комсомольскую школу выживания. Жизнь в ней заключалась в том, что слабых, то есть ниже себя по должности и по положению, надо или не замечать, или беспощадно давить, размазывая, что называется по стенке, а перед высшими начальством лебезить. Все это делалось под прикрытием добродушной, дружеской улыбки. Только опытный человек мог определить его подлую сущность. Может быть, из-за этих внутренних качеств он не вырос по служебной лестнице. Руководству очень нужны такие исполнители – кого-то раздавить, а кого-то облизать. Попов понимал, что ему по возрасту повышение не светит, и писал диссертацию на экономическую тему, хотя не проработал на производстве ни одного дня.

– Я вчера не успел вам сказать, что секретарь дал мне задание по проверке Литвякова. – Осторожно произнес Попов, пытливо вглядываясь в своего молодого начальника.

Руки Семерчука, клавшие бумаги в портфель замерли – сработало его сообщение первому о Литвякове. Началась раскрутка по выживанию его из обкома. Что ж, пусть будет так! Независимые суждения, иногда проскальзывающие в речах Литвякова, ему не нравились. Но не он инициатор удаления из партийных структур Литвякова, а более высшее начальство. Это хорошо. Он остается в стороне от этого дела.

– В чем заключается задание, Владимир Николаевич?

– Он предоставил справку о политической работе одного города в искаженном виде. А в обком поступила другая справка из милиции, где отмечается падение дисциплины, усиление преступности. Наверное, он по-дружески не захотел подводить знакомых. Секретарь сказал, что первый рассвирепел от полярного заключения справок. Приказал немедленно перепроверить и все представить лично ему…

Сердце Семерчука учащенно забилось. Вот как, выходит, можно убирать тех, кто много треплется языком, в рамках его же работы найти недостатки и подставить подножку.

– Что ж. – Как можно спокойнее произнес Семерчук. – Раз секретарь дает вам такое задание, то езжайте. Немедленно в понедельник оформите командировку. Только вы, в отличие от Литвякова, подойдите к проверке объективно. Речь идет о судьбе нашего товарища. Смягчите негативное отношение к нему со стороны первого. Может выговором обойдется.

Семерчук внимательно посмотрел в бегающие глазки Попова – понимает ли он, почему назначена перепроверка? Но тот отвел взгляд в сторону и коротко ответил:

– Я буду объективен.

Он все правильно понял – Литвякова надо убрать.

А Семерчук понял, что задание секретаря будет выполнено безукоризненно и Литвяков не найдет серьезных аргументов для своего оправдания. Для Попова, он из товарища по работе, превратился в отработанный материал.

– Я тороплюсь. – Сказал Семерчук. – Поэтому, если что, звоните. Да и вообще держите меня в курсе, относительно Литвякова. Постараемся выправить положение с ним. Всем нам свойственно ошибаться.

Он снова посмотрел в лисьи глаза Попова и тот ответил:

– Буду вас информировать регулярно по телефону и согласовывать сложные вопросы.

– Хорошо. А сейчас я побежал. Опаздываю еще на одно мероприятие. – Он не уточнил на какое. Пусть Попов думает, что у него еще где-то заседание, на котором присутствие его обязательно.

Тот в ответ понимающе улыбнулся.

4

Семерчук выскочил из входных дверей обкома и увидел знакомых ребят, стоящих в сквере. Да, старые друзья были для него всегда ребятами. С одними он когда-то учился в институте, с другими был знаком много лет. Они ему сейчас были нужны. Он хотел развернуть широкую агитацию в области по разъяснению народу причин и сущности перестройки, а также антиалкогольную пропаганду. Надо себя на новой должности показать с лучшей стороны. Пусть видят его партийную хватку. Лекторов обкома, для воплощения его идеи не хватит, надо было привлечь друзей, работающих в институтах. Все они внештатные лекторы общества «Знание». Так они подрабатывают к заработной плате и им все равно, что читать, лишь бы платили. Могут пропагандировать и идеи трезвости. По этому поводу стоило выпить с ними, заручиться их поддержкой.

– Заждались меня? – Весело спросил Семерчук.

– Конечно! – Ответил за всех Севрюков. – Мы решили – докурим, и если ты не придешь, не ждать тебя. Почему задержался?

– Один хрен задержал меня. Здравствуйте ближе, с кем не успел раньше поздороваться.

Друзей было всего четверо. Кроме Матвеева – большого любителя выпить, Севрюкова – боевитого, но туповатого работника горкома, были Милюк – месяц назад защитивший диссертацию и не выходящий по этому случаю из запоя, и Дропан из пединститута, который лишнего не пил, но остался выпить по тактическим соображениям – авось из этой встречи будет и ему польза.

– Идем в «Галинку»!

Пять минут ходьбы – и они оказались в маленьком кафе, а проще говоря, – забегаловки. Посетителей было немного, и они заняли столик. Севрюков, как постоянный клиент этого заведения, – горком расположен через дорогу, подозвал продавщицу, барменшей назвать ее нельзя, а официантов здесь не было – самообслуживание, и приказал ей:

– Галя, две бутылки водки на стол. Только не той, что всем наливаешь, а знаешь какой? Закуски немного сообрази, недорогой. Каждому по порции.

Галя все понимала, только уточнила:

– Насчет водки не беспокойтесь, а закуски разной или всем одинаково?

– Разной. Мы по кругу попробуем все.

Галя упорхнула внутрь кафе. Таких клиентов она обслуживала за столиком лично и через минуту поставила на стол две, запотевшие в холодильнике бутылки водки, а перед каждым тарелку с закуской – капуста, огурцы, помидоры. Кому попалось все это отдельно на тарелке, кому в ассорти.

– Одиннадцать пятьдесят. – Словно невзначай предупредила их она. – Приятного аппетита. – И пошла за стойку.

– По два тридцать с каждого. – Быстро подсчитал Севрюков.

– Не надо. Я угощаю. – Остановил его Семерчук. – Вы сегодня испортили свой выходной по моей инициативе. Хоть чем-то вам компенсирую этот день.

Да, за инициативу надо было платить. Он вытащил деньги и махнул рукой Гале. Та подбежала к их столику.

– Возьмите. Лучше сразу уплатить, чем потом расплачиваться. – Пояснил он.

Галя молча отчитала ему сдачу, и положила на стол, прежде чем Семерчук успел сказать, – не надо. Но Галя ушла, – с таких клиентов она не брала чаевые.

– Открываем. За что выпьем? – Чувствуя себя старшим по положению в компании, распорядился Семерчук.

– Давай, Роман, за тебя. Ты получил повышение.

– Еще рано. – Завозражал довольный предложенным тостом Семерчук. – Я пока временно исполняю обязанности…

Но водку уже разлили в стаканы и Милюк сказал:

– Выпьем за тебя, Рома. Чтобы в следующий раз мы обмывали твою должность не здесь, а в солидном заведении. Чтобы ты рос дальше, и нам пришлось записываться на прием к тебе, но чтобы ты нас обязательно принимал. За тебя!

Милюк сказал коротко потому, что чувствовал жажду в горле после вчерашнего, а опохмелиться перед приходом в обком он не решился, – опасно, могут заметить.

Все остались довольны тостом. Семерчук с чувством, тронутый вниманием друзей, произнес:

– Спасибо, Витя. Давайте первый тост за меня. С чего-то же надо начинать выпивон. – Пошутил он.

Но Виктор уже опрокинул водку в рот и сейчас глубоко дышал, загоняя ее дальше внутрь. Все выпили и стали закусывать. Наступила небольшая пауза. Проглотив помидор, Семерчук спросил всех, никому конкретно не обращаясь:

– Ну, ребята расскажите, как у вас идут дела? А то за этой текучкой, мы так редко встречаемся. Забывать начинаем друг друга. У тебя, Витя, успешно прошла защита?

– Нормально. Только, видишь, поседел.

– Так было сложно?

– Нет. Сначала я писал диссертацию под Брежнева, потом переделывал под Андропова, потом бегом под Черненко. Только повставлял в текст его руководящие фразы в диссертацию и меня приняли к защите, как он умер. Думал, вернут на доработку, придется выискивать умные мысли у Горбачева, а он пока мало что наговорил. Но, слава богу, все обошлось. Видишь, поседел на этом.

Все засмеялись. Они знали, как двигается общественная наука вперед. Без указующей ссылки на здравствующего лидера, диссертации не проходили. Семерчук, отсмеявшись, пояснил:

– Что поделаешь, раз партия – руководящая сила наша общества, то надо на нее ссылаться. Но сейчас пришел молодой лидер к руководству, будут большие перемены. Я, между нами скажу, что нам конфедициально рассказывают. Только широко об этом пока не распространяйтесь. Горбач – сила. Он выбрал правильное направление – ускорение нашего движения…

– Каждое ускорение или прыжок в будущее, ведет общество в пропасть или к краху… – Перебил его Матвеев.

Семерчук укоризненно покачал головой:

– Коля, у тебя и так неприятности… – Но он тактично не стал при всех их пояснять, – из-за твоих знаний, вернее языка, всегда нарываешься на неприятности.

– Так история учит. – Неохотно пояснил Матвеев свою мысль. – Был же уже прыжок в коммунизм… – И он замолк.

– Перестройка – не хрущевская маниловщина. Сейчас все рассчитано до винтика. У нас в стране лучшие ученые, больше всего научных открытий, но они почему-то не внедряются. А если внедрялись, то мы бы давно жили при коммунизме. Почему такое происходит? – Задал он риторический вопрос.

И снова ответил Матвеев:

– Потому, что у нас есть план. Он все сковывает.

Семерчук внутренне злился на Матвеева. Но у него были веские причины относиться доброжелательно к нему, даже помогать. Но когда-нибудь он нарвется на неприятность из-за своего ума и никто ему не сможет помочь.

– Дело не в плане. – В сердцах, недовольно, произнес Семерчук. – Мы его выполняем. Статистика свидетельствует.

– Статистика все врет. Когда логика бессильна, прибегают к статистике. Поэтому она не считается у нас наукой, а прикладной дисциплиной.

– Хватит об этом спорить. Я хочу сказать, что Горбачев взялся за правильное дело. Надо поднять науку и технику и оздоровить наше общество духовно. А духовно поднять общество можно, только запретив пьянство. – Семерчук говорил убежденно, так как писали газеты, как говорили вышестоящие органы и товарищи. У него сомнений в правильности выбранного пути не было.

– Давайте по этому поводу нальем. Надо выпить и закрепить перемены, которые касаются всех нас. – Предложил Милюк.

Но тут вмешался Севрюков.

– Витя! Мы говорим о серьезных вещах, а ты их сразу же сводишь на нет. То, что мы встретились в кое веки раз, и, конечно, отмечаем встречу, не означает, что мы все время так будем делать.

– Леша, извиняюсь, что грубо зацепил твою партийную душу. Но уже пора выпить. А то пошли серьезные разговоры.

– Ты такой же коммунист, как и я, как Роман. Не подковыривай нас. Давай лучше выпьем за твою защиту.

– Давай.

Снова разлили по полстакана водки, и выпили за Виктора. Но Дропан отказался.

– Больше ребята не могу. Вы пейте, не смотрите на меня. Я ж не могу столько, сколько вы.

Дропан действительно был равнодушен к алкоголю. Это знали все и не настаивали, чтобы он выпил.

Семерчук, снова закусив помидором, сказал Дропану:

– Вот ты, Толя, не пьешь. Почему бы тебе не организовать у себя в институте общество трезвости.

– Я с сентября уезжаю в аспирантуру в Киев. – Уклонился от предложения Дропан. – Поэтому объективно не могу.

– А жаль. Я сейчас ищу людей, которые бы возглавили это дело. Окажем помощь всяческую, даже будем зарплату платить руководителям общества. Такое общество уже создается в стране.

– А кто его возглавит? Найдется ли непьющий в стране?

– Найдется. Вот нам приводили пример. Горбачев пьет только «Боржоми». Понятно? Могут же люди не пить.

– У нас настоящего «Боржоми» днем с огнем не найдешь. Мы не горбачевы. Приходится водкой перебиваться. Пусть лучше не хватает ума, чем денег на водку. А у Горбачева, все наоборот. На Руси каждая выполненная работа заканчивалась хорошим застольем. А сейчас мы нарушили славную традицию. Вот бы и конец перестройки надо было бы закончить хорошей пьянкой, в которой участвовал бы весь народ. Он – главный страдалец всех наших реформ. А так получится, что ему нечем будет подсластить свою нелегкую судьбу. – Ответил Матвеев.

– Ничего. Я уверен, через некоторое время, мы – я имею, в том числе и себя, и не прикоснемся к рюмке. Дайте нам только немного времени. А народ убедится, что трезвенность лучше всяких застолий.

В кафе зашел высокий, долговязый посетитель. Все узнали в нем Сашу Смирного, который закончил исторический факультет позднее их. Это была серая, ничем неприметная личность. Но он был знаменит тем, что отхватил в жены дочку директора крупного завода. Как ему это удалось? Все удивлялись до сих пор. Но недавно жена выгнала его из дома, и он стал холостяком, перейдя жить к своим родителям. Жена, родив ребенка, восстановила личную справедливость, – конечно же, ей нужна более яркая личность.

– Саша! – Позвал его Севрюков. – Подходи к нам.

Саша, застенчиво улыбаясь, подошел к их столику, и подслеповато щурясь сквозь толстые стекла очков, начал всем пожимать руку.

– Садись к нам.

– Сейчас возьму выпить…

– Мы нальем.

– У вас ничего не осталось.

Саша Смирный, не слушая больше никого, шаркая подошвами туфель, направился к прилавку и взял сто граммов. Потом подсел к ним.

– Как, Саша, поживаешь? Расскажи.

– Сами знаете. Настроения никакого, перспектив никаких… Сейчас в школе работаю. Я же беспартийный. Все тянул со вступлением в партию, а теперь мне туда путь закрыт. – И вдруг жалобно попросил. – Помогите мне вступить в партию? Вы ж можете помочь…

Его удлиненное, лошадиное лицо, выражало покорность судьбе, а бледно-синие глаза вообще ничего не выражали.

– Подойди ко мне на днях. Решим. Давайте выпьем с Сашей, да я пойду. – Ответил Семерчук. – За сегодня хочу подготовить некоторые планы и мероприятия. – Пояснил он и сокрушенно добавил. – Совсем нет времени на личную жизнь.

С ним не спорили – он действительно занятой человек. Разлили остатки водки в стаканы и подняли их. Заключительный тост решил произнести Семерчук – все-таки по положению он выше остальных. Но тост должен получиться таким, чтобы его восприняли, как руководство к дальнейшим действиям, чтобы все влились в процесс, который уже, вроде, пошел. Все-таки получался не тост, а обычное заключительное слово на партийном собрании, подчеркивающее задание на будущее.

– Чтобы, ребята, наша дружба не кончалась. Встречались чаще. Давайте объединимся в один кулак для решения грандиозных задач. – Он уже привык говорить партийными штампами и не мог от них избавиться в кругу друзей. – Мне так нужна ваша помощь. А я вам помогу в свою очередь. – Он посмотрел в сторону Матвеева, но тот его, кажется, не слушал. Приподняв стакан, он просматривал на свет водку, будто бы оценивая ее качество. – Давайте выпьем за нас!

Все выпили и, торопливо закусив, Семерчук поднялся.

– Я пойду. До встречи.

Севрюков, тоже поднялся:

– Мне пора. А то и в выходные нет отдыха.

Дропан, большее время нахождения за столом, молчавший и пришедший к выводу, что сегодняшнее застолье ничего ему путного не принесло, произнес:

– Я тоже пойду.

И Саша Смирный вдруг заторопился. Больше он не хотел выпить.

– Рома, можно я тебя провожу. Поговорить надо.

Семерчук недовольно поморщился, но ответил:

– Хорошо. Но только я в этом доме живу. Немного уделю тебе времени. А вы пойдете? – Обратился он к Милюку и Матвееву.

Те переглянулись.

– Может еще по сто грамм? – Спросил Милюк Матвеева. – У нас время есть.

Матвеев кивнул головой в знак согласия.

Все поняли, что они остаются. Уходившие пожали руки оставшимся и двинулись к выходу. Милюк махнул рукой то ли барменше, то ли продавцу, – Галине. Она подошла к их столику.

– Вам еще сто или сто пятьдесят? – спросила она.

– Бутылку. – Бросил устало Матвеев. – И из холодильника, как в первый раз.

– Один салат из помидоров и один из огурцов. – Успел добавить Милюк. – Я думаю, закуски хватит, а потом еще подумаем.

Галя понимающе улыбнулась. Таких клиентов нельзя обижать. Надо дать все качественное.

– Сейчас исполню.

Вышедшие на улицу попрощались. Когда Дропан и Севрюков ушли, Саша жалобно попросил Семерчука:

– Рома, я серьезно прошу – помоги мне с приемом в партию. Я так сейчас зол на весь мир, особенно на тестя и его дочь, что готов все порвать. – Он смотрел на него сквозь очки безвольным взглядом. – Мне надо доказать им, что я что-то могу сделать, могу без них обойтись. А без партии мне не написать диссертацию, не работать в приличном месте…

– Сложно. В партию стремится только интеллигенция. Конечно, с карьеристских побуждений. Мы уже в разряд рабочих зачислили продавцов, завскладами, официантов, короче всех, кто не интеллигент. Настоящие рабочие редко вступают. И то те, кто заканчивает заочно институты и техникумы, и ждут руководящую должность. Знаешь что, Саша, подойди ко мне на этой неделе. Поговорим, и прикинем что-то по твоему вопросу.

– Хорошо. Только тебя поймать трудно.

– Лови. До свидания.

– До свидания. – Покорно согласился Смирный. Ему бы хотелось получить хоть небольшие гарантии выполнения своей просьбы, но большего он не посмел просить. Ссутулившись, он пошел прочь от дома, под названием «китайская стена».

Семерчук зашел в свою квартиру. Она была пуста. Жена с детьми уехала на дачу к родителям. Он бросил дипломат на пол и уселся в кресло. После выпитого чувствовалась расслабленность, работать не хотелось, тем более над какими-то планами.

«Может быть, отдохнуть ночку? – Спросил он сам себя. – Жены нет. Я один. Имею же я права на отдых? Конечно, имею!»

Он потянулся к телефону и набрал номер. Но на противоположном конце провода никто не брал телефонную трубку.

«Уехала Танька куда-то с мужем. Позвоню Галке».

Он набрал другой номер и услышал голос своей старой подруги.

– Ты сама дома?

– Нет. Сын здесь.

– Ты не можешь его отправить к маме, ночевать?

– Сейчас спрошу. Перезвони минут через пять.

Роман положил трубку на телефон и вытянулся в кресле.

«Сможет ли Галка отправить сына к матери или сестре ночевать?» – Размышлял он.

Ему хотелось уйти на отдых на всю ночь. На пару часов приглашать Галку не хотелось – простое раздражение, а не удовольствие.

Через пять минут он снова позвонил.

– Ну, как?

– Можешь приходить. Он пойдет к моей сестре, к братьям. Только приходи не раньше, чем через час.

Послышались короткие гудки в трубке.

«Молодец, Галка! – Подумал он о своей старой подруге. – Железный человек. Никогда не подведет!»

5

Но следующая неделя выдалась для Семерчука не совсем удачной. Словно его ангел-хранитель отвернулся от него. Саша Смирный почему-то не пришел к нему. А может, заходил и не застал его. Саша такой растяпа, что ему и помогать не следует. Если не получится что-то сразу, то опустит руки и положится на веление судьбы. Но это его заботы. По Матвееву он не стал договариваться. Времена другие, авось, ему ничего не будет. Собственно говоря, так и произошло. Матвеева обком больше не трогал.

Новость, которую привез для него секретарь по идеологии – Кревский, была пострашнее. Он вызвал его к себе для притирки планов агитационной работы и сказал Роману:

– В Киеве возражают против вашей кандидатуры на должность зава отделом?

– Почему? – Внутренне похолодев, дрожащим голосом спросил Семерчук. Должность уплывала от него.

– Считают, что вы слишком молоды. Пока вам надо поднабраться опыта и предлагают другую кандидатуру.

– Пришлют, или из наших?

– Из области.

– Кого?

Кревский назвал кандидата из шахтерского города, но не того, которым руководил его отец. Семерчук знал нового кандидата на его должность.

– Так он не намного старше меня.

– Все же постарше. Он, только что закончил высшую партийную школу, и ему нужно подыскать соответствующую должность.

– И я закончил партийную школу. – Продолжал допытываться у Кревского истины, Роман.

И тот, дипломатично уходя от прямого ответа, все же вынужден был сказать Роману правду:

– За него хлопочут из ЦК. Очень влиятельные люди.

– Кто?

Кревский молча пожал плечами, не ответив на этот вопрос.

– Ну, а мнение нашего обкома не учитывается?

– Мы, конечно, заинтересованы, чтобы на этой должности работал наш человек, но им в ЦК виднее.

Умел говорить Кревский так, что не зацепишься за его слова. Недаром он учился заочно в дипломатической академии в Москве, на следующий год ее заканчивал и должен был перейти на новую, заграничную стезю работы.

– Да. – Только и смог разочарованно произнести Семерчук. – Значит, не стоит мне готовиться к выступлению на пленуме. – Это произнес он уже с горечью.

– Почему же? – Возразил Кревский. – Ваше выступление актуально. Тем более мы хотим впервые предложить альтернативные выборы. Перестройка и гласность позволяют это сделать. Приедет на пленум секретарь ЦК Енченко. Он куратор нашей области и Донбасса в целом. Как я понял, ему все равно, кто будет завом. Мы ему будем предлагать вас, но ему в ЦК могут сказать, чтобы поддержал другого. Так, что не отчаивайтесь, работайте. Мы стоим за вас. У нас в области показатели неплохие. Расскажем о вашей личной работе и ваших инициативах. Попробуем его переубедить. Может быть, вам придется лично ему рассказать о своей работе. Готовьтесь…

Роман ушел от Кревского в расстроенных чувствах. Как он старался все это время, работал дни и ночи – без всякого преувеличения. Даже свою семью не видит за этой работой. И вот так получается! Ты не нужен обкому. Кто-то другой займет пригретое тобой место. Настроения работать пропало. А тут заявился к нему Литвяков. Пришлось решать вопрос с ним.

– Роман Богданович, мне, видимо придется уйти отсюда… – Поздоровавшись, расстроено сообщил он.

Попов, после проверки, составил справку витиевато. Прямо не указывал на виновность Литвякова. Но из ее содержания выходило, что Литвяков исказил факты своей проверки и сознательно сделал не те выводы, которые вытекали из созревшей обстановки. Справку надо было написать ему более жесткую.

– Я читал справку Попова. Как это вы могли так поверхностно подойти к проверке?

– Не поверхностно. Мы всегда писали подобные справки. Не выносить же все недостатки наружу. А сейчас…

– А сейчас перестройка, гласность. – Эти слова не сходили с уст партработников, и Семерчук к ним привык, как к ложке и вилке во время еды. Да, они и кормились всю жизнь пропагандой новых идей. – Надо учитывать новую обстановку. А вы сработали по старинке. Сейчас же только и говорят о новом мышлении.

Роман говорил с Литвяковым примирительно и поучающе, хотя тот был старше его. Ни в коем случае, Литвяков не должен подумать, что гнев первого обрушился на голову инструктора с его подачи. Но сейчас Роман не мог сильно притворяться, у него были свои заботы, которые заслонили заботы других.

– Знакомые же там работают… Не захотел подводить. У других подобные же справки о проверке прошли, а у меня нет. Сразу же попала на стол первого. Почему? Не пойму.

Семерчук понял, что Литвяков, может быть, догадывается о его роли в этом деле и решил, что пора и ему притвориться обиженным.

– Скажу вам, только сугубо между нами. Я, может быть, не буду заведующим отделом.

Литвяков удивленно поднял на него глаза.

– Почему? Вы уже давно и хорошо справляетесь с этими обязанностями. Кроме вас я не вижу другой кандидатуры.

– Я только что от Кревского. Он сказал, что ЦК хочет поставить сюда другого…

– Это неправильно.

Литвяков снова был самим собой и высказывал свою точку зрения, не взирая на авторитеты. Честное суждение было слабым местом в его работе. Но признание Семерчука, что он может оказаться временным исполняющим обязанности заведующего, убедило того, что Роман не виноват в его пролете. Они, как бы оказались в одинаковом положении.

– Но это сугубо между нами.

– Понял. Но вы останетесь в отделе, а куда мне идти?

– Найдут место. Свои кадры, даже снятые с работы с более строгими формулировками, чем у вас, у нас не бросают на произвол судьбы.

– Уже нашли. Предлагают или в гороно, или в районо, снова инструктором.

– Нормальное место.

– Я туда не пойду. Не хочу больше командовать. Пойду в школу учителем. Правда, одновременно предлагают быть завучем. Посмотрю.

– Не отчаивайтесь. Поймите правильно. У меня после такого известия секретаря, тоже нет никакого настроения. Поэтому не могу вам сказать утешающих слов. Но всегда заходите, чем могу, тем помогу.

– Я понимаю вас. – Ответил Литвяков и вышел.

«Слава богу! Кажется, меня он не подозревает в подвохе. Такой человек не нужен мне в отделе. – С облегчением думал Семерчук. – Будет только воду мутить своим мнением, да заниматься критиканством. Пусть идет работать, куда хочет».

Семерчук о Литвякове раздумывал – просто так, машинально. Главной была мысль, – что делать ему? Без боя он не хотел сдавать другому место, предназначенное ему. Ситуацию надо было срочно менять. Кто поможет? Прежде всего, тесть. Он дока в аппаратных играх.

Он позвонил тестю, но секретарша ответила, что его нет на месте. Зная, что звонит зять заместителя председателя облисполкома, она сказала, что сообщит ему сама о приходе тестя, телефонным звонком.

День тянулся мучительно долго. Роман больше никуда не ходил выше по начальству, заходили к нему его сотрудники, решали текущие вопросы. Но всю, еще час назад интересную работу, он делал сейчас без интереса, автоматически – согласен, доработать, не пойдет, позвонить кому-то и дать нагоняй, что не выделил деньги на оформление агитации в городе.

Только во второй половине дня позвонил тесть и спросил, что он хочет. Секретарша сообщила ему о звонке зятя. Тесть беспокоился – обычно, во время работы они не звонили друг другу по пустякам. Значит что-то серьезное. И тесть спросил об этом прямо.

– Есть некоторые осложнения в моей работе. – Уклончиво ответил Роман, которому не хотелось по телефону разъяснять суть дела – вдруг их разговор прослушивается. – Нужен ваш совет.

Тесть все понял.

– Зайди вечером к нам.

– Только не поздно.

– Я сегодня постараюсь освободиться во время. У тебя с собой ключи от нашей квартиры?

– С собой.

– Если задержусь немного, подожди.

Ровно в шесть Роман покинул работу. Пусть сегодня задерживаются другие – у него свои заботы.

Квартира тестя была закрыта. Теща, с дочкой и внуками жила летом на даче. Тесть, тоже, как и зять, остался, как бы холостяком. Семерчук своими ключами открыл дверь и вошел в четырехкомнатную квартиру родителей жены. Он мечтал о такой квартире и именно в этом элитном доме, с охраной в подъезде. Таких домов немного в Ворошиловграде. Но, увы, ему еще пыхтеть и пыхтеть до положения тестя.

Хотелось есть, и он полез в холодильник. Достал копченую колбасу, сыр и стал жевать. «Наверное, купил колбасу в своем буфете». – Равнодушно констатировал он. Тесть, как и он, в отсутствии жены не готовил себе горячего.

Семерчук очень уважал тестя. Тот был его главным наставником в жизни после женитьбы. Со своим отцом Роман встречался не часто. Изредка приезжал к родителям на праздники. Отец, в силу своей занятости, не мог часто приезжать к ним в гости. В основном, он забегал к ним во время приезда на совещания, посмотреть на внуков, передать им подарки от бабушки. Образ и характер Романа лепил тесть, – тертый калач, прошедший хорошую обкатку жизни в партийных органах, а недавно перешедший на работу в облисполком. Тесть понимал, что счастье его дочери зависит от мужа, и умело делал карьеру зятю. Тем более фамилии у них были разные и о их родстве знали немногие. Все складывалось неплохо в их родственных связях для хорошей карьеры.

Через полчаса послышался скрежет ключей в замках и вошел тесть – Леонид Михайлович Фотин. Это был среднего роста, полноватый мужчина, давно переваливший пятьдесят лет.

– Ты уже здесь? – Приветствовал он вопросом Романа. – Поел? Правильно сделал. Сейчас я переоденусь, а то на этой жаре пропотел даже пиджак. А ты собери на стол, что есть в холодильнике и возьми там же бутылочку коньяка. Немного отдохнем и поговорим.

– Сделаю. – Ответил Семерчук, не успев поздороваться с тестем из-за его длинного рассуждения и приказания.

Он стал выкладывать из холодильника на кухонный стол еду и поставил бутылку коньяка. Вошел одетый в спортивный костюм Фотин и задал Роману вопрос, который застал его врасплох.

– Что ты в эти выходные не приезжал на дачу? Тебя Лена очень ждала, дети хотят тебя увидеть.

– Времени не было. – Заикаясь, ответил Роман. Не мог же он признаться отцу своей жены, что провел остатки субботнего дня и ночь с Галкой. – В воскресенье писал перспективный план мероприятий по антиалгогольной пропаганде… Срочно требуют… В эту субботу поеду.

– Мог бы приехать. Работа бы не убежала. А то все на тебя обижаются. – Тесть больше не стал заострять вопроса о его непосещении семьи на даче и предложил. – Давай вначале перекусим, а потом о делах.

Он налил в рюмки коньяка, и они выпили. Закусив, тесть коротко обратился к Семерчуку.

– Рассказывай, что случилось? Серьезное?

– Серьезное, Леонид Михайлович. – Тестя он так и не мог называть словом «отец». Но тот не обижался.

И Роман рассказал о разговоре с Кревским, горестно закончив:

– Уплывет от меня это место.

– А что ж ты мне сразу же не сообщил, а ждал до вечера? – Сурово спросил тесть.

– Я звонил вам. Но вас не было на месте.

– Да. Не было. Жара стоит. Посевы горят. Пришлось присутствовать на совещании сельскохозяйственных работников. Ну, хорошо, что сегодня сообщил. Что ж предпринять? – Размышлял Фотин. – Поговорить со Столяренко? Этот негодяй… – Так выразился о хозяине области его близкий соратник, что удивило Романа. Тесть так характеризовал, обычно, подчиненных ему руководителей. А сейчас – первого. – Он откажется меня принять, раз сверху его просят. Найдет причину для отказа. Ты отцу звонил?

– Еще нет.

– Позвони. Сейчас же.

– А что ему сказать?

– У Столяренко была к нему личная просьба – отправить стройматериалы в Киев. Там он строит дом сыну, а может и себе, на всякий случай. Киев – не Ворошиловград. Там приятнее жить на пенсии. Твой отец обещал ему все сделать, но когда тебя утвердят.

– Знаю. А он успел туда отправить машины?

– Не знаю. Поэтому позвони.

Роман подошел к телефону и набрал номер другого города. Но никто не взял трубку, видимо, рабочий день закончился и все ушли. Он позвонил домой, и мать подняла трубку. Она была очень обрадована звонком сына и сразу же стала расспрашивать, как они живут, как внуки, как здоровье всех… Материнская болтовня по пустякам раздражала его и коротко ответив, что все хорошо, он спросил, где отец. Но тот оказался на каком-то торжественном совещании. Роман не говорил, что звонит от тестя, а тот не пытался говорить со сватьей – сейчас главное не родня, а дело. Попросив мать, чтобы отец, когда вернется, обязательно позвонил тестю и ему, он попрощался с матерью, пообещав навестить их ближайшее время.

Фотин был явно разочарован, что не состоялось немедленного разговора с отцом Романа, и продолжил расспрашивать зятя.

– А кого хотят поставить на твое место?

Роман назвал фамилию претендента на его должность.

– Твой отец в том городе знает хорошо все руководство. Пусть выяснит, откуда у него такие связи. Видишь, даже в ЦК его курируют.

– Действительно. Из небольшого городка. Какая может быть связь?

– Может. – Жестко произнес Фотин. – Еще, как все может. Наше государство, как паутиной опутано родственными связями. Браки детей, прежде всего, заключаются на столично-провинциальном уровне, конечно же, детей руководителей. Получается так, что директор крупного завода или местный руководитель, кормит столичную родню, а та, в свою очередь, опекает его сверху. А этой сети, без малого, семьдесят лет. Представляешь многослойную паутину – бабушки и дедушки, их дети, потом внуки, а может уже и правнуки. Сложно в этой сети найти себе ячейку. Партийно-государственный аппарат полностью пронизан родственными связями. За примерами далеко не стоит ходить. Самый видимый – Брежнев и его дубовый зять. А ты разве не такой? – Напрямую спросил Фотин, чем смутил зятя.

– Нет. – Удивленно пожал плечами Семерчук, несколько оскорбленный, плоским сравнением тестя. – Я женился на вашей дочери по любви.

– По любви! – Ехидно усмехнулся Фотин. – Если бы тебе твой отец не дал установку – жениться на моей дочери, ты бы ее до сих пор толком не знал. А она у меня и красавица, и умница. Ей в столице место.

– Вы, думайте, что говорите?! – Зло огрызнулся Семерчук на тестя. – Не представляйте меня таким … ну, прохвостом. Вы же с моим папой расхвалили мне – еще юнцу, свою Лену. Посоветовали приударить за ней. А она встречалась с другим, а я ее отбил у того парня. Забыли?

– Помню. Поэтому и посоветовали тебе за ней ухаживать, чтобы не досталась безродному выродку. Она ж была такая молоденькая, могла влипнуть на всю жизнь в школьного учителя. – И Фотин добавил примирительно. – Ладно, не злись. В тот момент ты все правильно сделал. Ты заслуживаешь ее любви.

Эти слова еще более обозлили Романа.

– А может быть она заслуживает меня? Вы не можете по другому думать о дочери? Или отцовская любовь к ней все заслоняет?

Фотин понял, что сильно переборщил в разговоре с зятем и решил несколько смягчить тон.

– Вы хорошая пара. Заслуживаете друг друга? Но я заметил, что в последнее время Лена ходит, как не своя. Вы не ссоритесь?

Роман не склонен был рассказывать причины охлаждения между ним и женой. Да и он не знал, почему Лена стала замкнутой с ним. Поэтому он решил сказать тестю, то в чем его упрекала жена – пусть знает, как его дочь относится к работе мужа:

– Немного ссоримся. Она не понимает специфику моей работы. – Он решил сказать явное, о чем хорошо знал тесть. – Говорит, что я мало внимание уделяю детям, прихожу домой только ночевать. В общем, забыл о своих отцовских и семейных обязанностях. Этим она недовольна. Она здесь права. – Благородно добавил он. – У меня нет времени даже съездить на дачу, проведать их. Стараюсь сейчас очень хорошо работать.

Фотин правильно понял его и ответил:

– Да. Она права и ты прав. Надо бы ей все объяснить. Настрою мать, чтобы поговорила с ней, еще раз рассказала, как она со мной жила. У меня ж была такая же ситуация. Пока дети были маленькие.

Он вдруг посмотрел на Романа пронизывающим взглядом из-под тронутых сединой бровей, от которого у него похолодело в груди. Тесть подготовил для него коварный удар – вот что мог выражать его взгляд.

– А может она догадывается, или может быть узнала, что у тебя есть любовницы? И ты ей изменяешь.

Он выжидательно смотрел на зятя, видимо, довольный произведенным эффектом. Теперь у Романа все оборвалось в груди – следит за ним тесть, все знает старый пес! И он заикающимся голосом произнес:

– Какие еще любовницы? У меня времени и сил не хватает для вашей дочери, не то, что куда-то на сторону.

– Для этих дел всегда найдутся силы и время. У кого ты провел последнее воскресенье? Напомнить?

Роман затравленно поглядел на тестя, но попытался сопротивляться.

– Дома. Я же сказал. Готовил план мероприятий по трезвенности…

– Раз сам не сознаешься, так я скажу, с кем ты готовил эти мероприятия. В постели, с Давыденко Галиной!

Фотин с довольной улыбкой смотрел на Семерчука, – пусть знает, этот молодняк, что его, старого волка, на мякине не проведешь.

– А откуда вы знаете? – Уже не сопротивляясь, и этим самым, признавая свое поражение в разговоре, тихо спросил Роман.

– Я все знаю о тебе. И Галина у тебя не одна. Сейчас. – Уточнил он. – И до нее были. Как дети у тебя вырастут, подскажу тебе, как следить за зятьями и невестками. Но я тебя не хочу ругать за это. Житейское дело. Но, если об этом узнает Лена, то смотри. А если дело дойдет до развода… Понял? – Он не договорил своей угрозы, но Роман все понял.

– Понял. – Еще тише произнес Роман.

– Я желаю дочери только счастья. Внуки у меня золотые. Я, кажется, их люблю больше дочери. А она ж у меня любимица. Я ее старался не подпускать с детства ко всей житейской грязи и сейчас оберегаю. Так, что смотри. Будь осторожен.

Это тесть уже советовал, что было слышно по интонации голоса.

– Давай еще по рюмке, и закончим обсуждение твоей проблемы.

Эта была вторая рюмка за время ужина, но Фотин, видимо, был не настроен на большую выпивку. После того, как закусили, он задумчиво произнес:

– Так, говоришь, Енченко едет на пленум. Знаю его. Не раз выпивали. Если ему сказали рекомендовать не тебя, а другого, то он так и сделает. Жаль, что не знаем, кто его просит – вышестоящее или нижестоящее начальство.

Фотин задумался, а Семерчук не стал вмешиваться с советами в его размышления. Он не мог отойти от слов тестя, насчет любовниц. «Откуда он все знает обо мне?» – сверлила мозг навязчивая мысль. Наконец, Фотин произнес:

– Есть один беспроигрышный план. Но при условии, если Енченко примет его. – Он пристально посмотрел на Романа, словно проверяя – готов ли зять к новому удару и медленно произнес. – По молодости лет, да и в зрелости, Енченко очень любил красивых баб. Об этом знали, все и когда он приезжал в область, предоставляли ему таковых. Но я давно с ним не виделся, да и вряд ли он захочет сейчас со мной разговаривать – очень большая шишка. Его будет опекать Столяренко днем и ночью. Другим места не будет. Я постараюсь с твоим отцом переговорить, чтобы первый тебя взял в близкое окружение к Енченко. Но остальное будет зависеть от тебя. Подготовь ему, на всякий случай, одну из своих любовниц. Может, клюнет. Он раньше здоровый был бугай. Как сейчас, не знаю. Но так, чтобы он понял, что девка от тебя.

Роман, вообще, задохнулся от такого предложения тестя и долго глотал воздух ртом, прежде, чем вымолвить:

– Я такими делами еще не занимался…

– Ты еще многим не занимался. – Жестко произнес Фотин. – Нам приходится не только сидеть в президиумах, но и разгребать грязь. Учись! А что я тебя, собственно говоря, уговариваю. Тебе это нужнее. Продумай, кого ты сможешь уговорить. Только надежную девку. Не болтливую, и не слишком ломучую. Ну и на морду, соответственно… Чтобы секретарю сильно захотелось.

– Не знаю. Мне это противно.

– Твое дело. – Повторил тесть. – Мы с твоим отцом можем не уломать Столяренко, а до Енченко нам, ныне, не дойти. – Фотин глубоко вздохнул и потянулся на стуле. – Устал я сегодня. Посмотрю сейчас последние новости по телевизору и лягу спать. Завтра поеду на дачу. Если хочешь, тебя возьму?

– Не знаю, во сколько завтра освобожусь.

– Смотри, как лучше. Если нужно быть здесь, то не езжай со мной. Твое дело важнее. А Лене я объясню твои проблемы. Думаю, она все поймет. Она была в детстве такая послушная и сообразительная. Должна понять нашу работу. – Уверенно закончил тесть.

Пора было уходить, и Роман поднялся со стула.

– Вы завтра никуда не уезжаете по области.

– Не должен. Может твой отец вырвется сюда?

– Тогда я буду держать связь с вами. Только сообщайте мне, куда будете отлучаться.

6

На следующий день, к обеду, приехал отец Семерчука. Роману позвонил тесть и сообщил об этом. Тот сразу же побежал в облисполком, благо здания находились рядом.

Отец сидел в кабинете первого зампреда облисполкома и разговаривал со сватом. Это был статный, располневший, седовласый мужчина, за пятьдесят лет. Когда Роман зашел в кабинет, то отец коротко приветствовал его кивком головы, не спросив о семье и внуках, и сразу же перешел к делу.

– Значит, возникли сложности. А обещал Столяренко, – проблем не будет. А я уже договорился в домостроительном комбинате. Ему сделали бетонные спецблоки для дома, и планировал на днях отправить их в Киев. Теперь пусть подождет. Он сейчас у себя?

– Был у себя. – Коротко ответил Роман.

– К нему попасть можно? – Это отец спросил Фотина.

– Сложно. Но тебя он может принять. Попробуй.

– Конечно, попробую. Недаром я бросил все дела и примчался сюда. Я сейчас пойду. – Решительности и пробивной силы Семерчуку-старшему было не занимать.

– Потом ты мне сообщишь о разговоре, Богдан Романович. – Попросил Фотин. – Может, ближе к вечеру зайдешь ко мне?

– О разговоре сообщу. Может, позвоню или через Романа. А зайти не смогу. Дел невпроворот. Добыча на шахтах падает, новая техника не поступает, коммунальное хозяйство прохудилось, не знаю, за что и хвататься. Всех надо подгонять, держать под личным контролем, стучать кулаком по столу… Ух, как все надоело! Так что в следующий раз посидим, когда приеду на какое-нибудь совещание.

– Понимаю, сват. – Ответил Фотин. – У меня точно такое же положение.

Они пожали руки на прощание и Семерчуки вышли. На улице отец сказал шоферу машины, чтобы подъехал к обкому, а сами они пошли пешком.

– Что же это сват не уследил за таким поворотом дел? – Спросил старший Семерчук.

– Мы уже и не следили. Считали вопрос решенным.

– Решенным, решенным! – Раздраженно ответил отец. – Вопрос не может быть решенным, пока его не запротоколировали. Как будто забыли и не знали этого золотого правила. Пленум через два дня?

– Да.

– Как бы прорваться к Столяренко. – Вслух раздумывал Семерчук-старший. – Сейчас, накануне пленума, у него не будет времени. Надо встречать и ублажать этого кабана!

– Какого?

– Енченко. Он посетит один завод, проведет заседание, а остальное время будет жрать и отдыхать. Сошлется на нездоровье, попросит тишины и покоя.

«Так ему может не потребоваться…, ну как ее… любовница!» – Облегченно подумал Роман, но вслух ничего не сказал.

А отец распорядился:

– Я пока пойду к нему, а ты будь у себя. Никуда не уходи.

– Хорошо.

Роман сидел в своем кабинете, перебирал бумаги и ждал отца. Ему хотелось одного, – чтобы никто к нему не заходил и не мешал ему ждать ответа. Но вошел Попов. Его коренастая фигура, с выпуклой, как у атлета, грудью, протиснулась сквозь полуоткрытую дверь. Он, когда хотел сообщить плохое, не открывал дверь полностью.

– Можно, к вам Роман Богданович?

– Да. Заходите, Владимир Николаевич. Что у вас.

– Я по поводу Литвякова. Мое мнение такое, что его нельзя допускать к работе с людьми. Будет портить партийную линию. Я узнал, что он собирается идти работать в школу.

– Да. Предлагают место завуча. Я не вижу, что он там может испортить.

– Там педагогический коллектив, дети. Они восприимчивы к неординарным идеям. Я бы так мягко сказал.

– А куда вы его предлагаете переместить?

– В общество охраны памятников. Там освободилось место заместителя. Вроде должность и, в тоже время, не заметная. В охране памятников он не будет сильно влиять на окружающих. Там и коллектив – несколько человек.

– Может вы и правы, Владимир Николаевич. После пленума я поговорю с секретарем по этому поводу. Ему действительно, нужно тихое местечко. Спасибо за совет.

– Всегда рад помочь. – Попов немного помолчал. – Ходят слухи на ваше место хотят назначить другого?

Семерчук недовольно поморщился. Такие разговоры для него сейчас, были словно нож в сердце. И он ответил, как подобает дисциплинированному партийцу:

– Кадровая политика – приоритетное дело партии. Она знает, где и кому, лучше работать.

– Да. – Торопливо согласился Попов. – Я, например, знаю, что дальше инструктора мне не выбиться. Вы молоды и у вас впереди все. Но жаль, если вас не поставят. Мы к вам уже привыкли.

Семерчуку было неприятно слушать его участливые рассуждения, и он решил прервать Попова:

– Если у вас все, то мне надо срочно подготовить отчет. А позже приходите. Поговорим.

– Иду. У меня тоже много работы. Желаю утверждения. – Это он, вроде, произнес с подковыркой, и вышел.

Отец появился в его кабинете часа через три. Лицо его выражало недовольство.

– Что? – Сразу же выпалил вопросом сын.

– Ничего. – Коротко ответил Семерчук-старший. – Встретился на две минуты. Он обещает стоять за тебя, но ничего не гарантирует. Я пообещал после пленума отправить ему стройматериалы. Пусть думает.

– А он не отомстит нам за это? – Осторожно спросил Роман.

– Если начнет мстить, то я всем скажу, что он от меня требовал. Это не полгода назад, когда надо было молчать, сейчас гласность. – Цинично ответил Семерчук-старший. – Посмотрим через три дня. Ну, а теперь, сынок, я поехал домой. Работы много. Да, передавай всем привет. Как дети? – Наконец, вспомнил он о внуках.

– Нормально. На даче с тещей.

– Приезжайте к нам. Может мать приедет. Она рвется сюда, на вас посмотреть.

– Приезжайте и вы.

Отец махнул рукой сыну, тот таким же движением попрощался с ним. Некогда из-за такой работы и приехать в гости. Она заполонила и их личную жизнь.

Роман, после ухода отца, обхватил голову руками и задумался. Столяренко мог сейчас не помочь. Оставался один выход – найти для секретаря ЦК, ну как ее – женщину или бабу. Короче говоря, любовницу. Кого же он может предложить старому кабану, – как выразился отец. А кто согласится? Не подбирать же девку из ресторанов и гостиниц. Нужна своя, все знающая и понимающая. Он стал перебирать в голове своих бывших и настоящих любовниц и знакомых. Кого уговаривать? Кто согласится? Кто?

От напряженного раздумья раскалывалась башка.

7

Галина Давыденко, сколько себя помнит, всегда занималась общественной работой. В детском саду рассказывала стихи, пела и плясала на праздничных мероприятиях. В школе все время была на руководящих должностях: командиром звездочки октябрят, председателем пионерского отряда, председателем дружины, членом комсомольского комитета школы, и в институте комсомольской работы хватало по горло. За общественную активность ее там приняли в партию. А после института, ее трудовой путь, естественно, начался с комсомола, а сейчас она работала в горкоме партии. Она любила свою работу и умела работать. Ее энергии и активности хватало на все, в том числе, и на семью. С будущим мужем, одноклассником, она дружила со школы. Но муж пошел учиться в машиностроительный институт, а она – в педагогический. Еще студентами они поженились. Муж – инженер на заводе, терпел ее долгие вечерние отлучки, до тех пор, пока она не получила квартиру – партийным работникам ее давали по льготной очереди, – а потом поставил ей жесткое условие: выбирай – или работа, или семья? Она выбрала работу. Мужу пришлось от нее уйти, подать на развод, и уехать в уральский город, где он создал новую семью. Сын, фактически, остался без отца. Отец платил алименты, но посещал сына редко, – во время отпуска. Так Галина стала разведенкой. Были у нее встречи с мужчинами. Но кто из них нравился, были или женаты, или не предлагали свою руку. А с теми, кто не нравился, не хотелось связывать свою жизнь серьезно. Четыре года назад, она близко сошлась с Семерчуком, когда тот еще работал в горкоме партии. Он ей нравился, но был женат. А разбивать чужую семью было не в ее правилах. Тем более она знала жену Семерчука и считала ее образцовой женщиной и матерью. А такую женщину нельзя обижать из-за похотливости мужа. Да, она и понимала, что стоит тестю Семерчука узнать о их связи, то ей не быть больше на партийной работе. Роман ей нравился, но будущую совместную жизнь, она с ним не связывала. А немного развеяться с мужчиной, не только необходимо для работы и отдыха, но и полезно для здоровья. Ей было уже тридцать четыре года, но выглядела она моложе. Высокая, с великолепно сложенной пропорциональной фигурой, она вызывала открытую зависть у многих мужчин. Но она могла одновременно, кроме партии, принадлежать только одному мужчине, – сейчас это был Семерчук. И на лицо она была красива – как у камеи точеный носик, огромные синие глаза, которые постоянно излучали внимание и доброжелательность, но, правда, в них мог появиться и гнев, но это случалось редко, – у Галины был очень покладистый характер. Черные блестящие волосы, ниспадающие до плеч, делали ее похожей на киноактрису. И еще у нее был прекрасный бюст – пятого размера. Родись она лет на пятнадцать-двадцать позже, быть бы ей известной моделью, перед которой Клаудия Шиффер казалась бы нескладным подростком. Но, увы, она родилась в свое время. Из-за колоритных грудей и, в целом, фигуры, ей всегда было место в президиуме, рядом с приезжим начальством, которое невнимательно слушало звонкий от достижений доклад, а более всего рассматривало ее классический профиль фигуры. А зрители в зале менее всего вслушивались в тусклую пустоту докладов, их взгляды были прикованы к пышному бюсту Галины. Не в каждом горкоме, а может и в области, найдется такой работник.

Сегодня ей позвонил Семерчук и сказал, что он хочет с ней встретиться. Она не возражала. Летом сын большую часть времени находился у ее сестры, чем дома. Там с двумя двоюродными братьями ему было интереснее, чем в пустой квартире, где мама была редкостью. Она приходила, обычно, поздно, успевала приготовить поесть, постирать. А ребенку по утрам приходилось самому разогревать еду, что ему не нравилось. Да и одному скучно кушать. Зимой встречаться с Семерчуком было сложнее – сын ходил в школу и только на выходные выбирался к братьям. Галина понимала, что жизнь у нее идет с ущербом, но ничего не могла переменить в своей судьбе. Партийная работа нравилась, она отдавала ей свою душу, – а дальше видно будет.

В этот душный вечер она ушла с работы вовремя. Семерчук просил ее не задерживаться. Он будет у нее в половине седьмого.

Галина была уже дома, только успела переодеться в халат и шлепанцы, хотела на кухне что-то приготовить, как раздался звонок в дверь. Она открыла ее, и увидела Семерчука с букетом цветов. Цветы он ей дарил только на дни рождения и, иногда, на праздники. А так больше, кажется, никогда. А может, она просто забыла о будничных подарках… Но женщине приятно получать цветы и в будние дни.

– Заходи. Цветы мне?

– Конечно, тебе.

– Спасибо. Ты такой сегодня радостный. Что-то хорошее случилось?

– Не совсем хорошее, но все нормально.

– Есть будешь?

– Буду. Я голоден, как волк. – Действительно Роман, из-за передряг сегодняшнего дня, толком не смог и поесть.

Они прошли на кухню.

– Сын у сестры, я сейчас много не готовлю. Может потушить мясо?

– Не надо. Это долго.

– Ты торопишься?

– Нет. Но сегодня мне надо быть еще дома.

– Хорошо. Подожди минутку, я что-нибудь соберу на стол.

«Счастливая. – Завистливо подумал он о Галине. – Она еще не догадывается, что я пришел с серьезной просьбой. А может, черт с этой должностью, пусть Галка останется для меня? Не буду ее отдавать партийному кабану?»

Но здесь ему вспомнились вчерашние слова тестя. Кажется, он так сказал, что ради бабы, тот решит все вопросы.

«Предложу ей. Откажется, настаивать не буду. Не подлец же я конченный!» – Решил Семерчук.

– Ты выпьешь? – Предложила Галя.

– Нет, Галочка, не буду. Времени мало.

– У тебя для меня всегда минимум времени.

– Не ври. В прошедшую субботу и воскресенье я тебе уделил достаточно времени.

– Такое бывает раз в год. Ешь, что есть.

Они стали ужинать, изредка перебрасываясь фразами. Семерчука просто терзала душу мысль, – когда начать с ней нелегкий разговор до того или после. Решил попозже – тогда она будет мягче. И он решительно произнес, будто что-то решил:

– Все!

– Что все? – Не поняла Галина.

– Поел. Пойдем отдыхать.

– Иди под душ, ты весь потный.

Галина была чистоплотной женщиной.

– А есть горячая вода?

– Нет. Ополоснись холодной, не простудишься.

Роман пошел в ванную. Вода действительно была холодной, но она приятно освежала пропотевшее в душный день тело. Обтерев себя полотенцем, он не одеваясь, крикнул Галине:

– Галка! Я пошел в спальню.

– Иди. Я сейчас. Только освежусь.

Она пришла к нему минут через пять, свежая и красивая. Ему нравилось ласкать ее тугое, упругое тело, гладить ладонью ее несравненные груди. В это время он всегда думал, – почему у Лены нет таких грудей? А жаль! Она сухими, горячими руками гладила его спину и целовала в губы так страстно, что паралитик в ее руках ожил бы.

А позже он снова гладил ее тело, и отдельно играл грудями. Она стала мягкой и податливой – морально и физически, на все готовая, повторно, и не раз. Но надо была начинать трудный разговор.

– У меня, Галка, знаешь неприятности.

– Слышала, Рома. Не переживай сильно. Другую должность дадут. Я уже столько лет хожу в инструкторах, и продвижения не предвидится. Нет у меня партийного образования. Ты успел, а я нет.

Семерчук ухватился за ее слова – надо было ей вначале пообещать и обнадежить будущим.

– Вот, если бы меня утвердили в должности, то на следующий год я бы все сделал, чтобы направить тебя в высшую партийную школу. Я же заканчивал партийную школу заочно. И ты могла бы также учиться.

– Должность моя не позволяет мне идти туда учиться. Надо бы быть, хоть завотделом в горкоме. Ты пробил себе учебу. – Она щадила его самолюбие, не говорила, что о его поступлении сильно некоторые хлопотали.

Роман решил сказать напрямик:

– Я ж тоже шел не с той должности, с какой обычно туда берут.

– Так у тебя такая солидная поддержка. У меня такой нет.

– Будет. Как утвердят на должность, все мои связи на тебя начнут работать.

– Спасибо. Хорошо бы так.

Семерчук молчал, собираясь с духом, как бы подойти к главному вопросу. Некоторая основа для серьезного разговора заложена. Наконец, глубоко вздохнув, он начал:

– Через три дня пленум. Приезжает секретарь ЦК, послезавтра. Будет говорить со мной и с тем, кого толкают на мое место. От него все зависит. Быть мне или не быть.

– Лучше быть. Но сам знаешь, как у нас должности получают.

– Знаю. – Он еще раз глубоко вздохнул и сразу же выдохнул. – Гала, а не могла бы ты мне помочь в назначении?

– А что я могу для тебя сделать?

– Я буду находиться все время рядом с секретарем ЦК. Не могла бы ты быть тоже рядом?

– Меня к нему не подпустят. Ранг не тот. И зачем я там тебе нужна?

– Мне, для моральной поддержки. Секретарю, как интерьер. Ему ж надо в грязном цехе, при посещении завода, видеть светлое пятно. Ты им будешь.

– Если договоришься, то буду рядом с тобой. – Согласилась Галина.

– А если потребуется большее?

– Что большее? – Пока она не могла понять, куда клонит ее любовник.

Но он еще не смел прямо сказать о своей просьбе, а ответил уклончиво.

– Ну, посидеть с ним за столом. Поговорить.

– Не темни! Говори прямо, что ты хочешь? – Кажется, до нее стал доходить смысл его просьбы. Она же тоже работала не один год в партийных органах.

– Ну, если он на тебя обратит внимание. Может пристальное… Как, это сказать?

– Ты хочешь, чтобы я по твоей просьбе переспала с ним? – Прямо спросила Галина.

– Нет. Я так не говорю. Может до этого дело и не дойти.

– Ну, и негодяй же ты. Может до этого дело не дойдет! – Возмущенно проговорила она. – Раз ты так спланировал – значит дойдет!

– Да, я так не говорил! – С просьбой получилось хорошо. Он ей не предлагал этого самого, она сама сделала такой вывод.

– Если я твоя любовница, то это не означает, что я подстилка для первого попавшего. Даже для секретаря ЦК. И как ты мне мог это предложить? Я ж все-таки тебя люблю. Пусть временно, урывками, но люблю. Люблю, пока ты со мной. А так любить тяжело. Тяжело жить с тобой на расстоянии, мечтать о редкой встречи с тобой. Я с тобой веду себя честно. Больше ни с кем, а ты мной решил торговать. Эх ты!

В возмущении она хотела встать с постели, но он обхватил руками ее голое тело, и не дал ей этого сделать. Его поразило ее признание, – она его любит. До этого она ему не признавалась в любви. Сказала об этом впервые. А он-то думал, для нее является только функционером отдыха. Так они иногда шутили. Выходит, все серьезнее. Но нельзя ей дать уйти от него – тогда всему конец. Надо завуалировать свое предложение, попросить, даже унизиться. Для дела можно поступить и так.

– Я ж тебе не сказал, что обязательно надо с ним спать. Просто, может он обратит внимание на тебя. Заговорит с тобой. Ты, может, вставишь словечко за меня…

Но он не закончил фразы. Галина, уткнувшись головой в подушку, зарыдала так, что всхлипы наполнили спальню. Роман испугался:

– Ну, прости меня. Да, я негодяй! Но я думал, ты исполнишь мою просьбу. Ничего не надо! Ты не пойдешь со мной. Я сам справлюсь! Замолчи и не реви! – Теперь он говорил грубо. Раз не хочет помогать – нечего ее уговаривать. – Все разговор закончен! С тобой даже нельзя пошутить!

Она подняла от подушки заплаканное лицо.

– И это ты называешь шуткой? За такую шутку тебе бы другая выдрала не только глаза…

Она успокаивалась. Вытерла слезы концом пододеяльника, и вдруг произнесла неожиданное для него:

– Я выполню твою просьбу. Но только скажи, ты сам додумался до этого или тебе кто-то подсказал? Без толчка извне, сам бы ты не додумался до этого. Скажи, только честно?

Роман колебался – говорить, кто надоумил на это или нет. Галя изучила его хорошо, знала, что он не мог бы ей предложить такого без посторонней подсказки.

– Скажи? – Повторила она, успокоившись полностью. – Сейчас при любом ответе, я выполню, что ты просишь, чтобы оно мне не стоило.

– Я не буду отвечать на этот вопрос. Снимаю его с повестки дня.

– Раз вопрос поставлен в повестку дня, то он будет рано или поздно рассмотрен и вынесено решение. Полной отмены вопроса не бывает. Так скажешь или нет?

Роман колебался. Но раз она хочет выполнить его просьбу, то пусть знает, кто инициировал все это. И он сквозь зубы произнес:

– Фотин, Леонид Михайлович. Знаешь такого? Сообщу для ясности – мой тесть!

– Боже мой! – Горько вздохнула Галина. – Я так и знала! И это отец твоей жены? Чему он учит зятя!

– Я и сам не маленький! – Огрызнулся ей в ответ Роман. – И хватит об этом. Мне не нужна твоя услуга, да и ты сама! Я пойду.

– Никуда ты не пойдешь! – Твердо возразила Галина. – Ты останешься, чтобы выслушать еще кое-что! Достаточно, приятное для тебя! Хочешь послушать? О твоем тесте.

– Наверное, хорошего не скажешь?

– Правильно. Так вот, два года назад я была в составе делегации от нашей области в Донецке. Делились и изучали какой-то опыт. Сам понимаешь, каждый вечер попойки. Твой тесть ко мне привязывался три дня. Обещал мне все сделать, во всем помочь. В, конце концов, я не выдержала и сказала ему, что двух родственников в качестве любовников, я не выдержу. Ты хочешь знать его реакцию?

Роман был поражен тестем – старый пес и он туда же… Ругался он про себя и уточнил:

– Что он сказал?

– Он меня ни в чем не обвинял. Например, в разрушении твоей семьи. Но тебя он обозвал потаскуном, и пообещал тебе кое-что сделать. Но я сказала, если он скажет тебе о наших отношениях, то я расскажу тебе о его приставаниях.

«Так вот откуда он знает о моей любовнице? – Со злостью думал Роман. – А еще темнит, что научит меня следить за детьми, когда они вырастут. Старый кабан!» – Обозвал он про себя снова тестя, теми словами, которые были в последние дни на слуху. Больше сравнений у него не находилось.

– Я ему как-нибудь это скажу… – Медленно протянул Роман, понимая, что никогда он такое не скажет своему тестю. Но хотелось перед Галиной выглядеть, хоть немного благороднее.

– Это твое дело, говорить ему или нет. Но пока не надо. Да ты и не скажешь ему этого.

– Почему?

– Потому, что я тебя хорошо знаю. Мы, на своей работе, разучились говорить все прямо в глаза. Мы уважаем старших по партийной и государственной лестнице. А тесть у тебя занимает высокую должность. Поэтому ты ему ничего не скажешь. Понял?

– Не понял! Может, сейчас не скажу, а когда-нибудь вспомню. – Сопротивлялся ее справедливым словам Семерчук.

– Ладно! Скажи лучше, как ты меня хочешь представить секретарю ЦК?

Роман заколебался – а стоит ли вообще привлекать Галину к своему назначению. Пусть останется она у него в любовницах, а его место пусть пробивают отец и тесть. Но сразу же вспомнились слова тестя: «Енченко всегда любил хороших баб…» А чем Галка плоха для него? И Семерчук, вздохнув положил свою руку на высокую грудь Галки и машинально погладил ее. Она сняла его руку со своей груди и повторила:

– Так как ты все хочешь устроить с секретарем? Какова будет конкретно моя роль?

– Пока точно не знаю. Будешь рядом с нами, как, например, интерьер. В окружении мужиков, ты будешь ярким цветочком.

– Пока, кто-то не захочет высморкаться в интерьер, и сорвать цветочек? – Съязвила Галина.

Роман психанул:

– Я тебя ничего не заставляю делать! Ты мне нужна, но я могу обойтись без тебя. Понятно?

– Понятно, что без меня ты не обойдешься. Недаром же ты пришел ко мне с таким предложением и цветами. Я согласна помочь тебе.

Они на минуту замолчали, каждый обдумывал свое. У Галины тоже возник свой план, но пока она не собиралась делиться им с любовником. А Роман испытывал сейчас чувство благодарности к своей надежной подруге. Он снова положил ей руку на грудь, и она уже не возражала.

– Спасибо тебе, Галка. Я знал, что ты мне поможешь. Но я думаю, что там дело до серьезного не дойдет. Можешь быть спокойна.

– Я всегда спокойна…

Их губы нашли друг друга, и поцелуй затянулся надолго, в течение которого он думал: «Никуда она не денется. Сделает все, как будет нужно!»

Галина тоже думала: «Мне надо поступить в высшую партийную школу. Пусть мной пользуется эти подонки!»

8

На другой день, ближе к вечеру, в Ворошиловград приехал отец Романа. У сына совершенно не было свободного времени. Готовились встретить секретаря ЦК и приводили в порядок все необходимые бумаги, которыми мог бы поинтересоваться высокопоставленный гость. По телефону разносили в пух и прах недисциплинированных секретарей парторганизаций заводов и различных учреждений, подчищали все недостатки, чтобы приличнее выглядеть в глазах центра. Отец, понимая, что сын очень занят, сразу же сказал:

– Кажется, вопрос с твоим конкурентом решен. Я сегодня с утра был у руководителей того города, и договорились, что ему дадут должность секретаря горкома. Но теперь этот вопрос надо утрясти вверху. Я заходил к свату, его пока не было на месте. Ты звони ему и как он придет, надо немедленно встретиться. Надо все обсудить, прикинуть… Я вижу, ты очень занят, не буду пока тебе мешать. Пойду, пройдусь по кабинетам, к знакомым, узнаю, что и как. Как только сват появится у себя, немедленно меня разыщешь.

Отец ушел, чтобы навестить знакомых, а заодно узнать что-то такое, что не лежит на виду у всех, а Роман позвонил секретарше тестя и предупредил, – когда появится Фотин, чтобы немедленно сообщила ему. Как никак, а он его зять.

Вскоре позвонил тесть. Он был на рабочем месте. Роман кинулся искать отца. Нашел в одном из кабинетов. Тот дружески беседовал со старыми знакомыми. Пришлось сказать, что его хотят видеть еще и другие, более высокопоставленные знакомые. Отец тепло попрощался со старыми знакомыми, пригласил их к себе в гости и пошел в кабинет сына. По телефону он долго беседовал со сватом. Говорили не открытым текстом – опасно, может кто-то из присутствующих услышать, не дай бог – подслушать. Договорились, что в шесть часов, Фотин встретится со сватом в обкоме, и они вместе зайдут к первому. Как раз заканчивается рабочий день и, авось, людей у того будет немного. Отец, положив трубку, сказал:

– Куда бы еще сходить, чтобы убить время? Далеко нельзя отлучаться, скоро конец работе. Как противно с обкомовскими олухами разговаривать.

– Ты ж сам бывший партийный работник. – Удивленно произнес Роман. – Как ты можешь так о нас говорить?

– Говорю потому, что бывший. Но мы на местах ближе к жизни, а вы от нее оторваны, как Луна от Земли. Вы – Луна, мы – Земля. – Уточнил отец. – Светите, но не греете.

Роман, вообще-то, слышал подобные разговоры в семье, когда приходили к его отцу, тогда еще первому секретарю горкома партии, его друзья и между собой иногда выражались не совсем лицеприятно в адрес партии, которой верно служили. Это они, шутя, называли между собой самокритикой. Но тогда Роман был маленьким, а сейчас, ему обкомовскому работнику было неприятно слушать оскорбительные слова в адрес товарищей, с которыми он работал.

– Если не греем, то несем свет просвещения народу. – Невесело пошутил он.

– Не надо народ просвещать, он сам разберется, где ему светит, куда ему идти.

– Свет указывает ему путь только к коммунизму. – Продолжал с невеселой шуткой сын.

– Одного света ему мало, надо немного тепла. – Отец непонятно почему пристально посмотрел на сына и решил не продолжать разговора. – Ладно, занимайся своими делами, а еще забегу к какому-нибудь олуху с хорошим влиянием.

Отец ушел, а Романа вскоре вызвал к себе секретарь обкома. Только через час он вернулся обратно в свой кабинет. Там сидели отец и тесть. Они уже переговорили между собой и прикинули план последующих действий. Об этом сказал тесть, обращаясь к младшему Семерчуку:

– Все-таки придется идти к первому. Но путь для тебя расчищен. Твой конкурент получил на месте все, что хотел. У него много людей? – Без всякого перехода спросил он, имея в виду первого секретаря обкома.

– Не знаю. – Уныло ответил Роман, которого подавляло присутствие самых близких людей, но по бычьему настроенных на бескомпромиссный бой, ради него, можно сказать – теленка.

– Надо бы знать! – Наставительно произнес Фотин, и обратился к старшему Семерчуку. – Пойдем, сват, к нему, все равно здесь мы ничего не высидим. Меня он должен принять. А ты будь пока здесь. Вдруг понадобишься. – Это распоряжение он отдал младшему Семерчуку.

Роман, оставшись один, немного посидел над бумагами, но мысли были совершенно иные и он решил прогуляться по другим кабинетам, но так, чтобы далеко не уходить от своего. Попов был на месте, несмотря на то, что рабочий день закончился. Они перекинулись несколькими словами по поводу предстоящего пленума, но не затрагивали вопрос о новом назначении Романа. Потом Попов произнес:

– Совершенно нет свободного времени. Пишу диссертацию, можно сказать, ночами.

– Нужно писать. – Меланхолически констатировал Семерчук. – С диссертацией пойдете выше по партийной лестнице.

– Не знаю. Устал я уже на партийной работе. Может, пристроюсь куда-нибудь в институт. Но, не знаю. – Снова повторил он. – А Литвяков, когда покидает обком? – Видимо, ему не давала покоя мысль об опальном товарище.

– Сразу же после пленума. Пойдет по вашей рекомендации в общество охраны памятников.

– Я не рекомендовал. – С довольной улыбкой, но отрицательно замахал руками Попов. – Просто, я не могу допустить мысли, чтобы такой человек работал в школе…

– Идите уже домой. – Предложил инструктору Семенчук. – У вас много работы, как вы сказали.

Он знал, что пока он здесь, его инструкторы должны оставаться на местах, а он – пока секретари здесь. Попов неожиданно сразу же согласился.

– Да, я, наверное, пойду, Роман Богданович.

– Да. Займитесь своей диссертацией.

– Не смейтесь, Роман Богданович. – Подобострастно улыбнулся Попов. – Работы действительно много. Ухожу с работы с вашего разрешения… – Он с той же улыбкой, но с оттенком выжидательности смотрел на своего начальника. Не передумает ли он и не поступит ли новое распоряжение. Кажется, Семерчук станет заведующим их отделом, не зря же приехал в обком его отец, тесть здесь же. Попов давно засек их присутствие в высоких инстанциях. Надо быть с молодым начальником осторожнее.

– Да. Идите. До свидания, Владимир Николаевич. – Семерчук пожал руку Попову и пошел в свой кабинет.

Ждать родителей пришлось больше часа, и Роман вспотел от этого ожидания, хотя кондиционер в кабинете работал на полную мощность. Но за окнами духотища порядочная – за тридцать, несмотря на то, что наступал вечер.

Наконец, вернулись отец и тесть. Оба были немного возбуждены.

«А ведь опытные интриганы! – Отметил про себя сын и одновременно зять. – Занимают высокие кресла, а все равно волнуются при виде первого!»

– Минеральная вода есть? – Спросил старший Семерчук. – И, желательно, холодная.

– Есть. – Суетливо ответил Семерчук-младший и спросил. – А может пепси? Недавно завезли ее к нам в столовую, так я взял на всякий случай для гостей. Может ее, папа?

– Пусть ее пьют зарубежные буржуи и наши пролетарии. А мне дай обыкновенной, минеральной.

Роман достал из холодильника и запотевшую от холода бутылку «Луганской». Отец, увидев бутылку, удовлетворенно произнес:

– Во! Это лучшая из минеральных вод. Наша – Луганская. Пепси ей в подметки не годится. Гадость зарубежная. За что ее пьют у нас целыми цистернами?

– Потому, что ее у нас не выпускают. – Пояснил Фотин. – Как ее будет больше, так и пролетарии бросят пить эту бурду. – Он подозрительно оглядел кабинет Романа и тихо спросил. – Подслушивающих устройств нет?

– Нет. – Ответил Роман. – Я недавно проверял, ничего в кабинете не обнаружил. Телефон прослушивают. Но с этим я ничего не могу поделать.

– Пора заканчивать бояться. – Вступил в разговор отец, выпивший залпом стакан луганской минералки. – Наступило время гласности. Поэтому нечего бояться прослушивания. Сейчас все должно быть на виду. – В его словах чувствовалась дисциплинарная логика старого партийного работника. – А теперь, сынок, слушай. – Семерчук-старший перешел от гласности непосредственно к делу. – Вопрос о твоем назначении, вроде, решен. Столяренко не против, учитывая, что больше никого, кроме тебя, на это место не будет. Но этот, старый козел. – Так он выразился в адрес первого секретаря обкома. – Страхуется и говорит, что последнее слово за секретарем ЦК. Понимаешь ли, боится, что у него будет какая-то другая кандидатура. Могут какую-то никчемность перевести из другой области сюда.

– Но он пообещал бороться за Романа, если возникнет такая необходимость. – Вмешался в разговор тесть.

– Знаю я Столяренко. – Недовольно махнул рукой Семерчук-старший. – Перед Енченко он будет лебезить. Область с его приходом перешла в разряд дотационных. А при Шевченко – была во всем передовой. – Он вспомнил предыдущего первого секретаря обкома, который много сделал для области и до сих пор пользовался доброй славой у ворошиловградцев. Но его, коренного луганчанина, более десяти лет назад сняли с этой работы —и назначили выходца из западных районов – Столяренко. – Так, что на него надежды мало.

Роман только молчал, слушая разговор прошедших горнило партийных интриг, отца и тестя. Но его участие пока и не требовалось. Вот и тесть сказал:

– Сват, а тебе придется в ближайшее время отправить блоки в Киев, как ты и обещал Столяренко. Если задержишься – получится некрасиво. Сам понимаешь… – Не договорил фразы Фотин, но это понимал не только отец, но и сын – за все надо платить. А за должность – немедленно.

– Послезавтра же отправлю. – Семерчук-старший даже скривился от этих слов. – Но, если он не сдержит своего слова, то следом же вывезу блоки оттуда обратно. Я скажу, чтобы машины не разгружали там, до назначения Романа. Пусть знает, что мы живем в эпоху перестройки, а не старого времени.

Фотин одобрительно качнул головой – хваткий у него сват, ничего задарма не сделает.

– Можно и так. Если что, то и проучить его надо будет. Но он, кажется, честный человек и будет стараться выполнить нашу просьбу.

Отец снисходительно хмыкнул:

– Честность длится ровно столько, насколько хватает взятки. – Он заметно повеселел и неожиданно предложил сыну. – Рома, у тебя есть здесь выпить?

Роман встрепенулся:

– Есть. Но теперь я держу спиртное в сейфе, а не в холодильнике. Сами, знаете – идет борьба с алкоголизмом. – Почему-то виновато добавил он.

Отец рассмеялся:

– Эта борьба ведется с народом. Если бы мы пили, как он, то никогда бы не работали… Ну, как сказать… Короче, не занимали бы такие посты. Правда, сват?

– Точно. Я больше не пойду на работу, так как рабочий день давно закончился. А может, Богдан, заедем ко мне?

– Нет. Уже поздно. Я сразу же еду домой. Завтра снова тяжелый день. Сегодня столько времени потерял…

– Почему потерял? – Обиженно спросил Роман, открывая сейф. – Коньяк или водку?

– Давай коньяк. А время потерял из-за тебя. Скажи спасибо тестю, что он так о тебе беспокоится.

Роман поставил на стол бутылку «Плиски», пошел к двери и закрыл ее на ключ.

– Я ему уже не раз говорил за это спасибо. – Почему-то настороженно ответил Роман.

Тесть добродушно махнул рукой в ответ на его слова.

– Родной, как никак. Хочется, чтобы внуки были обеспечены. Лена же не сможет – женщина. Так, что все зависит от зятя. Все их благополучие зависит от тебя Роман. Поэтому приходится тянуть тебя вверх. – И он снисходительно взглянул на зятя.

Но Роман не стал углублять неприятный для себя разговор. Он налил коньяк в стограммовые стопки, которые у него тоже хранились в сейфе. Отец поднял стопку на свет окна, – летний вечер долог. Потом произнес:

– Не совсем чисто готовят болгары. – Он говорил о коньяке, и Роман знал с детства за отцом привычку быть всегда чем-то недовольным. – Ну, что давай за тебя, сынок! Верю, что все будет хорошо.

Тесть и отец выпили все, а Роман только немного пригубил. Его может кто-то остановить из вышестоящего начальства, и запах спиртного был бы от него лишним. А этим все равно – они в обкоме гости.

– А закусить есть? – Спросил отец. – Я так и не пообедал сегодня. – Пояснил он.

– Нет. – Виновато ответил Роман. – Только шоколадка.

– Может, поедем ко мне? – Снова предложил Фотин. – Перекусишь и поедешь домой.

– Нет. Я знаю такие встречи. И ты тоже. Засидимся до темноты. Мне надо спешить.

Фотин задумчиво тер подбородок – он над чем-то размышлял. И, видимо, решил сказать.

– Роман. Как я тебе говорил, подстрахуйся на всякий случай какой-нибудь знакомой. – И, увидев непонимающий взгляд свата, пояснил. – Енченко, как мне помнится, не прочь был побаловаться с девочками. Я говорил об этом Роману. Вот хочу при тебе, Богдан, это повторить сыну.

Отец легко согласился:

– Нужно. Енченко, как я тоже помню, был дюже охочь до баб. – Отец говорил прямо и даже перешел на украинский язык. – А у тебя есть такие на примете?

Роман замялся. Он не ожидал, что тесть напомнит ему об этом при отце, и не знал, что ответить. Но на помощь поспешил тесть, с некоторой долью злорадности.

– Есть! У него, сват, и любовницы есть. Пусть ими поделится.

Семерчук-старший, сделал удивленно-наигранный вид. Было видно, что этот вид искусственный. Так же нарочито строго посмотрел на сына.

– Рома! Что это такое?

Роман со злостью смотрел на тестя – отомстил, гад! Врезать бы ему сейчас тем же – ты сам хотел мою любовницу! Но так сейчас говорить было нельзя. Надо было смириться и покаяться.

– По работе… – Невпопад ответил Роман.

Отец, разделяя четко слова, говорил. Но снова же как-то искусственно, но внешне солидно:

– Не ожидал от тебя такого Рома. Мне стыдно перед сватом, Леной, внуками. – Приплел он еще и внуков для основательности. – Лена – прекрасная жена. Нельзя ее так обижать. – И вдруг спросил Фотина. – А Лена и сватьи знают?

– Нет. Зачем им это говорить.

«Старые кобели! – Бушевал внутри себя Роман. – В свое время не пропустили ни одной новой инструкторши, не говоря о старых! Еще и корчат из себя непорочных!»

Но надо было виниться или хотя бы выглядеть виноватым. А отец тем временем говорил:

– Помни сынок, что говорил Тарас своему сыну. – Он выдержал паузу. – Я тебя породил – я тебя и убью. Понял?

– Да. – Коротко ответил Роман.

А отец говорил тестю:

– Я с ним еще поговорю один на один. Объясню, как надо вести семейную жизнь. А пока пусть все будет между нами. Будем считать это – ошибкой молодости. – Фотин согласно кивнул ему в ответ. – А ты, значит, как тебя просят, поделись своими девками… Могут действительно понадобиться. – он сказал о них во множественном числе, будто был уверен в сыне, как в себе. Потом, как бы в раздумье произнес, – Половую жизнь начинают в мечтах, а заканчивают в воспоминаниях. – Он вздохнул и приказал сыну. – Налей еще немного, и я поехал.

Роман налил им еще по стопке, и отец уже выпил все, а Фотин только проглотил с глоток. Роман не пил. Потом отец, крякнув, произнес:

– Ну, поехали. А ты сынок, если что, звони мне. Машины не будут разгружены в Киеве до твоего утверждения. Понял? – Он говорил так, будто перед этим не сделал литературный выговор сыну. – До свидания, Рома.

– До свидания.

Фотин, отводя глаза в сторону, тоже попрощался дружески с зятем.

– Значит, все понял. Я в курсе всех дел, но если что, я рядом.

У Романа после этих слов пропала злость на тестя – все-таки он его, если не любит, то ценит. Благополучие дочери, дороже всякой чести. А молодость пройдет, чтобы в старости завидовать ей и учить других жизненной чистоте.

– Хорошо.

Роман открыл дверь и старшие вышли. Он вернулся к столу, слил недопитые остатки коньяка обратно в бутылку и поставил в сейф. Потом набрал номер телефона Галки Давыденко. Она тоже была еще на работе.

– Гала! – Голос его звучал виновато. – Мне надо с тобой сегодня встретиться.

Из трубки несло враждебным молчанием, а потом оттуда послышался короткий вопрос:

– По тому вопросу?

– Да. – Тихо произнес Роман и сердце его дрогнуло от жалости к себе – он должен просить любимого друга изменить ему.

– Я уже тебе сказала, что выполню, что ты просишь. Скажешь, когда и где мне быть? – Голос ее был сухим, но уже не враждебным.

– Сейчас встретимся, и я все объясню.

– Не надо. Скажи все по телефону.

– Но телефону нельзя…

– Я сегодня занята. До свидания. – Послышались в трубке гудки, и Роман положил ее на аппарат.

Склонив голову к столу, подложив под нее руки, он задумался: «Главное, она согласна мне помочь. А там наладим отношения. Куда сегодня пойти? Жена до сих пор на даче и не собирается появляться в городе».

Он открыл записную книжку, куда записывал адреса и номера телефонов только лучших друзей. Перелистывая листочки, углубился в ее изучение. «На тебе, Галка, клин светом не сошелся!» – мстительно подумал он. Хотя мстить ей у него не было никакого повода. Потом рука потянулась к телефонной трубке. Он набирал номер и злорадно думал в адрес тестя: «Не все ты обо мне знаешь, старый кобель!».

Других слов в адрес тестя у Романа не находилось.

9

Через два дня прилетел секретарь Центрального Комитета компартии Украины Енченко. Это был грузный, седовласый человек лет под шестьдесят. Лицо его выражало предельную усталость, и даже безразличие к существующей жизни. Говорил он коротко, не договаривая фраз, что было очень неприятно местному руководству – непонятно, как действовать дальше. С ним прилетели несколько человек из аппарата ЦК, для сиюминутной проверки дел в области, конкретно в обкоме и горкоме партии. Они сразу же засели за изучение протоколов прошедших заседаний и совещаний. Но такой стиль работы ЦК был давно известен на местах, и документы были приведены в порядок заранее.

Накануне приезда цековского секретаря, Столяренко провел рабочее совещание, без протокола, где был окончательно утвержден план работы и отдыха высокого гостя. Впервые Роман непосредственно был введен в состав непосредственных встречающих. Когда совещание закончилось, то Столяренко попросил Романа остаться. Вместе с ним остался секретарь по идеологии Кревский. Вот он и начал разговор о конкретных обязанностях Романа при Енченко. При этом его, шелущащееся от какой-то болезни лицо, выражало полнейшее равнодушие.

– Мы решили, что вы будете находиться непосредственно при секретаря ЦК все время. Два дня. – Уточнил Кревский. – Будете осуществлять прямую связь между ним и нами. Вам не приходилось исполнять еще такой роли? – Спросил он.

– Нет. – Коротко ответил Роман.

– Короче говоря. – Вмешался Столяренко. – Вам надо сообщать нам о всех действиях и желаниях секретаря, а что можете, – сами решайте. Мы будем все на рабочих местах, вы занимаетесь только Енченко. Вам это необходимо… – Подчеркнул Столяренко и пытливо взглянул в глаза Семерчука.

– Я буду стараться. – Коротко ответил Роман, не углубляясь в этот вопрос. Он знал, что грузовики с бетонными плитами отправлены его отцом в Киев для строительства дачи Столяренко. Поэтому он и встречает секретаря ЦК.

Но Столяренко знал, что делать дальше, а Кревский только молчаливо кивал в такт.

–Подберите себе еще помощника. Мы дадим ему разрешение для присутствия рядом с секретарем. У вас есть такая кандидатура? – Он снова пытливо взглянул в глаза Романа и тот понял, что тесть успел обсудить с первым секретарем и этот вопрос. Только Столяренко очень деликатен и предлагает ему назвать кандидатуру своего помощника. Семерчук вздохнув и, опустив глаза вниз – ему все-таки было немного не по себе, попросил:

– Можно я возьму в помощники Давыденко. – Он вдруг заторопился и взволнованно кинулся в сбивчивые рассуждения. – Понимаете… Может женщина… Приятнее обстановка… Мягче… – Он умолк, сбившись с разъяснений.

Но старшие товарищи поняли все правильно. Кревский потер свою шелушащуюся щеку и ответил.

– Она хороший партийный работник. Ей бы надо дать возможность для дальнейшего роста… – Туманно добавил он.

– Я думаю, она будет вашим хорошим помощником. – Конкретно сказал Столяренко. – Сообщите первому секретарю горкома, что мы включаем ее в состав делегации по встрече секретаря ЦК.

Столяренко даже не поинтересовался, а желает ли Давыденко находиться в составе этой самой делегации. Партия – это железная дисциплина, особенно тогда, когда решаются личные дела. Больше о Галине не говорили. Кревский пояснил свою позицию.

– Надо решить с ним окончательно вопрос о моем окончании дипломатической академии. А то у них могут быть другие планы в отношении меня. Предложат что-то в партийном аппарате… А я бы хотел на дипломатическую службу. – Он устало зевнул.

– Могут поломать ваши планы. – Согласился первый. – А у меня вот жена заболела. Как некстати… – Он повернул голову к Роману и резюмировал. – Вот такие дела. На вас, Роман Богданович, выпадает основная нагрузка. Не подведите. – Роман твердо кивнул головой, мол, не подведу. – Сейчас идите, отдыхайте и одновременно продумывайте все. Хорошее впечатление – половина успеха. – Он говорил по партийному туманно, с недомолвками, но все всё понимали.

В этот вечер Роман так и не дозвонился до Галки, ее не было дома. Но утром она была в обкоме, в плотно облегающей высокую грудь тонкой белой блузке и, модно приталенной к бедрам, черной юбке – не вызывающе, но красиво и привлекательно. Как и положено работнику серьезного учреждения, каковым является горком партии.

– Ты знаешь, что тебя горком выделил на все время визита в наше распоряжение? – Спросил он тихо Галку, чтобы не слышали рядом стоящие товарищи.

– Знаю. – Коротко и сухо ответила она своему, уже бывшему любовнику.

Больше они не говорили и ближе к полудню поехали в аэропорт. Секретарь ЦК, сойдя с трапа самолета, со всеми поздоровался за руку, а с первым секретарем обкома даже соприкоснулись щеками. Программа была чрезвычайно насыщена. Кавалькада машин сразу направилась в педагогический институт, который находился по пути следования. Там в актовом зале собрался партийно-советский актив города. Енченко, минут сорок, вяло рассказывал активу о стратегических целях партии, устало внедрял мысль о необходимости научно-технического прогресса, о котором забыли в последние годы, равнодушно сообщал о необходимости проявлять больше заботы о народе и бороться за его здоровье – он подчеркнул это особо, – путем отлучения его от пагубной привычки к беспробудному пьянству. Все мероприятие продлилось два часа, как положено по протоколу.

Роман даже немного обиделся, что он оказался не за столом президиума. Но там сидело десятка три руководителей области и города, в том числе и его тесть. И пришлось ему слушать все из зала. Они сидели с Галкой Давыденко в первом ряду, но не разговаривали. Правда, оба вели запись речи цековского секретаря и еще нескольких выступающих.

Потом был обед в банкетном зале столовой обкома. Приехавших с секретарем, покормили отдельно от работников обкома, и они разбрелись по кабинетам, изучать состояние партийной работы в области по документам. Роман с Галкой были допущены на этот обед. Всего за столом присутствовало человек двадцать. Тестя не было, что радовало Романа. Взгляды Фотина в его с Галкой сторону, были бы ему очень неприятны. Они впервые попали в число первых лиц партийного руководства. Такое у Романа было впервые, и он этим гордился. Но смущало только то, что его до сих пор не представили секретарю ЦК, как ответственное лицо от обкома, которому поручено неотлучно находится рядом с высоким гостем. Но Столяренко и Кревский словно забыли о своем назначенце. Они вполголоса беседовали с секретарем, аккуратно пережевывая мягкий лангет, чтобы, невзначай, не поперхнуться. Впрочем, так же аккуратно пережевывали пищу и другие присутствующие за столом, стараясь не производить большого шума. Оживление было только в самом начале, когда Столяренко предложил для аппетита выпить по рюмке. Енченко понарошку нахмурился, что было заметно по выражению его лица, и шутливо спросил:

– Так вы выполняете установку партии по борьбе с алкоголизмом?

Но Столяренко нашел, что ответить и так же с шуткой:

– По народному обычаю и ничего больше.

Но Енченко разрядил неловкость сам:

– Луганская водка была когда-то лучшей на Украине. Давайте проверим, не испортилось ли ее качество.

Но выпили всего лишь по одной рюмке – больше секретарь не пил. А потом предполагалось посетить пригородный совхоз, но Енченко сослался на усталость, и решили не баловать колхозников лицезрением высокого гостя. После часовой беседы секретаря ЦК и первого секретаря обкома, проходившего с глазу на глаз, посетили тепловозостроительный завод. Крупнейшее в мире предприятие находилось не в лучшем состоянии – дореволюционные станки не могли стимулировать производительность труда. Об этом говорили руководители завода, и Енченко пообещал помощь, но не финансовую, а организационную. Эту помощь он не расшифровал, но по неудовлетворенным лицам заводчан-руководителей, Роман понял, что они ожидали чего-то большего. От посещения цехов секретарь отказался, снова сославшись на усталость, которую увеличивала летняя духота.

И тогда поехали на отдельно охраняемую дачу за городом, находящуюся рядом с сельскохозяйственным институтом, но умело спрятанную в небольшой лесок, от посторонних взглядов. То, что там находится высокопоставленный гость, ворошиловградцы определяли по количеству милиционеров на дороге в этом месте – на поворотах стояли машины гаишников. Ошибки не могло быть – прибыл очередной проверяющий из столицы и отдыхает сейчас на этой даче.

Сначала Столяренко и Кревский, и еще один приближенный из круга Енченко, остались одни, и часа два беседовали один на один. Роман и Галина сидели в другой комнате и мучились от непонятного ожидания, изредка перебрасываясь короткими, не имеющими отношения к происходящему, фразами. Оба старательно избегали намека на причину их нахождения здесь. Роман – для получения новой должности. А Галка? Вообще, непонятно для чего… Может она и не потребуется… Это и успокаивало, и одновременно пугало Романа.

Наконец, центральные и областные секретари вышли из комнаты. Кревский стал прощаться с секретарем ЦК:

– Я надеюсь, что с вашей стороны не будет для меня препятствий?… – Произнес областной секретарь.

–Не будет. – Твердо ответил секретарь ЦК. – Езжайте в Москву и там решайте вопрос, где будете работать дипломатом. Был бы я помоложе, то поступил точно также.

Он пожал Кревскому руку на прощание, и тот уехал на служебной машине. Первый секретарь обкома остался. Он пригласил Енченко передохнуть пока в беседке. Они вдвоем прошли туда и продолжили беседовать. Роман, впившись в них глазами, следил за каждым жестом своего секретаря – он чувствовал, что должна последовать команда ему и Галине Давыденко с его стороны. Нельзя, чтобы они до сих пор не были представлены цековскому секретарю – Столяренко должен оплатить услуги его отца. Он же благодарный человек – так все говорят о нем.

И действительно минут через пятнадцать он увидел взмах рукой Столяренко, направленный в его сторону. Роман даже оглянулся – нет ли никого сзади, к нему ли относится этот пригласительный жест? Он проглотил густую слюну и сиплым голосом сказал Галине:

– Пошли! Нас зовут…

И они прошли к беседке под зорким взглядом милиционера, также не спускавшего глаз с секретарей. За беседкой Роман разглядел еще одного милиционера, укрывшегося в густых кустах – издалека он его не мог видеть. Охрана гостя была организована на высшем уровне. Они остановились у входа в беседку и выжидающе стали смотреть на своего секретаря – он должен что-то предпринять. И тот, наконец, предпринял – представил их Енченко.

– Вот в вашем распоряжении два наших представителя. Роман Семерчук и Галина Давыденко. Все вопросы по связи с нами, решайте через них. Мы им дали соответствующие полномочия.

Роман заметил, как Галка развернула плечи и ее пятиразмерный бюст, туго обтянутый белой блузкой, выплыл вперед, навстречу высокому гостю. Тусклые, с возрастом выцветшие глаза Енченко, на короткое время, засинели, как в молодости. Но он сумел отвести взгляд от Галины и равнодушным голосом спросил Столяренко:

– Это вы его рекомендуете на должность заведующего отделом?

– Да. Он уже давно исполняет эти обязанности. – Торопливо произнес первый секретарь обкома. – И хочу отметить, что успешно. Мы им довольны. А агитационно-пропагандистская работа, как вы знаете, сложная и результаты ее часто не видны даже вооруженным глазом.

– Я против него ничего не имею. – Задумчиво произнес Енченко, внимательно рассматривая молчащую Галину. – Но в ЦК поступили сведения, что вы другого претендента, заставили снять свою кандидатуру на эту должность.

У Романа похолодело в груди – кто-то уже успел накапать в Киев – вот подонки! У всех есть свои связи с высшими органами. Они с Галкой пока молчали, но ответил Столяренко:

– Я знаю. Но тот товарищ отказался сам, – мы ему не можем немедленно предоставить квартиру, а он не хочет из-за семейных проблем, как нам стало известно, расставаться надолго с семьей.

– Да. Такое бывает. Семья и партийная работа часто вступают в противоречие друг с другом. Непонятный синдром взаимного неприятия. Надо изучить этот больной момент нашей жизни психологам и дать соответствующие рекомендации, для изменения этой патологии. – Он стал говорить чуть ли не медицинскими терминами. – Но некоторых в ЦК насторожил другой момент – сначала тот претендент не отказывался, а потом неожиданно отказался от должности.

– У нас свой, проверенный кадр. Роман Богданович нас полностью удовлетворяет. Мы, снизу, поддерживаем его, а вы хотите нам навязать своего сверху. – Он мягко упрекнул Енченко в игнорировании мнения низов, каковым для него сейчас являлся обком.

Енченко вместо конкретного ответа, вдруг сказал, обращаясь к Роману и Галине:

– А почему вы до сих пор стоите? – Он раздвинул губы в доброжелательной улыбке, но как показалось Роману, улыбка больше предназначалась Галке. В нем даже шевельнулось чувство ревности, но только шевельнулось. – Садитесь. А то неудобно разговаривать сидящему со стоящим. – Роман сел не за столик в беседке, а на лавку поближе к выходу, предоставив Галине сесть за столик. А Енченко задумчиво продолжал деловую беседу. – Мы уже никому и нечего не навязываем, Павел Трифонович. Да и такая должность не слишком интересует ЦК. Но мне поручено узнать причину отказа того товарища от должности.

У Романа все снова сжалось, но уже не в груди, а в животе, от надвинувшейся тревоги. Но Столяренко ответил с обидой:

– Разбирайтесь, если нужно, раз игнорируете нас. – Он умело играл роль оскорбленного человека, что видел Роман.

– Да. Завтра я поручу моему секретарю, – он показал рукой на постоянно молчаливо присутствующего при нем сотрудника. – Пусть поговорит с ним, хотя бы по телефону. – Енченко был настроен миролюбиво.

Столяренко и Енченко еще с полчаса разговаривали друг с другом, при полном молчании остальных, о задачах, которые стоят перед местными партийными организациями, будто нет другого разговора, пока не подошел управляющий этим домом, и молча глазами, спросив разрешения Столяренко, тихо произнес:

– Ужин готов…

И все пошли в дом ужинать. От водки Енченко отказался, но выпил вина. Также лениво беседовали о насущных проблемах, пока Столяренко не сказал:

– Я с вашего разрешения удалюсь. У меня жена заболела. Пока проходит обследование, но вскоре, по всей видимости, ляжет в больницу.

– Знаю. – Ответил Енченко. – Мне об этом сказали перед отъездом сюда. Тяжело нашим женам. – Глубоко вздохнул он и посмотрел на Галину, но ее ни о чем не спросил. – Наша партийная работа, как воинская служба. Времени для семьи оставляет мало. Передавайте жене привет и пусть она быстрее выздоравливает.

– Передам. – Кивнул головой Столяренко. – А вы располагайтесь здесь, как дома. Наши молодые товарищи будут с вами. Если, что потребуется, то говорите Роману Богдановичу. – О Галине он ничего не сказал. – Встретимся завтра на пленуме.

Столяренко пожал руку секретарю ЦК и уехал. Остальные остались еще на некоторое время за столом, пока Енченко не предложил:

– Пойдемте в беседку. А то в комнате жарко.

И Роман с Галиной вышли вслед за ним в парк. Его секретарь попросил разрешения отдохнуть и получив его, удалился. В беседке Енченко демократически спросил их:

– Ну, какие у вас проблемы, молодежь? – Он привык разрешать проблемы, а не просто жить. Ничто не создает столько проблем, как неутолимое желание их разрешить. Партия всю свою историю пыталась разрешить проблемы, которые сама же создавала.

Роман замялся – ему было неудобно говорить о том, о чем недавно говорил Столяренко. Но Енченко повернул голову к Галине. И та, вздохнув, впервые за время ее нахождения с секретарем, стала говорить. И не просто, что удивило Романа, а конкретно.

– Хочу поступить в высшую партийную школу, да с моей должности нельзя.

– Так надо расти по должности. – Просто попытался решить эту проблему Енченко.

Но Галина гнула свою линию.

– Чтобы расти в должности надо закончить партийную школу. Поступают же по рекомендации и с моей должности.

Енченко пожевал толстыми губами и пристально посмотрел на Галину:

– Я постараюсь решить эту проблему. Эту школу я курирую. Думаю, не будет никаких проблем с вашей учебой. – Он зевнул. – Устал я, пойду приму душ и лягу спать. – И он, как бы, между прочим, предложил Галине. – А позже, вы не могли бы посмотреть справку, которую мне дал ваш обком и ответить на мои вопросы. Кое-что надо уточнить для завтрашнего выступления.

– Конечно, смогу. – Сразу же согласилась Галина и с нескрываемой злостью посмотрела на Романа. И тот трусливо отвел глаза.

Все всё понимали без слов.

– Тогда идемте в мой кабинет. А вас… – Он посмотрел на Романа. – Я не буду обременять своими заботами. – Он сделал паузу. – Не переживайте. Мы зато, чтобы должности на местах замещались местными кадрами.

И они с Галиной ушли, а Роман остался сидеть в беседке. Он сидел больше часа, пока не стемнело. В душе было пусто – мыслей никаких. Кажется, он добился своего долгожданного места. А потом пошел в служебную комнату с телефоном прямой связи с обкомом и, не раздеваясь, лег поверх одеяла. В эту ночь он толком не спал, дремал. Не потому, что беспокоил телефон, – он молчал всю ночь, а потому, что представлял, как там Галка. В постели ли они, или старый дурак рассказывает ей о своей жизни? А может его рука покоится на упругой груди Галки, и он ей рассказывает о своей бурной партийной жизни?

«И надо было ей соглашаться! – С неожиданной для себя злостью подумал о Галке Роман. – Отец с тестем и без нее бы решили все вопросы».

Но вскоре злость утихла, и он стал понимать, что для подстраховки необходима была и Галка. Все-таки сегодня в беседке секретарь ЦК говорил о необходимости проверки отказа того товарища от его, Романа, должности. А теперь секретарь никуда не денется – он у него на крючке, не сорвется. Он единственный, не считая, видимо, сопровождающего, знает, как проводит ночь секретарь ЦК. И он даже от этой мысли злорадно засмеялся. Вот было бы хорошо раскрутить его за аморальность, – такие дела они часто разбирают на заседаниях обкома. Но сразу же появилась другая мысль – только попробуй это сделать – он тебе сразу же голову открутит, а без нее не возьмут больше ни на какую должность. Так он прерывал дремоту мстительными проектами и переводил их в мирное русло.

Уже рассвело, когда Роман, кажется, заснул по-настоящему. Но в половине седьмого его разбудил первый и последний здесь телефонный звонок. Он схватил трубку и спросонья, с трудом разобрал, что звонит Кревский. Тот спросил, не проснулся ли секретарь ЦК и через час обещал приехать, чтобы сопровождать Енченко. Вот и весь разговор. Роман решил пройти по дому, выйти в парк, чтобы его услышали Енченко и Галка, и поняли, что пора вставать.

Так он бродил, среди бодрствующей всю ночь охраны из милиционеров целый час. Но из спальни секретаря не доносилось до его ушей утреннего шума, предвещающего начало рабочего дня. Точно в половине восьмого подъехал Кревский на черной «Волге». Он поздоровался за руку с Романом и спросил, все ли было тихо и, получив утвердительный ответ, прошел в дом, не пригласив своего будущего завотделом в дом. Минут через двадцать вышла Галина. Роман, непонятно почему, впился в нее ревнивым пытливым взглядом. Она, опустив глаза, прошла мимо него в беседку, тихо бросив на ходу:

– Тебя зовет Кревский.

Роман, не сказав ей ни слова, прошел в дом. В зале, где вчера все ужинали, личный секретарь секретаря ЦК, брил своего начальника бритвенным станком. У Романа мелькнула неприязнь к гостю: «Даже сам побриться не может. А лезет туда же…» Но куда – не уточнил. А Енченко жаловался Кревскому:

– Раньше, как вы помните, со мной в командировку отправлялся массажист и парикмахер. Надо в любой ситуации выглядеть хорошо. Но с апрельского пленума пришло указание об экономии. Приходится моему личному секретарю выполнять непривычные ему функции.

– Да. – Неопределенно согласился с ним Кревский. – Многое за эти два месяца изменилось…

– Перестройка – великое дело партии. – Привычно по казенному, продолжил его мысль Енченко. – Надо не только ускорить научно-технический прогресс, но и перевоспитать сознание людей. А это сложнее экономики. – Он тяжело вздохнул.

«Тебя, старого кобеля, только могила перевоспитает! – Со злостью подумал Роман о секретаре ЦК. – Тебе уже другое сознание в голову не вставишь. Пользуйся благами народа, пока сидишь высоко». В этот момент он считал народом и себя.

Кревский обернулся к Роману:

– Завтрак будет в столовой обкома. Вы можете, с Давыденко, ехать домой и привести себя в порядок перед пленумом. Вас же сегодня должны утвердить на должность заведующего… – И будущий дипломат сделал дипломатическую паузу, которую заполнил Енченко.

– Сделаю вам комплимент. – Это он сказал Кревскому. – Селекционная работа в обкоме по подготовке кадров стоит на высоком уровне. Я совершенно не буду возражать против назначения вашего человека. – Он говорил о Романе в третьем лице, как о безликой скотине. Впрочем, это было обыкновенное выражение в партии.

– Да. Мы долго присматриваемся к людям, прежде, чем назначить их на должность. – Меланхолически согласился с ним Кревский, и зевнул. А потом, обратившись к Роману, подчеркнул. – К вам со стороны секретаря ЦК претензий нет. Спасибо вам от имени обкома. Возьмите служебную машину и отправляйтесь домой.

Роман кивнул головой и вышел из здания. Галина, склонив голову низко к столу, сидела в беседке. Надо было что-то сказать милой Галке, чтобы ее успокоить. И Роман, стараясь вложить, как можно больше искреннего чувства благодарности в голос, произнес:

– Спасибо тебе, Галка! – Она не шелохнулась в ответ на его слова, и Роман вынужден был продолжить. – Не бойся, Галка. Чтобы не случилось, рассчитывай на мою дружбу и помощь. Я не брошу тебя после случившегося… – И вдруг отшатнулся, увидев гневный взгляд Галины. Она смотрела на него, как на кровного врага, желающая испепелить его своим гневом.

– Не надо мне подачек. – Медленно произнесла она. – Ни твоей дружбы, ни помощи. Милость, как ты убедился, я могу заиметь сама. Но какой же ты подонок! – Она замолчала на мгновение и сделала вывод. – Ты получил должность. Я ночью не забыла напомнить секретарю о тебе. Какие вы все подонки! – Снова повторила она.

Злость бросилась в голову Роману, и он уже с чувством презрения, прошептал, чтобы никто не услышал его слов:

– Ты тоже хороша и что-то получила для будущего! Учеба в партийной школе, я надеюсь, тебе обеспечена?!

– Да! И роль любовницы этого человека. – Уже с болью в голосе ответила Галина. – Надо же иметь что-то реальное от вашего подонства! Но ты больше никогда ко мне не прикоснешься. Ниже тебя я упасть не смогу. Я заработала все честно, хотя бесстыдным образом. Ты же подло. Как в книге или в кино… Продал свою любовницу… – Бессильные слезы выступили у нее на глазах, и она тихо закончила. – А я тебя все-таки любила…

Роман, не отвечая на ее обвинения, скрипнул от злости зубами:

– Нам дали машину, чтобы привести себя в порядок до пленума. Поехали!

– Я сегодня отдыхаю. Но может быть вызов на работу. К секретарю…

…На даче Лена Семерчук развернула «Ворошиловградскую правду». Пробежав глазами первую страницу, она крикнула:

– Мама! Пленум обкома назначил Романа заведующим агитационно-пропагандистским отделом. В газете об этом написано. Наконец–то сбылось его желание.

– Ну и хорошо. Квартиру получите. – Коротко, но конкретно подытожила это известие мать.

Подбежал Владик:

– Мама! Так папа скоро приедет к нам?

Лена грустно и глубоко вздохнула:

– У него сейчас будет еще больше работы. Зови Ксюшу, и идем купаться на Донец.

1987

Старт дан. Идет новый забег в будущую, счастливую жизнь страны и народа. Теперь социалистическое дерби называется – перестройка. Но на скачках часто первым к финишу приходит всадник без головы. И кто у нас всадник без головы – властители или народ? У правителей, как у Змея Горыныча отрастет новая голова, а может, и не одна, и они будут продолжать пожирать свой безголовый народ. А вот народ?.. Он должен стать всадником, естественно, безголовым. Такая роль в истории отведена народам России.

Судорожные рывки в светлое будущее – сначала в социализм, далее в коммунизм, потом почему-то, снова в социализм, но уже в развитой, а дальше совсем непонятно – в какое-то новое общество. Но для нового будущего надо включить второе дыхание, прямо на бегу – ведь наша советская жизнь – сплошной бег. Новое переключение дыхания называется – перестройка. А нужна уже передышка. Но для социализма конечная цель – всё, а движение вечно – это природа. А народ – продукт природы. Пусть бежит… Все просто – до примитивизма! Поэтому народ надо постоянно приводить в движение. Но настоящие спортсмены и их тренеры хорошо знают – смена ритма обязательно закончится сходом с дистанции. Но «тренеры» спортивного общества под названием «СССР» знают – финиш перестройки закончится народным крахом, но не их личным. Но социалистический народ не может не бежать. Куда бы не бежать, но бежать и как можно дольше и дальше. Финиш не должен обозначаться, тем более зримо виден народу. Так народу интереснее. Не видит око предела, – можно съесть и зеленый виноград. Чем глубже дышит народ, тем он меньше думает. Глубокодышающие – меньшедумающие. Вперед туда, куда дальше послать невозможно! Задыхайся от радости за невидимое будущее, грызи пыль идей, и беги, беги, беги!.. На смену одному индивидууму из народа, сошедшему с дистанции, всегда найдется другой! Способный бежать. Ура! Больше от него ничего не требуется. Но мы еще и ускоряемся! Значит инфаркт с инсультом близок. «Талантливые» тренеры умеют выжать все самое лучшее из спортсмена – потом его кинуть. А на «тренеров страны» нашему народу всегда везло. Умеют они выжать из своих поданных даже последние соки. Знают, что на месте высохшего ствола, прорастет веточка. И веточку высушим… И легонько помахивая вымоченной в алкоголе идей розгой, ласково гонят народ дальше. Дальше! Дальше? А он, задыхающийся на трассе, не может даже спросить пересохшим ртом: «Куда?..» Да и не у кого спрашивать – боги далеко, а розговая вера рядом. На какое будущее можно рассчитывать, если кроме социализма мы ничего строить не умеем.

Нашелся главный тренер, сам себя называет отцом перестройки – партийный академик. Звучит! Лысый, значит, обманщик. Народная примета не обманывает. Позже партакадемик станет утверждать, что именно он проложил трассу забега, где финишем станет разрушение великой страны. Кто будет первым на финише подонков? Не он. Он должен остаться незамеченным для народа. Народная примета не обманывает – будет другой обманщик, но тоже подлец. А подлец – это ползучий гад с высокой проходимостью. Но партакадемик – не вождь. Вождь – другой. Тоже лысый, но с отметиной. В народе говорят, – мечен дьяволом. А дьявол никогда не созидает, – он разрушает. Только такую роль отвела меченым народная мифология – разрушительную. Но советский народ забыл свою мифологию. Верил и верит съездовским мифам. А вожди рассчитывают вести за собой народ, не поднимая его с колен.

С чего начать? Что делать? Кажется, ни один русский мыслитель не разрешил этого простого вопроса. Наш главный мыслитель мыслит сложно. А народ еще сложнее. Просто мыслить они не могут. У них много мыслей и они связаны между собой крепкими узелками-узлищами. Главная – чтобы Родина была сильнее и крепче, а народ – богаче! Эта глобальная мысль тянет большущую проблему – как бы урвать у этой Родины немного себе. Поэтому даже простая проблема, никогда не кажется народу простой, проще она реализуется у главных мыслителей. Сложное – в простом. Эту истину никак не может познать русский человек. Ему предназначено природой искать только сложное. Его душе тоскливо без проблем. Он мается, мечется в поисках истины, а сам в себе найти ее не может. А истина лишь разновидность лжи, устраивающая народ в определенный момент. Народу надо, чтобы истину подбросили со стороны, желательно сверху – чужая истина, не требует личной ответственности. Убедительнее других удается изрекать истину тем, кто ее не постиг. И хорошо, что все истины запускались в голову сверху – претворить их в жизнь – сладчайший долг жизни. И многие умирали с непоколебимой истиной удовлетворения от прожитого. Честь и хвала вам герои за идею! Вы остались честными в памяти потомков. Вы умерли счастливыми и красивыми. Но вашей истиной было – простое в сложном. Вы просто жили, выполняя волю сверху. Докапываясь до истины, необходимо учитывать риск вырыть себе могилу. Если мысли не укладываются в голове, значит либо мысль грандиозная, либо голова маловата. Народ, не давай захватить себя мысли, если не уверен, что она умная. Но увы… Народ доверчив, как ребенок, ждущий обещанную конфетку. А сейчас наступили другие времена – времена героев со знаком минус. Поэтому, народ, жди для себя новых потрясений.

Надежда на светлое будущее умирает последней – физиологически, вместе с индивидуумом, если таковой существовал. Дьявол играет на вечно светлом будущем. По мере его приближения, будущее разочаровывает все больше. И чем завлекательнее светлое будущее, тем более отвратительным прошлым оно вскоре станет. Перестройка! После нее будем жить хорошо, а может еще лучше! Ускорение, – чтобы поскорее наступило это лучшее. А умный человек знает, что любая попытка ускорить общественный процесс развития ведет в пропасть, точнее в – преисподнюю дьявола. Но об этих планах народ не должен догадываться. Если не строевым шагом, то нестройной толпой доберемся до сути перестройки. Все-таки народ работает на благо вождей и нельзя от него требовать строевой выучки. Пусть идет вперед толпой. Толпа никогда не понимала и не видела надвигающейся угрозы. Она идет за вождями. Те заслуги, за которые народ превозносит своих вождей, часто являются преступлениями.

Пока народу не надо говорить об угрозе. Но что же еще предложить народу, чтобы он почувствовал заботу о себе сверху? Ясно и дураку! Предложить эту заботу народу. Простое – всегда рядом! Мы заботимся о твоем будущем, народ, потому что оно, слишком далеко. Так уже заботились раньше. Главное – забота о людях, а кто в люди не выбился, пусть пеняет на себя. Но надо для народа придумать что-то новое и конкретное. Есть! Придумали! Мы заботимся о народном здоровье! Конкретно и весомо. Какой народ откажется от такой заботы? Правители понимают – в здоровом теле остается мало места для души.

Народ! Слушай?! Твое здоровье подтачивает пьянство. Понял? Пьянство делает человека хуже, но трезвость не делает его лучше. Народ не виноват, что наполовину наш бюджет состоит из алкогольных градусов. Это тебя, народ, спаивал советский строй. Властители заставляли за счет тебя формировать позорный для народа бюджет. Теперь он станет без градусов! Чистым от налогов на нечистую продукцию.

Запретить алкоголь! Ударим по пьянству и разгильдяйству плетью законов.

Дьявол знает, что делать!

Хочешь что-то разрушить, – введи запрет. Запретный плод очень уж сладок. Понятно и ежу! Поэтому еж выходит на ночные трассы, по которым ему нельзя ходить – так сладко погибнуть под колесами автомобиля. В жизни всегда есть место подвигу, но место могилы героя часто остается безымянной. Место подвигам находится там, где не хватает благополучной жизни. Народ – совершай новый массовый подвиг! Уподобляйся ежу!

Запрет – великая разрушающая сила! Сокращается производство спиртного, закрываются заводы, вырубаются виноградники – разрушение налицо. Но все во благо народа – для сохранения здоровья, укрепления семьи, ликвидации преступлений. Радуйся, народ! Вот конкретная забота о тебе. И бюджет достоин тебя… Запретный плод часто бывает червивым, но, тем не менее, вкусным. И как сладостно душе нарушать запрет.

А бюджетный пирог становится все тоньше и тоньше…

Мало запретов. Будем бороться за качество. Теперь, народ, будешь потреблять только все качественное. И водку, в том числе. Госприемка старается вовсю, – все сто процентов выпускаемой продукции в стране надо браковать. Здесь дьявол понял, что переборщил. Совсем заводы и фабрики нельзя закрыть – рухнет вся система заботы о народе. Пусть пока что-то работает.

А бюджет уже не пирог, а блин… С дырками. Всем блина не хватает. Народу остаются дырки! Дырки с терпким запахом социалистического прошлого и душистым ароматом несбыточного будущего. Так не пойдет. Надо что-то новое придумать.

Ура, додумались! Нужно внести в народ новое сознание или «м'ышление», с особым типом дьявольского ударения. В м'ышлении, как и в сексе, важна не глубина, а интенсивность движения. И вот, процесс пошел, на'чалась перестройка.

Дорогая, партия! Ты воспитывала меня, обучала не только уму-разуму, но и разным наукам. Неужели ты не смогла создать курсы словесности, для обучения правильному русскому языку наших вождей. Неужели ты забыла свой исторический опыт, что выходцам из народа, каковыми являются вожди, сначала необходимы курсы ликбеза для ликвидации естественной безграмотности, полученной от крови и плоти народной? Народ говорит всегда просто и красиво. Вожди коверкают могучий язык протокольной изысканностью. Кровь и плоть народного естества на бесстрастной бумажке и их лживом языке. Не о них ли говорил самый великий вождь «Как страшно далеки они от народа?» И как же надо было партии иметь свой народ, чтобы он испытывал глубокое удовлетворение от ее безумной политики социалистических реформ. Народный вождь хочет найти с народом общий язык, но трудно это сделать с тем, с кем не хочешь иметь ничего общего.

Дореволюционный помещик в деревне – это народ. Деревенский выходец в Кремле – его эрзац.

А что же может дать другим эрзац? Гласность! Думай теперь народ сам, как хочешь и как сможешь. Раньше тебе не давали говорить, только разрешали думать. Сейчас говори, что хочешь. Правда, просят говорить в определенных пределах. Критикуй, но ласково – основу и верха не трогай. Середину критикуй, то есть ту среду, где ты лично обитаешь. И вот в детском садике, ребенок критикует воспитательницу, а алкаш режет правду-матку о своем бывшем директоре завода, на котором он когда-то, оказывается, работал. Критик – это тот, кто знает, что сделано плохо, но сам сделать лучше не в состоянии. Как славно быть критиком! Критик не создает шедевров, он ими кормится!

А чтобы народ правильно по-русски говорил, нужна новая бытовая культура. Безалкогольные свадьбы – веселись два дня до упаду, залив брюхо квасом. Газеты с умилением приводят многочисленные примеры безалкогольных пиршеств, печатаются сценарии подобных мероприятий, – а пьяных становится не меньше. Разводов и преступлений тоже. Народ-то недурен и как говорил поэт «тоску он заливает не квасом». Но многодневные очереди по талонам за водкой, изматывают народ так, что он готов залить житейскую тоску чем угодно. Пьем одеколон, запивая его лосьоном и духи проходят – три дня приятный аромат из организма прёт. Нет жидкости, сойдет и зубной порошок, можно сапожный крем и конторский клей. Появились гурманы, употребляющие противотараканью жидкость и вдыхающие ароматно-ядовитые пары, убивающие всех насекомых на расстоянии. Самые привередливые туманят мозги наркотой – нет алкоголя! Свято место – пустым не бывает!

Мало материальной гадости, дадим неощутимую до самой смерти материю. И вот взрывается Чернобыль. Невидимый геноцид уничтожает народ. Спасайся народ, как можешь, – мы вожди бессмертны, мы, ради вашего процветания, обязаны жить в стерильных условиях. Ты рой тоннели под реактор, возводи вокруг него противорадиационную стену, а мы подумаем о твоем спасении от радиационного вырождения. Кстати, народ, знай, – и негативный опыт имеет положительное значение. Так говорят мудрецы. А наши вожди вхожи в их круг по должности. Поэтому и запреты у нас мудрые. Чувствуешь, народ, логику? Жаль, что зубы мудрости не прорастают в мозг, что так необходимо правителям. А если нет своих мозгов, появляется неодолимое желание выбить чужие. Береги свои мозги народ, чтобы мог продолжать мудрствовать.

Почему правители не понимают, что народ всегда найдет выход из трудного положения запрета? Неужели не читали детских сказок, где цари все показаны дураками?

Но наши правители не дураки. Они знают, чей выполняют заказ, и по какой цене, как партакадемик. Могли бы все сделать быстрее, но только им поставили одно условие – разрушать цивилизованно. А вот этой проклятой цивилизованности не хватает. Ввести табу? Но табу – уровень первобытных цивилизаций. Ничего, табу сгодится для воспитания нашего советского народа. Еще неизвестно, чей уровень цивилизации выше… – у тех или у нас. И вообще, в цивилизациях много непонятного.

Народ – быдло! Правители всех времен знают эту прописную истину. А быдло стадом погоним в новое… стойло.

Быстро! Ускоренно! По-нашему! По-социалистически! Наконец, по-русски.

Лес рубят, – щепки летят. Дрова, руководство возьмет с собой, – пригодятся для организации домашнего тепла и уюта в недалеком, лично счастливом будущем. А щепки – народу. Чем не забота о нем? Щепки сгорают быстро – правда мало тепла, но зато есть свет.

Свет народной темноты!

Народ и щепки – продукты одного труда. Говорят, что народ делает правителей, а жизнь только шлифует правителя. Но как бесстыдно правители имеют свой народ всю жизнь!

Народ – ты быдло! Говорю я о тебе с душевной болью, потому, что я сам народ! Знай, народ, – ветер перемен бывает попутным далеко не для всех! Будущее жестоко обходится с тем, кто его приближает. А народ инстинктивно борется за его приближение… Народ, что же с тобой будет дальше?…

1

Лето и начало осени для областного партийного аппарата выдался не просто беспокойным, а прямо катастрофическим. Летняя перестроечная гроза плавно перешла в осень, но с еще большим оттенком стихии – стихия несла кадровые перестройки, прежде всего, в обкоме партии.

Первый секретарь обкома партии Столяренко сидел в своем кабинете и, в который уже раз перечитывал статью в журнале «Шахтер Украины» – заштатном республиканском журнале, который, если просматривает каждый десятый, точнее сотый шахтер, то и хорошо. От злости он постоянно скрипел зубами. Какой-то журналист из Донецка, по фамилии Бейлин, писал, что ворошиловградское партийное руководство делает вид, что перестраивается, добыча угля падает, оборудование изношено, а он, Столяренко – руководитель областных коммунистов, злоупотребляет своим служебным положением… Пока тем, что ставит на руководящие должности людей не по профессиональным качествам, а тех, кто ему лично предан. И какой-то туманный намек, насчет того, что и он имеет что-то от своей должности. Столяренко дополнительно еще несколько раз перечитывал этот абзац, где имелся намек на личное злоупотребление, но к своему удовлетворению, не находил конкретного материала. Это его успокаивало и одновременно настораживало. Неужели, в ЦК партии им недовольны и это первый сигнал о том, что пора ему освободить первое кресло области? Без разрешения ЦК такой материал в журнале не появился бы. Столяренко не просто великолепно знал партийно-советскую систему, она была частью его внутренней сущности. А, впрочем, может быть это проявление гласности? Сейчас публикуются достаточно резкие и откровенные материалы. Но внутренне он чувствовал, что здесь что-то не то. Вон, как летят со своих постов первые руководители областей и республик, как перезревший горох из сухого стручка. Может, наступила его очередь? Еще рано. Другие сидят на своих должностях по двадцать и даже более лет, а он-то всего тринадцать. Ему пока рано покидать свое место. Он не может считать себя перезревшим – ему только шестьдесят один, не то, что другим давно за семьдесят. Нет! Его еще рано менять! Надо будет позвонить в ЦК республики, – первому. Все-таки они друзья не один десяток лет. Узнать – случайность эта статья или начало неприятной закономерности.

Столяренко набрал номер первого в ЦК по прямому телефону. Ответил секретарь в приемной. Надо бы от него что-то разузнать? Даже по интонациям голоса секретаря можно определить свою судьбу. Но голос того ровен, доброжелателен, не за что зацепиться. Сейчас первый занят, но ему секретарь скажет о звонке из Ворошиловграда и сообщит Столяренко, когда надо позвонить.

– Ну, спасибо! – С искусственной веселостью ответил Столяренко. – С меня причитается… – Шутил он дальше, – пусть знает, что подарок секретарю в приемной первого ЦК с него. – От простого секретаря многое зависит. – Жду звонка…

Столяренко положил трубку на аппарат и еще раз перечитал статью. Впервые он читал такую наглость журналиста, как он считал, о своей плодотворной работе. Но надо смириться – гласность. Он сам об этом говорит на каждом совещании. Но тогда при произношении слова «гласность» не скребут кошки на душе, а сейчас только вспоминая это слово, наоборот. Надо посоветоваться с заместителями и верными людьми и решить, что делать дальше. Но его позиции ослаблены – недавно Кревский, закончивший дипломатическую академию, покинул пост секретаря обкома по идеологии и отправился работать мелким посольским клерком в далекую африканскую страну. И Столяренко позавидовал ему – в Африке жить легче, чем в СССР. В той стране, в которую направлен Кревский не думают пока перестраивать свой первобытно-племенной строй.

«Живут там естественно. А мы должны жить цивилизованно. Значит, лучше их. А, что лучше? – Думал он. И решил, что лучше жить, как живут все в стране и как он, в частности. – Трудно. Но интересно. Правильно говорят, что революции и перестройки – двигатели прогресса».

Но статью без поддержки сверху вряд бы такой журнал напечатал. Он под надзором своего министерства – угольной промышленности, значит и под партийным контролем. Но журналист из Донецка. Может быть там, друзья-недруги из обкома решили его подставить. Вполне может быть! Ворошиловградская область является, как бы младшим братом Донецкой области. Там всего выпускается больше. Угля добывается больше, но самый качественный уголь – антрацит – в его области. Металла выплавляется больше, но министерство обороны для своих нужд заказывают более качественную легированную сталь именно в его, Ворошиловградской области. Город дает стране патроны и тепловозы – такой технологически сложной продукции Донецк не выпускает. Урожаи хлебов выше в его области. Но здесь главную роль играет природный фактор – у него чернозем. Продовольствием обеспечиваем себя полностью, в отличие от них. Ему докладывают, что при прошлом первом секретаре, вообще с колбасами и прочими продуктами проблем не было. Приезжали за ними и из соседней Донецкой области. Правда, это было до него. А когда его назначали на должность первого секретаря обкома партии, то поставили ему задачу увеличения поставок продовольствия в республиканский фонд – мол западноукраинские области не могут снабдить себя продуктами, то надо, чтобы им их давали другие области. Хватит шахтерскому краю находиться в привилегированных условиях! И он стал это распоряжение выполнять и сразу же в области остались только два сорта колбасы: любительская и докторская, а копченая… тю-тю, исчезла с прилавков магазинов, хотя у некоторых горожан она всегда лежала в холодильнике. Но только у некоторых. Но Ворошиловградщина все равно качественно выше Донетчины. У нас был Даль, Гаршин, Ворошилов, Еременко… А у них? Вряд ли будут такие звучные имена. Наша футбольная команда «Заря» стала чемпионом СССР – первая провинциальная команда. А их «Шахтер» только когда-то владел кубком страны. До него в городе построили столько спортивных школ и площадок, вместо тюрьмы, что по числу олимпийских и других чемпионов Ворошиловград далеко обошел Донецк и даже всю Украину. Правда, с грустью констатировал Столяренко, это было тогда, когда был первым секретарем Владимир Васильевич Шевченко. А как он его сменил, то и «Заря» ушла в низшую лигу, о колбасе говорить не хочется… все стало хуже. Но им до сих пор были довольны вверху.

Качественнее мы, то есть его область, лучше соседей! Поэтому донецкие партийцы завидуют ему! И Столяренко решил действовать – статью обсудить с нужными людьми и, по возможности, разнузданного журналиста каким-то образом призвать к порядку – показать ему его место. Такое нельзя оставлять без ответа, а то не будет порядка ни в партии, а значит, и в стране.

«Пока никому не дано права замахиваться на партию!» – Сделал он окончательный вывод и приказал секретарю вызвать к нему руководителей КГБ, МВД и прокуратуры.

«Этот Бейлин… – Зрело окончательное решение. – Должен быть поставлен на место и публично извиниться передо мной и всем обкомом. Выяснить, кто он по национальности и может ему не место в нашей стране? Только проконсультироваться во всем, чтобы не пропасть самому».

Но на совещании с первыми руководителями силовых подразделений области, вопрос о статье в журнале обсуждали очень осторожно, даже вяло. Эти руководители явно не хотели разделять проблемы обкома – их конкретно в статье критике не подвергли. В который раз по-пустому обсудили вопросы социалистической законности. И собственно говоря – все. Но Столяренко обязал их дать свои суждения о статье в письменном виде.

2

Семерчук сидел у себя в кабинете и беседовал с пришедшим к нему за советом, а точнее за помощью, доцентом из педагогического института Баранским. Это был невысокого роста, полный мужчина, лет пятидесяти. Его круглое смуглое, почти без морщин лицо, казалось накачанным мячом, а из-под припухших век поблескивали узкие щелочки глаз. Когда-то черные, а сейчас с проседью волосы придавали ему интеллигентный вид порядочного человека. А картавил он так, что любой житель Ближнего Востока мог позавидовать ему. Но он всю жизнь прожил на другом Востоке – Дальнем и даже успел поработать одно время в одной из братских азиатских стран. А привело его в обком личное дело, но прямо касающееся вопроса укрепления сплоченности партии. Романа он учил в институте основам марксистской философии и сейчас надеялся на поддержку своего бывшего студента.

Баранский уже изложил суть своего положения. Оно, вкратце, сводилось к следующему. Он уже десять лет был заведующим кафедрой марксистско-ленинской философии – два срока по пять лет. Так как он не защитил докторскую диссертацию, то согласно положению о заведовании, его освободили от этой должности и перевели работать простым доцентом. А он пишет докторскую диссертацию о философских взглядах великого анархиста Кропоткина уже пятнадцать лет и не успел ее закончить.

– Понимаешь, Роман. – Мило шепелявил Баранский, обращаясь к бывшему своему студенту на «ты». – Кропоткин такая неординарная личность, что его не изучишь и за всю жизнь. Но я стараюсь добить диссертацию и представить в скором времени ее на защиту.

Роман знал такую категорию доцентов, пишущих докторские диссертации всю свою жизнь, а точнее до смерти. Вернее, они ее не писали, но делали вид, что пишут. А за этот вид научной работы они пользовались творческими отпусками, различного рода повышением квалификации и прочими научными благами, позволяющими им занимать хорошую должность. И таких потенциальных докторов в стране было много – наверное, каждый третий из четырех таким образом двигал науку вперед, вернее расширял ее, но защищался, тоже, наверное, каждый двадцатый, а может и реже того. Баранский был типично таким ученым, извлекающий из призрачного научного тумана конкретные выгоды. Роман знал об этом, но не мог прямо сказать об этом своему бывшему педагогу. Тем более, Баранский просил о большем. Роман участливо спросил его:

– А много еще работы над вашей диссертацией?

Баранский тяжело вздохнул:

– Много. Кропоткин многогранен, и я просто тону в его материале. Монография получается большая по объему, а такую книгу никто не издаст. Сокращать жалко… – Он снова тяжело вздохнул, показывая этим, как тяжело быть ученым и перешел к главному, зачем он пришел к своему бывшему студенту. – Понимаешь, Роман. – Он сощурил свои узкие глаза до ниточки. – Мне пришлось оставить пост заведующего кафедрой по этой самой причине… – Он запнулся и через силу дальше произнес. – Ну, что нет докторской… – Признался Баранский. – Вроде бы мог жить спокойно, как доцент, без всяких волнений. – Он вздохнул еще тяжелее. – Но не могу так…

Баранский сокрушенно прикрыл ладонью глаза, показывая этим жестом, как ему тяжела спокойная жизнь. И Роман решил поддержать своего бывшего преподавателя.

– Да. Все знают вашу политическую активность, Юрий Михайлович…

Баранский встрепенулся.

– Правильно ты сказал о политической активности. Но я бы сказал еще и о политической зрелости – не могу оставаться в стороне, как простой коммунист, хочется воплощать идеи партии о перестройке общества в жизнь… – Он снова глубоко вздохнул и сказал самое главное – точнее попросил. – Роман Богданович… – Обратился он официально к своему бывшему ученику. – Как вы в обкоме знаете, у нас в пединституте освободилось место секретаря парткома. Впервые объявлены выборы парторга, на альтернативной основе. Я бы хотел, чтобы мою кандидатуру поддержал обком партии… – Осторожно закончил он.

Роман, собственно говоря, предполагал, зачем пришел к нему Баранский. Все, знавшие его, знали, что он не может жить без руководящей должности. Вот и сейчас он пришел в обком не только к нему, но и к другим прозондировать мнения о себе, заручиться поддержкой.

– Насколько я знаю, никто в обкоме партии не будет против вас. Я поговорю в отделе науки обкома, чтобы…

– Не надо. – Перебил его Баранский. – Я уже там был. Мне просто хотелось знать твое мнение по этому вопросу.

– Я не против, Юрий Михайлович, и вы всегда можете надеяться на меня…

Приоткрыв дверь, заглянул в кабинет к шефу Попов. Увидев, что у Семерчука находится посетитель, он начал прикрывать дверь, но тот махнул рукой – заходи. Роману хотелось побыстрей отделаться от Баранского и Попов бы косвенно помог ему в этом и он продолжал говорить:

– …если понадобится моя помощь, я вам никогда не откажу.

Баранский стал приподниматься со стула, собираясь уходить. Попов сел рядом и, молча, прислушивался к разговору.

– Спасибо, Роман Богданович. Я уверен был в хорошем отношении вас к нам. – При свидетеле он говорил Роману на «вы».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.