Сергей Устименко
Так было. Нестандартные сюжеты

Введение

Непросто подсчитать и перечислить страны и путешествия, с которыми мне пришлось иметь дело. Были и туристические поездки, и круизы, и командировки, и поездки в гости. При этом всегда можно было примерно предположить, что тебя будет ожидать. Когда действительность превосходила ожидания, то возникала приятная радость, иногда переходившая в восторг. Но всё-таки это были как бы стандартные ситуации путешествий. Они запечатлены на фото и видео, о них можно узнать из интернета или телепередач. Это интересные темы, но не о них речь. Иногда в ходе поездок случались истории, которые при всем богатстве воображения нельзя было предвидеть и даже предположить. Это нестандартные сюжеты, с которыми пришлось столкнуться в наших путешествиях.

Но ведь и вся наша жизнь – это тоже большое путешествие. Среди будней и даже среди очень важных событий – первый класс, последний звонок, первая любовь, первая глупость, студенческая пора, первое изобретение, защита диссертации, свадьба, дети, внуки и многое, многое другое. Об этом написана масса книг, сняты тысячи фильмов. Мне, как и многим моим современникам, пришлось жить в эпоху тектонических перемен. Распад СССР, путч августа 1991-го, почти гражданская война 1993-го, переход от социализма к капитализму, переход из одного века и тысячелетия в другие. События в стране последнего десятилетия. Техническая революция – мобильная связь, интернет, искусственный интеллект, электромобили и т.д.

Но случаются, наверное, в жизни каждого человека такие необычные вещи, которые не укладываются в обыденные рамки. Есть такие события и в моей жизни, это тоже нестандартные сюжеты. О них я попробую рассказать в своей книжке. Эти события были в реальности, хотя и не исключают элементов субъективности. Приходится многократно повторять местоимение «я», но куда деться, если это всё происходило со мной, так было. Возможно, несмотря на все мои старания, не удалось избежать где-то налета «мемуарности», за что я прошу снисхождения у читателей.

Вот, наверное, и всё. Так было.

1. Хоть стой, хоть падай. Ленинград 1971-го

Звучит банально, но я люблю этот город на Неве. Я здесь даже теперь часто живу, потому что в моём Питере и Ленинграде у нас есть своя квартира на наб. Мойки, 40, почти рядом с Невским. Так получилось, и это хорошо. А тогда, в ноябре 1971-го, я приехал в Ленинград первый раз. Но этому предшествовали определенные события.

Чуть больше года назад я стал студентом МВТУ им. Баумана. Теперь кажется, что каждый год, проведенный в Бауманке – это почти целая жизнь, а первый курс – это игра на выживание. Мало того, что я поступил в училище легко и случайно, не набрав нужного количества баллов на экзаменах в свой вожделенный Физтех, я еще и остался в буквальном смысле без крыши над головой. Немножко поясню, скорее для проверки своей памяти.

Я должен был окончить школу с золотой медалью, все к этому шло, но получил за сочинение сомнительную четвёрку по русскому языку. Таких медалистов-неудачников в нашем классе оказалось пять человек. Четверо из них вместе с родителями начали бороться за справедливость, писать жалобы, ездить по инстанциям и, кажется, добились чего-то. Я остался без медали, но ни разу об этом не то что не пожалел и, кажется, и не вспомнил, молодец. На следующий день после выпускного вечера собрал вещички и, несмотря на печаль мамы и папы, ведь мне было только 17 лет, уехал в Москву.

Я спешил, вступительные экзамены в Московский физико-технический институт начинались на месяц раньше, чем в других вузах, и только туда мне надо было поступить.

Физтех был моей мечтой, и вот почему. В школьные годы я увлекался физикой, астрономией, космонавтикой и собирался этому посвятить свою жизнь. Для этого важной ступенью мне казался Московский физико-технический институт – храм науки и практики. Другого я себе не представлял. Но это ещё не всё. В конце шестидесятых годов прошлого века очень популярной была телеигра «Клуб весёлых и находчивых». Она захватила всю страну, студенты и школьники повсеместно играли в КВН. Не обошла игра и нашу школу, в том числе и меня. Я был даже капитаном школьной команды, и мы обыгрывали команды из других школ, чем был несказанно горд. А в Физтехе была моя любимая кавээновская команда. Её капитан Ефим Аглицкий представлялся мне чуть ли не супергероем. Только Москва, только Физтех, на меньшее я не согласен!

Я успел к вступительным экзаменам, экзамены сдал, но недобрал нескольких баллов, 120 человек на место не шутка! Помню, мне предлагали с этими результатами без экзаменов поступить в Горный институт, Институт стали и сплавов и в Нефтехимический институт – знаменитую сегодня «керосинку». Я гордо отверг эти недостойные предложения. Только Физтех, поступлю через год, какой там Горный! Это сейчас видно, что именно оттуда появились сегодняшние миллиардеры и олигархи, так что я промахнулся и снова об этом никогда не пожалел.

Хотя нет, не совсем так. Вера в ослепительный Физтех несколько пошатнулась. Во-первых, я увидел на газоне около главного здания института компанию студентов, которые, развалившись на траве, пили пиво и громко галдели. Они были очень далеки от моего идеала физика-космонавта. Во-вторых, когда я ездил в город Долгопрудный, где расположен Физтех, из Москвы на электричке, мне случайно встретился мой кумир Фима Аглицкий, живой капитан! Он сидел напротив меня с товарищем, они разговаривали. Я сделал вид, что не узнал всесоюзную телезвезду, уткнулся в книжку, а сам прислушался к разговору. Речь шла о том, что они заканчивают Физтех и не знают, что делать дальше. Запомнил одну фразу, которую произнес Аглицкий: «Вот мы непонятно кто. И как физики никакие, и как инженеры никудышные». Это и правда, и неправда. Многие выпускники физтеха, мои знакомые, стали не только известными учеными, но и предпринимателями и политиками. Недавно я решил узнать в интернете о судьбе моего бывшего кумира. Погуглил и узнал. Он, бывший одесский еврей, выпускник физтеха – известный американский физик, профессор.

Я, конечно, расстроился, что не поступил с первого раза в Физтех, но не растерялся и решил так. Поступлю в какой-нибудь технический вуз, а через год обязательно переведусь в Физико-технический институт! Начал искать, куда бы временно поступить, обошел штук 15 вузов, всё не то. Помню, прихожу в «Менделеевский» – Московский химико-технический институт. Похожи МФТИ и МХТИ. Смотрю на объявление в приемной комиссии: Физико-химический факультет, специальность «радиохимия», что-то близко к физике! Я, как победитель Всесоюзной олимпиады по химии, мог поступать в этот вуз без экзаменов. А, пойду! Заполнил анкеты, подготовил документы, захожу в приемную комиссию, подаю. Студент-старшекурсник в очках, принимая документы, внимательно смотрит на меня: «Ты точно хочешь поступить именно на радиохимию?» «Да, – как бы с юмором говорю я, – не хочу кирпичи обжигать!» Там был какой-то керамический факультет. А студент мне вполне серьезно говорит: «Ты хоть понимаешь, что это обогащение радиоактивных изотопов? Знаешь, что тебя ждет? Ты будешь работать на обогатительном химкомбинате под радиацией. Если не женишься до 25, у тебя не будет детей, в 30 ты будешь абсолютно лысый, а в 40 уйдешь на пенсию и будешь потихоньку умирать от лучевой болезни. Понятно?» И отдал мне документы обратно.

Чтобы убедиться в своей готовности к новым вступительным экзаменам, я решил позаниматься с репетиторами. Предложений было полно, объявления «готовлю в вузы» на каждом столбе. Вот я выбрал наугад своего наставника по физике, прихожу по адресу, это было где-то в районе Садово-Кудринской, за большим столом нас собралось человек 10–12. Репетитор собрал с каждого по 10 рублей, дал нам задачу из учебника и куда-то удалился, наверное, чай пить или что другое. Я и еще один черноволосый кудрявый парень решили задачу за несколько минут. Другие возились дольше. Вернулся репетитор, мы рассказали ему наши решения, он похвалил нас, дал следующую задачу и опять ушёл. Мы с черноволосым парнем снова решили её быстрее всех. Так продолжалось ещё несколько раз. На этом занятия закончились. Мы с этим парнем познакомились, его звали Марком, идём к Маяковке и понимаем, что нам от таких репетиторств никакого толку, только лишние расходы родительских денег. Я рассказал своему новому приятелю историю про Физтех, про свои сомнения. Выяснилось, что Марик подал документы в МВТУ на гражданский факультет автоматизации и механизации производства, и рассказал мне немного про это училище. Оказывается, на других факультетах готовят инженеров для оборонной промышленности, но его, как еврея, туда не взяли, несмотря на то, что его отец был военкомом Кашкадарьинской области Узбекистана, а бабушка – членом ЦК партии Бунда, лично знала руководителей большевиков. Он посоветовал мне попробовать поступить туда, что я и сделал. Наше случайное знакомство с Мариком переросло в крепкую дружбу, которая продолжалась всю жизнь, до самой его преждевременной кончины в израильском городе Назарете, где, по приглашению Марика, я неоднократно бывал.

С поступлением в МВТУ проблемы не закончились. Я оказался в прямом смысле без крыши над головой. Дело в том, что я думал жить в общежитии. Для этого надо было представить пакет документов: справки о зарплате родителей, копии паспортов, сведения об иждивенцах и ещё что-то. Если получался определенный минимум денег на человека, то студенту предоставляли общежитие за 12 рублей в месяц. Если минимум превышен, живи где хочешь. У меня все получалось нормально. Все справки были собраны и отправлены мне заказным письмом до востребования. Но письмо не пришло. Никакие попытки найти его, жалобы, объяснения ничего не дали, а повторно собирать справки было бесполезно, сроки прошли, места в общаге распределены. Поезд ушел. Что делать? Из знакомых в Москве только семья студентов Стоматологического мединститута, которые сами снимали комнату в коммуналке на Бакунинской и временно приютили меня. Жена – Таня Попова – была мамина выпускница. Она блестяще поступила в престижный московский вуз и вышла замуж за своего однокурсника Колю Власова. Но молодожёны к тому же не вовремя собрались разводиться и разъезжаться. После занятий я ходил по московским дворам, спрашивал у старушек на скамеечках: «Никто не сдаст комнатку бедному студенту?». Всё оказалось бесполезно. И вот экс-муж, Коля Власов, как и я, должен был куда-то переезжать. Мы с ним как-то поехали к его знакомым на улицу Фонвизина, и надо же, те согласились сдать нам комнату на двоих за 50 рублей. Ура! Правда, через месяц Николай переехал в другое место, и с тех пор я его не видел. Все финансовые тяготы легли на меня, точнее, на моих родителей. К тому же оказалось, что мой хозяин, слесарь высшего разряда авиационного завода, – алкоголик и бабник. Он то сводился, то разводился со своей женой и часто приходил ночевать в мою комнату, иногда не один. В общем, хватило семнадцатилетнему первокурснику новых жизненных впечатлений.

В нашей группе училось поровну москвичей и иногородних. Одним из последних был Сергей Комаров, он приехал из Пятигорска и тоже снимал комнату на Чистых прудах. Остальные «немосквичи» получили общежитие. Сложности сблизили нас с Комаровым, мы подружились, вместе готовили контрольные работы и чертежи. Я часто даже оставался ночевать у него на улице Машкова после занятий, спал на чертежной доске, накрывшись офицерской шинелью. Все-таки Машкова гораздо ближе, чем Фонвизина, от МВТУ. Сергей был очень общительным человеком, со всеми в группе тоже подружился, рассказал, что у него отец – генерал КГБ, за что и получил второе имя – Феликс. Я его до сих пор так называю, он не обижается. Меня поражали его раскрепощённость, легкость, с которой он знакомился с девушками, как рисовал картины с хиппи. Он научил меня азам игры на гитаре, любовь к бардовской песне нас еще больше сблизила. Мы ходили на концерты, в театры, выставки, ездили в Троице-Сергиеву лавру.

Но нам приходилось самим думать о еде, стирке, глажке, бане, экономии денег. У Феликса за стеной жила сумасшедшая старуха, которая всё время искала своего сына, в том числе и в комнате Комарова. То есть ему тоже жилось неспокойно. Мы помогали друг другу как могли, и год, проведенный вместе, был как целая жизнь. Кстати, обе сессии мы сдали без троек, что для Бауманки, где отсеивалось до трети студентов, очень неплохо.

На даче в Ленинградском поселке Володарка с Феликсом

И вот происходит в жизни Феликса такое событие: его отца, Аркадия Ильича, переводят в Ленинград, дают, как и положено генералу КГБ, прекрасную квартиру на Петроградской стороне, на улице Рентгена. Феликс в раздумье, что делать: оставаться в Москве в сложных бытовых условиях, но с друзьями из МВТУ, или переезжать в Ленинград к родителям и переводиться в похожий вуз – Военмех. Мы долго обсуждали ситуацию и пришли к выводу – надо перебираться к родителям, а друзья, если они стоящие, друзьями и останутся. Жизнь показала правильность этого решения – мы с Феликсом общаемся и дружим всю жизнь, а Москва для него, как и Питер для меня, – родной город.

И вот второй курс, Феликс приглашает меня в гости на ноябрьские праздники в Ленинград. Конечно, я поехал, остановился в квартире родителей, с которыми Феликс меня уже заочно познакомил, и они считали, что я «положительно на него влияю». Ну и ладно! Отношения у меня с ними сразу установились хорошие и не изменились с годами. Я приезжал в Ленинград к Феликсу, а он в Москву очень часто. Как ни банально это звучит, но я люблю город на Неве, может быть, немножко больше, чем Москву.

На 7 ноября Аркадий Ильич сделал нам с Феликсом необыкновенный подарок – приглашение на парад на Дворцовую площадь, да ещё и на гостевую трибуну, недоступную для простых смертных. Это было незабываемо, но вполне предсказуемо, парад на Красной площади мы смотрели по телевизору два раза в год. Конечно, увидеть войска живьем – это другое дело. Может быть, об этом не стоило даже писать, если бы не одно нестандартное «но».

Питерская погода, как известно, непредсказуемая. И нет ничего необычного в том, что накануне парада пошел дождь со снегом или снег с дождём, потом ударил легкий морозец и Дворцовая площадь, как и другие места города, покрылась гололедом. Мы, два Сергея с Аркадием Ильичом, приехали к Адмиралтейству. Кстати, я впервые ехал по Ленинграду на только что выпущенной черной «Волге ГАЗ-24» и очень этим гордился. Генерал пошел на главную трибуну, где разместилось все партийное, советское, военное и прочее большое руководство Ленинграда. Мы с Феликсом оказались на гостевой трибуне, где тоже были начальники, но рангом поменьше. То есть мы с Феликсом оказались почти рядом с великими. Вот он – Романов, первый секретарь Ленинградского горкома, член Политбюро ЦК КПСС, в каракулевой шапке, рядом маршалы, генералы, адмиралы в папахах и фуражках и другие члены в «пыжиках».

На Дворцовой, рядом и напротив центральной трибуны тоже приглашенный народ, но еще менее важный. Здесь же расположились парадные расчеты солдат и моряков, ещё дальше к Адмиралтейству и на Невском – военная техника.

В это же время на Дворцовой происходит интересное действо, для нас, будущих инженеров, очень любопытное, нестандартное, это уж точно. Какие-то умники решили победить питерскую погоду. По площади взад-вперед перемещается военный тягач. К нему прикреплена платформа, на которой под наклоном установлен самолетный реактивный двигатель соплом вниз. Двигатель работает, издавая немыслимый рёв, из него вырываются пламя и горячий воздух, который направлен на покрытие площади. После прохождения этого агрегата лёд тут же испаряется и остается сухой асфальт. Таким образом площадь, по замыслу авторов этого рацпредложения, должна перед парадом быть абсолютно чистой, ровной и сухой. Шум и свист от двигателя стоят такие, что невозможно говорить. Начальство недовольно хмурится, но поделать ничего нельзя, остаётся только ждать. И дождались. 10 часов, тягач уезжает. Наступает долгожданная тишина. Командующий парадом генерал объезжает на «Чайке»-кабриолете войска, приветствуют друг друга: «Ура!». Потом генерал поднимается на трибуну, играет оркестр, звучит голос диктора, парад начинается.

Примерно так маршировали военные и на параде 7 ноября 1971 года

Но погода в Ленинграде непредсказуемая, начинает идти снег. Он попадает на разогретую реактивным двигателем поверхность и тут же превращается в ровную ледяную корку. Если до «просушки» покрытая гололедом Дворцовая площадь напоминала не очень ровный каток, то после «реактивной» обработки она превратилась ледяное зеркало, но его не видно. Причем перед трибунами, где особенно старались умники, лёд получился идеальной ровности.

И вот парад начинается. Четкими колоннами, чеканя шаг, локоть к локтю, идут «коробки» военных. Командиры идут впереди, смотрят прямо, а солдаты и матросы – «равнение на трибуны», под ноги никто не смотрит. А там лёд. И тут происходит нечто невообразимое. Участники парада начинают падать как подкошенные. И это причем, как назло, перед трибунами. Шансы не поскользнуться у военных малы. Только стоит упасть одному человеку, как весь ряд оказывается на льду. На упавших по инерции падают и те, кто идет сзади. Пытаются подняться, не уронить оружие, а парад остановить нельзя. И жалко бедных солдат и матросов, но одновременно очень смешно, правда, не всем. Это нам с Феликсом, желторотым студентам-второкурсникам, вспоминается детская куча мала, а генералы и адмиралы на трибуне мрачнеют, Романов хмурится. Будет гроза.

Кое-как заканчивается пешая часть парада, потом военная техника проходит безупречно. Я взял с собой фотоаппарат и, получив от Аркадия Ильича добро, отснял две пленки. И, конечно же, конфуз на льду. Но когда приехал в Москву и отдал их в проявку, обе оказались засвечены. Почему? Неизвестно. Неизвестно так же, как сложилась судьба у рационализаторов-умников, решившихся победить питерскую погоду. Скорее всего, если у них были погоны, изобретатели их лишились. А может, надо было просто перед парадом посыпать Дворцовую площадь песочком?

Нам с Феликсом по пятьдесят

Прошло почти полвека. Накануне Дня Победы в мае 2019 года мы были на выставке в здании нового Эрмитажа (бывший генеральный штаб). Оттуда, из окон, как на ладони видна Дворцовая площадь. Проходит репетиция очередного парада. Маршируют колонны солдат и матросов. Идёт дождь, но пресловутую репетицию никто не останавливает. Мокнут бедные ребята. За что? Кому нужна эта демонстрация российского милитаризма? Ветеранам? Их уже нет. Мирным гражданам? Вряд ли, есть другие зрелища. Может, злобный коронавирус, когда отменили эти парады, чему-нибудь научит?! Не научил.

2. Первый «зарубеж»

ГДР, Молодежный фестиваль. Нацисты

Не знаю, с чего и начать. 1973 год. Давно. Но в памяти сохранилось многое. С чего начать? Без занудства. Всё нестандартно.

Ну, начну сначала. Мне 20 лет. Я учусь в МВТУ им. Н. Э. Баумана. Карьера космонавта сорвалась. Подвело зрение. Подсадил. Чёртовы ночные чертежи и профессор Арустамов, завкафедрой черчения, будь он неладен. (Даже есть студенческий фольклор: «К нему придёшь, не сдав чертёж, рявкнет он: «Инженер не получится!!!») Начертательная геометрия, сопромат, теоретические основы электротехники, теория часовых механизмов – мертворожденные «науки». Зачем мучали студентов, как профессор говорю?! А занятие черчением никому в жизни не пригодилось. Так говорят все бауманцы. А сегодня оно, черчение, в компьютерную эпоху вообще бессмысленно.

Я на втором курсе забыл про Физтех, но не оставлял своею мечту – стать космонавтом. И подходил к ее осуществлению прагматично: поступил в аэроклуб, летал на планере, прыгал с парашютом, посещал научный кружок космонавтики, который вел профессор Тихонравов, соратник С. П. Королева. Но всё оказалось перечеркнуто черчением.

Я, пытаясь обмануть ВЛК (врачебно-летную комиссию), выучил наизусть весь зрительный тест, его достала для меня будущая первая жена моего друга Сергея Трякина Галина, студентка-медичка, хороший человек. До сих пор помню тест: «Н К И Б М Ш И Б» и т.д. Но врач-офтальмолог оказался хитрее, он надел мне на глаза линзы и заставил читать текст. После чего я был изгнан с позором за попытку провести ВЛК. Помню, как иду по Воротниковому переулку, вроде бы и не слабак, а слёзы катятся сами. Я пропускал занятия в МВТУ из-за аэроклуба. Меня чуть не выгнали за это. Мечта рухнула, жизнь пропала.

Аэродром Дубровицы. Мой планер «Бланик»

В Бауманке после первого и второго курса отсеивалось в наше время до 40% студентов. Учиться было не просто трудно – на пределе человеческих сил и возможностей. Я уже говорил – сопромат, ТОЭ, ТММ и всякое. Были и полезные предметы: математика, физика, технология материалов. Но от этого не легче. Некоторые бедняги-студенты, мои знакомые, попадали даже в дурдом. Поэтому «выжившие» бауманцы узнают и сегодня друг друга с полуоборота, и всегда поддерживают.

Но нет худа без добра. Мой однокурсник Александр Баландин стал космонавтом. Установил рекорд по пребыванию в открытом космосе, стал Героем Советского Союза. Мы с Александром были в приятельских отношениях. Он рассказывал, что в этой профессии нет романтики, это тяжелый рутинный труд, любой полет в космос подтачивает здоровье. И не всем кандидатам в космонавты удается полететь на орбиту, идет борьба, нередки интриги, ведь полет в космос – это гарантированное материальное благополучие на всю жизнь.

На третьем курсе я переключился от космонавтики, хватило сил и мозгов, даже стал почти отличником и комсомольским активистом, членом курсового бюро! А МВТУ – вуз закрытый¸ ракетно-космический, все подписывали форму допуска к государственным секретам. Конспекты после лекций складывали в специальный чемодан, его опечатывали и сдавали в Первый отдел. Всё серьёзно. Я это пишу потому, что полететь в космос для нас было легче, чем попасть за границу. Не надо забывать и о железном занавесе тех лет, расцвета холодной войны.

И все-таки мы поехали на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Берлине, 1973 год! Я после третьего курса, мне 20 лет. Это невероятно, но факт!

Отбор в фестивальную делегацию был жёсткий. Надо было из всего вуза отобрать 20 человек, которые назывались интеротрядом. Конкурс проходил в насколько этапов, учитывались успеваемость, общественная работа, опыт стройотрядов, творческие способности. С каждым этапом ряды претендентов таяли, а конкуренция росла, и в то же время стал образовываться костяк коллектива интеротряда.

Мне как-то удалось преодолеть все препятствия, и я попал в двадцатку счастливчиков. До сих пор для меня это загадка. Средний балл за три года учебы у меня был около четверки, сказались старые грехи второго курса, а конкуренты – сплошь отличники. Скромная общественная работа, тоже не аргумент. Правда, я уже дважды побывал в стройотрядах, научился кое-что делать, но для фестиваля этот опыт не очень нужен. Немного умел играть на гитаре и даже петь, а также, хоть и посредственно, но знал немецкий язык. Я при поддержке уже новых друзей из нашей компании проходил все этапы конкурсной фестивальной комиссии, через партийных бонз и завидовавших мне комсомольских чинуш. Как-то сложились звезды.

В те времена существовала практика вербовки или внедрения в любые коллективы «кураторов» из КГБ. Конечно, такой человек должен обязательно быть и в нашем зарубежном интеротряде. Нам удалось вычислить его, это студент, отслуживший в армии, член КПСС, командир народной дружины в общежитии, держался надменно и недружелюбно. Благодаря тому, что наша компания была уже неординарная (были дети и родственники крупных партработников, министров, генералов), мы смогли сделать так, что он не прошел последний этап отбора, и мы остались без всевидящего чекистского ока! Это тоже невероятно.

На фестиваль!

Потом происходило сплачивание нашего интеротряда. Изучали историю, географию стран – участниц фестиваля, тренировались в дискуссиях, разучивали песни. Мы обычно собирались в двухэтажной квартире молодоженов Пивоваровых, Володи и Наташи, на улице Жолтовского около Маяковки. У Наташи отец был командующий МВО, а их сын Алексей стал впоследствии известным телеведущим, режиссером и блогером. Это к слову. Кстати, когда мой сын Артемий, тоже бауманец, пришел на экзамен по теории приборных устройств, профессор Пивоваров поинтересовался, не я ли его отец, и когда узнал, что я, не говоря ни слова, поставил в зачетку «отлично».

Поездка в ГДР была незабываемой. Мы сначала, до открытия фестиваля, жили в Магдебурге вместе с немецкими студентами из Высшей технической школы, побратиме нашего Высшего технического училища. Почти две недели адаптировались к новой жизни. Были совместные дискуссии, вечера, субботники, экскурсии. В состав нашего интеротряда были не то чтобы внедрены, но включены два немца – бетройлера, сопровождающих помощников со стороны FDJ – Фрайе Дойче Югенд – немецкого аналога комсомола.

Один – Петер Йорг – нормальный, спокойный, просоветский парень. Петер мне помогал. Он разбирался в радиотехнике, помог купить прекрасные динамики, из которых я сделал потом в Москве отличные звуковые колонки. Другой бетройлер – Бернард (Беня) Шимус – шустрый антисоветчик, его тётка жила в Западном Берлине, склонный к мелкому жульничеству. С ним тоже было интересно, но об этом позже.

Берлин, 1973 год. Молодежный фестиваль

Я общался с обоими. Поэтому очень неплохо продвигался мой разговорный немецкий. Потом были поездки в Берлин, Дрезден, Веймар, Росток, Лейпциг. Везде встречи, дискуссии, концерты, экскурсии, и так продолжалось два месяца.

Была в этой поездке еще одна особенность. В те годы в Восточной Германии находилась так называемая Группа советских войск. Воинских частей было разбросано по стране немерено. А в нашем интеротряде был Володя Галёв, сын бывшего командующего ракетными войсками в ГСВГ, генерал-лейтенанта. Мы с ним подружились, и у нас часто была своя программа (чекистской опеки не было!) – нас принимали советские военные. Возили по гарнизонам, на рыбалку, на обеды и ужины с офицерами и их семьями. Генерала Галёва уважали, и это передавалось на его сына и на меня. Мы видели, как немцы вежливо и даже подобострастно относятся к нашим военным, но это было уважение, смешанное со страхом. Кто был искренен – местная партийная коммунистическая элита. Они держались за наши ракеты и танки.

В общем, у нас была в ГДР полная свобода. Нас особенно никто не контролировал – скажешь руководителю делегации, прекрасному парню, инженеру-аспиранту МВТУ Саше Воронову: мы едем в такой-то город, полк, Дом офицеров, будем тогда-то, и никаких проблем.

Я еще не знал, что это нестандартно и не надо лезть на рожон. Самоуверенность, переходящая в самонадеянность, иногда может привести к непредвиденным, опасным последствиям.

Однажды, это было, кажется, в одном из последних городов нашего постфестивального турне, Ростоке. Беня Шимус, «наш» немец, с которым я подружился, несмотря на его антисоветизм, предложил поехать с ним на ночную дискотеку. Дискотека была чисто немецкая, находилась где-то за городом в каком-то лесопарке. Мы приехали туда на трамвае. Надо сказать, что эта затея не казалась мне чем-то неординарным, мы уже были на многих дискотеках. За несколько недель общения с немцами я уже мог довольно внятно общаться с ними на их языке. Но эта была самоволка в полном смысле слова. Я никого из нашего интеротряда не предупредил о том, где и с кем буду и когда вернусь.

Мы с Беней на субботнике

Итак, мы приехали поздно вечером часов в десять на дискотеку. Купили билеты, зашли в один из залов, нашли свободный столик, заказали бутылку вина. Вино оказалось дорогущим, а денег у меня было немного, просто не взял с собой, оставил в гостинице. Беня сказал, что не беда, он заплатит недостающие марки, ну и ладно. Пригласил к нам за стол двух девушек. Выпили, познакомились, поговорили. Пошли танцевать. Беня выбрал себе симпатичную блондинку, а мне досталась вторая, страшненькая брюнетка. Ну, в общем, все нормально, общаемся, веселимся, танцуем. Народу много, но ни одного иностранца, хотя немцы все вроде бы дружелюбные, но я на всякий случай не особо афиширую свою русскость.

Я, немка Герлинд и грузин Кононадзе на пароходе, река Шпрее

Время идёт, все хорошо, единственное, моя партнёрша совсем не умела танцевать. Я сам посредственный танцор, но она вообще… Полпервого ночи, пора собираться домой. Беня сказал, что скоро поедем, пока трамваи ещё ходят. И вдруг он куда-то исчезает со своей подружкой. Моя девица говорит, что живет рядом и ей ехать никуда не нужно. Она уходит. Я пытаюсь найти Шимуса, но его нигде нет. Удрал куда-то, сукин сын. Ситуация неприятная. Я в лесу с незнакомыми людьми, у которых веселье в самом разгаре. Обнаруживаю, что у меня совсем нет денег, а проездные карты на трамвай остались у немца, будь он неладен. Впрочем, они бы мне не пригодились, час ночи, трамваи перестали ходить. Ничего не остается делать, как идти пешком. Пошёл. Рядом с трамвайными путями тропинка, но темно, почти ничего не видно. Да и жутковато. Всякие недобрые мысли лезут в голову. Кто их знает, этих немцев, прибьют, бросят в лесу, и следов не найдешь…

Примерно через полчаса появляется окраина города, фонари, становится чуть веселее. Иду по городу, на улице ни души. Примерно знаю, где находится наша гостиница, надо перейти через мост и пройти по набережной, дальше высокое здание, да его уже видно. Вот и мост, высокий и длинный. Иду, а в голову опять лезут дурные мысли: подъедут на машине, сбросят в реку, и капут! И вдруг шум мотора, скрип тормозов, оборачиваюсь – машина, полная людей. Вот и всё, приехали… Выходит водитель, подходит ко мне и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, где находится отель такой-то» – и называет наш отель. Я со знанием дела показываю его. «Данке зер, ауфвидерзеен!» – вежливо прощается. Но лучше не надо таких встреч! Машина уезжает. Облегченно вздыхаю и почти бегу к гостинице. Третий час ночи. У рецепции меня встречает наш руководитель Саша Воронов и, ничего не спрашивая, отправляет спать.

Утром состоялся тяжелый, но справедливый разговор. Если бы был у нас в группе кагэбэшник, меня бы точно выгнали из института с волчьим билетом, не поздоровилось бы и нашим руководителям и в интеротряде, и на факультете. Но самый главный урок, который мне преподнес Александр и за что меня особенно ругал, – никогда не оставаться без денег: «Так бы тебя просто бы ограбили, а без денег могли бы запросто и убить!» Этот урок я запомнил на всю жизнь, и он мне пригодился в Париже, когда ночью на темной улице потребовал от меня денег громадный бандитообразный чернокожий. Я отделался двумя евро.

Что касается Бернарда Шимуса: он пришел утром с помятой мордой, пытался что-то объяснить, но я не разговаривал с ним до самого отъезда. А деньги за вино этот жулик списал на представительские расходы.

Студенты-бауманцы любят пиво. И вот, после нашего вечно разбавленного «Жигулевского», мы оказались в немецком пивном царстве. В каждом городке ГДР были свои пивоварни, поэтому возможностей для изучения пивного многообразия у нас было предостаточно, и мы этим пользовались, но умеренно и познавательно. Мы научились, бауманцы – народ любознательный, отличать пиво по множеству параметров: вкус, цвет, запах, скорость осаживания пены, ее количество на краях кружки, на верху пены хорошего пива должна спокойно лежать монета – одна дойчмарка – и другое.

Бауманцы любят пиво

Как-то в ходе нашего путешествия интеротряд оказался в Лейпциге. После обязательной фестивальной программы мы втроем: Володя Галёв, я и ещё один парень, Слава Соколов, решили со знанием дела попить пива в каком-то интересном месте. Наше внимание привлек один гаштет, ресторан-подвал в нешумном нетуристическом месте, туда заходили только немцы, а уж они знают, куда ходить.

Спускаемся по длинной каменной лестнице. В нескольких залах подвала полно народу, в основном пожилые немцы, как-то подозрительно косящиеся на нас, табачный дым, шум, играет аккордеон. Мелодия мне показалась знакомой – это, конечно, не «Катюша» и не «Подмосковные вечера», это нацистский гимн «Дойчланд, дойчланд, убер аллез!». В нас борются два чувства: страх и любопытство. Мы понимаем, что это странное место, но убегать из него тоже не хочется, всё-таки почти два месяца в Германии, многое знаем. Решили остаться. Пытаемся найти место, столы большие, деревянные, мест достаточно, но никто не пускает к себе: «Нихт фрай! Занято!» И вдруг один подвыпивший немец машет рукой: «Садитесь!» Садимся. Почему-то я чувствую, если эти немцы узнают, что мы русские, могут быть у нас большие неприятности. Я говорю нашему гостеприимному соседу, мы, мол, из Польши, зашли выпить пива, какое посоветуете?

Немец, Пауль, ему лет около пятидесяти, предлагает выпить водки за знакомство, мы поддерживаем, тем более знаем, что немцы пьют водку из дуплей, десятиграммовых рюмашек. Пауль угощает, что для немцев нехарактерно, выпиваем, знакомимся: Серж, Влад, Владислав. Общаемся, я, как переводчик, нажимаю на шипящие, чтобы сымитировать польский, мои друзья кивают, но делают вид, что немецкий не понимают. Пиво хорошее, теперь мы угощаем Пауля пивом и водкой. Пауль, подвыпивши еще, разоткровенничался. Рассказывает о своей жизни, неплохо живет, получает хорошую пенсию, где-то работает. Показывает рисунки своей внучки, интересные. Запомнил один: немец чокается пивной кружкой со своим отражением в зеркале. Окружение уже не кажется особенно враждебным. И тут наш немец начинает рассказывать, что в конце войны он был гитлерюгенд, стрелял по русским танкам из гранат-фаустпатронов, что после войны он был бандитом и стрелял с крыш по русским солдатам. (Мы же «поляки», нам можно рассказать!) Мы начинаем присматриваться к публике. У этого нет руки, этот на костылях, у этого шрам на лице, интересная компания недобитых фашистов.

Потом Пауль вдруг заводится и начинает кричать, что здесь все ненавидят русских. Что все здесь «наци», и этот, и этот, и этот… Публика начинает напрягаться, немцы встают с мест, что-то кричат Паулю, показывают на нас. Мы оставляем деньги кельнеру и задом, задом выползаем из подвала, бежим по лестнице вверх. Вот мы уже на улице. Свежий воздух, свобода и радость, что мы уже не в нацистском логове. С окончания войны прошло 28 лет, но в мозгах война продолжается.

После этой первой зарубежной поездки на фестиваль у большинства членов бауманского интеротряда возникло чувство гордости за наш СССР и нашу КПСС. Почему? Например, я видел во время встреч и дискуссий с иностранцами, как уважительно и даже с почитанием относятся они к нашей стране. Это касалось даже американцев, конечно, молодых. Никто, как ни странно, из иностранной молодежи не осуждал СССР за 1968 год, за вооруженное подавление Пражской весны – «чтобы дубчики не росли.

Брежнев, тогда еще не старый, принял решение о том, что можно принимать в партию студентов. И многие из нашего интеротряда после возвращения на родину подали заявление в КПСС, я тоже. Хотя я критически относился ко многим моментам нашей действительности, но мне нравилось, что партия, как такая арматура, пронизывая общество, обеспечивает порядок во всей стране. 1990 год показал, что это совсем не так, да и я тогда был уже совсем не тот.

3. Смерть красавицы «Ноны» и другое

После окончания МВТУ я по распределению, как это было принято в те времена, попал на Софринский ракетно-артиллеристский полигон, который легально назывался «Институт «Геодезия», кстати, никто не знает, почему. Он находился в ближнем Подмосковье, в городке Красноармейск, о котором я ничего раньше не слышал, но потом случилось так, что он стал для меня очень близким, но это, как говорится, совсем другая история.

Я никогда не мог себе представить, поступая в МВТУ по необходимости, что под названием «Машиностроительный факультет», названием специальности «приборные устройства» и надписью в дипломе «инженер-электромеханик» скрывалось совсем другое. А именно факультет ракетно-артиллеристской техники, или ракетостроительный факультет, специальность – взрыватели, если коротко – мозги боевых ракет и снарядов. Почему я – электромеханик, не знаю до сих пор, наверное, потому что могу вкрутить электролампочку, но это может каждый. Вот такая конспирология, то есть почти никто, поступая в МВТУ, не знал, чем ему придется заниматься после завершения учебы. Как пелось в нашей студенческой песне:

Куда ты поступаешь, чудак, в МВТУ?

Ты сам того не знаешь, что будешь жить в аду.

Ведь в мире обстановка давно накалена,

В ракетных установках нуждается страна!

Взрыватели – мозги снарядов

Вот так я попал на ракетно-артиллеристский полигон. Должность моя называлась «инженер-испытатель». Звучало солидно. Еще более убедительно звучала на испытаниях моя роль – «руководитель испытаний». И это был не пустой звук. Представьте себе, проводятся испытания новых боеприпасов. В них принимают участие те конструкторы, кто их разрабатывает, специалисты полигона: артмастера, наводчики орудий, прибористы, кино-, фотооператоры, полевые мастера, метеорологи, телефонисты и т.д. Все эти люди во время работы временно подчинялись руководителю испытаний (сокращенно РИ). Подчинялись безоговорочно. На решения РИ не могли повлиять никакие начальники.

Единственные люди, которым РИ сами должны беспрекословно подчиняться (как в авиации), это диспетчеры. Они видели всю картину испытаний, и от них зависела безопасность и сама жизнь работников полигона. «Устименко! Остановите работу на 20 минут, на трассу на дистанцию 1200 выходят полевики!» Все, это приказ, люди на трассе! Испытания прекращаю. Сидим, ждем разрешения продолжать стрельбу. Проходит 20 минут, полчаса, диспетчер молчит. Я звоню сам: «Владимир Яковлевич! Что там полевики, заблудились? Обед скоро, всех придется отпустить, а у меня снаряды в термостате остывают!» Диспетчер: «Продолжай, Сергей! Не успел еще тебе позвонить! Всех ведь пришлось останавливать».

Особое положение занимали почти всегда присутствующие на испытаниях представители военной приемки, как правило, офицеры. Ведь именно для них, для армии, мы и работали. Если РИ отвечал за всю организацию испытаний, то задача военпредов – контролировать соблюдение технологического процесса при испытаниях. От руководителя испытаний и от военпредов напрямую зависели безопасность наших военных, которые будут потом стрелять, и эффективность убийства тех врагов, по кому будут стрелять. Вот такая диалектика. Ответственность у руководителя испытаний была колоссальная, а зарплата издевательски мизерная, кстати, у военпредов в разы больше. Как говорили, нет такого испытателя, который не хотел бы стать военпредом.

Военпредов можно условно разделить на три категории. Первая – «придирасты», они всегда и во всем видели злой умысел и РИ, и других работников. Им казалось, что их всегда хотят обмануть. Они проверяли каждую бумажку, паспорта, допуски, дневники и т.д., часто не понимая суть и цель испытаний. Про них даже была загадка: «Чем отличается петух от военпреда? Петух в куче навоза может найти зерно, а военпред – наоборот». Да ищите, пожалуйста, если вам так хочется, у меня не найдете!

Вторые – это военпреды, которые хорошо понимали всю логику испытаний, не придирались по мелочам, а наоборот, помогали РИ дельными советами. С ними работать было приятно, и не грех было налить им после испытаний в боксах при температуре – 60 С⁰ фляжечку сэкономленного спирта.

Третьи – раздолбаи в хорошем смысле этого слова. Они знали, что РИ – грамотный, ответственный, не хуже военпреда всё понимает. «Сергей! Ты работай, а мне надо тут в охототдел к егерям заглянуть, я после обеда к тебе зайду подписать результаты испытаний». Да, конечно, иди! Я знал свое дело и находил общий язык со всеми.

Но сейчас я хочу сказать, что моя работа в качестве испытателя была, творческой, через год мне стали поручать специфические испытания, все-таки я был профессиональным специалистом по взрывателям, окончившим к тому же знаменитую Бауманку.

Через два года я уже считался вполне профессиональным испытателем. Через три года у меня были уже несколько внедренных рационализаторских предложений и заявка на изобретение, я проводил сложнейшие испытания радиовзрывателей и гиперзвуковых активно-реактивных снарядов. Я уже профессионально перерос многих своих коллег и даже поступил в заочную аспирантуру на свою выпускную кафедру. Все-таки в Бауманке нас неплохо учили.

Полигон, или НИИ «Геодезия», представлял собой сложную систему. Он занимал громадную территорию, испытательная трасса заканчивалась где-то во Владимирской области. Здесь находился ряд специализированных комплексов для стендовых испытаний ракетных двигателей, аэродинамических испытаний, испытаний артиллеристских снарядов и мин всех калибров, ракет и реактивных снарядов и многое другое. В каждом комплексе были свои испытательные площадки. У нас в отделении они имели мощные защитные кирпичные сооружения – рубки, расположенные в торце трассы. Перед ними размещались орудия при проведении испытаний. Эти рубок было, кажется, шесть, в каждой из которых могли одновременно проводиться несколько испытаний. Рубки образовывали так называемую батарею. Кроме того, были выносные испытательные площадки, расположенные впереди фронта батареи. Там были временные стальные укрытия. Я рассказываю об этом для того, чтобы было понятно происшедшее событие.

Ежедневная работа на батарее, кроме всего прочего, приводила к тому, что ты воспринимал выстрелы или шипение реактивных снарядов как своеобразную музыку, зная каждый инструмент. Вот треск ЗУ-23, вот мерный звук ТКБ-24, вот свист «Града», вот глухое буханье 82 мм миномета. Особенно в конце месяца (штурмовщину и план любой ценой никто не отменял) батарея превращалась в необычный симфонический оркестр.

Музыку батареи дополняла живопись. Очень красивы были ночные испытания разноцветных трассеров, осветительных снарядов, подвешенных на парашютах, завораживали вспышки самоликвидирующихся снарядов, особенно выпущенных очередью. Испытываемые боеприпасы и установки имели, как правило, ласковые названия: осколочно-фугасный снаряд «Гиацинт», миномет «Фиалка», 122 мм гаубица «Ландыш». Соответствовали своим названиям системы активной защиты танков и кораблей «Дикобраз» и «Удав». Кстати, я впервые узнал, что «Тулумбас» – не только реактивный снаряд, а еще и боевой барабан русской армии. Так что среди смертоносного оружия на полигоне была и своя романтика.

Симфонический оркестр полигона

Однажды, поздней весной 1979 года, в наш НИИ направили группу студентов четвертого курса из МВТУ на ознакомительную практику. Им предстояло, кроме прочего, познакомиться с работой нашего комплекса. Меня пригласили к начальству и попросили заняться студентами, освободив на несколько дней от испытательской работы. Я с удовольствием согласился, бауманцы – родственные души!

Составил график практики, договорился с руководителями подразделений комплекса, почти со всеми я уже был в добрых отношениях. Проинструктировал студентов о правилах безопасности, рассказал о полигоне, об испытаниях, о трудностях и радостях работы. Я был рад тому, что ребята заранее могли узнать, что бы их ожидало, если бы они попали сюда на работу. Я-то был лишен такой возможности! А студенты пока не знали.

Я показывал студентам работу нашего комплекса: артиллеристскую мастерскую, радиолокационную станцию, запуск шаров-зондов, измерительную аппаратуру, пороховые склады, компрессорные залы и боксы для термических испытаний. Мои коллеги, специалисты полигона, рассказывали о своей работе. Практика проходила интересно. Единственное, чего нельзя было делать, это приводить студентов на батарею во время испытаний. А им это было чрезвычайно интересно. Я тоже не видел ничего страшного, чтобы показать будущим инженерам-оборонщикам хотя бы несложное, но настоящее живое испытание.

Поговорил с начальником отдела и предложил познакомить наших практикантов с прочностными испытаниями мелкокалиберных снарядов. Работа простая, безопасная, но настоящая, пусть студенты понюхают пороху, а то что получается, были на испытательном полигоне и видели все, кроме испытаний. Я сам буду РИ. Начальник моего испытательного отдела, Александр Изотович Захарчук, опытный профессионал, немного подумал, дал добро и сам рассказал студентам о технике безопасности, главное – во всем слушаться руководителя испытаний, то есть меня.

Прочностные испытания – это, конечно, громко сказано – проводились на выносной площадке в ста метрах впереди фронта батареи. Нам из Тулы привозили инертные образцы 23 мм и 30 мм авиационных выстрелов (выстрелом у нас назывались снаряд и гильза с порохом и детонатором). Инертные – значит с холостым взрывателем и снарядами, заполненными вместо взрывчатки пластмассой такого же веса. Такие безопасные железки. Надо было посмотреть, что происходит после стрельбы с медными поясками, которые обеспечивают вращение и устойчивость снарядов при полете. Стрельба велась из баллистического ствола – толстостенной нарезной трубы, но с точными баллистическими характеристиками авиационной пушки, по большим ящикам с опилками, в которых улавливались снаряды. После стрельбы с помощью расположенных сверху мощных электромагнитов снаряды извлекались из опилок, потом осматривались и доставлялись в Тулу для изучения. Что там изучали, нас это не касалось. На такие испытания, учитывая их простоту, даже не приходили военпреды. Все элементарно, неопасно и в то же время по-настоящему. На всё испытание два человека: я – РИ и наводчик самого высокого, шестого разряда, опытный веселый парень Коля Морозов. Единственной сложностью было то, что после стрельбы часть снарядов обязательно куда-то девалась, а заказчики из Тулы требовали вернуть все. Наводчики не любили эти работы, им приходилось, надев респираторы, перетряхивать несчастные ящики с опилками на вибростенде. Пыль, грязь, а подлые снаряды всё равно не находились. Приходилось РИ, оправдываясь, писать заказчикам всякую муть, что, мол, «в результате флуктуационной неоднородности состава уловителя некоторые испытуемые снаряды резко меняли траекторию и уходили за пределы досягаемости». Но эти тонкости студентам знать не обязательно.

И вот я веду на выносную площадку студентов, их двенадцать человек. Рассказываю о программе испытаний, показываю матчасть, знакомлю с Колей Морозовым. Объясняю, что наводчик – это не тот, кто наводит воров на квартиры, а тот, кто работает с вооружением, наводит орудия на цель, заряжает их, производит выстрел и многое еще другое. Второй человек, я думаю, после РИ на испытаниях.

Запрашиваю диспетчера, получаю добро. Производим заряжание выстрела (снаряда с зарядом), отводим студентов в укрытие, начинаем стрельбу. И так 20 раз.

В метрах трехстах от нас гремит своей музыкой батарея, конец месяца. Аврал. А мы впереди планеты всей.

В это время происходили интересные события. К нам на полигон прибыла собственной персоной красавица по имени «Нона». На самом деле «Нона-С» – новейшее авиадесантное самоходное артиллеристское орудие. 120 мм гладкоствольная пушка размещалась на базе гусеничного бронетранспортёра. Башня и защита БТР были выполнены из броневого алюминия. «Нона» была барышней легкой, всего-то около 10 тонн. Любила летать на военно-транспортных самолетах, спрыгивая, когда надо, с парашютом, чтобы поддержать на земле бойцов ВДВ.

Красавица «Нона»

Предстояли какие-то важные учения, в которых должна принимать участие и «Нона», но поскольку у нее были вновь разработанная пушка и экспериментальный снаряд, армейское начальство приняло решение: предварительно перед учениями провести контрольные стрельбы на нашем полигоне.

Добро пожаловать! «Нона» прибыла своим ходом с экипажем из трех человек, боекомплект доставили отдельно. Её разместили во второй рубке первой батареи, недалеко от нашей выносной площадки, выставили вооруженное охранение из экипажа, чтобы никто из любопытных работников полигона не касался секретной красавицы.

Руководителем испытаний определили Нину Андрееву, опытного специалиста, жену нашего главного инженера. Она готовилась к испытаниям, изучала документацию, вместе с военпредами обсуждала техпроцесс, с БТРами у нас никто пока не работал. Командир «Ноны», разухабистый старший лейтенант, боевой десантник, всячески подчёркивал свое превосходство над работниками полигона и над офицерами военпредами – тыловыми крысами. Особенно его возмущало то, что руководителем испытаний его боевой «Ноны» была женщина. И ещё очень задевало его десантное самолюбие то, что стрелять надо было дистанционно, привязав какую-то верёвку к спусковому крючку. Он смеялся над всеми этими приготовлениями: «Чего время тянуть, давайте я отстреляю за полчаса все эти снаряды, и дело с концом!». Причем серьезно так и хотел сделать! Но с руководителем испытаний спорить было бесполезно, десантник был с позором изгнан из рубки и, злой, сидел со своим экипажем в беседке-курилке.

У нас на выносной площадке была своя жизнь, мы закончили стрельбы, я проверил, не осталось ли снаряда в канале балствола, это было обязательное правило, как и многие другие правила при испытаниях, написанные кровью. Мы со студентами двинулись из укрытия к уловителю собирать снаряды. От орудия до ящиков с опилками было метров 70.

Только мы сделали несколько шагов по асфальтовой дорожке, как со стороны батареи раздался непонятный глухой хлопок, явно диссонирующий с привычной полигонной симфонией. Я оглянулся: из второй рубки поднимался чёрный дым, похожий на маленький атомный взрыв. Мы с Николаем не сговариваясь крикнули: «Ложись!» и вместе со студентами плюхнулись на асфальт. Я до конца жизни буду помнить свистящий звук сначала летящих, а затем рикошетирующих осколков. Несколько секунд под осколочным дождем казались вечностью. Страха не было, просто никто не успел испугаться. Когда звук осколков прекратился, мы вскочили на ноги. Я приказал студентам бежать в административный корпус, но это было лишним, они и так уже летели с выносной площадки. Мы же с Николаем побежали ко второй рубке.

В сторону батареи мчались машины скорой помощи, пожарные машины, приехали руководство полигона и кагэбэшники. Взору престала ужасная картина: на месте красавицы «Ноны» стояло, другого слова подобрать не могу, большое корыто, состоящее из нижнего поддона и гусениц. Кругом валялись куски искореженного металла. Это все, что осталось от БТР. Причина случившегося была нам, испытателям, ясна – произошла детонация ВВ снаряда в самом начале ствола орудия. Пять килограммов «морской смеси», так называлась взрывчатка, а клочья разнесли и орудие, и башню, а двигатель нашли за десятки метров от машины. Силумин, бронированный алюминий, из которого сделан корпус «Ноны», был хрупким сплавом и разлетался как шрапнель. Так закончила свою короткую жизнь красавица «Нона». Хорошо, что это не произошло во время учений десантников. Невозможно представить, сколько человек могло погибнуть, ведь на учениях был еще и полный боекомплект.

Всем людям, кто проводил испытания, повезло просто каким-то невообразимым, чудесным образом. На батарее было полно народу, очевидцы рассказывали, что сверху на них подали обломки, но никого не повредили. Даже мы, находясь в самом опасном месте, остались живы и здоровы. Ранение получила только одна женщина-телефонистка. Ей осколком пробило грудь, хотя она была в полукилометре от места взрыва.

Все испытания были временно прекращены. Мы с Николаем вернулись на свою выносную площадку. Сделали то, что надо было сделать, собрали снаряды, они оказались все до одного на месте, в уловителе. Сложили их в ящик, потом я опечатал его, взял документы и побрел к себе в административный корпус. Николай остался чистить балствол, это тоже обязательное – почистить орудие после стрельбы и сдавать ящик с железками. Через полчаса он зашел ко мне. Вытащил из кармана завернутые в бумагу осколки и обломки, которые он собрал на выносной площадке, положил на стол. «Вот, Владимирыч, сохрани их, каждый из них мог быть твоим». «Нашим», – сказал я. Мы засмеялись, смех был нервным.

Десантник-старлей потерял свой лоск, собрал в гостинице всех участников испытаний покойницы «Ноны», напоил водкой и сам напился, и все повторял, что Нина Андреева – его вторая мать.

Дальше все было стандартно. Учения ВДВ, конечно, отменили. Была создана государственная комиссия. На полигон приехало много начальства с большими звездами на погонах. Стали искать виноватых в ЧП. Разработчики БТР сваливали вину на оружейников. Оружейники сваливали вину на разработчиков боеприпасов. Те в свою очередь не могли прийти к причине детонации: заряд? снаряд? взрыватель? Были даже проведены повторные испытания оставшихся боеприпасов, уже без БТР, – результат тот же. Так и непонятно, кто виноват. Но больше таких испытаний на моей памяти не было.

Что касается студентов, то я им всё рассказал, но не думаю, что кто-то из них, после пережитого, согласился бы на работу испытателя.

Конечно, когда осенью 1975-го я попал сюда на преддипломную практику, сначала мне было очень страшно, ведь приходилось иметь дело со смертоносным оружием, причем опытные образцы всегда могли преподнести и преподносили опасные для жизни сюрпризы. Но со временем смертельно опасная работа, которой занимаешься каждый день, уже не казалась такой. К ней привыкаешь, наверное, так же привыкали к смертельной опасности фронтовики. Поэтому когда меня спрашивают, служил ли я в армии, мне смешно – я пять лет был каждый день на фронте. Конечно, я благодарен судьбе за то, что остался живой, за ту привычку отвечать за свою работу, от которой зависит обороноспособность страны и премия целых коллективов разработчиков вооружения. Я получил неоценимый опыт взаимоотношений с людьми в экстремальных условиях. Мне нравилась моя работа. Нравились мои учителя, среди которых были уникальные специалисты. Спасибо им. Эти пять лет жизни важны и незабываемы.

Но еще одно «но». Со временем пришло осознание, чем я занимаюсь на самом деле. Участвую, причем самым активным образом, в создании оружия, несущего смерть людям. Чем лучше я и мои коллеги будут выполнять свою работу, тем более смертоносными будут наши ракеты и снаряды. Я понимал, что необходимо защищать страну, я не превратился в пацифиста. Просто не хотел в этом участвовать. Хотя до сих пор уважаю тех, кто думал иначе или вообще не думал об этом, работал, и все.

4. Хождение в аспирантуру

Немного повторюсь, это важно. В 1975 году я приехал на преддипломную практику, а по сути дела начал работать на ракетно-артиллерийском полигоне под мирным названием «Геодезия». Через два-три года я уже считался вполне профессиональным специалистом по испытаниям новейших опытных образцов взрывателей для снарядов к мелкокалиберным авиационным, морским, зенитным пушкам и реактивным снарядам. Поскольку через меня проходили интересные, а иногда и уникальные испытания, я их начал систематизировать, а иногда и моделировать.

Чтобы на равных разговаривать с конструкторами и военпредами, в свободное от работы время просиживал в секретной библиотеке, изучая новейшие разработки вооружения. Честно говоря, меня стимулировало и то, что, пусть нерегулярные, премии за рацпредложения в этой области приносили к скудной зарплате инженера-испытателя заметную прибавку. Итак, у меня родилась и постепенно окрепла мысль, что я созрел для поступления в заочную аспирантуру в родной Бауманке. Поделился этой идеей с начальством, меня поддержали.

В МВТУ на нашей выпускной кафедре работал профессор Батуев Герман Семёнович, приятный человек, добрый, любящий студентов. Он был невысокого роста, с большим лбом и большими очками, чем-то напоминал добродушного инопланетянина. Его занятия – и лекции, и семинары, и практикум – были интересны, а главное, я это позднее прочувствовал, полезны.

Герман Семёнович был уникальным и авторитетным специалистом как раз в той области взрывателей, которые приходилось испытывать мне. Если где-то в армии случались ЧП, связанные с несанкционированными подрывами боевых частей, профессора Батуева всегда призывали в государственную комиссию, где он с другими специалистами расследовал случившееся, его слово было решающим.

Профессор Г. С. Батуев

Я приехал к Герману Семёновичу, он припомнил меня как студента, рассказал ему о своей испытательской работе, о собранном материале и попросил его стать моим научным руководителем. Профессор Батуев, как мне показалось, с удовольствием согласился, но предупредил, что работать и учиться в аспирантуре будет очень нелегко, и тут же дал мне первое задание.

Мои однокашники и преподаватели нашей кафедры

(сидит первый слева Г. С. Батуев, стоит второй справа

С. В. Устименко)

Я легко сдал вступительные экзамены и был зачислен в заочную четырехгодичную аспирантуру. Мы стали работать с Германом Семёновичем регулярно встречаться на кафедре, отношения складывались добрые и конструктивные. Постепенно обозначились контуры темы диссертационного исследования. На полигоне просил, чтобы мне почаще давали испытательные проекты, соответствующие, как я уже представлял, своей диссертации, начальство шло навстречу, авторитет Батуева и здесь был непререкаемым.

Параллельно, как и любой аспирант, я должен был сдать в течение года так называемый кандидатский минимум – экзамены по специальности, философии и иностранному языку. Если с первыми двумя у меня не было проблем, то с немецким все было непросто. Я уже подзабыл без практики то, чему научился на Молодежном фестивале 1973 года в ГДР, к тому же требовалось знать новую научно-техническую терминологию. Поэтому пришлось заниматься полгода на специальных курсах в соседнем НИИ. Экзамен оказался сложным, мы сдавали его комиссии в каком-то, уже не помню, гуманитарном вузе. Я получил свою заслуженную четвёрку, соответствующий документ – свидетельство о сдаче кандидатского минимума, и был очень рад. Отметили с моими новыми товарищами это событие и выпили, кроме всего, за то, чтобы немецкий язык нам больше никогда не пригодился. Не понимали тогда, что будет в недалеком будущем.

Пошел второй год моей аспирантуры, казалось, что всё складывается как нельзя лучше. Но однажды я звоню на кафедру, чтобы договориться о встрече с научным руководителем, а мне говорят, что Герман Семёнович в больнице. Я спросил, в какой, чтобы навестить его, но коллеги сказали, что это делать пока нельзя. Прошло ещё некоторое время, я продолжал работать над диссертацией, регулярно звонил на кафедру, узнавал, не поправился ли мой профессор, и вот наконец мне сказали, что Батуев будет на работе в такой-то день. Я, естественно, отпросился у начальства и поехал в предчувствии долгожданной встречи.

Профессор сидел за своим рабочим столом, казалось, что совсем не изменился – лоб, очки, всё на месте. Я радостно подхожу к нему: «Здравствуйте, Герман Семёнович!» Обычно Батуев всегда здоровался со мной за руку, и рукопожатие всегда было энергичным. Сегодня этого не случилось. Сажусь напротив и вижу, что он смотрит как-то сквозь меня: «Здравствуйте, молодой человек, что вы хотели?» Он не узнал меня, невероятно! «Герман Семёнович, это же я, ваш аспирант, Сергей Устименко! Привез вам свои новые материалы и подготовленную для публикации статью». «Спасибо, оставляйте», – отвечает он, хотя должен был прекрасно знать, что мои диссертационные материалы находятся в секретной тетради, которую я взял, как всегда, под расписку в Первом отделе. «Герман Семёнович! Может, как обычно, вы сейчас посмотрите? Я же не имею права оставлять тетрадь!» «Тогда до свидания», – говорит Батуев и продолжает смотреть сквозь меня. Я, ничего не понимая, вышел.

Больше я никогда Германа Семёновича не видел. Позже мне рассказали коллеги по кафедре, под большим секретом, что произошло. Батуев по доброте душевной в последнее время настолько сближался со студентами, что позволял себе иногда выпивать с ними. И вот однажды, после экзамена, прямо в аудитории студенты угостили профессора портвейном, он не отказался. Потом вышел из факультетского здания, переходил дорогу, поскользнулся на гололеде, упал и попал под троллейбус. Скорая. Больница. Клиническая смерть. Врачам удалось вывести Батуева из комы, но он почти потерял память. Учитывая бывшие заслуги, профессора не стали увольнять из МВТУ, и даже иногда его родственники привозили на работу. В один из таких приездов я и встретился с ним. Теперь всё стало и ясно, и очень жалко этого замечательного человека, моего учителя.

Больше я не стал заниматься диссертацией. Тема была настолько специфичной и сложной, что, кроме Германа Семёновича, никто не мог быть моим научным руководителем. Правда, я пользовался льготами, которые мне давало «обучение» в целевой аспирантуре – дополнительный ежегодный месячный оплачиваемый отпуск. Уезжал на шабашку, мы нелегальными бригадами строили разные сельскохозяйственные объекты в Нечерноземье России. Мне довелось заниматься возведением льносушилок в Новгородской области, где я вдобавок к своим строительным навыкам освоил профессию тракториста.

Вскоре произошли изменения и на работе, мне предложили должность освобожденного секретаря комитета комсомола, я согласился. Хоть я и был искренним патриотом, но мне уже не хотелось повышать эффективность смертоносного оружия, особенно после нашего вторжения в Афганистан.

Прошло несколько лет. В моей жизни произошло много перемен. И вот я – старший преподаватель Московской высшей партийной школы, опять пишу диссертацию, но уже не о взрывателях, а о философских аспектах социальной справедливости. Опять сдаю кандидатские экзамены, теперь уже по истории философии, научному коммунизму. По иностранному языку не сдаю. Зачем, ведь в отделе аспирантуры МВТУ, в архиве, наверняка лежит свидетельство о сдаче кандидатского экзамена по немецкому языку, надо только заехать и забрать его. А всё некогда. И вот диссертация готова, все предзащитные процедуры пройдены, осталось только приложить последнее свидетельство. Я еду на 2-ю Бауманскую в отдел аспирантуры МВТУ. Знакомые стены, коридоры альма-матер. Захожу в нужный кабинет, объясняю, зачем пожаловал. Сотрудница приносит из архива мое личное дело аспиранта со словами: «Ну наконец-то вы пришли!». И дает мне папку с документами. Я начинаю листать и не верю своим глазам.

Так, моя аспирантская аттестация после первого года обучения – готовность диссертации 25%, моя подпись, подпись Батуева, подпись членов аттестационной комиссии. Это было.

Аттестация после второго года – готовность работы 50%! Моя не моя подпись, другой научный руководитель. (Герман Семёнович уже тяжело болел и не работал). Подписи членов аттестационной комиссии.

Аттестация третьего года – готовность 75%, подписи те же.

Четвертый год. Диссертация готова на 100%! Назначены оппоненты, ведущая организация. Отзывы. Предзащита прошла успешно. Подписи членов.

И заключение (это супер!): «Аспирант в назначенное время на защиту не явился».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.