# Биологическая опасность

Андрей Даньков

Пассажирский рейс из Лондона в Москву вынужден изменить курс и сесть на богом забытом аэродроме в Кирове, так как на Москву напали неизвестные "бешеные" люди. И теперь второй пилот этого самолёта, русский немец Павел, стремится всеми возможными способами попасть в Первопрестольную, чтобы забрать из охваченного анархией, мародёрами, бандитами и заражёнными людьми мегаполиса свою невесту, пока ещё не слишком поздно, и при этом не погибнуть самому. Удастся ли это ему? Сможет ли он вернуться в относительно безопасный Киров? Ответов ему не даст никто…

Содержит нецензурную брань.

## Глава 1: Неудачный рейс

“Пока диспетчер будет отчаянно обрывать телефон, пытаясь найти кого-нибудь, кто сможет помочь вам по радио, расслабьтесь. Помните – автопилот всё ещё работает, и автопилот – ваш лучший друг. Как минимум он лучший пилот, чем вы.”

Джеймс Мэй

10 апреля 2029 года. 03:32 по московскому времени. Рейс 2417 а/к "Аэрофлот" Лондон-Москва. Тип самолёта: Иркут МС 21-210. Где-то над восточной Германией…

Мы летели над восточной Германией. На этот раз меня поставили лететь с Харитоном Владимировичем Сельчуком – 51-летним пилотом-инструктором из Винницы. Он должен проверить, что я точно готов занять "левую чашку"… Ладно, готов стать капитаном, так понятнее?

Так стоп, я же не представился. Меня зовут Павел Андреевич Гоффман. Мне 27 лет. Живу в Москве, где и родился… хотя вообще-то я родом из небольшого городка под Берлином, но сейчас не об этом.

– …Это настолько опасные и некомфортные машины, единственной целью которых является перевозка заключённых в лагеря в Сибири. И это мне заявил человек, который работал на АНБ, а теперь работает на Honeywell! – рассказывал случай из жизни Сельчук.

– А что сказал тот француз, который работал на «Снекму»?

– Француз? А, ничего не сказал. Его разнесло с первого же бокала, и всё! Я его с тех пор и не видел…

– Ха-ха-ха. Ну у вас, конечно историй на любой случай жизни..

– О, Фриц, над твоей Родиной пролетаем.

Сельчук знал, что я бешусь из-за такого "национального" имени. Стоит сделать ремарку: мои предки обосновались в России в начале XIX века. В 1930-х их депортировали на Алтай. В 1993 году мои родители эмигрировали на "историческую родину", но через 20 лет, в 2013 году, вернулись, уже со мной.

– Харитон Владимирович, вы же знаете, что мне не нравится такое прозвище.

– Да не кипишуй ты. Ладно, прими управление на себя, мне отойти надо.

Вместо согласия я взял трубку бортового телефона и нажал кнопку вызова бортпроводника.

– Слушаю. – ответила Ольга.

Оля Неверова – старшая бортпроводница на этом рейсе. На каждый рейс дают новых людей, но мы так-то знакомы давно, так как именно она ещё в институтские годы свела меня с будущей женой Леной.

– Это Паша. Зайди в кабину.

– Хорошо.

Буквально через полминуты в дверь кабины постучали.

– Войдите! – крикнул Сельчук, одновременно снимая блокировку с двери.

– Что-то случилось?

– Да. Мне выйти нужно. – ответил на её вопрос Сельчук.

– Хорошо.

Харитон удалился из кабины, оставив меня контролировать ход полёта. И ведь условия для перелёта самые что ни на есть райские: умеренная облачность, попутный ветер на всём протяжении пути, никаких турбулентностей. Всё это делало нам серьёзное подспорье в виде скорого возвращения домой и экономии топлива.

– Аэрофлот двадцать четыре семнадцать, вызывает Берлин-центр. Работайте с Щецин-контроль на один два семь семь пять два.

– С Щецин-контроль, принято.

Я меняю частоту на радиостанции на приём Щецина и вызываю их.

– Щецин-контроль. Аэрофлот два четыре один семь, здравствуйте. Эшелон три семь ноль, сквок два ноль семь один. Следую по маршруту на точку Грамбов. Пересечение границы через пять минут.

– Вас поняла. Следуйте по маршруту самостоятельно.

Как только я закончил сеанс связи, в кабину вернулся Сельчук.

– Ну как там без меня?

– Докладываю: перешли под контроль Щецин-контроля. Продолжаем полёт на заданной высоте.

Харитон показал нам газету "Daily telegraph", где рассказывалось о том, что где-то в Либерии напали на базу миротворцев ООН. Впрочем, это была не новость ни для кого. Просто нужно было о чём-то написать, так как там уже пять лет идёт ожесточённая гражданская война, начатая известно кем.

– Эх, молодёжь… не поняли вы. Пишут, что на базу напали не повстанческие формирования, а какие-то нелюди. По описанию – обычные люди, но кидались как бешенные.

– Слушайте, Харитон Владимирович, ведь, если это не повстанцы, то кто? И если это нелюди, то зачем так писать, словно это какие-то твари из преисподней, тем более бешенство.

– Ага, но ты сам подумай? Если это какое-то новое оружие, то вполне могли написать, что там просто куча озверевших людей, это не зазорно. Тем более, что они молчать будут в ту же тряпочку, пока не прижмёт. – закончил он монолог и обратился к Ольге. – Можете быть свободны.

– Кхм, ладно. – ответила она и покинула кабину, плотно закрыв дверь.

– Понравилась?

– Вы о чём?

– Об Ольге. Молодая…

– Харитон Владимирович! У меня вообще-то свадьба на носу!

– Неужели? А фото твоей невесты есть?

В ответ на его вопрос я молча достал телефон, и развернув экран, показываю портретное фото Лены.

– А что, неплохой выбор. Из дома привёз?

– Смейтесь, смейтесь, в Москве познакомились. Вернее, нас познакомили.

– Ну, ладно, отстаю. Впрочем, можешь почитать поподробнее. – с этими словами Сельчук протягивает мне газету, которой размахивал всего минуту назад.

Я молча принял газету, и начал её читать.

"Согласно мнению независимых экспертов, имело место возможное заражение небольшой деревушки в районе границы со Сьерра-Леоне. ВОЗ и Минздрав России отправили свои группы вирусологов для изучения”

Сельчук вдруг отвлёк меня от чтения газеты и показал пальцем куда-то в сторону от самолёта.

– Ты смотри, что происходит. – сказал он.

– Активное воздушное движение. После пандемии тут вроде распределительные пункты “Красного креста” расположились, даже аэродром новый построили. – констатировал я.

– Это-то оно так, только я вот о другом говорю: самолётов слишком много. Необычно.

– Ладно, не наше дело, если ТИКэС[1] не завопит.

– Продолжаем полёт по маршруту.

Остаток перелёта до Москвы прошёл спокойно, ну разве что самолётов, летящих в противоположную сторону было подозрительно много. Правда где-то за сорок минут до Москвы вдруг все самолёты исчезли. Плюс, ниже нас образовался грозовой фронт, и сплошная облачность закрыла нам весь обзор.

– Аэрофлот двадцать четы… ть, посадка на илс ноль шесть …я визуально. – пытался нам сообщить информацию диспетчер.

– Пожалуйста, повторите. – ответил Сельчук, так как я осуществлял посадку.

– Аэро… ты… поса… ая…

До нас доходили лишь жалкие обрывки того, что пытался нам сказать диспетчер подхода.

– Это у нас радио не берёт, или они обделались? – заявил Сельчук, сорвав с себя гарнитуру.

– Не знаю. Самолёт только с фабрики, второй рейс, чему тут ломаться?

– Найдётся, чему.

– Тихо! – крикнул я и вслушался в то, что транслируют по радио.

– Нордвинд четыре три семь восемь, передаю вслепую: нет связи с Москва-круг. Следую эшелоном один восемь ноль скорость три три ноль, курс один пять шесть. Приём…

– Нордвинд четыре три семь восемь, Аэрофлот два четыре один семь. Слышу вас чётко и ясно. Нет связи с Шереметьево-подход.

– Понял вас.

Я такое видел только в кино… ну как в кино, какой-то русский сериал про пилотов, даже названия не запомнил. Я тогда ещё жил в Германии, и бывало, посматривал на отцовском компьютере русские фильмы и сериалы, изучая язык.

Стоп! Если я правильно запомнил, то по сюжету одной серии того сериала[2], пилоты понимают, что электричество в захолустном городке пропало только потому, что один из пилотов не увидел огней города.

– Харитон Владимирович! Вы видите свет на земле?

– Кстати да, я тоже ничего не вижу. Ты как заметил-то вообще?

– Вспомнил один сериал.

– Пхаххаха! – Сельчук заржал, услышав мой ответ. – Какой сериал? Небось на Нетфликсе опять какую лабуду сняли!

– Да нет, вроде российский сериал. Помню, ещё пацаном был, когда смотрел.

– Ах, это… Ну давай, киноман, жги!

– Мы же знаем, куда садиться?

– Ну так-то да.

– Сколько у нас топлива?

– Эм… На полтора часа ещё. Что предлагаешь, Фриц?

– Есть идея. Долго объяснять, но вы поймёте. – сказал я Сельчуку и вызвал тот борт. – Нордвинд четыре три семь восемь. Вызывает Аэрофлот два четыре один семь. Вы откуда летите, ребята?

– Нордвинд семь восемь. Летим с Мальдив. И если что, то у нас топлива на полчаса. Так что нам нужно немедленно сесть.

Я отпустил тангетту на рации и обратился к Сельчуку.

– Харитон Владимирович. Они никуда не долетят. Им сесть лишь бы.

– Да… погоди. – он взял рацию и задал вопрос.

– Нордвинд четыре один семь восемь. Вызывает Аэрофлот двадцать четыре семнадцать. У вас какой тип самолёта?

– Аэробус три три два.

– Спасибо. – он отпустил тангетту и повернулся ко мне. – Если я правильно их понял, то у них осталось где-то тонны четыре топлива. Им реально нужно сесть, и сделать это немедленно.

– И как мы им поможем?

– Сами сядем.

– Вслепую, без приборов?

– А что?

Я без слов понял коллегу, и начал транслировать сообщения в эфир:

– Аэрофлот два четыре один семь. Передаю вслепую. Произвожу заход на посадку полоса ноль шесть… Правая. Заход на посадку – визуальный. Мои координаты: приблизительно двадцать миль от Шереметьево. Высота – две тысячи пятьсот футов. Выхожу на посадочную прямую. Полоса ноль шесть правая.

Сельчук тем временем зачитывал и выполнял контрольную карту, что запрещено – я должен зачитывать карту, а он выполнять, ну или наоборот.

– Вам помочь?

– Сам справлюсь. А ты вещай, давай, Голос Свободы*, блин!

– Вас понял.

Остаток полёта я только и делал, что передавал в пустоту своё местоположение и свои действия по маневрированию.

Стоило нам выйти на посадочную прямую, как на земле, около терминала D взорвался какой-то самолёт.

– Что за… – вырвалось у меня вопрошающим голосом.

– Уход на второй круг! – скомандовал Сельчук, и я тут же увеличил мощность двигателей до взлётного. – Шасси убрать! Закрылки положение один. Передать управление!

– Управление передал. – ответил я. – Что это было?

– Не знаю. – ответил он мне и перенастроил радиостанцию на частоту Москва-круг. – Москва-круг. Вызывает Аэрофлот два четыре один семь. Ушёл на второй круг в связи с потерей радиосвязи и возможным террористическим актом в аэропорту.

– Аэрофлот два четыре один семь, вызывает Внуково-контроль на аварийной частоте! Сообщите остаток топлива и общее число пассажиров. – в наших наушниках раздался жёсткий голос, явно принадлежавший не диспетчеру.

– Эм… остаток топлива на один час пятнадцать минут, на борту семьдесят один пассажир и пять членов экипажа. А к чему это?

На том конце долго молчали, даже возникло ощущение, что я участвую в съёмках какой-то пародии на авиацию.

– Кхм, это… Парни, вы до Кирова сможете долететь? – спросил тот же голос

– До куда?! – возмутился Сельчук. – У нас тут топлива всего на час пятнадцать, а до Кирова лететь час десять. Вы мне что, предлагаете топливо из воздуха взять?

– Послушайте! В Москве какой-то ужас: люди ни с того ни с сего стали звереть и нападать на окружающих. Не знаю, что это… может, зомби.

– Кого, зомби? – расхохотался Сельчук. – Так, вы чего там употребляли, а? Совсем что ли?

– Кэп, вы простите, но прозвучит глупо, но они реально ведут себя как зомби. Люди звереют, и их почти ничего не берёт. Ладно, парни, летите в Киров, там уж придётся разбираться.

– Вас понял. Аэрофлот два четыре один семь запрашивает Москва-круг. Разрешите набрать высоту двенадцать тысяч метров.

– Разрешаю. С богом, парни, может свидимся.

Я не знаю почему, но я просто боялся взять джойстик в руку, и за меня это сделал Сельчук.

– Иди, отдохни, я же вижу, что ты не в состоянии вести самолёт.

– Х-хорошо. – Я взял трубку бортового телефона и вызвал Олю в кабину. – Только как с тем “Нордвиндом” быть?

– Думаю, они не дураки и пойдут за нами как собачка за косточкой. А там уже посмотрим.

Когда Оля пришла, я вышел из своего кресла и вышел в кухню.

– Что случилось, Паш? – спросил меня стюард Гоша Вислов.

– Да так, не спрашивай… хотя, сейчас Сельчук объявит. – я ответил на дежурный вопрос, давая понять, что не собираюсь вести диалог.

Я подождал, пока он не уйдёт в салон, и достал свой телефон. Не знаю, сколько пришлось ждать, чтобы показатель сети не изменился с "Нет сети" на едва различимую одну палочку, и как только это случилось, рука машинально набрала номер телефона моей Лены.

После набора пришлось ждать пару минут, пока она не возьмёт трубку.

– Паша, милый, что случилось?

– Слушай, у тебя всё в порядке? Нет ничего странного на улице, или в подъезде?

– Да нет, разве что скорые носятся как угорелые…

Внезапно на заднем фоне послышались выстрелы. Мне не составило труда догадаться, что стреляли из древних охотничьих двустволок.

– Ленка, слушай, к окнам не подходи ни при каких обстоятельствах, лучше зашторь их и не включай свет. И да, запри дверь на все защёлки. Никуда не выходи из дома. Слышишь?

– Паша, что происходит? Ты меня пугаешь…

– Я сам не знаю, мы летим в Киров, в Шереметьево взорвался самолёт, и нам приказали идти туда. Слушай, ты же можешь… – в этот момент я почувствовал, что связь начала искажаться, и нас вот-вот разъединит, и я выпалил первое, что пришло мне в голову. – Я заберу тебя из Москвы. Обязательно!

Мне показалось, что последнюю фразу я сказал тихо, но оказалось, что я прокричал её на весь салон, отчего мне стало неловко и даже страшно.

– Паша, я… – связь начала рваться, и до меня долетали какие-то обрывки. – Я тебя люблю…

– Я люблю тебя, Леночка…

В этот момент телефон выдал предупреждение о разрыве соединения и поиске вышки сотовой связи.

С досадой убрав телефон в карман, мне вдруг вспомнился фильм “Чудо на гудзоне” с Томом Хэнксом в главной роли. Даже не знаю, почему.

– Вот же ж блин! – воскликнул я, поняв, куда ведёт меня моё же подсознание.

Мгновенно стала вырисовываться картина той посадки на Гудзон в январе 2009 года[3]. Пилотов тогда обвиняли в том, что они якобы могли уйти на любой из аэродромов, не рискуя пассажирами, но они этого не сделали из-за малой высоты. Но будь у них высота как у “Эйр Трансата” или “Планёра Гимли”[4]…

От бурной мозговой деятельности вдруг захотелось что-то перекусить. Поэтому я взял из бортовой кухни поллитровую бутылку какой-то британской воды и батончик.

С набором для перекуса я вернулся в кабину.

– Оль, можешь идти. – сказал Сельчук

Оля быстро покинула кабину, я заблокировал дверь на замок и уселся в кресле.

– Кажется, я знаю, как спасти “Нордвинд”.

– И как?

– Пусть заберутся на максимально возможную для них высоту и оттуда уже планируют.

– Хочешь, чтобы они повторили рейс два три шесть Трансата?

– Да.

– Ты точно псих… – Сельчук взял рацию и стал вызывать тот борт.

– Нордвинд четыре три семь восемь, вызывает Аэрофлот два четыре один семь. Есть идея, как вам дотянуть до Кирова.

– Слушаем.

– Сколько у вас топлива, в массе?

– Чуть больше двух тонн.

– Вы можете забраться на максимальную для вас высоту полёта?

– Можем на эшелон четыре три ноль уйти. Вы хотите, чтобы мы спланировали что ли?

– Да, хотим.

– Ладно, сделаем. Конец связи.

Сельчук положил тангету и повернулся ко мне.

– Ну что, пора показать, на что кандидат в КВСы реально способен. – шутливо сказал Сельчук.

– Так, ясно. Курс? – начал я тараторить стальным голосом.

– Курс ноль восемь один. Высота пять тысяч восемьсот метров. Скорость шестьсот двадцать километров в час.

– Хорошо, а остаток топлива?

– Остаток топлива на один час. Идём южнее Переславля-Залесского. Чёрт! Похоже, что с долётом будут проблемы.

– Может, сообщить этому диспетчеру?

– А толку? Здесь мы сами по себе.

– Хорошо, занять эшелон три пять ноль, не будем рисковать.

Сельчук одобрительно посмотрел на меня и сказал:

– Слушай, если сядем в этом Кирове, будешь ты кэпом, а пока – свободен.

Мне ничего не оставалось, кроме как уставиться боковое стекло, в котором единственное, что было видно – так это отражение дисплеев. Никаких населённых пунктов не было видно.

Не знаю, сколько я так всматривался в окно, но в какой-то момент раздался сигнал опасности.

– Что это за фигня? – спросил я.

– Что что, топлива мало.

– Я кажется, заснул… сколько осталось до Кирова?

– Сорок минут, а топлива всего на тридцать. Мы сожгли много на наборе высоты.

– Класс… По расстоянию?

– Около трёхсот километров.

– Ясно, километров двести пятьдесят пролетим, а дальше – на планировании. Как-то так.

– Хороший план, но есть неувязочка: ты как хочешь посадить самолёт без двигателей ночью, да ещё визуально?

– Как? У них что, аппаратура сдохла?

– Угадал, с нами связался тот диспетчер из Внуково. Он уже летит на семьдесят шестом Иле, и ему сообщили, что там какая-то авария.

– Scheiße! – невольно вырвалось у меня. – Будем садиться… как нибудь. Мы летим практически прямо на полосу, так что нужно слегка скорректировать курс, чтобы уже на эшелоне быть на посадочной прямой.

– Так, немец, а расстояние? Это плюс сотня другая километров.

– Я знаю. Можно конечно маневрировать на планировании, но это лишний риск. В варианте с посадочной тоже рискуем, но меньше.

Сельчук демонстративно убрал руку от своего джойстика, показывая мне, что он отказывается участвовать в моей авантюре.

– Хорошо. – прошептал я на немецком и начал доворачивать машину в сторону от маршрута.

Пока я поворачивал, взгляд Сельчука упал на окошко TCAS, на котором виднелось несколько самолётов.

– Нордвинд, это Аэрофлот, как слышите? – произнёс Сельчук в микрофон гарнитуры.

– Слышим вас. Идём на высоте сорока трёх тысяч футов. Шли бы ниже, но там сильный встречный ветер на эшелоне с три девять ноль по четыре один ноль. Пока что летим в масках, скоро пассажирам дадим кислород. Да, кстати, мы в сорока минутах от аэродрома. Пока что мы распределяем лю…

У них фоном прозвучала сигнализация об отказе двигателя

– Какой движок? – спросил Сельчук.

– Первый мотор сдох. Остаток топлива на десять минут, не больше. Мы в сорока минутах от аэродрома.

– Услышал. Постарайтесь уж там.

– Спасибо!

Невольно и меня хватила мысль: а сколько мы сможем пролететь без двигателей. Никто ещё не выполнял такой манёвр на МС-21. Хотя… у нас будет больше шансов, так как самолёт легче, чем тот же B737, у нас в теории, есть неслабый шанс долететь.

Ещё двенадцать минут экипаж "Нордвинда" летел на одном оставшемся моторе, постепенно теряя высоту. В конце концов, они превратились в планер, который начал неумолимо снижаться.

Получается, что исходя из их высоты, они должны будут пролететь максимум километров 180, не больше. А до Кирова осталось 210.

Через минут десять после остановки моторов у Эйрбаса, заглохли и наши моторы.

– Так, шоу начинается. – сказал про себя Сельчук.

– Принято. Подключаю аккумуляторы. Думаю, их хватит на двадцать минут. – продиктовал я свои действия.

– Молодец. Отключи всё лишнее, оставим только…

– Уже делается. – с этими словами я отключал интерком, освещение и оборудование салона, пришлось пожертвовать всеми опознавательными огнями и даже частью наших дисплеев.

Нам нужно было электричество для снятия замков с шасси, чтобы они просто вывалились, гидравлики управления, джойстиков, ну и пары основных приборов.

– Так, настраиваю рацию на частоту Кирова. Надеюсь, пробьёт.

– Киров-центр, Мэйдей, Мэйдей, Мэйдей! Аэрофлот два четыре один семь, отказ обоих двигателей. Запрашиваю аварийную посадку, приём.

– Аэрофлот два четыре один семь, вас понял. Ваше расстояние сто сорок восемь километров. Разрешаю посадку на любую полосу по вашему усмотрению. Для информации: триста тридцатый аэробус тоже идёт к нам без двигателей.

– Спасибо.

Остаться без топлива – один из страшнейших снов любого пилота. И для нас с Сельчуком он стал реальностью. Возможно, что этот сон стал явью и для большинства других пилотов по всему миру. Чёрт, я даже не знаю, что творится. Спасибо хоть, что у нас есть экземпляр английской газеты, но там ничего толкового не написано: очередные санкции, санкции, а хотя нет, была заметка про нарушение прав человека в тюрьме под Киевом. Что называется, всё никак не угомонятся…

– Так, Фриц, готовимся к посадке без двигателей. Вызови Олю, пусть готовит салон.

– Понял вас, Харитон Владимирович.

Я быстро встал из-за своего кресла и вышел в салон. На передней кухне сидел Гоша. Он вёл себя как-то странно, даже сказать, необычно.

– Георгий, у вас всё в порядке?

Он ничего не ответил, а только что-то прорычал.

– Гоша, подъём! – крикнул я на него, полагая, что дело в проблеме с системой подачи воздуха.

Гоша от резкого звука повернул голову, и я увидел его глаза. Они были белыми, словно на них нанесли какую-то плёнку. Подсветив фонариком с телефона, я заметил, что его кожа стала серой, а местами – тёмно-фиолетовой.

Гоша, не знаю, может попытался на меня кинуться, но видимо, его кто-то прицепил к ручке открывания дверей.

Именно в этот момент до меня дошло, что я имею дело с тем самым бешенством, из-за которого мы не смогли сесть в Москве. Честно, не понимаю, как я не наложил в штаны, но я быстро вернулся в кабину и запер её на все возможные замки.

– Сказал?

– Н-н-н-н…

– Так, ты так говоришь, словно зомби увидел.

– Похоже, что да… Гоша…

– Мда, дела… – ладно, у нас хотя бы есть работа.

– Хорошо.

В смешанных чувствах я сажусь на своё место и одеваю дыхательную маску. У нас она рассчитана на два часа работы, а не на 15 минут, как у пассажиров. Так что сам я могу не переживать… ну почти.

***

– Так, приготовились! – сказал Сельчук, и через несколько секунд наш самолёт коснулся полосы.

Сразу самолёт стал замедляться, и где-то через несколько секунд мы увидели, что полоса короче, чем обычно – на полосе стоял другой самолёт, видимо широкофюзеляжный. Мне смутно показалось, что это наши "друзья" с Мальдив.

К счастью, мы остановились в 50 метрах от этого "летучего голландца".

– Киров, это Аэрофлот один семь, мы сели и у нас два вопроса: первый – что за хрень на полосе, и второй, как нам смыться с самолёта, где полно бешеных.

– Ждите, щас будет команда зачистки. И да, эта хрень, как вы выразились, тоже села на планировании, "Нордвинд" четыре три семь восемь. Им удалось…

– Спасибо.

Ещё пятнадцать минут мы ждали подхода группы зачистки, пока о дверь кабины не раздался глухой стук.

– Я гляну. – сказал я

– Не открывай дверь, дубина!

Я посмотрел в глазок и увидел Олю. Она выглядела как обычно, лицо было бледным, но это скорее от новых светильников. Она показывала, что я должен позвонить ей.

– Харитон Владимирович, бортовой телефон работает?

– Да, работает, а что?

– Сейчас узнаем.

Я осторожно нажал на кнопку вызова бортпроводника, и через несколько секунд раздался щелчок – трубку сняли.

– Оль, что у вас там?

– Гоша умер, похоже, что инфаркт, остальные в порядке, только от разгерметизации они ведут себя как дураки. Ничего, думаю, через полчаса оклемаются.

– Тогда какого лешего он пристёгнут?

– Чего? Мы его накрыли пледом. Похоже, что он слез и повис на руке. В салоне всё в порядке, если не считать Гошу.

– Так, мы вызвали группу зачистки, в общем, готовьтесь.

Через десять минут к нам подъехала целая делегация в виде двух микроавтобусов со спецназом в костюмах химзащиты… выглядело, как дешёвый цирк.

Почти сразу подогнали трап, и через несколько минут на борт поднялся отряд спецназа, буквально готовый устроить кровавую бойню у нас на борту.

Две минуты мы с Сельчуком сидели, не шевелившись, пока в дверь кабины не постучали.

– Всё в порядке, выходите.

Сельчук спокойно открыл дверь, и в кабину вошёл спецназовец.

– В общем, господа, ваш самолёт чист, а что насчёт того стюарда – просто не повезло, а вам просто показалось от стресса. Все пассажиры проверены, больных нет. И да, пока самолёт не покидайте, сейчас пригонят топливозаправщик.

– Конечно, конечно, подождём. – заявил Сельчук.

С этими словами военный покинул самолёт, а через десять минут к нам подогнали топливозаправщик. В итоге, через двадцать минут мы были готовы отрулить на стоянку своим ходом.

– Так, Павел Андреевич, по итогам экзаменационного полёта, вы становитесь капитаном воздушного судна. – заявил мне Сельчук, когда я закончил выполнение карты по обесточиванию самолёта.

– Спасибо. Чёрт…

– Что такое?

– Знаете… Харитон Владимирович, я пойду в терминал, узнаю, что да как.

– Иди.

Я быстро покинул самолёт по трапу, накинув на себя пиджак на ходу и пошёл в терминал узнавать, что всё же случилось.

В здании было очень многолюдно: оказалось, что сюда перенаправили почти все рейсы Московского авиаузла, и здание, обычно видевшее максимум пятьсот-семьсот в сутки, было забито битком.

Мне же ничего не оставалось, как пойти кафе, где на обшарпанном тридцатилетнем телеке, видимо откопанном в древнем сарае, показывали выпуск новостей:

– …по сообщениям Чрезвычайной комиссии, в Москве зарегистрировано свыше трёх миллионов заболевших новым видом бешенства, также сообщают о вспыш… – ведущая склонила голову, словно ей что-то диктовали в наушник и держала её так минуты три, только угукая. – Нам только что сообщили, что в районе Кремля… боже… на ЦУМ упал самолёт, я не могу сказать, что это был за самолёт, но скорее всего, это был пассажирский лайнер… Мы будем держать вас в курсе событий этой катастрофы. Так, с чего я… да, точно. По всей Москве происходят случаи нападений на людей. Неадекватные люди, скорее всего, инфицированные бешенством, нападают на окружающих их людей, не знаю, это похоже на зомби, но это же бред? Бешеные кусают людей, и люди в течении трех-четырёх часов сами становятся бешенными. Могу сказать, что встреча с инфицированными – стопроцентная смерть. Поэтому, держитесь как можно дальше от мест массового скопления людей… – в этот момент в студию, откуда шёл выпуск новостей, вошли военные, которые сообщили, что всех их эвакуируют. – Уважаемые телезрители, нам придётся прервать вещание на неопределённый срок…

Так и не узнав сути, я вернулся на самолёт, где Оля руководила уборкой салона, а Сельчук – следил за заправкой самолёта.

– Харитон Владимирович! – крикнул я так, чтобы меня услышали.

– Что случилось? Узнал чего?

– Почти нет. Знаю, что это какое-то бешенство, что Москва на треть инфицирована, а на ЦУМ упал самолёт. Всё.

– Плохо… так, кто-нибудь покидал самолёт?

– Я не знаю…

– Так, пошли.

Мы с Сельчуком быстро зашли на борт, и он закрыл за мной дверь.

Через пару минут все члены экипажа, коих осталось четверо, помимо меня, прошли в бизнес-класс, я возомнил себя Цицероном и начал речь:

– Так, экипаж. У меня для вас важное объявление…

Народ слушал меня молча, не зная всех деталей происходящего, я говорил наверное, минут двадцать, приплёв сюда зачем-то "Ходячих мертвецов" и Макса Брукса[5] с его "инструкцией по выживанию в зомби-покалипсисе". Честно, я не верил, что у нас произошло восстание мертвецов, но подсознательно, вспоминал все фильмы про зомби, даже самые трешовые низкобюджетные поделки, из-за которых этот жанр умер… а кто сказал, что мёртвые не могут восстать?

– … Вот поэтому мы останемся на борту самолёта. Я так понимаю, что пассажиров было гораздо меньше, чем вмещает самолёт, и у нас остались те касалетки. На них мы продержимся ближайшее пару дней, а там – разберёмся.

– Хорошая речь, только не учёл одну деталь, даже несколько: как мы будем поддерживать работу бортовых систем, и второе, что будем делать, если эти твои "зомби" прорвутся в аэропорт?

– Хорошо, Харитон Владимирович, есть два варианта – запустить ВСУ[6], да, она жрёт до двух тонн топлива в сутки, но выбора я так понимаю, у нас нет. Второе – вводим дежурства. Мы с вами будем попеременно спать, а кто-нибудь из бортпроводников будет слушать радиоэфир.

– Ладно, принимается. Иди, спи, первая смена моя, до полудня, далее – ты, до шести вечера. Остальные также могут вздремнуть.

Мы решили не разбредаться по самолёту, а расположиться прямо в креслах бизнес-класса. Сказать честно, для нас это не было чем-то новым, ну разве что, мы не спали в них. По долгу службы нам иногда приходится летать вместе с пассажирами, и тогда нам бронируют места именно в бизнесе, но мы летаем не в рабочей форме, и никогда не спим, даже если это трансконтинентальный 14-часовой рейс до Гонолулу.

Теперь же все мы получили невообразимое в обычных условиях право спать как "наши самые дорогие гости".

Через несколько минут, когда мы все обложили себя подушками из запечатанных целлофановых пакетов с пледами, а часть таких пакетов – вскрыли, чтобы использовать их содержимое по прямому назначению, мы все отрубились.

_________________________________

[1] TCAS – система предупреждения об опасном сближении воздушных судов, следующих на одной высоте. Кстати, эта система косвенно привела к столкновению над Боденским озером 1 июля 2002 года.

[2] Павел говорит о российском телесериале "Высший пилотаж", снятым для телеканала "Россия" в 2009 году и повествующем о жизни экипажа самолёта Ил-86.

[3] Аварийное приводнение самолёта Airbus A320 "U.S. Airways" 15 января 2009 года на реку Гудзон в Нью-Йорке вследствие попадания птиц в двигатели и отказа последних.

[4] Самые известные случаи планирования на пассажирских авиалайнерах: рейс 143 а/к "Air Canada" 23 июля 1983 года, известный как "Планёр Гимли" по названию заброшенной авиабазы, где и закончился тот полёт, и рейс 236 а/к "Air Transat" 24 августа 2001 года, совершивший посадку на Азорских островах

[5] Макс Брукс – американский писатель, известный своими произведениями "Руководство по выживанию среди зомби" и "Мировая война Z", лёгшим в основу фильма "Война миров Z" с Брэдом Питтом в 2013 году.

[6] ВСУ – вспомогательная силовая установка. Питает системы самолёта в период, когда двигатели отключены или не подаётся питание от наземного источника электроэнергии.

## Глава 2: И что делать?

"Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве."

Михаил Жванецкий

Будто в плохом сне, я широко распахнул глаза и вскочил с кровати, не собираясь дальше валяться. Лены нигде не было – она видимо, опять ушла на работу. Даже странно, что имея за спиной дипломы бакалавра и магистра юриспруденции, она работала лишь простым юрисконсультом у адвоката-международника. Стоп! Я не могу быть дома, так как я уснул в самолёте, который всего час назад совершил аварийную посадку!

Размышления разума, пробивающиеся сквозь стену сна, оказались прерваны появлением Лены. Она как всегда, была прекрасна и… в ней была какая-то искорка, которая делала её ну абсолютно непохожей на других девушек.

– Приветик, ты как, как рейс прошёл?

Я взглянул на телефон, лежавший в раскрытом состоянии и посмотрел время: 15:31.

– Не очень, такой сон приснился, что я садился в Кирове без двигателей.

– Но ты же в Москву летел из Англии! Как ты мог сесть в Кирове?

Её порыв ревности обескуражил меня. Она же никогда не была такой!

– Сам не знаю… Ленусь, ты то как с тем делом?

– Постой! Паш, у тебя есть кто-то?

– Ч-что? Лена! Как ты могла так подумать? У меня есть ты, и мне этого более чем достаточно!

– Ах достаточно! Тогда… – она в слезах выскочила из квартиры и убежала…

"Мда, Павел, вы – редкостный олень!"

Точно ревность, но я не понимаю, откуда она могла взяться. Нет, я не гулял налево и направо, но у меня действительно было много друзей из числа женщин, и ничего, Лена даже глазом не вела, видя меня с какой-нибудь девушкой.

Следующие три часа я провёл на кухне, готовя примирительный ужин. Ради этого даже пришлось откопать в кухонном гарнитуре неясным образом запропастившуюся бутылку красного сухого вина.

Через три часа Лена вернулась.

– Лена, слушай, я не знаю, что ты там подумала, но знай – я люблю тебя, только тебя, и готов умереть ради нашей любви!

Лена просто вошла в квартиру, забыв захлопнуть дверь и посмотрела на меня серыми глазами. Серыми не в смысле по цвету радужной оболочки, а в смысле, что они буквально были серыми и безжизненными.

– Лена? Всё в порядке?

Вместо ответа она тихо зарычала, а потом бросилась на меня.

– Лена, нет! – крикнул я что есть мочи, поняв, что моей Лены больше нет, а есть только бешеный монстр, некогда бывший моей невестой.

Я едва успел схватить бутылку вина за горлышко, как вдруг Лена зубами вцепилась в мою шею. Сквозь дичайшую боль и мгновенно нарастающую слабость я разбил бутылку о её голову, отчего картина стала ещё хуже – она и так была перепачкана в моей артериальной крови, а теперь ещё и вино дополнило картину.

Вроде говорят, что умирать не больно, но в тот момент я орал в ярости от того, что не спас любимую, но голос постепенно стихал, и буквально на последнем издыхании я крикнул:

– Лена…

***

– Лена! – прокричал я, мгновенно вскакивая с кресла.

От столь сильной эмоциональной атаки я едва не заехал Оле по лицу, которая боялась, что у меня началась лихорадка.

– Паша, что случилось? – спросила меня Наталья Стивенсон – стюардесса, обслуживавшая салон эконом-класса.

Наталья у нас – новенькая, всего пару месяцев, перешла из бизнес-авиации, так как "перестала соответствовать стандартам". Ну прям "СТС"[7] у нас лет двенадцать назад. Но за время полётов мы сильно сдружились. Нас объединяет общая предыстория – наши предки приехали в Россию. Её предками был швед, приехавший на Урал думая, что попал на высокооплачиваемую работу, а оказалось, что попал на опечатку, и кержачка[8], что пряталась там. И не надо говорить, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает! Ещё как бывает.

– Кошмарный сон приснился. Ничего страшного.

– Понимаю. Что мне делать?

– А что ты делала до этого?

– Ну…

– Значит вот что, подготовь нам всем завтрак, и самолёт напомню, не покидать.

С разбитой физиономией я пошёл в сторону кабины, но остановился около открытой двери. За ней стоял подогнанный трап, который никто не убирал… я вышел из самолёта на площадку этого трапа и достал телефон в надежде поймать сотовую сеть. Как ни странно, я тут же поймал сокровенные "пять палок". После этого я сразу набрал номер Лены.

Потянулись долгие гудки, по крайней мере, в Москве телефоны ещё работали… Ещё работали. От этой мысли мне стало не по себе. Я не знал, что творится в Москве, что творится в Гальбштадте, куда переехали мои родители, когда я стал пилотом и съехался с Леной.

Пока шли гудки, я прикрыл глаза от солнца и стал рассматривать лётное поле. Оказалось, что пока мы спали, здесь село ещё штук десять самолётов, по пассажирскому и грузовому Боингу-747, четыре А-320, остальные – Ил-76. Также на поле появилась целая куча военной техники, от БТРов до ЗРК и вертолётов. В общем, аэродром основательно укрепляли, будто готовились к какому-то форменному дурдому, ну или к визиту самого Президента.

После минуты длинных гудков наконец трубку сняли.

– Алло, кто это? – шёпотом спросила Лена.

– Лена! Это я, Паша!

– Господи, я боялась что не смогу с тобой связаться, с тобой всё в порядке?

– Могло быть и лучше, зато сдал экзамен на КВСа. – на этой фразе я нервно рассмеялся.

– Поздравляю тебя, ты сейчас в Кирове?

– В аэропорту. У тебя всё в порядке?

– Да, в порядке. Сходила в магазин…

– Ты что, с ума сошла? – не сдержавшись, крикнул я, хотя не понимал, почему я озлобился. На том, что было в холодильнике, долго не продержатся, если не будет электричества, туризмом и жизнью вдали от цивилизации мы не занимались, поэтому не держали дома ничего такого, что использовалось в этих делах, даже оружия никакого нет. – Ты понимаешь, чем ты рисковала?

– Знаю, но у нас не было ничего, я взяла кухонный нож, который у тебя для мяса и приделала его к швабре. Так и сходила в магазин. А если про одежду, то помнишь же про мою старую амуницию для мотика? Вот его я и нацепила.

– Фух… правильно сделала, милая… у тебя насколько всего этого?

– На неделю точно, а там – разберёмся.

Это "разберёмся" напугало меня. Разум "услужливо" подкинул мне парочку картин, в которых одни люди дерутся и убивают друг друга ради еды, а другие – насилуют девушек, зная, что их никто не защитит. И я не знаю, что хуже, что бы Лена погибла ради куска хлеба, или же что бы она стала живой игрушкой для какого-нибудь ублюдка…

– Растяни продукты так долго, как только сможешь, я постараюсь тебя забрать!

– Хорошо… я напишу тебе эсэмэску, как посчитаю продукты.

– Береги себя.

– И ты тоже.

Я раскрыл экран телефона и посмотрел в картах, сколько ехать до Москвы на машине. Получилась не особо радужная цифра – тысяча километров, на которые, если верить "нафигатору"[9], потому что он уже не особо полезен, придётся потратить тринадцать часов дороги. А учитывая происходящее, можно сразу умножать эту цифру на пять.

С грустным лицом прошёл в салон, где Наталья уже накрыла нам всем завтрак.

Так как пилоты по инструкции не могут есть одну и ту же пищу, мне досталась курица, а Харитону Владимировичу – рыба, от которой он всегда был в восторге.

Когда трапеза закончилась, Сельчук встал и начал рассказывать о том, что узнал за время "дежурства":

– В общем я связался с замдиректора по лётной работе, он сказал, что мы должны оставаться здесь, по возможности никуда не высовываться, а самолёт… держать в состоянии готовности к вылету. Так что, каждые три дня будем подливать топливо в баки, если не дадут наземное питание, а там – поживём увидим.

– Харитон Владимирович, у меня… помните, я рассказывал про невесту, мне нужно в Москву, и срочно.

– Так, Павел, нет! Мы ни черта не знаем о том, что происходит, и если ты поедешь прям щас, то в лучшем случае, ты вернёшься ни с чем, а в худшем – сдохнешь. Так что так, пару дней сидим тут, тогда появится побольше информации о происходящем, тогда и будем думать, как тебя в Москву отправить.

– Спасибо.

– Как там, есть сеть в городе? – спросила Наталья

– Есть, пока есть.

– А вы не пробовали связаться с другими немцами, ну вдруг у кого-то родственники в Германии, и там хоть что-то известно.

– Наталья, это делается не так…

Несмотря на то, что немецкая диаспора в России – довольно многочисленна, мы сильно разрознены, и нас практически невозможно отличить от русских. Мы практически не видим разницы между нами и русскими, порой помогает только фамилия. Но для многих она остаётся единственным связующим звеном человека с его немецкой принадлежностью, потому эти многие – самые настоящие русские, которые вообще ничем не отличаются от русских… бред какой-то. Я к чему это начал? Наталья, как деревенская, где почти у всех шведские корни, думает, что русские немцы живут компактно. Лет сто назад я бы согласился с этим, так как тогда немцев согнали на Алтай и в Омскую область, а сейчас – они живут везде, где только возможно.

– Фриц, иди-ка ты в терминал, узнай про ситуацию, погуляй, задание ясно?

– Ясно. – сквозь зубы процедил я и быстро покинул самолёт по трапу.

Спустившись, я решил ради интереса посмотреть на устройство аэродромного трапа. На стекле кабины водителя была записка "Если что случится, ключи внутри."

Я оставил бумажку на месте, собираясь позднее рассказать об этом Сельчуку, и побрёл в терминал. Пока я туда шёл, во мне проснулся музыкальный наркоман и потребовал очередную дозу музыки. Я не использую обычные наушники, предпочитая наушники с костной проводимостью, так даже удобнее слушать музыку и одновременно что-нибудь делать, помню, даже однажды  умудрился вести переговоры с диспетчером и одновременно петь, чем поверг в шок первого пилота… Под раскаты музыки "Раммштайна" я прошёл в аэропорт и нашёл стойку информации.

– Привет.

– И тебе не хворать. Чё надо?

– Есть какая-нибудь информация по происходящему?

– Да что сказать, всё то же самое, что и вчера. Только вояк нагнали в неадекватном количестве. Обустраивают что-то вроде базы, у нас это, типа "безопасная зона".

– Слушай, а что-нибудь по Москве известно?

– Ага, конечно. Правительство вывезли к чёрту на куличики, Президента тоже. Вояки взяли город в кольцо, никого не выпускают. Въезжают только те, кто эвакуирует "наше национальное достояние", причём – не спортсменов и всяких, а реально, кум сказал, "Третьяковку" срочно вывозят.

– Ясно, а вообще как там, не знаешь, ну, обстановка в городе.

– Да как обычно, мародёры, прочая гниль, ну и бешеные, как разумеющееся. Кстати, их там уже под семь-восемь миллионов.

Честно, когда он сказал эту цифру, составляющую почти 60% населения, у меня душа ушла в пятки.

– Эй, ты в порядке? Весь побледнел.

– А… да так…

– Жена? – спросил он так, что никаких дополнительных слов в вопросе не требовалось.

– Невеста.

– Понимаю. Вот что, у неё есть пара дней, может немного больше, если не будет высовываться. Так что, руки в ноги и за ней!

– Спасибо.

– Обращайтесь.

Вместо того, чтобы пойти обратно в самолёт, я решил прогуляться по зданию аэропорта.

Конечно, здание регионального аэродрома, никогда не пропускавшее более чем 10-12 рейсов в сутки, и те, выполнявшиеся небольшими 'Аэробусами", если не "Канадэйрами", которые попали в страну в конце нулевых, не могло быть огромным. Максимум, что тут есть – зал ожидания на сотню мест, ещё полдюжины лавочек, пару кафешек, газетный киоск и магазин электроники, в котором продавали самую дешёвую "одноразовую" китайскую электронику.

Выйдя из здания через зал прилётов, я увидел, как несколько самолётов, стоявших вплотную от терминала, отгоняли на другие стоянки.

– Мужики, а что случилось? – спросил я военных.

– Разворачивают полевой лагерь, вон, здание битком набито, дышать невозможно. – ответил мне крупно сложенный вояка лет сорока с погонами майора.

– Спасибо.

– Погодь, ты с какого борта?

– Двадцать первый, "Аэрофлота".

– А, это тебе нужно в Москву позарез?

– Ну… – я догадывался, в какую сторону уходит разговор, но решил дальше послушать.

– В общем, слушай, расклад такой, я так понимаю, вы там готовые к вылету, могу кое о чём просить…

– Павел.

– Лёха. Короче, у меня все подчинённые московские, сам понимаешь, семьи, все такое, надо бы их сюда перевезти.

– Но… я всего лишь второй пилот, капитан у нас другой.

– Хм… вот что, не против познакомить меня со своим экипажем?

Это такая шутка? Нет, я понял бы, если он попросил Сельчука на переговоры, но таким тоном, он точно решил реквизировать наш борт, гордо носящий имя Алексея Леонова…

И опять шутка: я веду на самолёт имени космонавта его тёзку.

Здесь лучше не возмущаться и проводить его на борт. Ох кое-кто разозлится, когда увидит меня в чьей-либо компании.

Только когда мы с этим Лёхой шли к самолёту, я понял, что всё это время у меня работали наушники. Ну и фиг с ними, я вообще абстрагировался от них, так дойдём.

– Слушай, Лёш, а ты откуда?

– Кронштадт. Смешно получилось, я, выросший в морском городе и закончивший морскую академию, горбачусь в инженерных войсках.

– Не думал за своими родными?

– Да куда, сам сирота, женой не обзавёлся, скорее… не смог…

Я догадался, что дело в личной трагедии, а такие раны нельзя ковырять.

– Но тебе хотя бы есть, зачем возвращаться. – заметил наш горемыка.

В молчании мы дошли до нашего самолёта, где я попросил Лёху подождать около трапа, пока я обрисовываю ситуацию Сельчуку.

– Нет и ещё раз нет! И где мы будем садиться? Скажи мне, гений. В Шереметьево? Домодедово?

– Остафьево[10].

– Ты шутишь?

– Мало кто бывал на том аэродроме, даже среди пилотов гражданской авиации. А тут – две полосы, одна из которых подходит нам с запасом, тихое место… давайте пригласим того вояку.

– Ну зови, переговорщик чёртов.

Когда Алексей поднялся на борт, он поприветствовал всех нас, задержав взгляд на Наташе, которая лет на пять помладше него будет. Ну, что сказать, она у нас… Кхм, что-то я отвлёкся.

– Вы командир, я так полагаю?

– Харитон Владимирович Сельчук, подполковник ВВС в отставке. КВС на этом самолёте

– Алфёров Алексей Викторович, майор сто тридцать седьмой бригады сил специального назначения, вам вкратце описали проблему?

– Так точно, и я не согласен. Во первых, неясно, какая там ситуация, во-вторых, мы – пилоты, а не солдаты… они точно нет. – под словом "они" Сельчук обозначил и меня, за что, как говорится, стало обидно. – И тем более, как вы узнаете, что семьи ваших подчинённых не больны?

– Этот вопрос я возьму на себя, я же прошу вас только отвезти меня и несколько солдат в Москву, и привезти нас обратно вместе с семьями офицеров. Тем более, вашему пилоту, Павлу, тоже нужно в Москву.

– Да… дела… в общем так, товарищ майор, вы – обсудите вопрос с вышестоящим командованием, а я – постараюсь договориться о самовольном полёте. И ещё, раз уж мы летим в неспокойное место, постарайтесь выбить нам оружие, те же "Макаровы" хотя бы.

– Действуйте. Надеюсь, что к утру всё будет готово. Предварительно, готовьте вылет к шести ноль-ноль утра. А что насчёт оружия – гарантировать не могу, может получится по военному билету. – сочувствующе покачал головой этот вояка и посмотрел на меня. – Служил?

– Нет.

– Жаль.

Остаток этого сверхдолгого дня мы посвятили полному дурачеству: мы или играли в карты, которые забыл какой-то пассажир при первом рейсе в Лондон. Потом, когда Сельчук, мухлюя, всех нас обыграл, мы принялись травить анекдоты о нашей нелёгкой ноше.

– А, вот, в общем, чёрный юмор авиации: "Зная устройство двигателя "Кукурузника" вы без труда сможете перебрать мотор шестёрки, которую вы купите, работая менеджером в супермаркете". – рассказывал нам анекдот Сельчук.

– Да ну? Нас этим постоянно пугали, но оттого и было смешно: мы ни разу в жизни не видели рабочий "Кукурузник" только потому, что их уже успели списать, а летали мы на "Дайамондах".

Сельчук понял, что схохмил довольно глупую шутку, более актуальную для его поколения, чем для моего, но я в долгу не остался.

– А, вот, вылетела из Тмутаракани в Москву "Тушка"[11], пилот просит у штурмана карты. А тот знаете что заявил? "Взял! Целых две колоды!". – я выдержал театральную паузу и выдал. – "Идиот! Опять придётся лететь по пачке "Беломора!"[12]".

– Эй, это уже дискриминация! – воскликнул Сельчук

– Не более, чем по комедийному признаку. – ответил я.

– Это не признак!

– Очень даже признак.

От этой шуточной перепалки мы все засмеялись. Однако, через полчаса возле трапа стал ошиваться наш Алексей вместе с каким-то мужиком.

Сельчук недовольно посмотрел на двоих, и по лицу стало ясно, что сейчас нам будут устраивать разнос в лучших традициях ирландского паба, правда, расположенного на севере Лондона, куда меня занесло пару лет назад во время снегопада…

Когда они поднялись на борт, то второй мужик окинул нас всех таким взглядом, что честно, захотелось запустить двигатель и прыгнуть прямо в него.

– И это те люди? – тихо спросил Алексея тот мужик

– Угу.

Он (не Лёша) опять сморил нас тяжёлым взглядом, какой бывает только… да не важно.

– Это вас тут подбивают на несанкционированный перелёт?

– Не подбивают, а просят, а вы кто, собственно?

– Илья Денисович Миролюбов. Полковник. Если вы собрались в Москву, то наверняка должны понимать, что лететь туда просто некуда – нет аэропортов, где нет этих "регенератов".

– Кого? – спросил Сельчук

– Вы что, новости не читаете?

– Утром только, и все.

– Ладно, слушайте: когда стреляешь в них, то раны затягиваются буквально за пару минут, а если в голову, то только за пятнадцать минут. Убить – нереально.

– А откуда информация? – прямо спросил Сельчук

– Ну вы даёте, уже три часа об этом вещают без перерыва. Чем вы занимались?

– Дурью маялись! – резко заявил я.

– Ясно… Так, бортпроводники могут не лететь, а вот вы двое – никуда не денетесь!

– Да мы и так не собирались.

– Чудно! Сколько времени нужно на подготовку самолёта к вылету?

– Минут тридцать-сорок, зависит от погоды и здесь, и в Подмосковье.

– Хорошо, начинайте готовить самолёт к вылету. Я дам вам спутниковые снимки аэродрома и окрестностей. На месте решим, кого, что и сколько нужно.

Я понял одну вещь: если говорить по делу, то этот Миролюбов очень даже нормальный человек, а если на эмоциях, то хочется выбросить его из самолёта без парашюта. А впрочем, есть один вопрос:

– Скажите, Иван Денисович, что по транспорту в аэропорту будет?

– Сами разбирайтесь!

Ясно с ним короче, не собирается он этим заниматься, только болтать умеет.

– Всего доброго!

Как только этот индюк ушёл, Алексей обратился к нам.

– Ребят, я спросил у него насчёт оружия.

– И что? – спросил я.

– Послал вас нахрен! Ну, вообще-то меня, но вас тоже желал видеть там. Да, и ещё. Сказал, что бы мы вас не вооружали ни при каких обстоятельствах. Обещал каждому пулю в лоб пустить. Даже вам.

– Не пристрелит. Пилоты сейчас, как я понял, нужны позарез.

– Это сейчас, пока керосин есть, а потом – дирижабли будем строгать, если технологии сохранятся.

Так-то Лёха этот дело сказал. Сколько осталось керосина? В хорошем аэропорте, типа Шереметьево, топливохранилища рассчитаны на несколько десятков миллионов тонн керосина и авиационного бензина. Такой объём топлива потребляют около пяти сотен самолётов за неделю.

А если учитывать пожары? Нет, не будем сейчас об этом.

– Фриц, дуй в кабину, разговор есть! – прозвучало по громкой связи.

Сельчук опять в своём репертуаре…

– Что за “фриц”? – недоумённо спросил он

– К сожалению, это я.

– За что так?

– За происхождение.

– Пипец…

Я зашёл в кабину, где Сельчук рассматривал на одном из мониторов карту аэродрома.

– Хорошие новости, метеостанция аэродрома автоматическая, она до сих пор работает. И есть метеосводка. В двух словах, там спокойно, погода в норме.

– И я так понимаю, есть расписание вылетов?

– Конечно. Там сейчас ажиотаж, частные самолёты взлетают практически каждый час. Но есть какая-то ерунда: часть рейсов скрыта. Надо узнать, сколько там сейчас самолётов, и сколько там стоянок… Этот, Миролюбов вроде обещал снимки.

– Есть идея проще. – я вытащил телефон и открыл на развёрнутом экране показал спутниковый снимок, сделанный для карты.

– Ловко сделано. И что нам это даст?

– Не особо много, всего лишь состояние аэродрома.

– Но мы сможем рассчитать примерно, как нужно поставить самолёт. И если я не чокнусь, то всё получится на ура.

18:59

– Есть снимки! – кричал радостный Алексей, забегая в самолёт

– Давай!

Он швырнул на монитор бортового компьютера несколько цветных снимков в высоком разрешении.

Мы с Сельчуком потратили наверное, часа три на их рассмотрение и подсчёты. Даже пришлось включить подсветку кабины.

– Вот, значится, садимся сюда, на полосу ноль-восемь, оттуда…

– Нет, нет. Лучше сесть на двадцать шестую с максимальным автоторможением[13] и я думаю, нужно выпустить закрылки с шасси только за две минуты до посадки, а до этого лететь на режиме двигателей тридцать процентов, где-то на ста десяти узлах. – поправил я Сельчука

– Да ты с ума сошёл, это за порогом сваливания. Садимся на ста сорока со вторыми закрылками, а шасси выпускаем по инструкции. А автоторможение ставим третье.

– Принимается. Тогда, нужно вылетать на рассвете. Кстати, а когда активны эти “регенераты”?

– Хороший вопрос. Алексей! – крикнул я.

Алексей появился через пару минут, сильно разгорячённый, но не от бега, а от явно приятной беседы.

– Что случилось?

– У нас вопрос: активны ли эти “регенераты” по ночам, или нет? – спросил Сельчук.

– Неясно. Нападение на базу в Либерии произошло в два часа ночи, и всего за несколько минут всех военных перебили. Так что, стоит предполагать, что они активны только в момент, когда рядом с ними есть источник громкого шума, вроде стрельбы, шума машины или самолёта.

– То есть, неважно, какое время суток, главное – пища, будем так выражаться. – уточнил я

– Да. Тогда… секунду. – Лёша отвлёкся на рацию. – Слушаю… Да, понял вас… Они готовы…

Алексей убрал рацию и обратился к нам:

– В общем, вам разрешили взлёт. Только сообщите свои позывные для рейса. И да, на рейс сядут десять моих бойцов.

– Я так понимаю, отказаться мы не можем? – уклончиво спросил Сельчук.

– Это ради вашей же безопасности. Плюс, кому-то же надо забрать людей из Москвы, не вам же этим заниматься.

– Согласен.

– Только… Харитон Владимирович, я смогу уехать?

– Алексей, у вас есть кто-нибудь в том районе, где живёт Фриц?

– Да сколько можно?!

Моя чаша терпения оказалась переполнена, и в итоге, я сорвался на Сельчука.

– Да ладно, это же шутки ради, я уверен. Да и привыкай, может, сделаем позывным. – попытался сгладить обстановку Алексей.

– Так, один – задолбал меня уже своими шутками! Второй – Лёш, без обид, но твоя “психология” тут бесполезна.

– Да я и не собирался…

– Хватит! Оставьте меня одного!

Мда уж… выглядело, как капризы того избалованного ребёнка.

Честно, это “прозвище” вечно меня бесило. Ещё с того дня, как я пошёл в российскую школу после переезда, за мной закрепилось это прозвище. Хорошо хоть, что "фашистом" не обзывали.

Скажем так, для меня всё это – очень больная история, которая оставила те или иные раны на душе. Одни затянулись, оставив шрамы, другие до сих пор причиняют страдания, и Сельчук – одна из таких вот ран.

Мне показалось, что самым верным способом будет напиться до беспамятства, и с твёрдым намерением я отправился в терминал.

– И никогда не было?

– А что ты хотел? Это тебе не Шереметьево, здесь дьюти фри нет. Так что максимум, на что ты можешь рассчитывать – поспрашивать экипажи других самолётов, вдруг у них осталась выпивка.

– Спасибо.

Что ж, идея напиться в терминале не прокатила, загляну-ка я в минибар нашего самолёта.

Когда я вернулся, то сразу попросил Олю отойти со мной.

– Ты хоть понимаешь, что вам лететь уторм? Сельчук тебе голову оторвёт!

– Ну и пусть! Так что?

– Я об этом пожалею… есть у меня бутылка водки, никому из пассажиров она не понадобилась. Закуску принести?

– Нет. Только жёстко напиться.

– Ладно… я пошла, принесу печенье из детского набора.

Стоило Оле уйти, как сразу я откупорил бутылку и выпил где-то четверть содержимого бутылки. Сознание тут же начало плыть. Через пару минут Оля принесла печенье и обратку аспирина с полулитровой бутылкой воды. Сказала, что это от похмелья.

И на том спасибо. И так, когда появилась закуска, оставшаяся бутылка освободилась от своей жидкости сравнительно быстро, равно как откидной столик полегчал от пропавших печенюшек… А что было дальше… Упс…

________________________

[7] "Старые, толстые, страшные" – скандал, связанный с дискриминацией бортпроводниц "Аэрофлота" по возрасту, внешности и размеру одежды. Имел место в 2017 году.

[8] Кержаки – старообрядцы, поселившиеся в Сибири.

[9] Отсылка к выступлению сатирика Михаила Задорнова

[10] Остафьево – аэродром в Новой Москве, обслуживающий бизнес-джеты и авиацию Морской авиации ВМФ России

[11] "Тушка" – Ту-154

[12] "Беломор" – одни из самых популярных папирос в Советском Союзе. Названы в честь Беломорско-балтийского канала.

[13] Автоторможение – система автоматического торможения шасси, позволяющая сократить время торможения самолёта и не допустить блокировки колёс шасси.

## Глава 3: На Москву и…

"Москва сегодня напоминает бомжа, который сделал себе маникюр, педикюр, надел на грязное белье смокинг и пошел играть в казино."

Михаил Задорнов

11 апреля 2029 года. Аэропорт Победилово, 15 километров от Кирова, Россия. На борту самолёта МС-21-210. Время: 04:20

Видимо, мне представилась удивительная возможность прочувствовать все стадии алкогольной интоксикации в условиях надвигающегося конца света и стеснённом туалете самолёта, над унитазом которого я сидел последний час, безо всякого удовольствия отправляя содержимое желудка в обратном направлении… так, если начистоту, то я просто сидел с ватной головой и блевал.

– Ну что, как попойка? – ехидно спросил Сельчук.

– Чего вам надо? Не надоело ещё?

– Лететь надо. Мне – самолёт вести, тебе – невесту спасать. Так что, жду, когда ты будешь в состоянии ровно ходить, а потом – взлетаем.

Ну надо же! Мы теперь фамильярничаем! Какой прогресс! А всего-то надо было нажраться! Зато минусов теперь не оберёшься: мало того, что тебя шатает, как самолёт во время дичайшей турбулентности, так ещё и выворачивает желудок наизнанку, за компанию требующий огромного количества воды. Хорошо, что вчера… или это было сегодня ночью? Да пофиг! Главное, что хорошо, что Оля принесла обратку аспирина.

Кстати, бутылка воды, что стояла на столике, была сдобрена сахаром. Видимо, благодаря этому, я смог оклематься от всего этого ближе к шести утра. Тогда же появился Сельчук.

– Так, Фр… Паш, тут этот Миролюбов набросал схемку маршрута забора людей. Посмотри, кто там ближе к твоей невесте.

Сельчук дал мне список адресов на планшете, но я сразу отодвинул его, не став вчитываться в содержимое.

– Ты чего?

– Я сам поеду. Я сказал, чтобы она никому не доверяла, плюс – там хитрый замок, и войти смогу только я.

– Ну ясно… тогда, готовь самолёт к вылету. Проводи осмотр фюзеляжа.

– Хорошо.

Я вышел из кабины и быстро спустился по трапу, попутно схватив фонарик, рацию и светоотражающую жилетку.

– Так, проверь шасси, могли повредить при посадке. – откликнулся в рации Сельчук.

– Хорошо.

Осмотр шасси занял около получаса.

– Хорошая новость, шасси в норме. Повреждений центроплана не замечено.

– Уверен?

– Более чем. Подтёков топлива нет, иных повреждений нет. Можете проверить закрылки и элероны?

– Понял, отойди подальше, щас всю механизацию прогоню.

– Давайте.

Я отошёл от самолёта, встав у него в хвосте на расстоянии в 90 метров, и скомандовал:

– Начинайте.

Все подвижные плоскости самолёта зашевелились, проверяя их работу в самых разных режимах.

– Порядок, всё исправно. Осмотрю трубки и вернусь.

– Давай.

Конечно же, трубки находились в прекрасном состоянии, иными словами, лучше исправного самолёта не найти.

– Фух, Харитон Владимирович, там всё идеально, самолёт готов к вылету.

– Отлично. Сообщи Алексею, пусть грузит своих парней на борт.

– Ясно.

Я спешно покинул самолёт и отправился в палаточный лагерь, где расположили отряд Алексея.

Правда у входа в лагерь меня тормознули.

– Стоять! Куда идём, товарищ пилот? А?

– Мне нужен Алексей Алфёров. Скажите, что к нему… Фриц… – с выдохом сказал я, кто его ищет.

– Чё?

– Того. Скажи, кто его ищет и всё.

– Ну ладно. – солдат взял в руки рацию и начал говорить. – Товарищ майор, тут вас какой-то "Фриц" ищет… Да, так точно, сейчас скажу.

– Так, парень, тебе повезло, щас выйдет.

Мне пришлось постоять несколько минут в ожидании Алексея. Через несколько минут он появился в компании десятка таких же бойцов, как и он, только их лица были скрыты балаклавами.

– Вот и ваши пассажиры на первый этап. Куда их сажать?

– Смотря что по массе.

– Эм… ну, каждый весит килограмм семьдесят-восемьдесят, плюс на каждом сорок килограмм амуниции. Плюс, там ещё десять ящиков, один ящик с фотоаппаратурой десятикиллограммовый, два ящика с сухпаями, там масса смешная, кило пять на каждый, два двадцатипятикилограммовых с патронами семь шесят два, плюс, два двадцатикиллогркмовых с патронами пять сорок пять, два ящика с автоматами для наших людей, ну и ящик с пистолетами Ярыгина и боеприпасами к ним.

– Ярыгина… там патроны от обычного "Макарова"?

– Нет. Там "Парабеллумовские" патроны. Они мощнее.

– Ясно, вам помочь?

– Да не, сами дотащим. Только довези нас.

– Сделаем.

Я пулей убежал в самолёт. Правда на входе меня остановила Оля, Наташа и ещё два бортпроводника – Валя и Никита Осиповы. Это супружеская пара, таких часто ставят вместе из-за того, что семейные лучше срабатываются в экипаже.

– Мы тут обсудили, Павел Андреевич, мы летим с вами.

– Эй! Вы не пилоты, так что не стоит подвергать себя риску.

– Не большему, чем вы. Это не обсуждается.

С недовольным лицом я зашёл в кабину, где Сельчук уже вёл переговоры с диспетчером.

– Так, я вас понимаю, всё сложно, но вылет санкционирован Мирославским!… Спасибо, жду!

Он отпустил тангенту и повернулся ко мне.

– Эти придурки не дают разрешения! Сказали, мол нужно какие-то документы оформить для вылета. А Мирославский лично приказал доставить к нам на борт экспериментальные огнемёты.

– Издеваются? Огнестрелы на борту я ещё пойму, но огнемёт? Он от перепада не рванёт?

– А? Всё может быть.

– Так, мне это уже не нравится. Позови Алексея.

– Сейчас.

Я вышел в салон и подошёл к Алексею, заканчивавшего размещать ящики в хвосте, всё равно там никого не будет.

– Алексей! Можно вас?

– Да, конечно. Что случилось?

– Нам не дают взлёт. – шёпотом сказал я. – Мирославский приказал доставить какие-то огнемёты на борт.

– Кабздец…

– Почему?

– Значит, слухи не врут: регенератов можно только сжигать из огнемётов.

– Я подумал, а отсекать головы как?

– Хорошая идея, кста. Щас. – Дежурный! Алферов беспокоит. Доставь-ка мне пару мачете… Да, мачете, что никогда таких не видел? Вон, на складе пылятся!… Спасибо!

Через пятнадцать минут на борт поднялось несколько грузчиков, которые пронесли в салон несколько ящиков. Три из них точно отличались от армейских, а последний – вылитый цинк.

Из него Лёша вытащил мачете.

– То, что нужно. Слушай, немец, я официально тебя не вооружал, но… вот, держи. – он передал мне старый пистолет Макарова. Но старый не значит изношенный. Ощущение, что его, конечно, поносили, но стреляли не особо.

– А Мирославский?

– Этот ствол официально списали, как и все ПМы, когда нам “Грачей” подсунули. Так что, держи, пользуйся… Хотя погоди, щас…

Алексей минуты две копался в разгрузках и в своём рюкзаке, пока не вытащил оттуда несколько коробочек из-под охотничьих патронов.

– Там патроны к твоей “волынке” и магазины. Часть набита, часть… уж извини, сам.

– Спасибо.

– Да незачто.

В этот момент раздалась тональная мелодия, означающая обращение пилотов к пассажирам.

– Внимание всем. Готовимся ко взлёту. Убрать трап от самолёта, закрыть двери и приготовиться к герметизации салона.

Я посмотрел на Лёху и сказал.

– Только пристегнитесь, ладно?

Я спешно вернулся в кабину, но дверь запирать не стал, да и зачем. Дверь нам нужна только для защиты от террористов. А до 11 сентября такие двери были не толще обычной входной двери. То есть, её можно было бы вынести так же, как и любую другую дверь. А если с тобой на борту только твой экипаж и десяток военных-коммандос, которые прошил всевозможные психологические проверки и готовы служить своей стране до конца, то… я не знаю, тут нужна дверь.

– Не станешь закрывать? – удивлённо спросил Сельчук

– А зачем? Террористов среди пассажиров точно нет. Я уверен.

– Ствол откуда? – сморил меня Сельчук таким тоном, что я должен сдаться по обвинению в измене Родине.

– Лёха дал. Говорит, списанный.

– Понимаю. Такие только у полиции остались… Немного помучаешься, пока патроны не раздобудешь, а там может и что-нибудь другое достанешь.

– А вот и патроны. Сколько – не считал, но думаю, штук сто наберётся.

– Вопрос снят. Хорошо, управление справа, контроль слева.

– Вас понял. Запрашивайте запуск двигателей.

– Понял. – ответил мне Сельчук и нажал на кнопку радио. – Победилово-старт, Аэрофлот два четыре один семь. Запрашиваю запуск двигателей.

– Аэрофлот два четыре один семь, запуск разрешаю. Работайте с Победилово-руление на сто двадцать четыре запятая четыре семь пять.

– Вас понял. Запуск разрешён, работать с рулением на сто двадцать четыре запятая четыре семь пять. – он повернулся ко мне. – Запускай двигатели.

– Есть!

Я передал Сельчуку толстую книгу с инструкциями. Это наши контрольные карты. Ими регулируется вся жизнь пилотов внутри кабины пилотов. Если угодно, то это наша Библия, отступление от которой – смерть. Ну… Если не смерть, то в как минимум строгий выговор, а если совсем не повезёт – увольнение.

– Так, Двигатель один зажигание.

– Есть!

– Двигатель два зажигание.

– Есть!

Раздался звук запускающихся двигателей.

– Так, связываюсь с рулением. – сказал Сельчук. – Аэрофлот два четыре один семь, Победилово-руление. Запрашиваю руление на свободную полосу.

– Руление разрешаю. Рулите на полосу ноль три.

– Хорошо, вас понял.

Мы довольно быстро выполнили оставшиеся контрольные карты и вырулили на полосу через единственную действующую в этом аэропорте рулёжку.

– Запрашиваю вылет. Аэрофлот два четыре один семь на полосе ноль три.

– Вылет разрешаю. Удачи, ребята.

– Победилово, спасибо! – сказал я на прощание.

Сельчук решил взять управление на себя, и начал взлёт. Мы взлетали не на максимальном режиме двигателей, а всего на половине тяги. Из-за этого мы смогли оторваться от земли только в конце полосы.

Конечно, топливные баки в нашем самолёте были заправлены до краёв, но мы случайно сделали небольшую ошибку: самолёт тратит больше топлива при большой массе. А в нашем случае основная масса – топливо. Короче, мы сжигаем кучу топлива чисто из-за топлива.

Мы не стали занимать обычную высоту полёта в тридцать пять тысяч футов, а пошли всего на десяти тысячах… так, если кто не понял, то это высоты в 10,5 и 3,3 километра соответственно.

– Смотри, что творится. – показал мне Сельчук.

Правда, я не увидел того, на что он мне показывает, так что я просто взял трубку бортового телефона.

– Лёха, там по левому борту что-то есть, сфотайте. – убрал я трубку на место и обратился к Сельчуку. – Харитон Владимирович, вы можете взять управление на себя?

– Да, конечно.

Сельчук взял на себя управление,а я начал рассматривать снимки, которые нам подкинул Миролюбов. Да, как я уже сказал, как профессионал, ему нет равных, а вот как человек – сволочь он конечно, редкостная. Но за снимки спасибо. Я быстро сфотографировал их на свой телефон и через несколько минут уже рассматривал каждый снимок на развёрнутом экране[14]. На нём я сразу присмотрел пару небольших легковушек, явно из парка аэропорта. Но где гарантия, что машины не пропали. Главное, что там есть несколько автобусов, от примитивных "Газелей" до междугородных автобусов… но такие я бы не стал использовать. Город, скорее всего, забит напрочь, да и если бы Москва вдруг лишилась всех автомобилей, то эти автобусы не смогли бы пробраться сквозь улочки спальных кварталов.

Пока самолёт летел на высоте, я, в приступе жёсткой ностальгии, рассматривал наши общие с Леной фотографии и видео. Ради видео я даже нацепил “костянки”, как я обзываю свои наушники. Сельчук, конечно же, офигел от такой картины, но промолчал.

С телефона на меня смотрело где два, где три беспечных лица: моё, Ленкино и Олино. Она кстати и сделала большую часть тех фотографий, что у меня на телефоне.

Я продолжил смотреть фотки, пока Сельчук вёл самолёт, и в какой-то момент я задал вопрос.

– Харитон Владимирович, вам надо в город?

– Всмысле?

– Я про родных.

– Только если ты не баба Ванга, чтобы сказать, где они.

Вот так я попал так попал. Оказывается, у него нет семьи.

– Кхм, простите, а что случилось?

– Да ничего. Ушла она от военного, которому нихрена не платили. Больше я её не видел. Даже на алименты не подала!

– Понятно… Извините…

– Да ничего, четверть века уже так живу. Да и не будем о плохом.

Да и я как-то вспомнил, что я теперь типа вооружён и решил каким-то образом пересчитать патроны. В первую очередь, я пересчитал магазины. Включая тот, что находился в пистолете, что лежал в моём кармане… кстати, он был пустым, накопилось четыре магазина по 8 патронов. Значит, мне доступно 32 патрона в магазине и ещё две сотни на развес. Однако я вообще не умел обращаться с оружием и попытка снарядить магазин закончилась фиаско – патрон упал на монитор.

– Так, ты когда-нибудь держал оружие в руках?

– Нет. Даже травмат.

– Плохо. Значится, вот, смотри. – Сельчук отвлёкся от управления и показал основные действия с пистолетом – как перезарядить, где предохранитель, как сменить магазин, как его снарядить. – А теперь попробуй сам.

– Хорошо.

Я взял пистолет в руки и медленно повторил все действия, которые сделал Сельчук. А под конец, я даже снарядил все три магазина, так как один из них снарядили за меня во время обучения.

– Так, вставь магазин в пистолет и поставь его на предохранитель. Скажу сразу, на предохранителе затвор не передёрнется ни при каких обстоятельствах. Да и не нужно. На земле попробуем потренироваться.

– Ладно… Кстати, мы в пятнадцати минутах уже. Начинаю снижение.

– Хорошо, снизься до тысячи футов и лети там. Как подлетим к аэродрому, сделаем облёт на высоте пятисот футов на малой тяге. Хочу точно знать, что там творится.

– Хорошо.

Когда мы долетели до Остафьево, то Сельчук положил самолёт в сильный крен и сделал несколько кругов над Остафьево, только чтобы понять, что аэродром бросили. Как гражданские, которые улетели в свои Куршавели с Дубаями, так и военные, которые там были больше для вида. Да и на снимках было видно, что число военной авиации там резко сократилось.

Не знаю, стоит говорить, что как-то МС-21 заставили лететь с 90-градусным креном на правое крыло. Правда, делали это с американскими движками на подвесе, но всё равно, если что, то запас у этого самолёта точно есть.

– Лёха! – проорал я в салон. – В кабину!

Лёша прибежал через пару минут.

– Что случилось?

– Аэродром заброшен, но посмотри – там вроде остались какие-то машины. Тем не менее, мне придётся пойти с вами. Нужно будет подогнать трап к самолёту. – сообщил я.

– А я думал, что у бизнес-джетов лестницы в дверях. – скептически заметил Лёха

– Не у всех. – вклинился Сельчук. – у мелких самолётов да, есть такие трапы, но у более крупных, даже у переделанных Як сорок два, такой трюк не прокатит. Так что, как он сказал, как только сядем, снаряди пару-тройку человек на поиски трапа, ну и его, по понятным причинам.

– Сделаем. Когда посадка?

– Минут пять, не больше. Готовьтесь.

Алексей вернулся в салон, где в течении минуты все звуки стихли. Значило это одно – все они приготовились к посадке. Тогда и мы это сделаем.

– Смотри, такое ощущение, что ИЛС[15] не работает. Нет маяков подхода.

– Проверить ДМЕ и ВОР[16]?

– Не стоит, всё равно не работает, я уверен. Сядем визуально, никто же не умрёт?

– Плохая шутка. Ладно, шасси?

– Да.

Я выпустил шасси и начал читать контрольную карту. Сельчук её выполнял, как разумеющееся.

Когда мы выполнили все карты, самолёт уже был в минуте от полосы.

Потянулись долгие секунды ожидания. Мы никогда не садились на этом аэродроме, даже в тренажёре. Сельчук держал джойстик так крепко, что мне казалось, что он вырвет его "с мясом". В какой-то момент он взял телефон внутренней связи и скомандовал:

– Сделайте фотографии по левому борту!

За секунду до посадки, когда скорость упала до ста двадцать узлов, включилась сигнализация о скорости сваливания. Я конечно, напрягся. Это было инстинктивно, и я даже потянулся к РУДам, чтобы поднять режим двигателей и не свалиться. Но едва я решил это сделать, меня приятно толкнуло – мы сели. Сразу я переключился и выпустил интерцепторы, Сельчук же активировал реверс. В итоге, нам удалось остановиться через шестьсот метров от торца полосы. Правда, мы рассчитывали пройти восемьсот метров и потом уйти на РДшку, расположенную в километре от торца.

Теперь придётся немного задержаться и прокатиться до ней. Хотя это даже хорошо. Хуже было бы, если бы мы перескочили дорожку. А так, можно немного прокатиться и осмотреться. Конечно, это не полноценный осмотр, но проблем не будет. Мы довольно быстро зарулили на перрон, где остановились, наплевав на разметку.

– Всё, разгерметизирую салон. Движки пока не выключаю. Иди, Паш.

Я быстро накинул пиджак, взял рацию и вышел из кабины.

– Давай ствол. – скомандовал Лёха.

Я протянул ему пистолет, и он снял его с предохранителя и передёрнул затвор, взведя курок.

– Стрелять-то хоть умеешь?

– “Колда[17]” считается?

– Нет! Короче, стволом не маши, держи направленным вниз, потом потренируемся. Кстати, сейчас разберёмся с трапом и научим тебя ствол держать. Ну, пошли!

Я открыл дверь самолёта, заблокировав активацию аварийного трапа. Как только дверь открылась, двое с автоматами резко высунулись, беря под контроль территорию.

– Осматриваются, чтобы нас не постреляли при спуске.

– Ясно. И как?

– Чисто! Можем спускаться!

Между нами и дверью – три с половиной метра, так что всем пришлось свисать, а только потом падать с почти что двухметровой высоты. Конечно, тренированным бойцам такие прыжки конечно не обычные будни, но они вполне способны так сделать, если приспичит. А вот со мной – проблема. Я никогда не прыгал с такой высоты… нет, вообще-то прыгал, но это было падение на батут в Центре подготовки пилотов Аэрофлота, а не на асфальт в каком-то подмосковном аэродроме.

– Так, слушай, мы щас все спрыгнем, а там и ты свисаешь и прыгаешь, мы подхватим.

– Хорошо.

Я сделал так же, как и военные, и всё получилось. Меня довольно мягко приняли, а там уж я встал на ноги и стараясь не отставать от спецов, побежал вместе с ними в сторону стоянки аэродромной техники.

Стоянкой это было назвать ну очень сложно – технику просто побросали ради того, чтобы самолёты могли беспрепятственно проходить по рулёжке. Трап нашёлся почти сразу. Однако переместить его до самолёта было проблемой – в двигателе машины, несущей на себе трап, не было бензина. В итоге, я просто снял машину с передачи и мы всей гурьбой начали толкать машину к самолёту.

Несколько минут усилий не прошли даром – вскоре все в теории могли ступить на подмосковную землю.

Лёша снарядил пару своих людей на поиск транспорта, но сам не пошёл.

– Ты чего?

– А? Да так, вы сказали сфоткать дым слева. Знаешь, что там?

– А должен?

– Руины жилого дома. Посмотри. – Лёха показал мне фотографию, и я сразу понял, что дело в упавшем самолёте.

– Думаешь, там кто-то стал регенератом, и борт грохнулся?

– Вполне. Так… – Лёха взял рацию и скомандовал. – Внимание всем! На территории могут быть регенераты! Действовать тихо и осторожно! В контакт не вступать!

Я посмотрел на фото и на дым и вспомнил, как когда-то мы с Леной хотели продать квартиру моих родителей в северном Чертанове и купить квартиру здесь… но тогда не срослось, а теперь я рад, что так получилось. Но остаётся проблема: как пробиться к моему дому?

Мои размышления прервал Сельчук, появившийся рядом с нами.

– А теперь, хочу услышать ваш план действий, наконец-то. – сказал Сельчук, материализовавшийся около двери.

– Ну значится так. Мы берём два-три микрика, какие найдём, и едем в город. Ехать будем по летальным маршрутам с постоянной перекличкой по радио. А Павел, я так понимаю, ты в самоволку?

– Да. Найдётся какая-нибудь легковушка?

– Щас узнаем. – Лёха взялся за рацию. – Всем доклад! Доложить о ходе поисков транспорта… так, понял вас… отлично, давайте на машине сюда… да вы шутите!

– Ну и что там? – спросил Сельчук

– Нашли "Буханку" в автобусном исполнении, только с завода, сказали, есть ещё "Газель" и "ПАЗик" ноль пятый.

– А что по легковушкам? – спросил уже я.

– Целый автопарк. Часть машин открыта, часть – закрыта. Тебе кстати, какую?

Ещё и издевается.

– Багажник нужен вместительный. И всё.

– Ясно. Давай на парковку, это вон там, за терминалом. Не бойся, мы проверили его, он чистый. Иди спокойно.

– Хорошо.

Я быстро покинул трап и направился к стоянке.

– Проходи, вот, те, что с открытыми дверьми – их можешь выбрать.

– Спасибо.

Да, это по сути, мародёрство, и мне здорово влетит, когда всё раскроется, так что… мне придётся или ехать очень осторожно, или не ехать вообще. Но… у меня особые обстоятельства, так что в суде меня скорее всего, оправдают.

Немного прогулявшись по стоянке, я присмотрел себе Крету не самой первой свежести.

– Парни, вам эта машина нужна?

– Неа. Это кроссовер, а нам нужны вообще внедорожники.

– Хорошо, вы это… Скажите, когда стартуете, я стартану вместе с вами.

– Лады.

11:03. Аэропорт Остафьево, Новая Москва

Около двух часов мы потратили на то, чтобы подготовить всё к началу операции "Исход", как её прозвал Лёха по аналогии с исходом еврейского народа из Египта в Землю обетованную. Сельчук перегнал самолёт так, чтобы мы могли, случись что, немедленно отогнать трап и взлететь в течении нескольких минут. Бойцы Лёхи подогнали весь транспорт, который предполагается задействовать в операции, прямо к трапу.

Кстати про трап: так как счёт в случае неприятностей пойдёт на секунды, то спецы из детонатора сделали стартёр для машины. Стоит нажать на кнопку подрыва, как вдруг включится двигатель трапа, а трансмиссия, переведённая в режим заднего хода, позволит машине на полной скорости отъехать от нас.

Таким образом, как рассчитали Сельчук с Лёхой, в случае чего, на эвакуацию уйдёт до пяти минут, максимум.

Я зашёл в салон бизнес-класса, где уже проходило собрание.

– Смотрите, Миролюбов подкинул нам снимки Москвы, получили только что. – сказал Лёха

Все уставились на 12-дюймовый командный планшет, на котором отобразилась картинка Москвы.

– Смотрите, судя по всему, крупные скопления регенератов находятся около… Блин… Фриц, это северное Чертаново! Сам ты не поедешь, поедем вместе.

– Кстати, а где ты должен был быть?

– По идее – здесь, координировать действия. А теперь – будем прорываться. Так! Смена планов: кто едет на Пазике – едут со мной.

– Так точно!

– Паш, машину не бери, едем на автобусе.

– А как же люди?

– Слушай, Пазик у нас вообще резервная машина на случай неприятностей, так что ничего не теряем. Нам надо вывезти человек тридцать, с лёгкостью утрамбуем их по машинам.

– Ясно…

– Так, ещё есть крупные скопления… Кто у нас внутри третьего транспортного?

– Эм… только жена Вовки Паслёнова, а что? – ответил спецназовец.

– Свяжись с ней, если телефон работает, уточни её статус.

– Хорошо!

– Что случилось? – спросил я.

– Там сплошные регенераты. Есть риск, что мы не пройдём. Если что, то её придётся бросить… чёрт… как же Вовке сказать.

– Друг?

– Мы все друг для друга как братья. И врать ему…

– Мда уж…

Пока мы отвлекались на все эти сантименты, вбежал спец, кого послали позвонить.

– Лёха! Есть связь! Даю громкую.

Тот бросил прорезиненный смартфон неизвестной мне модели на столик, и включил громкую.

– Женя! Это Лёха Алфёров, слышишь меня?

– Слышу тебя, что случилось? Где Володя?

– Володя в Кирове, слушай, ты сейчас дома?

– Нет, я сейчас у сестры в Красногорске, помнишь, где это?

– Помню. Так, сестра с тобой?

– Да. Она в уборной.

– Слушай сюда! Сейчас же собирай все свои вещи, мы едем за вами.

– Сколько вас ждать?

– Часа два-три. Мы в Подмосковье.

– Хорошо, ждём вас.

Стоило начаться коротким гудкам, Лёха удовлетворённо плюхнулся в кресло.

– Пронесло… так, Дима! Обзванивай всех! Нужно узнать, кто ещё жив.

– Сделаю.

Лёха встал с кресла и хлопнул меня по плечу.

– Пошли, Фриц, будем учиться стрелять.

– Слушай, кончай уже.

– Согласен, но так мы будем знать, что ты есть ты.

– Ладно… попробую принять… кстати, а где мы будем стрелять?

– Щас разберёмся.

Мы покинули самолёт, и пошли в терминал. На месте, Лёха достал несколько листов А4, расчертил на них мишени и начал меня тренировать.

– Так, готовься стрелять. Сразу скажу: не пытайся палить сразу, ничего не выйдет. Сначала соберись, возьми пистолет обеими руками и прицелься. Смотри через прицел. Максимальная дальность выстрела здесь – метров двадцать пять, но дальше двадцати стрелять не стоит – там разброс сумасшедший. Так что, максимальная дистанция реально эффективного боя – метров десять. Учитывай это и знай, что стрелять можно не всегда. Надо почувствовать своё сердце и выстрелить ровно между ударами сердца. Иначе – промахнёшься. Так, а теперь давай.

– Хорошо.

Я взял пистолет в руки, как он мне показывал и прицелился.

Дождавшись, как мне показалось, промежутка между ударами сердца, я нажал на спусковой крючок.

Рука немного дёрнулась вверх, а из ствола показалась небольшая струйка пламени. Спустя долю секунды мишень дёрнулась, оставив дырку прямо в её центре.

– Мать моя женщина! Ты что, стрелял что ли уже?

– Нет. Я даже автомат на стрельбищах не держал.

– Плохо… но всё равно, отстреляй магазин, хорошо?

– Ладно.

Я вновь прицелился, и зная уже про разброс пули, немного увёл ствол в сторону, когда прицелился в дальнюю мишень. За полминуты магазин из 8 патронов опустел. Сигналом к окончанию стрельбы стал заклинивший в открытом положении затвор.

– Лёха, кажись я его сломал.

– Да ну? – он взял пистолет в руки и за секунду привёл затвор в изначальное положение. – когда в пистолете кончаются патроны, то затвор после последнего выстрела остаётся в таком положении для обеспечения более быстрой перезарядки. Кстати, посмотрим, как ты пострелял.

Он пошёл и собрал все мишени, которые я перестрелял.

– Да вы издеваетесь! Твоего деда что, снайпер подстрелил?

– Нет, немецкий "мессершмит".

– Понимаю… просто думал, что наши деды были по разные стороны фронта.

– Нет, они были на одной стороне.

– Но всё равно, почти все в десятку, и это от человека, который держит пистолет впервые в жизни!

Внезапно нашу тренировку прервал спецназовец, вбежавший в терминал.

– Вася, что случилось?

– Короче, обзвонил всех, все живы. Не на месте только Женя Паслёнова и мои. Они все на даче под Солнечногорском.

– Это… приплыли. И как мне их забрать? – думал Лёха.

Я почти уверен, что с его невестой случилась трагедия, и именно поэтому он нашёл себе утешение в службе и помощи своим товарищам, которых он то ли в шутку, то ли всерьёз называет братьями.

– Кхм, я конечно всего лишь гражданский, но если нужно, то могу сгонять в Солнечногорск. У меня машина стоит в паркинге дома. Так что… что на МКАДе?

– Вроде как, дорога забита напрочь. Честно, даже не знаю, как вы прорвётесь? Ладно, мы, вооружены до зубов, но ты-то, простой гражданский, который ствола в жизни не держал. Так что… Какая у тебя тачка?

– Дефендер пятилетний.

– Епать… ты ж пробьёшься почти где угодно.

– Да… с дуру купил у соседа, тот валить хотел, но не успел.

– А чё хотел валить то?

– Да, по финансам по самое не балуй. А сам был падок на подготовленные внедорожники.

– То есть, твоя машина подготовлена ко всему?

– Ну как сказать… оборудование штатное, так что не особо. Кстати, а что по бандитам.

– Мля… а реально, там же не только регенераты, но и дегенераты. – заголосил другой спецназовец.

– Вася! Держи при себе, хорошо?

– Окей, босс…

Лёха ещё полчаса рассматривал снимки Москвы, чтобы понять, где мы могли нарваться на себе подобных.

– Короче, у них, я не знаю, одна это сила или несколько, но у них посты около Химок, на Новорижском и на Минском. Это не считая блоков на Дмитровском, Ярославском, Новорязанском и на Энтузиастов. Открыты только Каширка, М четыре, ну и всё к югу. Как говорил Мирославский, юг Москвы или под контролем силовиков, или под регенератами. Короче, ехать надо по ЦКАДу через Калужское или Симферопольское шоссе.

Я быстро построил маршрут на телефоне и чуть не выпал в осадок, когда нафигатор выдал маршрут и расстояние в 180 км и время в пути в три часа. Я показал расчёт маршрута Лёхе.

– Да неужели? Тут часов пять пилить. Короче, сначала вывозим тех, кто в Москве, а потом будем думать над дорогой в Солнечногорск. Начинаем!

– Хорошо.

12:41

Мы бегом пробежали до самолёта, где я взял из своей сумки ключи от квартиры, гаража и машины и прыгнул в Пазик, который изменил маршрут чисто ради меня.

– Ну что, погнали.

– Поехали. "Моисей" начал движение. – отрапортовал Лёха в рацию.

– Это "Аарон". Начал движение. – послышался ответ по рации.

– Это "Иаков". Начал движение.

Это наши позывные на миссию. Их мы выбрали исходя из названия операции. Три машины быстро двигались по пустому Варшавскому шоссе и уже через пятнадцать минут достигли Бутово. Там же нам пришлось снизить скорость из-за смога – похоже, что кто-то поджёг дома в попытке сжечь регенератов.

Я достал телефон в надежде поймать связь, и она была, несмотря на пожар.

Я набрал Лену, и через минуту она ответила.

– Да, Паш. Ты где?

– В Бутово. Собирай вещи, мы будем через полчаса.

– Как? Как ты успел?

– Ловкость рук и никакого мошенничества! Кто-нибудь ломился в дверь?

– Только Савелич, но я его не впустила, как ты сказал.

– Правильно… будь готова,  люблю тебя.

– И я тебя.

Машина "Аарон" ушла в сторону Орехова, а "Иаков" – на Красногорск

– "Аарон", "Иаков". Счастливого пути.

– Вам того же, "Моисей".

Только к концу пути смог развеялся, и мы увидели толпу регенератов.

– Эдик! Коля! За огнемёты!

– Есть! – крикнули оба.

Кстати, я ведь ни разу не видел их лица, скрытые балаклавами. Единственный, кого я видел, так это Лёху.

Через две минуты перед лобовым стеклом появились струи горючей жидкости, а через несколько секунд и пламя. Я никогда не видел огнемёты в действии, так что я смотрел на их работу с детским восторгом. Да и регенератов мы все увидели впервые в жизни. Так что Лёха фотографировал их на свою “зеркалку”, а я тупо рассматривал. Единственное, что мне бросилось в глаза, так это то, что на многих были следы или от укусов, или от огнестрельных ранений. Причём все они были затянуты кожей. Мне на глаза попался один такой. У него не было половины головы, видимо зарядили из дробовика, как сказал Лёха, но тот не умер.

– Щас сделают работу и мы продолжим движение.

И он оказался прав. Через три минуты мы продолжили движение сквозь обугленные останки регенератов.

– Думаю, это наповал. Тут как минимум, градусов восемьсот.

– Офигеть.

– Ага.

Мы без особых проблем добрались до моего дома. Территория вокруг выглядела так, словно люди просто не вышли на улицу и всё. Конечно, можно сказать, что все наши соседи смылись, так как у многих были возможности для этого, но что-то мне не давало покоя. "Авеню 77" вообще – дом для богатых людей. Но мои родители, так как они владели сетью небольших, но прибыльных кафешек, смогли купить себе эту трёхкомнатную квартиру, частично потратив "немецкие" валютные накопления.

А когда родители лет семь назад решили уехать "к своим" на Алтай[18], то они оставили квартиру мне, сказав, мол, "заведёшь жену, приведёшь сюда и семью создашь". Они реально так сказали, и были рады, что я познакомился с русской, а не с немкой, как у нас иногда происходит.

Так что, мне можно было не бояться за Лену. Здесь были все крупные сетевые магазины, иными словами, все условия.

Я попросил Лёху сопроводить меня, мало ли что случится.

Автобус пришлось оставить где-то в метрах пятистах от подъезда. Стоит сказать, что весь жилой комплекс построен по странной схеме: первые несколько этажей занимает что-то торгового центра вместе с парковкой, а только на них уже построены жилые дома. То есть, первый этаж фактически является третьим или даже четвёртым, а к подъездам можно попасть только преодолев крутой подъём.

Я уже хотел дёрнуть дверь на себя, как увидел, что домофон работает, значит – электричество всё ещё есть.

Когда мы вошли, то на нас вышел местный консьерж Анатолий Савельевич.

– Стой, или стрелять буду! – он вытащил свою "Сайгу-12", которая не стреляла из-за разрыва ствола.

– Савельич, хорош людей дурить! Свои!

– Быть того не может, Гоффман.

– Здравствуйте, простите, что мы так ворвались.

– Да ничего, а это что за солдат удачи?

– А? Он со мной. Мы думали, здесь будут эти, регенераты.

– Да не было таких. Никого здесь не осталось. Только невеста ваша да я. Всё.

Мы с Лёхой прошли на лестницу и начали подыматься на тридцать седьмой этаж.

Весь этот путь мы преодолели за полчаса, и когда я впервые за четверо суток оказался у порога дома, то меня охватила тревога. Лёха это заметил и изготовился к стрельбе. Я решил демаскировать себя и нажал на звонок. По ту сторону двери раздалась приятная птичья трель. Я понял, что зря переживал, так что махнул рукой, чтобы Лёха убрал ствол.

Ещё через пару секунд замки на двери стало открываться. Когда же открылся последний замок, у меня заколотилось сердце, причём случилось это так сильно, что я даже схватился за грудь.

Дверь отворилась, и в меня влетела Лена, сразу обняв меня и прижав к себе.

– Ты приехал… – шёпотом, со слезами, прошептала она.

– Конечно, я приехал, как я мог. – ответил я, запустив руку в волосы.

Мир для нас словно сжался до одной точки, которой и были мы.

– Кхе-кхе! Вы тут вообще-то не одни! – сказал Лёха.

– А-а-а-а-а-а! – завопила Лена.

Я конечно не удивился, что она испугалась, но это – то, что мне ну вообще не надо. Так что мне пришлось проявить грубость и рукой закрыть ей рот.

– Быстро в квартиру!

Мы быстро зашли в квартиру.

– Попрошу что это называется, разуться. – сказала Лена.

Алексей быстро расшнуровал свои берцы и он взялся за рацию.

– “Моисей”, говорит “Первенец”. Там помощь нужна кому-нибудь?… Понял вас, ну не знаю что, пообедайте там!…

Видимо никому помощь сейчас не нужна, так что Лёха скомандовал отбой.

– Лена, познакомься, майор Алексей Алфёров, командир отряда ССО, ну и причина, по которой я смог так быстро добраться до тебя.

– Так, вы выглядите… как это говорят подростки, няшно?

– Ну так, кого попало бы я не выбрала!

Это верно. Кого попало она тут же выпроводит в окно.

– Лёх, у меня сколько есть времени?

– Вообще – сколько хочешь, но по идее –  не больше часа. Не хочется мне оставаться в Москве на больший срок.

– Ладно.

Я ушёл в комнату, где начал складывать вещи в старый туристический чемодан. Да, конечно он уже поношен, но по крайней мере, выделяется на багажной ленте, плюс, в нём ехали мои вещи во время переезда в Россию. Так что… я его никогда не выброшу. Так, что-то я отвлёкся. На сбор вещей у меня ушло минут двадцать. Следом в чемодан отправились накопители и жёсткие диски из компьютера и ноутбука. Последним в чемодан отправились документы. В небольшой рюкзачок, который я откопал в задворках шкафа, отправились драгоценности и сменная одежда, так как я уже четвёртые сутки в форме.