Сергей Валентинович Богачев
Венская прелюдия

© Богачев С., 2022

© Андрей Недал, художник, 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Предисловие

1891 год, 11 июля[1]

Броненосец «Marengo» во главе Северной эскадры шёл к своей цели на среднем ходу. Восемь столбов густого чёрного дыма – по числу судов в конвое – обнаруживали их присутствие далеко на горизонте, но погода в Балтийском море стояла безветренная и паруса никак не могли помочь эскадре развить нужную скорость.

Старшие офицеры, находившиеся на мостике, напряжённо всматривались вдаль по курсу, ожидая любой команды контр-адмирала Жерве.

– Полный вперёд! Выжать из машины максимум! – скомандовал Жерве, вооружившись подзорной трубой.

– Есть полный вперёд! – прозвучало в ответ.

Где-то в чреве броненосца голые по пояс кочегары, получив команду с мостика, принялись быстро кормить углём восемь раскалённых котлов. Трёхметровый бронзовый таран, скрывавшийся под ровной поверхностью Маркизовой лужи[2], поднял перед собой мощный водный вал.

– Вот он, Кронштадт… – тихо произнёс контр-адмирал, заставив этим командира корабля приблизиться к себе на пару шагов. Самое худшее, что может произойти в боевом строю, – это пропустить или не расслышать приказ командующего эскадры. – У вас есть мечта, капитан Боссю?

Эту фразу командир броненосца расслышал, и она показалась ему в этой обстановке довольно неожиданной и странной:

– Так точно, господин контр-адмирал!

Жерве разглядывал в подзорную трубу приближающиеся контуры крепости:

– Доложите о своей мечте!

– По возвращении в Тулон мечтаю получить известие о том, что у меня родился внук, господин контр-адмирал! Одни женщины в семье!

Жерве, не отрываясь от линзы трубы, ответил:

– А я счастливей вас, капитан первого ранга Боссю! Я вижу свою мечту! Орудия левого борта заря…жай!

Команда пронеслась по броненосцу, и канониры в подпалубном помещении забегали в спешке, но каждое их движение было мастерски отточено и подчинено единственной цели – между приказом командира эскадры и выстрелом должно пройти не более двух секунд.

– Орудия основного калибра обоих бортов – цель по курсу! – скомандовал контр-адмирал.

По оба борта от чадящей чёрным дымом трубы, издавая металлический скрежет, натужно начали вращаться круглые, защищённые бронёй барбетные установки. Орудия, способные выплюнуть с немыслимой скоростью снаряд весом двести шестнадцать килограммов, повернулись в сторону крепости. Расстояние между эскадрой и фортами Кронштадтского гарнизона неумолимо сокращалось…

Глава I. Монах

1882 год, 22 мая

В свете газовых фонарей Александр Либерт, чиновник дипломатической миссии России в Вене, тень своего преследователя совершенно не заметил.

Несмотря на юный для дипломатической службы возраст (господину Либерту не так давно перевалило за тридцать), младший секретарь посольства славился сноровкой, наблюдательностью, острым умом и феноменальной памятью, что быстро сказалось на его карьере.

Австрийские предки в третьем поколении по мужской линии наградили господина Либерта не только фамилией и тирольским акцентом. В семье Сашу любили сравнивать с прадедом, состоявшим на службе при русском дворе ещё в смутные времена Петра II I. От первого в России Либерта его правнук унаследовал светлые прямые волосы, продолговатое, при этом скуластое, лицо, рост далеко выше среднего, которому позавидовал бы любой тевтонский рыцарь, и сильные длинные руки. Коричневая егерская шляпа с лихо загнутым кверху пером и зелёным шнурком, слегка потёртый жакет такого же цвета со множеством пуговиц создавали господину Либерту правдоподобный образ небогатого провинциала, прибывшего в Вену по каким-то своим очень важным делам.

Долговязая фигура дипломата представляла собой идеальную цель для слежки. Александр Либерт на голову возвышался над толпой деловито снующих горожан, и его покачивающееся белое перо на шляпе позволило человеку в плаще с накинутым на голову капюшоном отстать ещё шагов на тридцать, чтобы не привлекать к себе внимание.

Крупные, но редкие капли дождя оставляли на больших серых камнях мостовой чёрные отметины, словно какой-то неряшливый уличный живописец резко стряхнул свою кисть перед тем, как снова коснуться ею палитры. Чёрных клякс становилось всё больше. Женщины, и так спешащие домой в это позднее время, суетливо приподнимали подолы своих платьев, чтобы ускорить шаг. Мужчины озабоченно поправляли шляпы, пропуская вперёд торопящихся фрау. Дождь становился всё сильнее, но пока не настолько, чтобы вызвать у прохожих желание скрыться в какой-нибудь арке или подворотне. Он лишь покрыл булыжник мостовой равномерным слоем влаги.

– Осторожней! – Либерт попытался поймать за локоть пожилую торговку, оступившуюся на скользком камне, но та упала настолько неловко, что даже молниеносная реакция «тирольца» не спасла ситуацию. Корзина с аккуратными шариками разных сортов сыра упала рядом с женщиной, перевернувшись вверх дном.

Человек в плаще с накинутым на голову капюшоном на мгновение остановился. Суетиться было не в его правилах. Белое перо долговязого русского исчезло из вида, но преследователь лишь слегка приподнял капюшон, чтобы осмотреться. Так и есть. Людей на площади Штефансплатц стало заметно меньше, и справа от собора святого Стефана виднелось нужное перо. «Тиролец», нисколько не опасаясь запачкаться, опустился на одно колено и, после того как помог подняться пожилой женщине, принялся собирать в корзину разлетевшиеся головки сыра. Фрау, раздражённо отряхнувшись, сменила выражение лица на благостное, вежливо кивнула галантному провинциалу и поспешила удалиться восвояси. Александр Либерт, не отрывая взгляда от мостовой, неспешно продолжил свой путь в сторону российского посольства.

Чиновник двигался настолько медленно, что при его росте, при соответствующей длине ног и шага человеку в плаще издалека показалось, будто его цель стоит на месте или топчется в нерешительности. Этот факт совершенно не устраивал полного низкорослого итальянца, прятавшего под капюшоном своего монашеского плаща не только приметную, полностью лишённую волос голову, но и длинный обоюдоострый кинжал, которым охотники пользуются для разделки дичи.

Уже более получаса итальянец преследовал свою цель. Его интересовал небольшой, но плотный тубус, который Либерт уложил в рукав своего сюртука. Это приспособление русский дипломат изготовил буквально в течение пары дней из папье-маше. Плотная трубка из многослойно склеенных между собой кусочков нарезанной бумаги надёжно закрывалась крышкой из такого же материала, прикреплённой к тубусу коротким пеньковым шнурком, и могла вместить в себя несколько листов писчей бумаги, аккуратно свёрнутых в трубочку. Сколько их туда помещалось, итальянец догадаться не мог. Диаметр тубуса был настолько невелик, что его края совершенно не выпирали из-под ткани.

Джованни (именно так звали невысокого итальянца, скрывавшего свою колоритную внешность под монашеской накидкой) в свои почти пятьдесят лет досконально познал актёрское ремесло и владел им в совершенстве. Походка уставшего монаха, прятавшего от дождя свою лысую голову под коричневым капюшоном из плотной ткани, наблюдательному очевидцу могла указать лишь на одно – этот человек, по всей видимости, хронически страдает какой-то болезнью ног. Ещё пара лет такой аскетичной жизни, и этому монаху понадобится клюка. Он переставляет ноги медленно и тяжело, переваливаясь из стороны в сторону. Так основательно и медленно старый, видавший жизнь гусь бредёт на водопой годами истоптанной тропинкой. Стопы его, будто лапы птицы, осторожно ощупывают основу, на которую в следующую секунду переместится грузное тело. Взгляд его устремлён вниз, к ногам, в поиске возможных препятствий. Изредка колпак его приподнимается, давая возможность маленьким колючим глазам глянуть шагов на сто вперёд и сориентироваться между фасадами домов, увенчанных остроконечными крышами.

Александр Либерт немного ускорился, взяв курс на одну из узких улочек, под углом уходивших с площади в старый город. Заметим, однако, что причиной того стал всего лишь усилившийся дождь, а не какие-то тактические соображения русского дипломата. «Тиролец» совершенно потерял бдительность, и тому была причина. Сегодня он добыл оригинал важного документа, и не откуда-нибудь, а из дома самого графа Густава Кальноки, министра иностранных дел. Любой другой шпион радовался бы такой удаче – от этой тайной бумаги зависели судьбы европейских народов, династий, перспективы войны в тесной и озлобленной Европе. Но нет…

Господин Либерт, имевший при русском посольстве в Вене совершенно не публичную миссию, со своими секретными делами поначалу справлялся отменно. Имея дипломатический статус, видный блондин с безупречным немецким регулярно посещал приёмы и балы, вращался в высшем свете и слыл гурманом. Благо солидное состояние позволяло ему не злоупотреблять казёнными деньгами и не отчитываться ни за один гульден, потраченный в своё удовольствие и для пользы дела. Меньше отчётов – меньше глаз. Свои личные расходы на «представительскую деятельность» Александр грамотно совмещал с мелкими радостями – частыми романами и долгими часами за карточным столом. Круг общения господина Либерта за год службы в Вене разросся пропорционально его обаянию и общительности. Банкиры, состоятельные коммерсанты, полковники и просто светские пижоны, вхожие в самые уважаемые дома, – все они раз или два в неделю, будучи в подпитии, делились со своим новым другом новостями и слухами столицы. По возвращении в посольство, в котором господин Либерт имел двухкомнатные апартаменты на третьем этаже, все сплетни тщательно конспектировались. Со временем стопка этих дневников превратилась в полку внушительных размеров, забитую аккуратно прошитыми гроссбухами.

Чем больше накапливалось записей, тем больше Либерт напоминал грозовую тучу. Раз в неделю, по вторникам, посол Убри принимал у младшего секретаря Либерта краткий доклад о персонажах из высшего света, которые в силу своего служебного положения могли бы представлять интерес для министерства иностранных дел. С каждой неделей доклад становился всё короче, в нём появлялось всё больше воды, и посол всё чаще озабоченно потирал лоб. Указать Либерту на откровенные отписки он, конечно, мог, но не более. А отчитываться перед Петербургом приходилось лично послу.

Сквозь нарочито официальный тон посла Убри Александр отчётливо слышал укор и даже ноту недоверия. Месяцы кропотливой работы – и ни одного толкового источника информации. Сплошные коммерческие интриги и хитросплетения, списки кочующих от одного графа к другому любовниц, да и неубедительный компромат на нескольких высокопоставленных армейских и полицейских чинов. Пыль и мусор – так сам для себя Либерт охарактеризовал многомесячные результаты своей светской жизни. Следовало искать свежий источник информации, и явно – не за карточным столом.

Альтернативой воскресному клубу прожигателей жизни Александр Либерт избрал имперскую библиотеку. Шаг, на первый взгляд, чудаковатый, но дипломат всегда безропотно подчинялся своей интуиции, а она однажды и отправила его в Хофбург[3], благо связей в высшем свете он приобрёл за эти месяцы достаточно. Проиграв одному из высших смотрителей дворца крупную сумму, Либерт отдал её тут же наличными, за что и был одарен допуском в библиотеку.

Ещё несколько недель в помпезных залах дворца привели перевозбуждённую психику Александра в состояние гармонии и покоя. Тому способствовала камерная тишина, редкое общество профессуры и обилие интереснейшей литературы. Первое, что сделал Либерт, оказавшись в этих залах, – так это отдал должное скончавшемуся почти пятьсот лет назад герцогу Альбрехту третьему, положившему начало этой коллекции старинных манускриптов, которая со временем переросла в одну из лучших библиотек Европы.

Господь послал ему удачу в виде миниатюрной шатенки, не обделённой природной грацией, но не блещущей красотой. Это был тот типаж девушки, которая прекрасно (скорее всего, со слов своих недобрых подруг) знала себе цену, звёзд с неба не хватала, но жила в ожидании своего счастливого случая. Повстречай Либерт её в опере, он никогда не обратил бы на неё внимания. Но здесь, среди специфического запаха состарившейся за века бумаги, в обществе ничего не видящих дальше своего носа учёных мужей, появление этой особы вызвало у дипломата искренний интерес.

До сих пор Александр не понимал – юная грация уронила толстый фолиант возле него специально, или всё же так распорядилась судьба?..

В оперу они всё-таки попали. Через неделю. Там Либерт лично удостоверился, насколько коварными могут быть женские ухищрения в вопросах красоты. С ним под руку в зал шла сногсшибательная красавица с томным взглядом, преисполненная манер и блеска.

Привыкший играть первую скрипку в любом флирте, Александр поначалу даже опешил – настолько напористой оказалась Анна. Она при всяком случае подчёркивала божественное провидение, заставившее её именно в тот день прийти в библиотеку.

Поначалу Александр заподозрил недоброе. Неужто ему подослали эту скромняжку, чтобы разобраться в тонкостях его истинной миссии при посольстве? Нет, не похоже… Она слишком образованна для этого. Цитаты Лейбница[4], которыми она сыпала невпопад, никак не способствуют установлению близкого телесного контакта, да и воспитание девушки явно не позволяло перейти грань дозволенного. С таким подходом она будет добиваться своего до следующей Пасхи.

– Скажите, Анна, откуда это редкое для девушек вашего возраста увлечение науками и философией? – спросил её однажды Александр с высоты своего роста.

Девушка нисколько не смутилась. Очевидно, с этим вопросом она сталкивалась уже не единожды:

– Мы с Германом на следующей неделе начинаем изучение трудов Лейбница по математике и философии. Скажу вам, дело это нелёгкое даже для меня, что уж говорить об одиннадцатилетнем мальчике.

Либерт выдержал паузу, чтобы не выказать своей излишней заинтересованности, и только потом спросил:

– Герман, это ваш брат?

– Ни в коем случае! – воскликнула Анна. – У меня не может быть такого взбалмошного, привередливого и капризного брата! Это маленькое чудовище… – Девушка осеклась, покрылась пятнами румянца и опустила взгляд.

Александр, как настоящий мужчина, посчитал нужным не обратить внимания на этот лёгкий казус и отвлёкся на звёзды, особенно ярко светившие этой ночью. Луна висела над обрезом линии крыш совсем молодым серпом, и её скудный свет совершенно не затенял чистое ночное небо Вены над городским парком.

– Он меня просто терзает. Встаёт когда хочет, совершенно не слушает, у него на столе среди книг постоянно десятки оловянных солдатиков, которые отвлекают его. Он называет меня «фрау» только в присутствии отца. При нём – дааа! Он шёлковый! Но стоит господину Кальноки выйти из классной комнаты, как идеальный ребёнок превращается в сущего демона.

– Вы никогда не рассказывали, Анна, чем занимаетесь, кроме посещения библиотеки, – заметил Александр, положив свою руку поверх её миниатюрной ладони.

– Я работаю в доме графа Кальноки. Моя основная обязанность – учить его сына. Даже не знаю, как долго мне удастся там задержаться. В середине июня граф обещал устроить сыну экзамен с привлечением именитых учёных. История, философия, математика. Мне тяжело себе представить, что со мной случится после того, как эти экзаменаторы раскроют графу глаза на уровень подготовки его сына. Лучшим вариантом для меня станет увольнение, и хорошо, если граф заплатит отступные. А ведь он может и не дать рекомендательного письма, и что тогда?

У Либерта подкатил комок к горлу. Это была не жалость к девушке, явно и безответно проявлявшей к нему свои пылкие чувства. Это было то ощущение, которое преследовало его, когда на стол в прикупе ложилась нужная карта. Его агент служит в доме министра иностранных дел Австро-Венгерской империи! Нужно будет доложить об этом Гирсу[5] личной депешей, в обход всех правил субординации, нечего отдавать послу свои лавры.

С того дня роман Александра и Анны закрутился с новой силой.

Каждое свидание начиналось с того, что Либерт выслушивал жалобы молодой учительницы на своего несносного ученика. Со временем Анна всё больше улыбалась. Советы Александра о том, как укротить бушующего ребёнка, давали свои плоды. Мальчик искренне удивлялся переменам, которые произошли с его учительницей, – голос Анны стал строгим, она больше не упрашивала – она приказывала. Когда в ход пошла указка, маленький демон поначалу затеял истерику, но указка хлопнула его по голове второй раз. С этого момента у девушки не осталось никаких сомнений – Герман экзамен сдаст. Его оловянные солдатики отправились в сундук до середины июня.

Господин Кальноки всё чаще стал замечать, что учительница утром появляется со странным выражением лица. Она будто хронически не высыпалась, но выглядела абсолютно счастливой. Голос её стал звонким, осанка выпрямилась, появилась уверенность в речах и походке, куда-то пропала та миловидная скромность, благодаря которой супруга министра, скрипя зубами, согласилась принять в свой дом столь юную особу. Откуда было графу знать, что причиной бессонных ночей учительницы стал долговязый блондин с русским подданством…

В один прекрасный день Александр решил, что фундамент их отношений с Анной достаточно прочен, чтобы раскрыть карты.

– Ты спрашиваешь, почему я так опечален? – спросил он у своей любовницы после очередного взрыва страсти.

Анна прильнула к нему всем своим хрупким телом, закинула на его колени свою ногу и ладонью нежно повернула к себе его лицо:

– Да. Я только начала жить. Человек, который счастлив, особенно остро чувствует несчастье другого. Я делюсь с тобой своим счастьем, но вижу, что этого недостаточно. Ты живёшь с камнем на душе. Расскажи, станет легче. А может быть, я смогу помочь?.. Кстати, Александр! Вы так и не рассказали, друг мой, где служите! Скорее всего, в этом и есть проблема…

Либерт долго молча сопел, Анна его уговаривала, одарила ещё раз своей любовью, и только после этого Александр решил идти в наступление:

– Я служу в российском посольстве.

– Как австриец может служить в русском посольстве? – искренне удивилась девушка.

– Я австриец по крови, и то лишь на одну восьмую. Я дипломат. И скоро меня переведут в Петербург.

В маленькой комнате под острой крышей на третьем этаже, которую Либерт снял для их ночных свиданий, повисла тишина. Сквозь открытое окно отчётливо слышался звук ударов подков о мостовую на соседней улице.

– Нет, нет, нет… Такого не может быть, я тебя не отпущу, Алекс! – Острые ногти Анны неожиданно впились в грудь Либерта, от чего он невольно вскрикнул.

– Боюсь, Анечка, нас никто спрашивать не будет, – ответил Александр, поглаживая кончики её длинных волос.

– Анечка? – удивлённо переспросила девушка.

– Ну, ты же теперь знаешь, что я практически русский. Так у нас называют любимых женщин по имени Анна. – Либерт сам поймал себя на мысли, что в этот момент сказал искренне.

– Но если любимая, разве можно меня бросить? Почему тебя высылают из Вены?

– Не высылают, а отзывают. Такая служба. Ничего не поделаешь. В министерстве считают, что от меня мало толку, – Либерт разговаривал шёпотом.

– А в чём твой толк измеряется? – Анна немного привстала на измятой постели, чтобы видеть глаза своего возлюбленного. – В чём?

– Любимая, это дело взрослых мужчин. Хитрых, ушлых, смелых. Тебе зачем это знать?

– Как зачем? Почему ты спрашиваешь у меня об очевидных вещах? Я буду бороться за тебя. Я буду помогать. Если ты уедешь, Герман узнает всю силу моей ярости, и граф меня тут же уволит. И всё. Жизнь закончена. Ты этого хочешь для своей Анечки? У нас ещё есть время, чтобы исправить положение? Ты же мне помог поставить на место этого малолетнего дьявола. Давай я подумаю, что можно сделать с нашей неприятностью.

«С „нашей“, – отметил для себя Либерт. – Она горит, как свеча на свежем воздухе».

– Толк моей работы измеряется в документах. В секретных документах для моего ведомства. Я шпион, Анечка.

– Можно подумать… Прямо-таки шпион. Ты понимаешь разницу между шпионом и дипломатом? Ты служишь своей стране, а я – тебе. Вот, к примеру, граф имеет обыкновение брать документы для работы домой. Ты спросишь, откуда я это знаю? Твоя Анечка наблюдательна. Кальноки два раза в неделю прибывает домой в сопровождении секретаря. Ну, может, он и не секретарь, а какой-то курьер. Но у него в руках всегда коричневая папка, опечатанная сургучом. А следующим утром, когда я прихожу на уроки, граф ждёт этого секретаря, чтобы передать ему эту папку обратно. Только печать там уже графская. И они в одной карете уезжают в министерство. В этой папке не письма же любовнице, правда? Думаю, Германа перед экзаменами ждёт усиленная подготовка, поэтому никто не удивится, что я задерживаюсь до вечера. А в ночлеге мне никогда не отказывали. Даже комната есть специальная. Под крышей. Как здесь.

Либерт не верил своим ушам. То, к чему он не знал, как подступиться, само плыло в руки. Доступ в кабинет министра. Пусть чужими руками, но какая разница?

– Нет, любовь моя. Ты потеряешь всё. Может быть, и свободу. Это слишком рискованно, – ответил Александр тоном, не терпящим пререкательств.

– Но в противном случае я потеряю тебя. Не заставляй меня повторяться, – в унисон сказала Анна.

В её голосе сквозила нотка раздражения, что вызвало у Либерта искреннее удивление. Девушка до сих пор себе такого не позволяла.

– Особо важные документы граф кладёт в секретер, запирает его, но ключ оставляет в замочной скважине. Я уже не раз на это обращала внимание. И, естественно, твоя задача – вернуть документ на следующий день утром. Даже если я не успею прошмыгнуть к нему в кабинет, он уедет на службу. А до вечера я точно верну. Дубликат ключа я тоже сделаю, это не сложно. В доме все передвигаются как угодно, а мне разрешено пользоваться библиотекой графа, которая находится в смежной комнате. Прекрасно я придумала, не правда ли, мой хороший?

Следующее свидание влюблённых получилось необычно коротким. Пара прогуливалась под ручку, и фрау очень эмоционально что-то доказывала своему высокому спутнику. Тот только кивал в ответ, но иногда умудрялся вставить пару слов. В глухом углу городского парка девушка резко развернулась и, поднявшись на носочки, прильнула к его губам. Поцелуй получился долгим настолько, что девушка успела передать мужчине какой-то конверт. Высокий блондин некоторое время вертел его в руках, а когда повернулся лицом к густым зарослям, то уже вставлял в широкий рукав предмет, похожий на небольшую трубку.

Так видел это действо со стороны невысокий монах, спрятавшийся слева в нескольких десятках шагов за аккуратно подстриженным кустарником. Как только влюблённые расстались, простившись лёгким поцелуем, монах пошёл следом за «тирольцем» в шляпе с белым пером.

Александр Либерт настолько погрузился в мысли об Анне, что полностью потерял бдительность. Мысли об успехе отошли на второй план. Сейчас он думал только об одном – как она рискует ради того, чтобы они были вместе. Или, всё же, это коварная ловушка? Если окажется, что документы из кабинета графа обрели силу международного договора, то весь расклад сил в Европе меняет конфигурацию. Тогда он, Александр Либерт, – первая скрипка в оркестре министерства иностранных дел Российской империи, и депешу Гирсу нужно отправлять лично. Ради этого стоит нарушить все предписания, субординацию и этикет. К чёрту этого посла Убри! Ничего дальше своей тонкой шеи он не видит.

А если это умело состряпанная провокация? Тогда полный провал всей карьеры, насмешки последнего клерка в ведомстве и ссылка в Петербургский архив. В лучшем случае – архивариусом, а так – полы натирать.

Пока Либерт оценивал искренность порыва своей новой возлюбленной, он успел пройти от Штефансплатц приличное расстояние. Около пяти кварталов. Совершенно неожиданно получив толчок слева, мужчина не успел сгруппироваться и, споткнувшись, укатился в маленькую арку, что вела во двор между жилым домом и кондитерской лавкой. Сверху навалилось что-то коричневое и тяжёлое. Первый удар в кадык доставил Либерту неимоверную боль. Он не мог вздохнуть, схватился обеими руками за шею, инстинктивно пытаясь получить доступ к воздуху. Второй удар пришёлся сзади в основание черепа.

Очнулся Александр Либерт довольно быстро от того, что его кафтан был расстёгнут и кто-то шарил по его карманам. Собрав остатки сил, Либерт попытался своими длинными руками дотянуться до короткой шеи своего обидчика, но удар кинжала в печень заставил его глубоко вздохнуть и свернуться от боли.

Монах, сцепив зубы, провернул кинжал два раза вокруг своей оси, будто поставил перед собой цель причинить жертве адские страдания, после чего аккуратно извлёк из рукава «тирольца» тубус, вытер о его кафтан обе стороны ножа, прикрыл умирающему веки, прошептал что-то вроде молитвы и быстрым шагом скрылся из подворотни. Хромота пропала, будто её и не было никогда…

Глава II. Посол

– Уж чему быть, так тому и не миновать… – Посол России в Вене, действительный тайный советник[6] Павел Петрович Убри в свои шестьдесят четыре года имел полное основание полагаться на интуицию, которая его никогда не подводила. Дабы не испытывать чувства унижения, он показательно остался стоять в нескольких метрах от двери, ведущей в кабинет министра, опираясь на свою старую, но очень дорогую трость.

Секретарь министра иностранных дел с демонстративно безразличным видом скрипел пером, переписывая какой-то документ, и этот скрип наполнял высокие своды приёмной каким-то немыслимо противным звуком.

Павел Петрович поймал себя на мысли, что со вчерашнего дня, когда он прибыл в Петербург в соответствии с предписанием, обозначенным в шифрованной депеше за подписью министра, его здесь раздражало всё. Даже солнечный свет, заливший гранитные набережные столицы, казался ему слишком ярким и резким.

«Стоило старику Горчакову[7] отойти от дел, как тут же взялись за меня… И как же бесцеремонно, без малейшей оглядки на опыт и заслуги…» – Убри, обеими руками опираясь на трость, размышлял о возможных причинах столь неожиданного вызова в министерство, пронизывая ненавистного секретаря холодным взглядом.

Потомственный дипломат католического вероисповедания, Убри служил во внешнеполитическом ведомстве с младых лет, начав свою долгую и успешную карьеру с низов, с чина коллежского секретаря, что соответствовало Х классу в Табели о рангах. Сразу после выпуска с отличием из стен юридического факультета Петербургского университета, благодаря протекции батюшки, Павел Петрович в столичном министерстве прозябал недолго. Вскоре был отправлен высочайшим указом в миссию во Франкфурте-на-Майне, где блеснул знанием языков, международного права и такими необходимыми для успешного дипломата качествами, как хитрость, сообразительность и скрытность.

Улыбчивого (несмотря на голландское происхождение) и не по годам смышлёного парня тогда приметил министр иностранных дел и известный в Петербурге гастроном, граф Нессельроде. Карьера Павла Петровича устремилась вверх, чему, не стесняясь, завидовали его сослуживцы и бывшие однокурсники. Злые языки твердили, что причиной его успеха является исключительно влиятельный папенька. Не будь его, Пашка выше седьмого чина своими силами не поднялся бы. Маловаты у него пока что крылья, не оперился ещё, а ты же глянь, как взлетел. Как бы не удариться больно после падения с такой высоты!.. Младший Убри, однако, сносил эти укоры и салонные слухи стойко, как подобает потомку старинной династии дипломатов. До колких ответов завистникам и, уж тем более, дуэлей дело не доводил. Слухи отпали сами собой, а завистливые недоброжелатели изливали свою жёлчь шёпотом после того, как батюшка Павла Петровича в силу почтенного уже возраста отошёл в мир иной. Этот прискорбный, но неизбежный факт молодой дипломат пережил, как подобает, не пустив на людях ни единой слезы, сжав зубы. Единственным его желанием теперь было – заткнуть все чёрные рты своими достижениями, что он с успехом блистательно исполнил в следующие годы, которые проводил в основном то в Берлине, то в Париже.

Будучи человеком аналитического склада ума, Павел Петрович скрупулёзно, с бухгалтерской дотошностью анализировал свои взлёты и падения, после чего быстро пришёл к выводу, что корсары и аферисты абсолютно правы в своём утверждении о том, что судьба балует исключительно сильнейших. Посему, нисколько не сомневаясь в своих способностях, Убри совершенно не удивился тому факту, что однажды оказался в фаворе у самого Горчакова, который благоволил ему всю дальнейшую жизнь.

Одноклассник Пушкина, выпускник Царскосельского лицея под нумером один в своём списке, Александр Михайлович Горчаков прекрасно разбирался в людях и абы кого возле себя по службе не держал. Это покровительство светлейшего князя и стало тем самым финтом судьбы, дарованным Павлу Петровичу за его таланты. Большего от жизни он и не смел просить, потому отплачивал Горчакову бесконечной преданностью, болезненно воспринимая и принимая на свой счёт любые сторонние упрёки в адрес вице-канцлера.

Теперь же, когда светлейший князь покинул этот мир, Павел Петрович словно осиротел и впал в депрессию, немедленно сказавшуюся на качестве и количестве его работы. Во всех событиях он маниакально высматривал зависть и недоброжелательность, искал подвох, после чего, как правило, сам для себя его находил, а затем только погружался ещё глубже в свою меланхолию.

Громадные напольные часы, помещённые в лакированную башню красного дерева, гулко пробили два раза. Отработанным движением секретарь ловко изогнулся и встал со своего места так, что его кресло с подлокотниками не сдвинулось с места.

– Ваше высокопревосходительство, прошу! Господин министр ожидает вас! – Чиновник неспешно и с картинно-важным видом, как это делают дворцовые лакеи, потянул на себя ручку тяжёлой дубовой двери, открывшей Убри путь в кабинет министра.

Все двенадцать шагов до большого стола, стоявшего перед министром, Убри проделал чётким шагом человека, преисполненного сил и здоровья. Ни один мускул его лица не выдал ревматических болей, терзавших его уже несколько лет, но напряжение воли Павла Петровича оказалось напрасным – высокий ворс бордовой дорожки приглушил его шаги и министр, будто зачитавшись, обратил внимание на почтенного визитёра лишь только тогда, когда тот нарочито громко кашлянул, прерывая неловкую паузу.

– Павел Петрович, милейший! Как добрались? – Министр иностранных дел Николай Карлович Гирс жестом уставшего профессора снял маленькие круглые очки и против всякого этикета протёр глаза, пытаясь восстановить чёткость взора. – Присаживайтесь, в ногах правды нет…

Убри лёгким кивком засвидетельствовал своё почтение и присел в левое кресло, обитое зелёной кожей. В бытность Горчакова министром иностранных дел Павел Петрович всегда садился именно в это кресло. Тогда свет из окна не бил в глаза, и лицо оставалось в тени.

Оглядевшись, Павел Петрович, не бывавший в этом кабинете несколько лет, практически не заметил изменений обстановки со времён Горчакова. Справедливости ради, Александр Михайлович последние годы им не пользовался, но для себя Убри отметил, что новый министр Гирс недаром слывёт консерватором. Даже мебель не поменял.

– Долго добирался, Николай Карлович, долго… Поезда железной дороги, конечно, это по сравнению с каретами благо… Без сомнения. Но расписание составлено прескверно. В Варшаве застрял. Имел время поразмыслить… – констатировал Убри в свойственном ему загадочном тоне.

– О чём же, Павел Петрович? – Седые бакенбарды Гирса практически не шевелились, когда тот разговаривал, настолько скудной была мимика его лица. У подчинённых министра начало складываться ощущение, что их новый пучеглазый шеф экономит не только на эмоциях, но и на звуках.

– О том, что, по всей видимости, моё время пришло. Прямо чувствую, слышу позади себя поступь молодых!

Голос Убри предательским дрожанием выдал его волнение, и пальцы рук до побеления костяшек стиснули рукоятку трости.

Гирс не спеша надел очки, аккуратно заправил за уши длинные дужки, сложил перед собой руки, словно учитель, недовольный своим воспитанником, и, слегка наклонив голову вправо, упёрся в своего посла неморгающим взглядом.

– Ошарашен, прямо скажу, Павел Петрович. Удивлён.

Тихий голос министра едва доносился до Убри, хотя расстояние между ними было не более четырёх шагов.

– Простите?.. – Павел Петрович действительно не расслышал последних слов и вынужденно наклонился вперёд.

– Я говорю, ваше высокопревосходительство, моему удивлению нет предела! – В голосе Гирса появились и громкость, и жёсткость. – Вы, по всей видимости, не один час провели в раздумьях о причинах вызова в министерство и спросите – почему шифрограммой? Почему так срочно?

– Не скрою, меня это волнует, да. – Убри пытался выглядеть достойно, от чего надменно приподнял подбородок.

Министр иностранных дел Гирс заметил эту особенность мимики посла в Вене и недовольно поморщился. Убри был старше его на два года и всю жизнь прослужил за спиной и под покровительством Горчакова, но это обстоятельство вызывало у министра не столько уважение, сколько некоторое подобие ревности.

Всего два месяца Гирс занимал глубокое и удобное кресло, в котором когда-то Горчаков придумывал хитроумные внешнеполитические комбинации, искал и находил выходы из запутанных лабиринтов, где за каждым поворотом и союзники, и недруги заботливо расставляли медвежьи капканы. За это время тихая настороженность оккупировала коридоры министерства иностранных дел. Чиновники внимательно присматривались к своему новому начальству, пытались найти какие-то аналогии со стариком Горчаковым в его лучшие времена, но так и не нашли в новом министре ничего, что могло бы их вдохновить. Николай Карлович оставлял впечатление человека крайне осторожного и уравновешенного. Эмоция – это не о Гирсе. И сам Николай Карлович, по привычке разговаривая сам с собой, раздражённо замечал, что дух Горчакова из этих стен выветрится не скоро и его неизбежно будут сравнивать с канцлером.

Вот в этом надменно вздёрнутом подбородке посла Убри министр Гирс и почувствовал эту мысль: «Ты, хоть и покрыт сединами, до Александра Михайловича тебе как до Персии пеше…»

– Не стану вас томить, друг мой… – Министр преднамеренно отошёл в своих словах от правил этикета.

Убри всем своим видом выказал заинтересованность, но пальцы рук всё так же яростно сжимали рукоятку трости, вырезанную из слоновой кости.

Гирс потянулся к серебряному подстаканнику с двуглавыми орлами и, не издавая ни звука, размешал ложечкой в стакане невидимые остатки сахара.

– Я искренне восхищён вашим самообладанием и выдержкой, Павел Петрович. Если бы из моего посольства бесследно исчез дипломат, я бы места себе не находил…

«Ах вот оно что…» – подумал Убри, после чего облегчённо вздохнул, но успокоение его было преждевременным.

Следующую фразу Гирс произнёс громко и чётко, с неприятным для любого подчинённого металлом в голосе:

– Куда подевался младший секретарь российского посольства в Вене Александр Либерт?

Убри явно не ожидал такой резкой перемены в тоне разговора и в первые несколько секунд даже опешил.

– Вот в чём дело… Видите ли, Николай Карлович, этот молодой человек никогда не внушал мне доверия. Если бы не настоятельная рекомендация министерства… Я, если честно, его в штате не держал бы. Уж больно неприемлемый образ жизни он ведёт.

Гирс привстал со своего места и, опираясь на обе руки, слегка наклонился вперёд:

– Где Либерт?

– Я не знаю, право, точно… Он имел обыкновение пропадать по нескольку дней. Порой неделю его не видел. Ну тут, да… Три недели… Знаете ли, ваше высокопревосходительство, играет он… Люто играет. Правда, за свои, но всё же, может, это будет полезно знать… – Убри изменился не только тоном, но и внешне. Надменность и высокомерие испарились с того момента, как Гирс поднялся из своего кресла.

– Чем он занимался? – Министр обе руки заложил за спину и подошёл к окну, за которым Александровская колонна отбрасывала короткую тень в послеобеденных лучах июньского солнца.

– По ведомству исполнял всё неукоснительно. Но вы же знаете, ваше высокопревосходительство, я не во все дела был посвящён детально. Либерт – человек немногословный, хвастуном никогда не считался.

– То-то и скверно, Павел Петрович, что вы не посчитали нужным вникнуть в обстоятельства его миссии… Он был к вам прикомандирован год назад?

– Абсолютно точно! И отдельным предписанием господину Либерту было позволено отчитываться напрямую в министерство. Вам это должно было быть известно, как я полагаю… – Убри нащупал козырь, и предательская дрожь исчезла из его голоса.

– У вас есть уверенность, что младший секретарь Либерт не скрылся со всеми своими знаниями где-нибудь на берегах Темзы? – отчеканил Гирс, так и не повернувшись к собеседнику. Если бы Николай Карлович сейчас видел своего посла господина Убри, то, несомненно, отметил бы для себя внезапную бледность, придавшую лицу землистый, серый оттенок.

Посол чувствовал себя прескверно. Сердце билось с перебоями, кончики пальцев охладели настолько, что он рефлекторно поёжился, в висках тяжело пульсировало.

– Ваше высокопревосходительство… – Посол нервным движением попытался ослабить бабочку, но ему это не удалось. – У меня нет такой уверенности. С тех пор, как стиль руководства в министерстве настолько кардинально изменился, я вообще ни в чём не уверен. Ни в своём опыте, ни в своих заслугах, ни в своей нужности, наконец. Увольте меня от всех этих испытаний. Судьба Либерта мне неизвестна, я не пытался глубоко вникать в его дела по причине, указанной выше, и ничего необычного в его отсутствии я не нахожу.

Николай Карлович нашёл в себе силы усмирить гнев, резко развернулся и взгромоздился в своё кресло. В умиротворённом состоянии его глаза потеряли ту странную округлость, которая доводила посла до исступления.

– Увольнять вас единоличным решением не в моих полномочиях. Могу лишь довести до государя вашу нижайшую просьбу. Думаю, она будет удовлетворена.

Робкий стук в дверь прервал разговор министра с послом.

– Ваше высокопревосходительство, вы приказали сразу же известить, когда прибудет князь! – громко оповестил секретарь, подобострастно прищёлкнув каблуком. Он чувствовал себя причастным к какой-то непонятной ему комбинации, отчего вырос в собственных глазах – не всё же пером скрипеть, да и патрон должен его исполнительность оценить по достоинству.

Лёгкий одобрительный кивок министра заставил секретаря сдержать довольную улыбку – он всё сделал правильно.

– Зовите… – тихо произнёс Гирс, опять уткнувшись в бумаги.

Громогласный голос действительного тайного советника, князя Лобанова-Ростовского предварил его появление:

– Как же я рад оказаться в этих стенах! Моё почтение, господин министр! – Князь первым делом на правах старого знакомого ринулся обнимать Гирса, который от такой фамильярности испытал приступ раздражения.

Все, кто имел возможность хоть раз пообщаться с этим розовощёким усатым оптимистом, хоть за карточным столом, хоть на светском рауте, запоминали его навсегда. Одним западала в душу его эрудированность и уверенность в себе, другим – гусарская громогласность на грани этикета, третьим – напор и остроумие. Этот список можно было бы продолжать ещё долго, но завершить его стоило бы констатацией того факта, что князь умел быть и скрытным, и спокойным, и полным достоинства. Таким его знали в дипломатических кругах от Парижа до Константинополя.

Нисколько не стесняясь своей довольно солидной фигуры, князь распахнул полы расстёгнутого сюртука, вложил большие пальцы рук в аккуратные кармашки жилетки и обратил всё своё внимание на посла Убри.

– Милостивый государь, Павел Петрович! Очень рад! Очень!

Лобанов-Ростовский протянул послу руку, и тот был вынужден встать, чтобы ответить на приветствие князя, что, судя по выражению его лица, удовольствия господину Убри не доставило. Он всё больше чувствовал себя здесь лишним. Судьба его карьеры была, похоже, окончательно предрешена, и более терпеть эту экзекуцию он был не намерен.

– Господин министр, я полагаю, вы в моих услугах более не нуждаетесь? Разрешите откланяться… – Посол уже не скрывал боль в суставах и откровенно опирался на трость.

– Конечно, конечно, Павел Петрович, – тихо ответил Гирс, – я вижу, вам нездоровится. Курьер сообщит вам о дальнейших планах министерства. Не смею задерживать…

Лобанов-Ростовский, проводив взглядом прихрамывающего Убри, вопросительно взглянул на министра:

– Курьер? Старик Убри где-то оплошал?

– Вы, Алексей Борисович, не то слово использовали. Оплошал… Невиданное разгильдяйство! Невиданное! Кто бы мог подумать, что такой уважаемый дипломат настолько брезгливо отнесётся к своим прямым обязанностям! – Гирс повысил голос, не скрывая своего раздражения. Глаза его снова округлились, но правое веко, опущенное более чем левое в результате нервической болезни, так и не приподнялось. Министр в приступе гнева имел обыкновение часто моргать. Зная об этой своей особенности, он, чтобы скрыть свои истинные эмоции, предпочитал в эти моменты отворачиваться от собеседника. В этот раз он обратил свой взор на портрет государя, висевший в том месте кабинета, куда проникали прямые солнечные лучи.

Князь почувствовал, что опоздал на последний акт какого-то действа, о сюжете которого он не имеет представления. Министр Гирс, простояв некоторое непродолжительное время спиной к гостю, вернулся за стол и, как ни в чём не бывало, продолжил:

– Припоздали вы, Алексей Борисович, припоздали… Хотел, чтобы вы своими глазами это всё увидели…

Лобанов-Ростовский подкрутил рукой кончики усов, что на его личном языке жестов означало крайнюю заинтересованность.

– Итак, господин действительный тайный советник… – Гирс направил на своего гостя немигающий взгляд, но разве князя возможно было смутить подобным? Он и сам кого хочешь пересмотрит.

Умение сверлить глазами своего визави, не моргая, Лобанов-Ростовский вырабатывал перед зеркалом годами. В своё время крепость духа и победа в такой «дуэли зрачками» помогли князю завоевать уважение Османского султана Абдул-Азиза, а уж о европейских посланниках и говорить было нечего – те взгляд опускали первыми. Тяжелее всего князю в этих дуэлях приходилось с британцами. Те по делу и без дела любили вставлять под бровь монокль и прищуривать другой глаз, отчего их взгляд становился стеклянным, не выражающим ни единой эмоции. Но тогда князь подходил вплотную и устремлял свой взгляд прямо в линзу. Когда неловкая пауза затягивалась, обладатель монокля, как правило, либо использовал шёлковый платок для того, чтобы протереть стекло, либо отвлекался на какую-нибудь незначительную мелочь своего гардероба, требующую срочного внимания.

Подобные бесцеремонные фокусы князь применял крайне редко, если только видел угрозу в своём собеседнике и требовалось отстоять свою позицию. Сейчас же лёгкий прищур и полностью окаменевшее лицо князя дали понять министру, что его гость полон внимания.

– Имеем следующую пренеприятную картину… Сразу скажу, информации крайне мало, но та, что имеется в нашем распоряжении, оптимизма не добавляет.

Гирс надел пенсне, потянулся за листом бумаги, исписанным мелким почерком и продолжил:

– Александр Либерт. Младший чиновник нашего посольства в Вене. Родился в 1850 году в Петербурге в семье потомственного дипломата. Пошёл по стопам отца, проявил недюжинные способности и дослужился до статуса чиновника по особым поручениям в штате министерства иностранных дел. Был отправлен в Вену с личным поручением канцлера Горчакова для поиска и вербовки полезных для дела иностранцев из высшего света.

Лобанов-Ростовский откинулся на спинку кресла и, постукивая пальцами по подлокотникам, полностью сосредоточился на словах Гирса. Вряд ли тот даст потом эту бумагу забрать с собой.

– Отчёты, которые слал Либерт в министерство, доказывают, что он пребывал в постоянном поиске, но явных успехов не обозначено. Так, мелкие сошки из Генштаба да пара-тройка проигравшихся клерков из разных министерств. Но! У Либерта есть одно интересное свойство. Он всегда докладывал об уже свершившихся событиях и никогда не писал детально о своих планах. Как утверждают старожилы нашего учреждения, Либерт весьма скептически относился к шифровкам, уходящим в Петербург из посольства. Много корреспонденции он отправлял с оказией и при этом так витиевато писал текст, что далеко не каждый шифровальщик мог уловить скрытый смысл.

– Поэтому Убри о его планах не имел ни малейшего представления… – констатировал Лобанов-Ростовский.

– Абсолютно верно, мой дорогой друг. У меня сложилось такое ощущение, что Павел Петрович полностью дистанцировался от этой темы. Не могу понять, почему. Может, уже устал безмерно… Какая-то тоска в его глазах мелькала, не находите? – Гирс устремил свой колкий взгляд поверх пенсне на собеседника.

Подобные вопросы от начальства князь предпочитал тактично игнорировать. Любой ответ был бы не в его пользу, потому Алексей Борисович, как опытный дипломат, ограничился лёгким кивком, означавшим скорее удивление, чем согласие.

– Так вот… Двадцать дней назад Либерт, как обычно не поставив посла в известность о своих планах, покинул здание посольства и до сих пор не вернулся. Теперь взгляните, князь, на это…

Гирс сосредоточился на содержимом коричневой папки, что лежала на углу его громадного стола по правую руку. По количеству листов, которые министр пролистал, Лобанов-Ростовский сделал вывод, что документов по этому делу действительно кот наплакал.

– Полюбуйтесь. Это письмо Либерт отправил с дипломатической почтой своей матери в Петербург. Представьте себе, сделал это он за день до той даты, которую я только что упомянул. Либерт писал ей регулярно. Один раз в месяц. По первым числам. А это письмо выбивается из ряда. Оно написано пятнадцатого.

Князь встал с кресла и взял бумагу для прочтения.

– Это копия, переписанная в «чёрном кабинете», так что не обращайте на почерк внимания. Это не рука Либерта. Хотя кому я это рассказываю… – Впервые за сегодняшний день сухощавое лицо Гирса тронула лёгкая улыбка.

Если бы не последняя фраза министра, князь, вполне возможно, и затаил бы обиду. Ему ли не знать, как устроена секретная часть министерства иностранных дел, которую по привычке называли «чёрный кабинет». Криптографы и перлюстраторы ежедневно обрабатывали горы корреспонденции. Эти неприметные и серые клерки ежедневно расшифровывали дипломатические донесения, искусно вскрывали, а затем запечатывали любую корреспонденцию, превращали любую депешу из министерства в набор цифр, хранили тайны раскрытых кодов иностранных дипломатических миссий, имели в своих сейфах десятки копий печатей. «Чёрный кабинет» снабжал тайной информацией министра иностранных дел и лично государя. Конечно, и копия печати нашего посольства в Вене тоже хранилась в несгораемом сейфе перлюстраторов, но для чего им вскрывать личное письмо чиновника своей матери? Вот о чём сейчас озаботился князь. Не доверяли? Подозревали в измене?

– Именно из-за лаконичности отчётов Либерта был отдан приказ на вскрытие его личной корреспонденции… – Гирс будто прочёл мысли князя и тут же посчитал нужным вставить это уточнение.

Опустив подробности венской погоды, восхищение постановками оперы и описание последних европейских мод, князь остановил свой взгляд на последних абзацах:

Искренне надеюсь, матушка, что все мои усилия по службе принесут в ближайшие дни достойные плоды. Такие, которыми покойный папа́ был бы, несомненно, не то что доволен, но, я думаю, даже восхищён. В бытность его на службе он не добивался таких успехов, но винить его в этом не имею права. Дипломатия за те десятилетия, что он отошёл от дел, стала изощрённей, хитрей и славится теперь не традициями слов чести, но коварством и чередой предательств.

Волей случая, похоже, мне посчастливилось найти ту нить, потянув за которую я смогу размотать клубок таких злокозненных хитросплетений, что Самодержец наш не сможет не спросить у моего министра – а кто же это добыл?

Люблю тебя, как прежде. Обнимаю нежно.

Твой сын, Александр.

Пробежав текст глазами ещё раз, князь вернул бумагу Гирсу, сел опять в кресло и принялся озабоченно тереть лоб двумя пальцами правой руки. Он уже понимал, для чего был так неожиданно приглашён в главный кабинет на Певческом мосту[8]. Похоже, в его дипломатической карьере, и без того наполненной интригами и разного рода приключениями, наступал новый этап. И он обещал стать неспокойным, сложным и ответственным.

– Да-да, Алексей Борисович. Это именно то, о чём вы сейчас подумали. Решение принято, Его Величество высочайше одобрил наше предложение. Вы отправляетесь в Вену послом. – Интонация Гирса изменилась с дружеской на официальную. – Конечно, вы лично в этом статусе не сможете полноценно заниматься расследованием дела Либерта. Оно вам по ранжиру не положено, да и не первостепенная это задача для посла. Государь в ближайшие дни назначит вам аудиенцию. Как обычно. Но! Мне поручено довести до вашего сведения, что за это время вы вправе подобрать нужных людей для этой миссии. Доверенных, проверенных людей. О результатах будете докладывать лично. Шифрограммой, которая тут же попадёт с утренней почтой на стол Его Величества. Он читал это письмо и был чрезвычайно заинтригован. Вот такие дела, Алексей Борисович. Готовьте саквояжи…

Действительный тайный советник, князь Лобанов-Ростовский долго задерживать внимание министра не стал:

– У меня есть такой человек. Но существует одна проблема. Наш лучший опыт совместной работы случился, когда он служил при дворе адъютантом Великого князя Константина Николаевича. Где теперь дядюшка нашего государя, вы и сами знаете лучше меня. В жестокой опале. Там же и его адъютант. Его освободили от службы, да сделали это не самым достойным образом. Единственный человек, за способности и проворство которого я ручаюсь.

Гирс подвинул ближе к краю стола чернильницу, подставку с перьями и подал чистый лист бумаги:

– Я найду нужные слова для Его Величества. Пишите, кто таков…

Полностью удовлетворённый полученным ответом, князь каллиграфическим почерком образцового чиновника большими буквами быстро написал по центру листа:

«Бывший адъютант Его Высочества Великого князя Константина Николаевича, капитан первого ранга Лузгин Леонид Павлович».

– Ммм-да… – заметил Гирс, прочитав написанное. – Придётся постараться, ну да ладно…

Глава III. Падре

Ретроспектива.

– Одного просил я у Господа, того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту Господню и посещать храм Его…

Руки священника были смиренно сложены вместе, взгляд опущен в пол, небольшой красный пилеолус[9] прикрывал редкие седины на его голове.

Двадцать второй генерал ордена иезуитов Петер Ян Бекс возносил молитву перед алтарём в одиночестве. Никто из служителей Кье́за дель Сантиссимо Но́ме ди Дже́зу[10] не смел при этом присутствовать. Генерал не вводил это правило, никому ничего не запрещал и не указывал. Священнослужители сами не считали возможным участвовать в этом действе, будто опасаясь стать невольными свидетелями чего-то тайного и личного.

Последние слова молитвы прозвучали тихо и смиренно: «Амэн…» Генерал остался стоять перед алтарём в той же позе, в которой молился. Он будто замер, погрузившись в транс. Три глубокие морщины, прореза́вшие его лоб, расправились, будто генерала посетило прозрение, но веки не дрогнули и по-прежнему закрывали карие глаза, защищённые от дрожащего света густыми бровями.

Бекс сосредоточился на звуках, которые тихим шорохом распространялись под сводами храма. Это не было похоже на шаги человека. Генерал представил себе змею, шевелящую тёплый гравий дорожки. Змея торопится перебраться под ближайший куст, и каждое движение, каждый изгиб её длинного, покрытого чешуйками тела этому способствуют.

– Падре… прошу вас…

Некоторое время генерал не двигался. Он продолжал прислушиваться. Если бы человек, который из темноты обратился к нему, имел злые намерения, то свой замысел он бы уже осуществил. Двери церкви открыты. Любой ищущий помощи придёт сюда за ней и получит её, но в обычной ситуации прихожанин обратится в первую очередь к лику святых, и только потом – к священнику.

– Умоляю, помогите, падре…

Генерал резко разомкнул веки, поднял голову и пристально посмотрел на распятие. Только что, в течение часа, он не только молился, но обращался к всевышнему с просьбой развеять тревоги, ниспослать знак и направить на путь истинный, избавить от сомнений.

Не поворачивая головы, Бекс громко произнёс:

– В чём я могу тебе помочь, сын мой? Знаешь ли ты, какую дверь отворил?

Шёпот переместился ближе. Человек, шуршащий о пол, словно змея, приближался.

– Я открыл дверь храма божьего в поиске пристанища для страждущего, падре… И дверь была не заперта. И сейчас сюда ворвутся мои преследователи.

Генерал не посчитал возможным обернуться. Его опыт и познания лабиринтов душ человеческих подсказывали, что не нужно на это движение сейчас тратить энергию и лишние эмоции. В эту минуту нарушить равновесие души генерала могло только землетрясение, и то не факт, что он отвернул бы свой взор от алтаря.

– Туда… – едва заметным движением руки Бекс указал на дверь справа между колоннами.

Краем глаза генерал заметил сгорбленную тень человека в испачканной одежде, который передвигался тихо, словно привидение. Только правая нога его, неестественно вывернутая, тащилась за телом по полу, издавая тот самый шуршащий звук.

На пару минут после того, как беззвучный человек скрылся в тех приделах храма, что были доступны только генералу, в высоких залах церкви воцарилась тишина. Судя по всему, неожиданный гость замер за дверью – он прикрыл её так же аккуратно, как и проник в храм. Единственное, что нарушало это тишину, – так это потрескивание свечных фитилей. Генерал ждал.

Тяжёлая входная дверь не то чтобы распахнулась, но открылась довольно звучно, обозначив решимость горячих парней, остановившихся при входе. Трое крепких смуглых юношей на втором шаге опомнились, перекрестились и остановились, чтобы осмотреться. Их шумное дыхание, без сомнения, говорило о том, что к вратам храма они не шли, а бежали.

– Что привело вас в Божий храм в столь поздний час, дети мои? – Ровный, но громкий голос генерала, так и продолжавшего стоять лицом к алтарю, источал спокойствие и уравновешенность. – Здесь вы найдёте ответы на все свои вопросы, но мне кажется, что вы, молодые люди, очень взволнованы.

Юноши смутились от повелительного тона священника и несколько секунд, переглядываясь друг с другом, не могли выдавить из себя ответ на поставленный вопрос до тех пор, пока самый решительный из них не произнёс:

– Мы хотели помолиться за своего друга, падре! Его покинул разум, и он убежал, ведомый нечистыми силами. Мы пытаемся найти его, но безуспешно. Может быть, вы поможете нам? Не появлялся ли здесь парень, хромающий на правую ногу? Если так, то мы его забёрем домой, к семье. А завтра отец его вместе с нами принесёт достойное пожертвование…

В эту минуту генерал больше всего жалел о душевном равновесии, которое он так любил и потерял в один момент. Вся эта суета возникла совершенно некстати, но раз так получилось – значит, Господь ответил на его молитвы, и в этом есть какое-то предназначение.

– Молитва – дело благое в любое время, если в ней действительно нуждается душа. Отказать в такой возможности я не вправе. Даже среди ночи. Но насколько же сильным должно быть это чувство, чтобы бежать в храм после полуночи? Вы ведь ещё не отдышались… Помочь ближнему – это богоугодное дело, но нуждается ли в этом тот самый ближний и насколько искренни ваши намерения, юноши?

Генерал резко повернулся к юношам, и взгляд его не сулил молодым людям ничего хорошего. Парни видели Бекса впервые, но если бы они были прихожанами этой церкви, то, несомненно, заметили бы разительные перемены в его облике. Обычно мягкий и внимательный взгляд трансформировался в испепеляющий взор, полный укоризны, гнева и решительности.

– В стенах храма людям, которые обманывают не только священника, но и самих себя, не место. Приходите, когда посчитаете нужным найти правду. Я не могу вас заставить сделать это. Могу лишь подсказать путь, но пройти его вы должны сами. Пока вы так глубоко дышите, я не уверен, что вы готовы, юноши…

Металл в голосе священнослужителя заставил парней инстинктивно сделать шаг назад:

– Покой этих сводов никто, кроме меня, после заката не тревожил. Идите с Богом… И запомните навсегда!

Генерал ордена иезуитов сделал несколько шагов навстречу незваным гостям, но его мягкая обувь не издала о каменный пол ни звука.

– Пожертвование – это не обмен! Вы не вправе ставить условия ни Всевышнему, ни Деве Марии, ни мне!

Слова эти звучали уже как угроза, и юноши много раз успели пожалеть о своей горячности.

Молодые люди покорно склонили головы, как-то неискренне и неестественно быстро перекрестились и предпочли не выходить из тени колонн, а спешно ретировались.

Когда эхо от стука их твёрдых подошв утихло, генерал Бекс перекрестился и запер входную дверь в храм на засов. Священнику предстояло разобраться: кто этот человек, почему он искал спасения именно в соборе иезуитов и что с ним делать дальше. За ту минуту, что падре шёл к лестнице, ведущей в подвал, его острый ум перебрал множество вариантов и версий происходящего, отфильтровав самые правдоподобные. По всему получалось, что ночной гость вполне может быть подосланным шпионом, а весь этот казус – слабым и бездарным спектаклем.

Именно привычка подвергать сомнению любую информацию, всегда искать истину помогла Петеру Яну Бексу стать первым в иерархии ордена иезуитов, возглавлять его уже двадцать девять лет, несмотря на гонения во Франции, Германии, России. Даже здесь, в Риме, генерал сейчас пребывал инкогнито. Он на несколько дней покинул свою резиденцию во Фьезоле, чтобы поклониться праху святого Игнатия[11]. Орден переживал не лучшие свои времена, и ожидать очередного удара можно было с любой стороны, уж слишком много врагов нажили себе иезуиты по всему миру за триста пятьдесят лет.

– Кто ты, юноша?

Невысокий коренастый молодой человек, прятавшийся за дверью от своих преследователей, вздрогнул от резкого звука. Священник резко дёрнул за ручку двери, и приглушённый свет храмовых лампад упал на забившуюся в угол лестницы фигуру.

– Джованни. Меня зовут Джованни Ландино, падре…

Парень попытался выпрямиться, но боль в ноге не позволяла ему стать ровно.

– Что там у тебя? – Бекс взял юношу под локоть и аккуратно вывел на свет. Штанина на правой ноге выше колена пропиталась кровью. Коричневое пятно расползалось вокруг небольшого прокола в грубой ткани. Генерал моментально догадался, что это след от удара маленьким кинжалом.

– Пустяки, падре! Пустяки! – Джованни, несмотря на боль, упал на колени и стал осыпать его руки поцелуями. – Я ваш должник, падре! Вы спасли мне жизнь, и я обязан теперь отдать свой долг! Любое послушание, любой ваш приказ, святой отец! Я всё сделаю, всё…

Дрожащие руки юноши, его голос на грани срыва, внезапные слёзы и резко очерченный малиновый румянец на неестественно бледных щеках указали генералу на искренность неожиданно появившегося ночного гостя. Бекс видел на своём веку множество авантюристов, прохиндеев, шпионов, просто непорядочных людей и прекрасно разбирался в арсенале их ухищрений. В таком возрасте сыграть волнение настолько убедительно не смог бы, пожалуй, ни один, пусть и самый одарённый, актёр.

– Успокойся, дитя моё… Присядь, – тон священника стал мягким и доброжелательным. Джованни удалось унять дрожь и справиться с истерическим приступом. – Здесь тебе ничто не угрожает, и кроме нас в церкви никого нет. Расскажи, сын мой, что за беда с тобой приключилась?

Парень сумел на время взять себя в руки и несколько оторопел от того, что священник сел на лавку рядом с ним, пристально глядя ему в лицо.

– Я грешен, падре… Я лишил человека жизни. Я убийца, падре… – Голос Джованни опять задрожал вместе с руками.

– Если ты не соберёшься с мыслями, Джованни, то я не смогу тебе ничем помочь, – ответил Бекс.

Джованни опустил взгляд в пол, крепко сжал ладони и прикусил губу.

– Я зарезал сына графа Каркано. Эти трое, что за мной гнались, – его конюхи.

Вместо взгляда осуждения Джованни получил в свой адрес только понимающий кивок, будто речь шла не о человеке, а о никчёмном насекомом, которых мириады.

– Понимаете, святой отец… Мы с сестрой сами живём. Жили… – Руки парня сжались в кулаки. – Она бросилась в Тибр с моста Рипета, и теперь у меня больше нет ни одного кровного родственника.

Бекс встал с лавки, заложил руки за спину и отошёл на пару шагов, чтобы оценить справедливость своих предположений. Он по-прежнему не мог для себя принять решение – верить ли этому дрожащему юноше.

– Моя маленькая Паола… Она на три года младше меня, ей было шестнадцать… – Джованни закрыл лицо руками и рыдал беззвучно, будто стесняясь приступа своей слабости, а падре, глядя на эту картину, лишь понимающе кивал. Сегодня утром ему доложили, что действительно один из сыновей лютого врага ордена, графа Каркано, пал от кинжала неизвестного убийцы.

– И причиной её грешного поступка стал сын графа? – В голосе генерала звучало скорее утверждение, а не вопрос.

Джованни поднял голову. Красные и припухшие от слёз глаза юноши удивлённо моргали, как это делает ребёнок, увидевший что-то впервые:

– Откуда вы знаете, святой отец?

– Истину знает только Господь наш, – Бекс перекрестился, глядя на Капеллу Святого Сердца. – Я же могу лишь догадываться.

– Абсолютно верно, падре, Она зачала ребёнка от Каркано. А дальше – обычная история… Мы, сироты, не чета графскому роду…

– И старший брат её по имени Джованни решил отомстить, как и положено настоящему мужчине, – констатировал Бекс, глядя куда-то в сторону.

Парень утвердительно кивнул, после чего молча устремил свой взгляд на ободранные носки своих истоптанных башмаков.

Генерал предался раздумьям, и Джованни не посмел его перебить своими откровениями, напоминающими исповедь. Святой отец маленькими шагами ступал между колоннами и местом для прихожан, глядя то вверх, на расписанный свод, то себе под ноги. Бекс вспоминал дословно записку об этом событии, поданную ему утром.

«Леонардо Каркано, прибывший прошлым вечером в родительский замок из поездки по Франции, в которой он пребывал немногим меньше года, был поздно вечером убит в своей конюшне. Орудием убийства служил обоюдоострый кинжал, брошенный на месте. Убийца не найден. Граф установил вознаграждение за его голову в двести золотых лир. Предположительно – убийца наемник. Смертельная рана нанесена профессионально. Убитому перерезали горло».

– Покажи свои руки, Джованни… – Неожиданное обращение опять заставило парня вздрогнуть, он тут же послушно протянул вперёд кисти рук.

– Покажи мне пальцы, Джованни… – генерал немного наклонился, чтобы рассмотреть предмет своего внимания.

Сердце молодого человека забилось учащённо. В какой-то момент он успел пожалеть о своих откровениях. Джованни казалось, что молот, который бьётся у него сейчас слева, издаёт настолько громкие звуки, что они разносятся под высокими сводами церкви гулким эхом.

– Для меня в этой истории непонятно только одно… – задумчиво произнёс генерал. – Как скрипач научился так чётко и уверенно владеть кинжалом и резать горло справа налево? Ты ведь левша, Джованни?

Джованни онемел. Откуда этот человек в скромной рясе священника знает такие подробности его жизни? Дыхание юноши участилось, ему не хватало воздуха, он глубоко дышал открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Как такое возможно? Откуда падре знает о кинжале, который он уронил в темноте?

Генерал распрямил спину, осанка его стала гордой и внушительной, как и подобает статусу. Бекс размышлял, перебирая правой рукой бусы.

Нет сомнения, что этот юный убийца потрясён произошедшим, но это дело поправимое. Духовные практики помогут ему обрести равновесие и хладнокровие. Ему некуда идти. Люди графа рано или поздно найдут его и растерзают. Кучерявая голова Джованни без сомнения окажется на блюде в замке Каркано. Этот род не прощает невинных мелочей вроде случайно убитой в их угодьях дичи, а что уж говорить о судьбе этого начинающего мстителя. Он остался один. Его никто не будет искать, кроме графских конюхов, соперничающих за награду.

Генерал обернулся и посмотрел на юношу, пребывающего в полном замешательстве и представлявшего собой жалкое зрелище.

«Ммм-да… Предстоит много с ним поработать, но если захочет жить – справится…» – подумал генерал, утвердительно кивая сам себе.

– Ты играешь на скрипке, но смычок держишь в левой руке. Ты старательно и прилежно постигаешь это искусство. Мозоли на трёх пальцах твоей правой руки уже отвердели, но имеют свежие ранки. Ты держал скрипку в руках недавно, Джованни. Но не могу понять – где ты мог научиться владеть кинжалом?

Юноша уже и не пытался найти ответы на эти вопросы. Он понял, что попал в оборот, врать не имело смысла. Возможно, честность поможет ему выплыть на поверхность. А там – как Деве Марии будет угодно.

– Я подался в ученики к мяснику. Два месяца уже. Скрипка не кормит… – пробормотал молодой человек, доверившись полностью воле святого отца.

– Я рассматривал эту версию, но на определённом этапе отбросил. Под твоими ногтями нет грязи и запёкшейся крови, – задумчиво произнёс генерал. – Или ты играешь перед публикой?

– Да, святой отец… Хоть и на улице, но всё же это публика. Раз в неделю я выхожу в люди. Зачем же учиться играть, если никто не остановится послушать? Последнее время останавливаются всё чаще…

– Ты одет как человек, который давно и остро нуждается. Откуда у тебя скрипка? Это ведь для тебя целое состояние? – спросил Бекс, немного прищурившись. Его глаза быстро уставали в полутьме.

– Святой отец, я клянусь, это скрипка отца! Это единственное, что он нам с сестрой оставил! Он тоже был левшой! – Парень сложил вместе ладони в умоляющем жесте.

– Хорошо, хорошо… Ты очень интересный человек, Джованни, и у меня к тебе есть две вести. Сам оцени, насколько они хороши для тебя, – интригующе произнёс генерал.

– Ландино слов на ветер не бросают, падре! Я, как и обещал, в вашем распоряжении, какую бы весть вы сейчас ни сказали! – Из нервного юноши Джованни мгновенно перевоплотился в молодого мужчину, готового отдать все долги своему спасителю.

Генерал порадовался такому перевоплощению, обратив внимание на темперамент и решительность парня:

– «Ландино не бросает…» Ты ведь говорил, что остался совершенно один в этом грешном мире? – Бекс не стал ждать ответа от юноши и жестом осадил его, как только тот захотел сделать вдох, чтобы ответить. Генерал ордена иезуитов своё решение уже принял.

– Первое – рану свою ты залечишь в моей резиденции во Фьезоле. После выздоровления мы с тобой попрощаемся на длительное время. Ты будешь учиться. Учиться для того, чтобы выполнять мои личные поручения, и главное – чтобы искупить свой грех.

Восхищённый взгляд юноши сверкал ярче полной луны, свет которой голубыми полосами ложился на каменный пол соборной церкви иезуитов. После первой вести для Джованни был совершенно не важен смысл второй. Он и так уже будет жить, иметь кров, служить порученцем…

«Резиденция во Фьезоле… – подумал Джованни. – Кто же этот скромно одетый священник?»

– И вторая весть, молодой человек. У графа два сына. Они близнецы. И ты убил не того. Так что грех твой удвоился – ты перерезал горло невинному человеку.

Глава IV. Адъютант

– У кота ли, у кота… Колыбелька золота… – Агафья бережно поправила кружевной балахон детской кроватки-качалки, в которой посапывал семимесячный младенец.

– У дитяти моего есть покраше его… – Няня держалась за угол кроватки и качала её потихоньку, с умилением наблюдая, как морщатся маленький носик и губки, похожие на небольшой нераскрывшийся розовый бутончик.

– Сонечка, красота наша… надёжа… как же долго мы тебя ждали…

За окном майское солнце щедро раздавало молодым берёзовым листьям своё тепло, трудолюбивые пчёлы курсировали между пасекой и ярким разноцветьем, которое плотным ковром покрыло всё свободное пространство перед усадьбой Лузгиных.

Капитан первого ранга Леонид Павлович Лузгин, оказавшись год назад не у дел, перебрался с любимой женой и новорождённой дочуркой из Петербурга в деревню. Благо его тесть, покойный обер-прокурор Данзас, оставил своей дочери Татьяне в наследство добротную усадьбу, в центре которой возвышалось жёлтое двухэтажное здание на двадцать окон с четырьмя колоннами при парадном входе. Единственное неудобство, которое испытывал адъютант в связи с переездом, так это неожиданный новый статус. Деревня издревле называлась Большие Бобры. Зубастые строители плотин действительно водились вокруг в изобилии. То тут, то там на реках возникали плотины, появлялись запруды, топившие луга. С неспокойными соседями селяне поколениями боролись за жизненное пространство, но всегда безуспешно. А к жителям деревни так и прикрепилось – бобры. И нового барина тоже бобром прозвали.

В ту пору, когда адъютант Его Высочества, Великого князя Константина Николаевича, подающий надежды морской офицер Леонид Лузгин занимался фортификацией форта «Константин» в Кронштадте, его будущая супруга ещё пребывала в нежном возрасте. Татьяна Борисовна с нескрываемым удовольствием покинула стены Смольного института благородных девиц, попросила няню Агафью сжечь ненавистный передник в камине, а бордовое платье отправить на лоскуты. Двенадцать лет разлуки с семьёй Таня компенсировала почти целым годом, проведённым на даче. Каждого местного соловья она считала своим личным другом, знала по именам всех крестьян, что пахали в округе, и была искренне признательна Агафье, что та открыла ей глаза – за пределами Смольного жизнь происходит по своим правилам, которые барышня Данзас, конечно же, до сих пор не изучала.

Любимый дом с колоннами служил ей убежищем от всех неприятностей, был местом силы и покоя. Поэтому, когда в один прекрасный день её супруг вернулся домой со службы с приказом об увольнении, она не раздумывала ни минуты, и Лузгин с ней не только согласился, но и принял самое деятельное участие в переезде.

Татьяна Борисовна такому решению мужа была искренне рада – уж очень сильно он переживал неожиданную и совершенно несправедливую опалу, в которую попал после гибели государя Александра II от бомбы нигилистов. Адъютант Великого князя Константина Николаевича был отлучён от двора и государевой службы вслед за своим шефом. Великий князь, обиженный резкостью своего взошедшего на трон племянника, уехал отдыхать душой в Европу, а Лузгину больше ничего не оставалось, кроме как изменить кардинально свой ритм жизни и отправиться в деревню.

Мундир морского офицера отправился в дальний шкаф на втором этаже деревенской усадьбы. Ежедневной одеждой адъютанта стали теперь кафтан помещика и серый картуз с небольшим козырьком. Единственное, с чем адъютант не пожелал расстаться в своём селе, – так это чёрные хромовые сапоги со скошенным каблуком по последней офицерской моде. При необходимости конного выезда шпора с такого каблука спадала под собственным весом, что считалось в армии и на флоте особым шиком. В своё время Лузгин отдал за пошив этой пары круглую сумму и берёг их исключительно для парадных мероприятий, но теперь он ежедневно наслаждался хрустом обработанной телячьей кожи, идеальной подгонкой под его немаленький размер ноги и высоким, плотно прилегающим голенищем.

Леонид Павлович на правах хозяина взялся за заброшенное хозяйство. Покойный старик Данзас слыл не лучшим помещиком. Круг его интересов располагался в Петербурге и замыкался на циркулярах, делах сенатских, законах и указах. Имение существовало само по себе лишь благодаря некоторым стараниям жившего здесь управляющего, который скоропостижно скончался в прошлом году.

Первым делом Лузгин перезнакомился со всеми местными крестьянами, получившими в округе наделы земли в пользование. Многие оказались мастеровитыми и охочими до денег. Чем ездить на заработки в столицу, так лучше за меньшие деньги, но дома подработать – в итоге-то на руках больше останется. Так Лузгин, которого местные прозвали «Палыч», нашёл себе и занятие, и круг общения, и прослыл человеком деятельным, смекалистым.

К середине лета адъютант с мужиками отремонтировали покосившуюся кузню, сложили новую печь, заказали из Петербурга новый инструмент и меха. Палыч с удовольствием стал в подмастерья к кузнецу Тимофею, и пошли по округе его подковы, да мелочь всякая, полезная в хозяйстве, – от гвоздей до петель.

Поначалу Тимофей поглядывал на барина с опаской. Вроде и не хлипкий, но при его росте больше маховой сажени[12], мог бы и пошире быть в плечах. Руки небольшие, но крепкие, жилистые. Только левая кисть изуродована, будто под молот попала. Вся в шрамах, пальцы не гнутся. Но если левую руку новый подручный кузнеца прятал под жёлтой кожаной перчаткой, то широкий розовый шрам на голове спрятать без шляпы было невозможно. А какая шляпа в кузне?

Никак Тимофей не мог взять в толк, что за человек – этот новый их помещик. Агафья сказывала – морской офицер, адъютантом служил при большом человеке, а как глянешь на него – так чистый разбойник. Взгляд колючий, пронизывающий. Один уголок рта приопущен, будто злится или едко насмехается. Шрамы эти опять же… Неужто и правда офицер с корабля военного? А бороды не носит, каждый день начисто бреется и усы перед зеркалом подравнивает. Такие моды нынче в Петербурге, но никак не на их выселках.

Но как стал Палыч на малый молот, так сомнения Тимофея потихоньку стали уходить. Удар у этого моряка оказался крепкий, с правильным звоном. Даже при том, что только правой работал. А когда рассказал ему Палыч, что лет тринадцать назад на землях Донского казачьего войска англичане домну поставили, да как он их там инспектировал, так кузнец немало удивился, но зауважал нового своего знакомого. Вона откуда берётся железо… Утёр наш капитан носы инженерам аглицким…[13]

А вторым удивлением Тимофея стал сказ Палыча про паровые машины, что корабли движут, паровозы, молоты могут разогнать до невиданной силы удара. Как оказалось, вовсе необязательно кувалдой махать, чтобы чушку расплющить. Кузнец совсем впал в ступор, когда узнал, что хозяин усадьбы уже её купил, а привезут машину из Петербурга, когда дороги просохнут. Главное – успеть собрать и испытать до урожая, чтобы мельницу запустить.

До зимы Лузгин с Тимофеем поправили все строения в усадьбе, окна привели в порядок, крышу дома новыми листами перекрыли, да в зелёный цвет выкрасили. Фасад оставили на весну. Тем более, что Леонид Павлович имел с Татьяной Борисовной непримиримое расхождение во мнениях по поводу будущего оттенка жёлтого колера.

Дом обер-прокурора Данзаса ожил, потеплел, наполнился добротой, любовью и чудным детским лепетом.

– У кота ли, у кота периночка пухова́… – Агафья почти шёпотом бормотала колыбельную, с пристрастием любящей няньки наблюдая за тем, не дрожат ли веки младенца, глубоко ли заснула девочка.

Дыхание малышки стало ровным и глубоким, маленькие губки шевелились во сне – наверно, девочке приснилась грудь кормилицы или нос мамы, за который она так любит её укусить в самый неподходящий момент.

Агафья аккуратно, так чтобы не скрипнула ни одна половица, привстала со своего стула, но в этот момент идиллия была нарушена. Через открытое окно в детскую ворвался скрип рессор и топот копыт пары резвых коней гнедой масти.

Приятный сон девочки был варварски прерван лихим кучером, решившим, что вот эти все клубы пыли и грохот колёс старой двухосной коляски с откинутым верхом – обязательное условие эффектного появления его пассажира в имении Лузгиных.

Малышка расплакалась, и нянька, уже не соблюдая никакой осторожности, подошла к окну, чтобы его закрыть.

«Кого там черти принесли в субботу? Танечка не давала никаких распоряжений, а Леонид Павлович и вовсе с рассветом на охоту укатил с кузнецом и двумя конюхами». – Раздраженная таким бесцеремонным появлением незваных гостей, Агафья рассмотрела в окне офицера, быстро спрыгнувшего с коляски и чуть ли не бегом отправившегося к колоннам.

«О, Боже! Не было печали! – промелькнуло в голове няньки. – Только зажили по-людски, и тут опять вся эта беготня! Курьер какой, или вести плохие?»

На Агафью нахлынули недобрые предчувствия. Она отвыкла уже от этой петербургской суеты, от неожиданных исчезновений хозяина, который имел обыкновение пропадать по делам службы порой неделями, от его таких же внезапных появлений, от всех этих ночных вестовых с телеграммами и слёз своей милой Танечки.

Коридор наполнился звуками – сначала скрипнула петлями тяжёлая входная дверь, затем размеренные, сильные удары каблуков о пол.

– Татьяна Борисовна! Лёня!

«Чтоб у тебя перьями горло поросло!» – выругалась про себя Агафья, ринувшись в коридор. Ещё немного, и девочка проснётся окончательно, и тогда весь оставшийся день до самого вечера будет неспокойным.

– Есть кто? Куда все подевались? – зычный басок гостя Агафья узнала сразу. Со всей присущей ему бесцеремонностью в дом ворвался старинный друг и сослуживец хозяина – капитан второго ранга Завадский. Именно за эти гусарские выходки и громкий голос няня, будучи образцовой хранительницей очага, возненавидела его с первых дней знакомства.

Александр Александрович оттрубил на флоте почти два десятка лет. Турецкая кампания прошла для него сплошь в героических приключениях, чему служил убедительным доказательством Георгий IV степени на левой стороне его парадного мундира. У всех девятнадцати флотских офицеров, удостоенных такой чести в ту войну, значилось в наградной грамоте: «За личный подвиг».

Суть этого подвига Завадский не то чтобы скрывал, но в рассказах не усердствовал. При турецком десанте в Сухуме в рукопашной перебил дюжину османов, бешено орудуя налево и направо кортиком. Как выжил – и сам не понял. А Сухум тогда вынужденно оставили, и воспоминанием о той схватке среди пальм и кипарисов на каменном побережье Абхазии в мае семьдесят седьмого Александр Александрович совершенно не дорожил.

Другое дело – Балтика. Тут и ветер роднее, тут море свеже́е, Петербург рядом, и многострадальной супруге Екатерине Алексеевне жить и дышать спокойней. По какой-то, только ей известной причине госпожа Завадская после перевода Саши в Кронштадт на броненосец, а затем вообще – на Константиновскую батарею, искренне уверовала, что её супруг теперь точно исчерпал лимит шрамов от пуль. В семье воцарились спокойствие и размеренность, свойственные жизни при штабных гарнизонах. Но стоило Александру Александровичу выйти в отставку с правом ношения мундира и ежегодным содержанием, как они в одной из петербургских рестораций повстречали его старинного друга по морскому училищу Лёню Лузгина. И закрутилось-понеслось с новой силой.

– Уж куда тебя несёт нелегкая? – вскинув руки к небу, причитала дома Екатерина Алексеевна, когда капитан нежданно получил с министерским курьером депешу, но Александр Александрович только лишь отмахнулся, не сказав ни слова. Трижды перечитав послание, он успел составить для себя краткий план действий. Перед ним стояла задача разыскать адъютанта Лузгина, отправленного в отставку в прошлом году, и срочно доставить его лично к князю Алексею Борисовичу Лобанову-Ростовскому, прибывшему в Петербург из Лондона по делам государственной важности.

Две ноты смутили Завадского в этой депеше. «Доставить» – значило ли это, что он должен был арестовать своего лучшего друга? Полномочий таких у него не имелось, для того жандармы существовали или следственная часть, к примеру, но прямого такого указания в тексте не писали. И «дело государственной важности». Было ли оно причиной вызова Лузгина к князю, или же сам Алексей Борисович имел минимум времени для пребывания в столице? Не навредит ли он сейчас своим рвением лучшему другу? В любом случае времени на раздумья совершенно не было, да и авантюрный склад характера капитана Завадского таких не предполагал. Адъютант Лузгин – человек полностью другого, аналитического склада характера, триста раз ему указывал, что горение сердца хорошо только при любовной страсти да при рукопашной. Оба аспекта Александр Александрович уже ощутил в полной мере, но контролировать запал души так и не научился. Жизнь отставного офицера ему была ой как не по душе!.. Несмотря на почтенный возраст (Завадскому исполнилось сорок один, и он был на год младше адъютанта), герой турецкой войны пребывал в образцовой физической форме и в прямом смысле искал себе приключений на оное место.

– Александр Александрович! – Агафья вышла из детской навстречу гостю, положив кулаки на свои широкие бедра и раздвинув в сторону локти. Так жёны встречают своих запоздавших и нетрезвых мужей. – Вы имейте воспитание! Что ж вы расшумелись-то, словно кучер на подпитии?! Сонечка засыпает, да и Татьяна Борисовна прилегла в своей спальне наверху.

– Да я ж просто ищу кого-нибудь, – стушевался офицер.

– Говорю же, хозяйка в опочивальне, Леонид Павлович с мужиками в ночное пошёл. Волк появился у нас. Если повезёт, с рассветом, может, и вернутся. На болотах они. – Тон Агафьи не подразумевал каких-то дальнейших объяснений, тем более что через закрытую дверь детской комнаты отчётливо слышался надрывный детский плач. – Эх, Александр Александрович! Обождите в зале! Сейчас уложу и выйду!

Няня в сердцах махнула рукой и указала на дверь в гостиную, куда сей же момент обязан был проследовать нежданный гость. Сейчас она была в доме хозяйкой, и её не важно, что перед ней дворянин и морской офицер.

– Я понял, понял… Приношу свои извинения… – Завадский, державший в правой руке фуражку, настолько смутился, что Агафья была вынуждена сдержать улыбку – она лишний раз убедилась, что имеет вес и авторитет в этом доме.

– Не жури его, Агафья… Ты же знаешь, за всей шумностью нашего дорогого Александэ́ра скрывается добрая и справедливая душа. Проходите в гостиную, Саша, няню лучше не сердить… – Татьяна Борисовна, накинувшая на плечи шаль, спустилась со второго этажа на шум прибывшего экипажа.

Завадский по-военному чётко, но удивительно тихо щёлкнул каблуками в знак полного повиновения. Агафья, удовлетворённая результатом, отправилась заниматься маленькой Софьей Леонидовной. Татьяна Борисовна, поёживаясь от прохлады, пригласила гостя присесть на диван, что занимал всё свободное место справа от большого чёрного рояля.

– Я готов сквозь землю провалиться, Татьяна Борисовна, – виновато пробормотал Завадский. – Никак не могу свыкнуться, что в вашем доме теперь уставные манеры не в почёте.

– Кофе желаете, друг мой? Или чарочку с дороги? Агафья чудную настоечку на травах намедни откупорила… – Хозяйка говорила тихо, с некоторой прохладой в голосе. Слова эти скорее можно было рассматривать как обязательное проявление вежливости и гостеприимства.

Ничего хорошего от столь внезапного визита Завадского она не ожидала. Капитан до сих пор всегда прибывал исключительно по какому-нибудь поводу, всегда с супругой, с корзинами, полными провизии, имея в своём багаже не один ящик хорошего шампанского. Сейчас Татьяна Борисовна видела перед собой не друга семьи Сашу, а озабоченного и явно куда-то торопящегося морского офицера.

Своим ласковым Лео Татьяна дорожила с первого дня. Даже тогда, когда и не смела помышлять оказаться в его объятиях. Сердце барышни из Смольного стало отбивать непривычно учащённые ритмы, как только она его увидела.

Обстоятельства этой встречи имели некоторую пикантность. Лузгин, пребывая по службе в постоянном напряжении, искал некоторую отдушину в модной ресторации, где всего лишь парой ударов нейтрализовал её назойливого поклонника, посмевшего тогда некорректно высказаться. И вот с того вечера Татьяна и потеряла покой, а уж когда прослышала, что между господами состоится дуэль, то, ни секунды не колеблясь, помчалась на опушку. Успела к самому трагическому моменту, как положено в сюжетах лучших сердечных романов. Леонид Павлович, к её величайшему счастью, тогда взял верх, и честь барышни Данзас была не только отомщена, но и сама барышня нашла свою настоящую и долгую любовь.

Все её однокурсницы, воспитанные для того, чтобы соответствовать светским манерам и, как следствие, найти достойную партию, относились к вопросу продолжения рода крайне серьёзно. Первым и главным критерием выбора был чин соискателя и его служебные перспективы. Романтика рассматривалась как неприличное приключение, но ни в коем случае нельзя было перейти грань дозволенного, иначе сама выпускница станет товаром порченным, никому не нужным. Тогда – пиши пропало. Двенадцать лет каторжного обучения и почти тюремного образа жизни насмарку, батюшка в приступе ярости наверняка лишит приданого, и тогда – судьба старой девы до самой кончины. При дворе Татьяна Борисовна знавала несколько таких судеб, когда одинокие фрейлины в возрасте дряхлых старух, полуслепые и глуховатые, состояли при императрице совершенно из-за её великодушия.

«Смирится – слюбится» – любимая фраза каждого заботливого родителя, отдавшего свою девочку, а порой – и нескольких, в Смольный институт. О любви юные создания могли в большинстве своём только мечтать. Да и предаваться нескромным фантазиям можно было после отбоя, тихонько, так, чтобы не заметил никто из педагогов, перечитывая после отбоя слёзные французские романы.

Со всего курса выйти замуж по любви удалось только ей и Кате, носившей сейчас фамилию Завадская. А если учесть, что Таня осталась без отца очень рано, то можно было считать победу Лузгина в той дуэли Божьим провидением.

Потому Таня и боялась своего счастья. Привыкшая жить в стеснённых условиях, она всё время ждала, что судьба, милостиво давшая ей любимого и любящего мужа, а теперь и дочь, с такой же лёгкостью положит на противоположную чашу весов пуд горя. Обострилось это предчувствие, когда Лео вернулся из своей заграничной экспедиции обритый наголо, словно каторжанин, с длинным свежим шрамом на голове. Всё, что ей удалось тогда узнать – так это то, что операция закончилась успешно и её муж – настоящий герой, но узнала она об этом не от супруга, а от Великого князя Константина Николаевича, внезапно нагрянувшего к ним в усадьбу с подарками и орденом Георгия II I степени. Четвёртая у адъютанта уже была.

И вот теперь этот Завадский…

– Нет, нет, Танечка… Не до кофе сейчас. Мне бы Леонида повидать срочно. Где его искать? Агафья сказала, что с мужиками в лес ушёл?

Татьяна Борисовна предпочла отвернуться. Поправив шаль на плечах, она выглянула в окно, чтобы скрыть свою тревогу и раздражённое выражение лица:

– Волк появился в окрестностях. Вчера двух коров задрал. Мужики говорят – взбесился. Взяли собак и с рассветом ушли.

– Я бы их нагнал, мне бы коня и направление. Там найду.

– Пока доберёшься, Саша, стемнеет уже. Заблудишься – как бы беда не случилась. – Татьяна Борисовна всячески пыталась оттянуть время, будто чувствовала, что Завадский пришёл забрать у неё мужа. – Что стряслось-то? Кому Леонид Павлович так неожиданно понадобился?

Завадский почувствовал настороженность хозяйки и предпочёл её не расстраивать раньше времени:

– Дело копеечное, нужно совет держать.

Татьяна Борисовна, нервно перебирая тонкими и бледными пальцами уголок шали, резко повернулась, будто желая произнести что-то резкое, но тут же сдержала себя:

– Ради копеечного дела не мчатся за тридевять земель, тем более в субботу. У вас, Саша, никогда не получалось убедительно врать…

Завадский встал с дивана, одёрнул мундир, привычным движением мизинца провёл по идеальной линии усов и ответил:

– Да. Пожалуй, вы правы, Татьяна Борисовна. Но это всё, что я могу сказать. Очень нужно Леонида найти поскорее. Мне предписано вернуться в Петербург как можно быстрее.

– Опять дело государственной важности? – с лёгкой усмешкой заметила женщина. – У вас с Лёней же других не случается…

Завадский позволил себе лишь едва заметно кивнуть в ответ.

– В конюшне Прохора возьмёте, Александр Александрович, и двух коней. Он на Рождество ваши сани в порядок приводил, вы его должны помнить. Скажете, я просила, он покажет куда скакать. И не врите мне больше. Очень прошу.

Капитан резко кивнул, принял стойку «смирно», чего он в этом доме никогда до сих пор не делал, и обратился к хозяйке, готовой вот-вот расплакаться:

– Танечка… ну ты же видишь, как он тут чахнет. Но даже не в этом причина моего визита. Его требуют лично. Лично, понимаешь? Я не вправе подробностей раскрывать, но это конец опале. Он снова сможет быть полезным.

Офицер взял холодную кисть руки хозяйки и склонился перед ней в почтении.

– Все мои слова будут лишними, Саша. Он всё равно сделает по-своему. Иди в конюшню. Прошка покажет дорогу.

* * *

Чёрная карета среди редкого леса. На пригорке стоят двое на расстоянии нескольких десятков шагов друг от друга. Секунданты в напряжении. Они стоят в стороне. Один из них даёт команду сходиться. Дуэлянты делают каждый шаг синхронно. Расстояние неумолимо уменьшается. Пистолеты направлены на соперника. Выстрелы раздаются практически одновременно. Один из дуэлянтов падает. Она бежит к тому, что остался стоять и кричит, кричит постоянно. Лай собак. Откуда здесь собаки? Почему их так много? Стая набрасывается на неё сзади, рвёт новое широкое платье в клочья, ещё немного – и острые зубы вцепятся ей в ноги. Тот из дуэлянтов, что выжил, стоит на месте и опять поднимает пистолет. Выстрел. Собаки скулят и падают у её ног. Все сразу, одновременно. Спасена. Как он так смог? Одним выстрелом всю стаю…

– Таня! Танечка! Господь с тобой! Да что ж ты так кричишь? – Агафья с канделябром под три свечи нагнулась над своей, уже взрослой, воспитанницей, тревожно вглядываясь в её побледневшее лицо. – Аль приснилось чего? Что ж ты, моя золотая, так кричала? Забудь! Забудь эту ересь, что в голову к тебе пришла!

Татьяна Борисовна нехотя опустила ноги на толстый ковёр и обнаружила, что так и заснула в гостиной на диване, обернувшись в тёплую шаль:

– Собаки проклятые… не к добру это…

Свора приближалась. За окном действительно был слышен их звонкий лай.

– Не иначе, Леонид Павлович с Тимофеем возвертаются… Как они там… совладали с этим волком, аль нет? – Агафья подошла к окну, но свет свечей, отражённый в старых толстых оконных стёклах, не позволил рассмотреть происходящее снаружи. – Что-то быстро они мчат… Пойду встречу.

Только Агафья отперла засов (привычка запираться осталась у неё с Петербурга, и Танечка постоянно бранила няню за излишнюю подозрительность, не принятую в этих тихих краях), как ко входу галопом, поднимая в темноте клубы пыли, прискакал хозяин. Следом, с грохотом и шумом на подводе примчались Тимофей и Прошка. Два коня были привязаны сзади к телеге на длинной узде.

– Агафья! Ставь воду греть быстро! Где Таня?! Беги к ней, пусть рвёт простыни на повязки! – скомандовал Лузгин, быстро привязывая своего коня.

– О, божечки! Да что стряслось-то? – Когда Агафья волновалась, у неё появлялась одышка, и приходилось класть руку на свою большую грудь, чтобы успокоить сердцебиение.

– Диван готовь! У нас раненый! Быстро воду, быстро повязки! Да где же Таня?! А ну, тихо! – Командный голос капитана заставил собак поджать хвосты и сбиться в кучу. – Прошка! Давай сюда! Тимофей за ноги, мы с тобой под плечи!

Задержавшись на несколько секунд, Агафья всё же рассмотрела на сене в подводе громадного мёртвого волка, замершего в оскале, и стонущего Завадского.

– Эх, раструсили, чертяки! Да головой! Головой заносите, что ж вы ногами вперёд тащите? – Бас Завадского утвердил Агафью во мнении, что она не ошиблась в своих предположениях. – Ну Лёнька, ну чертяка! Вот это гостеприимство!

Агафья бежала с подсвечником впереди настолько быстро, насколько ей позволял возраст. Татьяна Борисовна, ещё толком не проснувшись, с трудом отделяла свой страшный сон с дуэлью и собаками от происходящего в реальности. В зал втащили под руки Завадского, который, стиснув зубы, пытался в присутствии дам не издать ни единого звука.

– Говорил я тебе, Палыч, уж лучше бы я цепью его задавил, или рогатиной! – сказал кузнец, едва сдерживая злость.

Здоровенный Тимофей сейчас походил больше на провинившегося семинариста, чем на молотобойца, которому не было равных в округе в кулачных боях.

– Меня?! Цепью давить? Да за что? – искренне возмутился Завадский.

– Эх, барин… да откуда ты свалился на мою голову! – прорычал Тимофей сквозь зубы. – Я ж не за тебя, я ж за того волка…

– Откуда свалился? Да с коня свалился! Которого ваш Прохор подстрелил! Столько трофеев с трёх выстрелов… волк, я и конь… Это же надо так, залпом! В лучших традициях русской армии! Как учили! Как Суворов велел! Прямо удача у вас сегодня… кстати, Лёня… кто за коня будет платить? Я или твой этот боцман? – Капитан Завадский, без сомнения, пытался приободрить своих спасителей, кивнул в сторону кузнеца.

– Вот сейчас, барин, зубы зажми! Тебе лежать надо! – Тимофей моргнул Прошке, и тот в такт закинул стонущего Завадского на диван. Лузгин только и успел, что подсобить.

Тимофей удовлетворённо крякнул, вытер пот со лба и отошёл на несколько шагов назад, оценивая, как хороший художник, сложившуюся композицию. Раненый гость Палыча лежал на диване, стиснув зубы. Справедливости ради следует заметить, что Завадский понимал всю нелепость ситуации и теперь не издавал ни звука. Он винил в случившемся исключительно себя – вышел прямо на волка, которого собаки загнали в сектор обстрела.

Татьяна Борисовна успела уже прийти в себя и вернулась из спальни, откуда прихватила громадную простыню, которую тут же принялась рвать на полосы.

– Раздевайте его. Агафья! Долго там ещё? Неси таз с водой. Леонид Павлович, настойку доставайте из подвала.

Завадский приподнял голову, чтобы рассмотреть кровоточащую рану на наружной стороне правого бедра:

– Ну надо ж такое! Столько лет безупречной службы, а пострадал от дружеской пули…

Кузнец, стоявший с виноватым видом ближе к окну, тут же пробасил:

– А я говорил Палычу, негоже палить из незнакомого ружья… Этот его новый Бердан…

– Бердан номер два! Скажи, как палит, Тимофей! А отдача какая! Вот это сила! – Прошка первый раз за всё время подал голос. – Мне б такое ружьё, да с патронами… Ммм… и шкурами потом займусь. Много ты своей рогатиной добудешь?

– Так, друзья мои… попрошу во двор, – Татьяна Борисовна взяла власть в свои руки, тем более что Агафья уже нагрела воду. – Вы, капитан Лузгин, можете остаться. Будете подавать повязки.

Рана оказалась неглубокой. Пуля прошла под кожей навылет, но крови всё же пустила достаточно. После дезинфекции раны и последующей перевязки Завадский почувствовал себя гораздо уверенней.

– Не думал, что наша долгожданная встреча произойдёт при таких обстоятельствах, – громко сказал Лузгин, наливая раненому половину стакана дезинфицирующей жидкости собственного производства. Себе адъютант налил полный. – Давай, за твоё здоровье, друг Завадский! Жить тебе сто лет.

Не дожидаясь, пока раненый примет удобное положение, адъютант в несколько больших глотков выпил содержимое стакана и напоследок только поднёс к носу рукав.

– Ого… – Завадский оценил крепость мутноватой настойки, но полностью всё не осилил.

Его удивлённый взгляд перехватила Татьяна Борисовна:

– Да, мой друг. Леонид Павлович теперь не брезгует. Свежий воздух, видите ли…

Закончив перевязку, Татьяна Борисовна предпочла откланяться, чтобы оставить друзей наедине и, наконец-то, выспаться.

– За всей этой суматохой даже не спросил, а в чём причина столь неожиданного визита? Для чего я так срочно понадобился, и почему ты оказался в секторе обстрела вместе с волком? – спросил адъютант, наливая из графина следующий стакан себе и Завадскому.

– Нет, нет, с меня хватит!.. крепкая, чертовка… – Завадский решительно махнул рукой.

– Ну? Так всё же? Ты год почти не появлялся, и тут – такая спешка. Рассказывай.

– Не скрою, вчера я даже не догадывался, что окажусь здесь. Всему причиной – обстоятельства непреодолимой силы. И даже не пытайся со мной спорить. Ты теперь мой должник, и отказаться ни под каким предлогом не можешь. – Завадский указал на перевязанную ногу. – Мы должны ехать. У нас поручение от министра иностранных дел. Все тонкости узнаешь в дороге. Прежняя жизнь вернулась, мой дорогой друг!

– Я ещё в нынешней своей жизни порядок не навёл, – задумчиво ответил адъютант, вытерев рукавом мокрые губы, как это делает Трофим после первого стакана. – Оказывается, у людей есть заботы и другого рода, кроме как анализировать, выслеживать, стрелять и гонять на каретах с плотно занавешенными окнами. Я вот машину паровую приобрёл… В долги влез. Мне летом забот будет – по самое горло.

Захмелевший Леонид Павлович утвердительно несколько раз кивнул, будто соглашался сам с собой, но затем неожиданно поднялся, дружески похлопал Завадского по плечу:

– Приехал бы кто другой – послал бы к чёрту. Тебя – не могу. У меня два условия. К концу июня я должен быть дома, и ты в этом предприятии участвуешь вместе со мной. Сноровка не та уже, да и отвык я сольные партии исполнять. Всё больше к людям тянет. Да, мой хромой дружище?

Глава V. Скрипач

Ретроспектива. 1854 год.

После своего чудесного спасения Джованни дал себе слово, что удивляться больше ничему не будет. Значит так угодно Господу, значит так угодно Деве Марии. А удивляться было чему.

Первую ночь своей новой жизни юный скрипач провёл в подвале церкви иезуитов. Руки перестали дрожать только ближе к полуночи. Время Джованни определил интуитивно – его стало клонить в сон, дома он всегда засыпал в это время.

Стены, сложенные из громадных неотёсанных каменных глыб, мощёный брусчаткой пол, кровать из грубо струганной доски, накрытая соломенным тюфяком, стол и низкий расшатанный табурет. Обстановка его убежища больше напоминала тюремную камеру, за тем лишь исключением, что в ней не было решёток. Их просто некуда было ставить – подвал находился много ниже уровня площади, где-то в чреве храма. На столе трёхголовый подсвечник, густо покрытый потёками воска. Оттенки слоёв различались от чистого белого до грязно-жёлтого, создавая эффект пирога.

Джованни долго разглядывал это чудо, погрузившись в размышления. Отломив большой ломоть воска, скрипач принялся его крутить в руках. Первый и самый толстый слой был белым как платье невесты. Дальше он перемежался с желтоватым, но слои лежали тонкими ровными пластами. Белый воск всё же преобладал.

Если представить себе, что в этом подвале люди жили не регулярно, а только по мере какой-то крайней необходимости, и свечи использовались редко, то становилось понятно, что со временем в этот подсвечник ставили свечи всё дешевле. Для церкви это странно. Церковь никогда не страдала от отсутствия пожертвований – это ещё со времён, когда индульгенции продавали. Письменное прощение грехов уже давным-давно не выписывают, но грешники и просто мнительные, но состоятельные прихожане продолжают нести дары и жертвовать ценности. Здесь, похоже, последнее время дела с этим обстоят не лучшим образом. Верхний, самый толстый слой воска имел коричневый оттенок.

«Что за храм необычный… людей нет, священников нет, денег нет…» – подумал Джованни, но мысль его неожиданно была прервана негромким скрипом деревянной двери, висевшей на двух громадных петлях. От этого звука юноша вздрогнул и сделал инстинктивно шаг в угол.

В дрожащем свете показался человек с надвинутым на лоб капюшоном. Лицо его в тени не просматривалось. Старческие руки, покрытые глубокими морщинами, держали деревянную доску, на которой лежала порезанная на несколько больших кусков чиабатта[14]. Рядом стояли глиняный кувшин и кружка.

В перипетиях сегодняшнего дня молодой человек совершенно забыл, что не видел пищу со вчерашнего вечера. В животе что-то предательски заурчало, но Джованни продолжал наблюдать за своим кормильцем.

– У тебя есть два часа, сын мой. – Низкий глухой голос подтвердил, что перед скрипачом стоял старец.

– И что потом? Где падре? – с некоторым отчаянием в голосе спросил юноша.

Тихий, едва слышный ответ последовал, лишь когда старик в капюшоне уже почти вышел за дверь: «На всё воля Божья…»

В кувшине оказалось вино. Густой и насыщенный вкус красной жидкости со слегка терпким запахом вернул Джованни оптимизм и веру в себя. Если его сегодня не убили, то этим он обязан провидению. Теперь нужно подчиниться его воле и молча следовать дальше. Всё равно назад дороги нет. Там никого из родных не осталось. Даже глухо щёлкнувший с той стороны засов не заставил скрипача усомниться в том, что всё будет хорошо.

Два часа пролетели как один миг. Первым закончилось вино. Хлеб Джованни доедал всухомятку.

– Пойдём, сын мой, тебя ожидают… – Старик появился неожиданно и разговаривал чуть ли не шёпотом. Он сложил руки на груди, будто страж, не терпящий противления, но лица его из-под капюшона было по-прежнему не видно.

Путь наверх был недолог. Не более минуты по узким коридорам и крутой винтовой лестнице. Джованни глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и посмотрел на звёзды, поймав себя на мысли, что ведёт себя как арестант – он держал руки за спиной, хотя никто его об этом не просил.

«Несколько часов в сыром подвале с дверью, закрытой на засов, и вот я уже изменился. Нет, нет… Я свободный человек, я…» – подумал Джованни, но ход его мыслей прервал старец, открывший багажный ящик кареты, стоявшей рядом с чёрным входом.

– Ты спрашивал, что дальше? – Старец действовал проворно, будто всю свою жизнь работал на каретном дворе. – Дальше ящик. Полезай.

Недоумённый взгляд Джованни старик в темноте не рассмотрел.

– Я сказал – в ящик… Ты жить хочешь?

Хмель выветрился моментально вместе с лёгким движением тёплого ночного ветра. Было бы глупо погибнуть через пару часов после спасения.

Крышка захлопнулась с глухим звуком. Юноша отчётливо услышал, как старик повесил на щеколду навесной замок и провернул в нём ключ. Всё, что успел скрипач разглядеть в темноте – это солому, которой было устлано дно ящика, и небольшой бурдюк с водой.

Подумать о жизни у Джованни времени было достаточно. Ровно восемнадцать часов. «Неужели священник решил отдать меня семье графа? Тогда почему было это не сделать сразу?» – вихрь мыслей носился в голове скрипача, но это были исключительно вопросы. Ни одного ответа.

«Может быть, падре, узнав о моём устремлении отомстить, выстроил хитрый план и теперь продаст мою душу подороже? Дела у святого отца не очень, почему бы и нет? Обменяет меня на большое пожертвование, и всё… И нет Джованни… Как и не было… И никто не хватится…» Несколько ударов коленом по закрытой на замок крышке не принесли никаких результатов. Ящик был металлическим. Интересно, зачем, и как часто в нём возят людей?

«Да нет же… Такого не может быть… К чему все эти сложности? Падре и так запер меня в келье. Я в его власти с того момента, как конюхи графа покинули храм». Очередной камень, попавшийся под большое заднее колесо кареты, заставил ось подпрыгнуть, и всю конструкцию сильно подбросило. Солома не смягчила удар, и Джованни, громко вскрикнув, был вынужден отвлечься от своих рассуждений.

О пытках инквизиции юноша слышал от покойного отца, но он не мог поверить, что испытает их на себе. Экипаж нещадно трясло на кочках, и любой удар скрипач воспринимал каждой клеткой кожи, каждой косточкой. Ему удалось несколько раз перевернуться на другой бок. Правда, стоило это неимоверных усилий – юноша боялся раздавить бесценный бурдюк с водой.

Джованни первые минуты своего путешествия пытался понять, в какую сторону двинулась карета, но его познания в географии Рима были настолько скудны, что он сбился на четвёртом повороте.

Когда крышка багажного ящика внезапно поднялась, Джованни крепко спал. Он был настолько измотан, истерзан этим путешествием, что потерял счет времени и мудрая природа посчитала необходимым выключить его сознание.

– Ты ещё жив? – Старик тронул своими костлявыми пальцами плечо скрипача, и тысячи мелких, тонких как жало комара иголок пронзили его затёкшее тело.

Рассеянный свет заката пощадил глаза юноши. Ему даже не пришлось закрывать лицо рукой. Над ним, заслоняя половину узкого прямоугольника неба, висел капюшон старика. Большой и мясистый нос, широкие скулы, покрытые точечными шрамами, будто от оспы, широкий рот, но при этом узкие, прочти незаметные губы. Полное отсутствие причёски, три глубокие горизонтальные морщины, прорезающие лоб над бровями. И маленькие глаза. Почти невидимые под пухлыми веками зрачки, обрамлённые карим, практически чёрным кантом.

Старческая кисть со скрюченными пальцами, внезапно возникшая перед лицом, напоминала скорее руку смерти со старинных гравюр, чем руку помощи:

– Ну? Не заставляй меня ждать! Не люблю этого!

– Игнацио! Есть хоть один человек в этом мире, которого ты ещё не довёл до исступления?! – Знакомый голос падре скрипач услышал в тот момент, когда его измученное теснотой железного ящика тело уже было готово истратить последние остатки сил и напрячься в решающем прыжке на ненавистный капюшон.

Старик сделал шаг назад, смиренно поклонившись, после чего сложил ладони перед грудью, да так и замер.

– Джованни… выбирайся оттуда. Теперь ты точно в безопасности. – Святой отец удовлетворённо щёлкнул пальцами.

Старый Игнацио схватил юношу за одежды, намотав материю на кулаки, и рывком вытащил скрипача из багажного короба. Сделал он это с такой лёгкостью, будто достал оттуда плетёную корзину с хлебом.

Отряхнув для приличия пыль с плеч скрипача, Игнацио окинул взглядом ошарашенного Джованни. Он мог ожидать от старика чего угодно, но не такой феноменальной силы.

– Игнацио только на вид такой пожилой. На самом деле ему тридцать пять, – скептически заметил падре. – Его обезображенное болезнью лицо стало таким в юности. Игнацио выполнял личное поручение генерала ордена иезуитов в Латинской Америке. Там он заразился неизвестной лихорадкой, но молитва и знание спасли юношу от верной смерти.

«Орден! Как я сразу не догадался?!» – Джованни глубоко выдохнул, будто выпил залпом добрый стакан граппы.

Падре по-отечески положил руку на плечо юноши.

– На ближайшие несколько лет моя резиденция станет твоим домом, Джованни. Ты будешь учиться у Игнацио. Учиться всему, что поможет тебе искуснейшим образом утолить свою жажду мести, а мне – сделать тебя человеком. Не таким как все… Идём, сын мой…

Скрипач молча следовал за святым отцом, понурив голову. Голова трещала от боли, коленные суставы ломило так, будто они побывали в кузнечных тисках, а во рту стоял горьковатый привкус воды из бурдюка.

Падре оглянулся, окинул взглядом своего нового воспитанника, после чего вынес вердикт:

– В тебе много жизненной силы, Джованни. Мне это и нужно. Ты должен был уснуть после первого же глотка воды, но ты четыре часа крутился в своём ящике. Сейчас Игнацио покажет тебе твоё новое жилище. У тебя есть один день и одна ночь на то, чтобы отоспаться и прийти в чувство.

* * *

Падре появлялся в том крыле, где жил и учился Джованни, крайне редко. Один раз в неделю, по субботам, святой отец наведывался в келью к скрипачу, где принимал доклад Игнацио и живо интересовался настроением и успехами нового ученика.

Каждый раз глухим голосом монах отчитывался о пройденных псалмах Ветхого Завета, о том, что Джованни показывает весьма умеренные успехи в латыни, но силён в химии. Иногда Игнацио просил у падре какие-то особенные препараты для будущего курса. Учитель делал это в настолько экспрессивной манере, говорил так быстро, что Джованни не успевал уловить общий смысл – почти все диковинные названия были ему неведомы.

В одну из суббот святой отец появился у Джованни с визитом очень поздно – далеко после заката, когда скрипач пребывал в одиночестве.

– Думал, застану тебя спящим, Джованни. – Бекс держал руки за спиной. Юноша сразу заметил этот факт, отчего насторожился.

– Я до сих пор не знаю, как к вам обращаться, падре… Игнацио на мои вопросы не отвечает… Вы приютили меня, дали пищу и приставили Игнацио… Кстати, я до сих пор не понимаю – он мой тюремщик или учитель? Вы сказали – сделаете из меня человека. Не такого как все человека. В чём же будет моё отличие от остальных? Я в растерянности… Кто же вы на самом деле, мой спаситель?

Священник некоторое время стоял при входе не двигаясь, а затем сделал несколько шагов навстречу юноше.

– Я знаю, о чём ты мечтал все эти дни, Джованни. Игнацио рассказал мне, что ты иногда шевелишь пальцами, будто перебираешь струны. Мне было тяжело найти скрипку под правую руку, и я решил вернуть тебе твой родной инструмент.

У Джованни перехватило дыхание. Он почувствовал себя как в детстве, когда едва успел вынырнуть из моря, не рассчитав глубину погружения. Но тогда единственной его мыслью было – держаться из последних сил, не бросить добытую раковину и совладать с непреодолимым желанием сделать под водой вдох. Сейчас юноша вынужден был заставить себя вдохнуть. Он попытался резко подняться из-за стола, за которым он штудировал при свечах латынь, но колени предательски задрожали и дали слабину. Со второй попытки Джованни всё-таки встал.

– Должен признать, что вернуть скрипку хозяину – это была непростая затея, – тихо сказал священник. В одной руке он держал инструмент, а в другой – смычок.

Каждую ночь Джованни мечтал об этих родных изгибах. Вместо снов в его голове крутились протяжные плачущие звуки любимых струн, а руки постоянно повторяли заученные движения, даже когда мозг был занят Ветхим Заветом.

– Мне сейчас показалось, что ты боишься взять её в руки, сын мой… – Бекс протянул скрипку опешившему от неожиданности юноше. – Ну же! Она вернулась! Извлеки из неё гармонию звука…

Второй раз в жизни Джованни не совладал с дрожью в руках. Он держал инструмент горизонтально перед глазами на напряжённых пальцах, будто поднос с хрустальными бокалами. В пламени свечей резной завиток с коричневыми колками казался массивным, тяжёлым, но затем он грациозно перетекал в тонкую шейку, над которой в полутьме едва виднелись струны. Старый лак обечайки почти не блестел в тусклом свете, но подчёркивал тёмно-оранжевый цвет клёна.

Скрипка легла на плечо Джованни, у которого в тот же миг неизвестно откуда появилась крепость руки, и струны, тронутые смычком, издали высокий звук.

Падре на минуту закрыл глаза, наслаждаясь идеальными звуками, которые Джованни извлекал из струн:

– Бетховен великолепен… Его современники не сразу оценили этот концерт для скрипки. Понадобилось несколько десятилетий и оркестр, чтобы этот шедевр зазвучал…

Джованни доигрывал Allegro с таким выражением лица, будто мстил этим звуком всему миру за несправедливость, которая приключилась в его судьбе.

– Зови меня падре… Не будем ничего менять. Чем меньше условностей, тем быстрее ты достигнешь поставленной цели. Кто я? Генерал ордена иезуитов.

Джованни опустил инструмент. Его слух с трудом переключился на тихий голос священника, в ушах звенело, глаза скрипача блестели, будто после кувшина хорошего вина, на лице появилась странная отрешённая улыбка.

– Для чего я вам нужен, падре? Из всех, кто мне встречался, вы единственный, кто сделал столько добра. Зачем? – спросил Джованни, почему-то виновато опустив голову.

– Твоя искренность – одна из тех черт, которые помогут тебе в дальнейшем. Ты сможешь легко находить друзей, когда это будет нужно, ты легко заслужишь их доверие, – ответил святой отец.

– Для чего это мне, падре? – Джованни поднял голову, чтобы рассмотреть глаза священника.

– Когда твой друг проникнется доверием, он потеряет бдительность, и ты сможешь нанести смертельный удар. Ты станешь «брави»[15]. За той небольшой разницей, что содержание твоё будет пожизненным, а поручения ты будешь получать только от меня. Игнацио уже не справляется. Он стал неповоротлив, лицо его обезображено болезнью, рука потеряла твёрдость, а эта работа не терпит подобных превращений. Монах научит тебя всему, что знает сам и передаст опыт наших братьев. Лучшего учителя в твоём ремесле не найти.

Джованни опустил скрипку и взгляд.

– Тобой движет жажда мести, сын мой. Но что ты будешь делать, когда удовлетворишь это своё чувство? Жизнь потеряет смысл. Скрипка забудет твою руку. Я помогу тебе этот смысл обрести. Доверься мне. Иной раз справедливость – это не всегда закон. Тебе это точно известно. В какой-то мере ты станешь рукой справедливости. Клинком закона.

Джованни обессиленно опустился на свою жёсткую кровать, положил скрипку рядом и зажал коленями сложенные вместе ладони. Будто ребёнок.

– Вы можете мне обещать, что одним из ваших поручений будет забрать жизнь обидчика моей сестры?

– В том числе, – лаконично ответил генерал стальным голосом.

– Тогда я согласен, падре.

Священник, молча кивая, подошёл к юноше и положил ему руку на голову так, как это делает любящий отец.

– Другого ответа я от тебя не ожидал. Я не ошибся в тебе, Джованни. Кстати, чтобы добраться до скрипки, мне пришлось купить ваш отеческий дом. Стоило недорого, да и другого способа попасть туда не нашлось. С момента твоего исчезновения возле вашей арки денно и нощно находятся головорезы графа. Для этого они в доме напротив устроили лавку и торгуют мясом. Они ждут тебя, Джованни. Так что ты принял единственно правильное решение, сын мой.

* * *

К следующей весне скрипач Джованни выучил ещё несколько концертов для скрипки, существенно поправился и окреп, познал многое из арсенала Игнацио.

После разговора с генералом, когда Джованни дал согласие, Игнацио будто подменили. Молчаливый монах превратился в многословного наставника, назойливо следящего, чтобы все знания, которыми он делится, были гарантированно усвоены его воспитанником.

Скрипач проводил с монахом весь световой день с перерывом на воскресенье. Жизнь юноши теперь полностью подчинилась распорядку, который задал для него учитель.

Весь понедельник Джованни посвящал изучению манускриптов и книг в библиотеке. Игнацио знал каждую полку, корешок каждого издания. За день он несколько раз переставлял тяжёлую деревянную лестницу, чтобы добраться до нужной книги, не издавая при этом ни звука. На идеальном паркете большого библиотечного зала от лестницы не осталось ни одной отметины.

Во вторник скрипач трудился до седьмого пота. Под руководством монаха Джованни поднимал мешки с песком, тренируя крепость рук, спины и живота. В этот день Игнацио заставлял парня есть исключительно жареное мясо. Много куриного мяса.

Среда для юноши стала самым сложным днём. После каждого занятия с мешками мышцы ныли, будто их отбили палкой, но неумолимый монах заставлял парня весь день метать ножи в деревянную доску с нарисованным на нём человеческим силуэтом. При этом монах требовал использовать разную технику броска – сверху, снизу, сбоку и даже с разворота из-за спины. Джованни метал до тех пор, пока не попадал в закреплённое на доске перо, а оно своё место меняло десятки раз в день.

Каждый четверг, изнывая от боли в руках, Джованни получал выходной для своих мышц. Учитель уводил его в подвал, где располагалось какое-то подобие лаборатории. Высокие шкафы с застёкленными дверцами позволяли рассмотреть внутри на полках множество прозрачных стаканов и бутылок разного размера. Каждая ёмкость имела наклеенный бумажный прямоугольник с надписью на латыни. Засохшие травы, разного цвета жидкости, несколько колб с какой-то слизью и большие стеклянные чаши с порошками разных оттенков белого – всё имело своё название. В углу на невысоком дубовом столе стояли два высоких стеклянных ящика с крышками. В одном обитали яркие лупоглазые пятнистые лягушки, а содержимое второго Игнацио еженедельно пополнял десятком громадных крыс, которых он отлавливал на ближайшей скотобойне по воскресеньям для замены их родственников, погибших в результате опытов.

Пятница была днём фехтования. Несмотря на болезненность своих суставов, невысокий рост и короткие руки, за эти месяцы Игнацио ни разу не позволил Джованни коснуться себя пробкой, надетой на кончик шпаги. Этот факт выводил Джованни из себя, но как только юноша терял самообладание, то тут же получал несколько «уколов» в разные части тела. При этом Джованни, делая решающий выпад, всегда успевал назвать место, в которое ударит.

Суббота в подготовке скрипача была отведена для работы с порохом. Справедливости ради стоит заметить, что первые шесть недель Игнацио заменял его обычным речным песком. До обеда Джованни изучал чертежи разных хитроумных приспособлений, способных оторвать кисть руки, всю руку или разорвать жертву в клочья. Всё зависело от настроения монаха. Каждую неделю юноша изучал новую конструкцию, которую он должен был в мастерской воспроизвести с помощью подручных средств. Изредка Игнацио вывозил своего ученика в горы, где они под видом охоты стреляли из разных ружей и пистолетов. Это упражнение доставляло скрипачу наибольшее удовольствие. Только в этот день он мог покинуть резиденцию генерала, и каждый раз Игнацио заставлял его проявлять фантазию и скрывать свою внешность разными париками, накладными усами, бородами и бровями.

Воскресенье Джованни посвящал скрипке. Из своей тесной комнаты с узким, словно бойница, окном, скрипач не выходил весь день. Он играл с таким упоением, что монах, приносивший ему три раза в день еду, каждый раз ворчал, что она так и не тронута.

Утром в один из апрельских выходных, когда деревья уже уверенно покрылись молодой зеленью листвы и просохли все дороги, Джованни был вынужден неожиданно прервать свои занятия музыкой. Визит генерала начался не с обычных расспросов об успехах, а с поручения:

– Выбирай себе образ, юноша. В конюшне ты найдёшь карету, телегу с хворостом и повозку зеленщика.

Игнацио стоял за спиной падре, облачённый в свою неизменную накидку с капюшоном. Руки его в перекрестье были сложены на груди, а ноги широко расставлены, будто он своей необычной позой хотел подчеркнуть значимость момента.

– У тебя месяц на подготовку к экзамену. – Голос генерала звучал чётко и громко, заставив Джованни собраться. Всё это время скрипач впитывал знания и даже не задумывался, что такой момент когда-нибудь настанет.

Бекс продолжил:

– Мы с тобой говорили как-то, Джованни, что месть должна доставлять жертве страдания, а не моментальную смерть. Совместим обе наши цели. Ты начинаешь мстить. И заодно проверим, чему ты научился. Твоя первая жертва – старший граф Каркано. Отец единственного оставшегося в живых сына. Того самого, из-за которого из нашего мира ушла твоя сестра. Пусть твой кровник почувствует боль одиночества. Пусть он испытает то, что ты переживаешь после смерти сестры.

Тело Джованни покрылось гусиной кожей. Каждый волосок на его руках поднялся, будто тело скрипача попало под порыв холодного ветра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Даты приведены по старому стилю.

Вернуться

2

Финский залив.

Вернуться

3

Дворец династии Габсбургов в Вене, где располагалась имперская библиотека.

Вернуться

4

Готфрид Вильгельм Лейбниц – немецкий учёный и философ XVII века.

Вернуться

5

Николай Карлович Гирс – министр иностранных дел Российской империи.

Вернуться

6

Чин государственного служащего, соответствующий в Табели о рангах званию воинского генерала рода войск.

Вернуться

7

Министр иностранных дел, канцлер.

Вернуться

8

Министерство иностранных дел в Петербурге располагалось в здании Главного штаба по адресу: Дворцовая набережная, дом 6, в непосредственной близости от Певческого моста.

Вернуться

9

Головной убор католического священника в виде маленькой шапочки на затылке.

Вернуться

10

Церковь святого имени Иисуса. Соборная церковь ордена иезуитов в Риме.

Вернуться

11

Игнатий де Лойола (1491–1556), основатель ордена иезуитов.

Вернуться

12

Маховая сажень – 1,78 м.

Вернуться

13

События описаны в первой книге о приключениях капитана Лузгина «Аляска – Крым. Сделка века».

Вернуться

14

Пшеничный хлеб.

Вернуться

15

Наёмный убийца.

Вернуться