# Агата

Сергей Коняшин

2010 год. После окончания университета в Москве уроженка Аргентины Агата Гарсия Лопез должна вернуться на родину. Перед отъездом домой она решает посетить Йемен, где в посольстве России служит ее хороший университетский друг Андрей Зорин.Через несколько дней после ее прибытия в йеменскую столицу в раздираемой междоусобицами стране начинается война. Чтобы вернуться в Москву, девушке предстоит принять участие в операции по эвакуации российских граждан. И заодно разобраться в своих чувствах к пригласившему ее приятелю…Повесть является художественным, а не документально-историческим произведением. Все ее герои и описанные события — полностью вымышленные.Книга может быть интересна любителям приключенческой прозы и художественной литературы об арабском Ближнем Востоке.

Все герои этой повести и изложенные в ней события – полностью вымышленные. Любое совпадение с действительностью – не более чем досадная случайность.

## Глава 1

Слегка накренившись на левый борт, самолет быстро поднимался над белоснежными барханами густых облаков. Матовую голубизну неба над ними тонко протыкали предутренние звезды. Крошечные белые точки медленно растворялись в стремительно выцветающей дали. Позади оставались дубайские небоскребы, а впереди ожидала немного пугающая, но от этого еще более захватывающая неизвестность.

Это был 2010 год. Москва густо утопала в удушливых дымах лесных пожаров, а я летел в Йемен – в первую в своей жизни длительную заграничную командировку. Добиться ее стоило огромных усилий.

Окончить МГИМО с достаточными для поступления на службу в МИД результатами мне не удалось. Впрочем, было вообще удивительно, как я ухитрился получить диплом. Оставшись после развода родителей один в незнакомом городе, я был вынужден начать работать со второго курса.

Времени на добросовестное освоение двух обязательных для студента дипломатического вуза языков – арабского и английского в моем случае – не хватало. Я с трудом сдал государственные экзамены на слабые четверки и, закономерно получив отказ в министерстве, пошёл работать по специальности – журналистом-международником на военном телеканале.

Еще два года кропотливых занятий над словарями и грамматическими справочниками после окончания института потребовались, чтобы наверстать упущенное и пройти, наконец – хоть и на минимально допустимом уровне – языковые испытания в МИДе.

Предложенный департаментом кадров выбор стран был скуднее моего словарного запаса на арабском и английском языках вместе взятых – Ирак или Йемен. От Ирака отказался сразу. Не только потому, что пожалел мать, и без того натерпевшуюся переживаний во время моих многочисленных репортерских командировок в неспокойные точки, но и потому что сам всегда ценил личное благополучие и безопасность выше сомнительной возможности щегольнуть мишурным геройством.

Тем более что и впечатлять уже было некого. Ведь восстановить отношения с Оксаной так и не удалось…

Оксана Романкова была моей давней знакомой и одной из первых моих девушек. Училась на курс младше на том же Факультете международной журналистики, что и я. Ворвалась в мою жизнь резко и напористо, как обжигающе-ледяной полярный норд-ост – словно подстать суровой природе Соловецких островов, на которых мы с ней познакомились во время гуманитарной студенческой экспедиции.

Мы пробыли вместе непростительно дольше того времени, какое потребовалось, чтобы полностью уничтожить любые надежды на возобновление отношений с моей предыдущей девушкой Настей. Впрочем, к тому времени, когда началось мое оформление на работу в МИД, и с момента разрыва отношений с Оксаной прошло уже несколько лет.

✵ ✵ ✵

– Несколько – это сколько? – пытливо поинтересовался не по годам обрюзгший офицер в департаменте безопасности.

– Ну если это так принципиально, – начал я, почти физически скрипя извилинами, высчитывать, когда она сошлась с тем верзилой, с которым, кстати, ребята говорили, недавно рассталась, – то где-то три с половиной года, может, чуть больше.

– Да принципиально-то, собственно, не это, – многозначительно кивнул офицер, взорвавшись кашлем заядлого курильщика, – а то, что вы не женаты. Просто так что ли, думаете, у Высоцкого про «шпионок с крепким телом, ты их в дверь, они в окно…»?

– И что делать? – поинтересовался я.

– Жениться. Что еще? – как будто озвучивая общеизвестную истину всплеснул руками собеседник. – Тогда вам во многих отношениях будет проще на госслужбе. Тем более в загранкомандировке. Уж поверьте мне-е…

– За оставшиеся до отъезда несколько месяцев вряд ли успею, – разочарованно ответил я. – Может, попробую другие способы упрощения жизни на госслужбе, если таковые есть?

– Конечно, есть! – насмешливо хмыкнул он. – Вот признайтесь, вы же, наверное, как вся молодежь сейчас… вот этой ерундой, как там ее… в Интернете занимаетесь?

– Какой ерундой? – не сразу понял я.

– Ну, вот все эти сайты ваши, будь они неладны, – нетерпеливо потряс он ладонью перед собой.

– А, соцсети? – догадался я.

– Сети эти ваши, да, мать их… они самые! – офицер многозначительно ткнул пальцем в давно не беленный потолок. – Вот я когда училище оканчивал, сложнейшее задание было – составить чей-нибудь психологический портрет. А сейчас что? Интернет открыл, страницу человека просмотрел – и все готово!

– И что теперь? Удалять? – спросил я, пересиливая себя.

– Подчистую, – по-отечески посоветовал он. – Чтобы духу вашего там не было…

✵ ✵ ✵

Вернувшись домой и решив повременить с удалением аккаунтов в соцсетях, я написал в одной из них Оксане. Скинул ей свой телефон и попросил перезвонить, если она еще не забыла, кто я такой.

Звонок с незнакомого номера раздался через час: «Андрюша, не поверишь! Только сегодня с утра перечитывала твои стихи». Как выяснилось, она снимала квартиру недалеко от меня – тоже в Южном Бутово.

Вечером мы сидели в кафе и смотрели друг на друга очень любопытными глазами.

– Начать все с чистого листа? – задумчиво повторила она мой вопрос.

Я неопределенно пожал плечами.

– Ну, ты знаешь, почему бы и нет? – не слишком уверенно произнесла она. – Только ребята мне говорили, что ты скоро собираешься уезжать. Просто я тогда не совсем понимаю, зачем нам все это?

Я внимательно всмотрелся в ее голубые глаза. Пока еще никто не знал, что я оформляюсь на работу в МИД. Специально никому ничего не рассказывал. Не из-за суеверий, а просто чтобы не надоедали с назойливыми вопросами. Хотя, кого я обманываю? Конечно же, и из-за суеверий тоже…

– Куда это я, по-твоему, собираюсь? – спросил я у нее как можно непринужденнее.

– Плавать. Моряком. Разве нет?

Ах, вот в чем дело! Как же давно мы с ней не общались.

Это было еще полтора года назад, когда мой отчим, старший механик коммерческого греческого судна, предлагал устроить меня в свою контору. Я тогда, помнится, здорово захандрил в Москве от внезапно нахлынувших жизненных неудач и безденежья. Решил вернуться в родной Новороссийск и освоить избранную еще в далеком детстве морскую профессию.

В надоевшей Москве терять было нечего. Близких друзей не осталось. Зарплаты на телевидении хватало лишь на оплату съемного жилья и минимальное пропитание. Языки – несмотря на постоянные зубрежки – решительно не давались. И это не оставляло, казалось, никакой надежды на внешнеполитическую службу.

Тогда все уже было решено – назначена дата увольнения, оплачены курсы матросов низшего звена в новороссийской мореходке. Осталось лишь написать заявление об увольнении за две недели до даты отъезда. Она уже была плохо пропечатана на железнодорожном билете, который тоже уже был заблаговременно куплен на Казанском вокзале…

✵ ✵ ✵

Я стоял перед отделом аспирантуры и докторантуры МГИМО, дожидаясь его начальника, чтобы оформить академический отпуск. Просто так бросать работу над диссертацией не решился. Грела надежда, что, может быть, когда-нибудь я все-таки завершу свое исследование о влиянии социальных стереотипов на массовое сознание.

Надежда, безусловно, была призрачной. На полноценную научную деятельность времени решительно не хватало и тогда. Что уж говорить о морской карьере, когда я буду по полгода пропадать на судне посреди океана.

Мой научный руководитель любил повторять, что «работа, учеба и семья соединяются только парами». Однако в моем случае к работе (как на телевидении, так и над собой) уже на протяжении нескольких лет, как я ни старался, решительно не подсоединялось ни второе, ни третье.

В дверь сбоку от меня тихо постучали. Я повернул голову, и натолкнулся на пронзительный взгляд ее черных, как тропическая ночь, глаз. В тусклом полумраке узкого коридора ее смуглая кожа казалась еще темнее. Тем ярче на скуластом африканском лице белели ее крупные зубы и белки больших любопытных глаз.

После того, как мы поприветствовали друг друга едва заметными кивками давних знакомых людей, я сказал:

– Павла Андреевича пока нет.

– Скоро придет? – уже почти без акцента спросила она.

– Да, обещал через полчаса.

Скинув с плеча сумочку и взяв ее в руки за тонкие лямки, она стала рядом со мной. Смущенно улыбнулась и изящным движением тонких пальцев задвинула за ухо прядь непослушных кучерявых волос. Однако та сразу же, как распрямившаяся пружина, выпала обратно.

Она всегда так застенчиво улыбалась и всегда одинаково заправляла волосы за ухо, а те всегда так же быстро и раскидисто ниспадали обратно. Единственное, что изменилось в ней за все время нашего знакомства – долгого и поверхностного одновременно – знание русского языка, которым она овладела почти в совершенстве. «Все остальное было совершенно изначально», – пошутил я недавно во время нашей последней встречи в кругу общих знакомых, чем в очередной раз вызвал у нее ту же самую застенчивую улыбку.

Ее звали Ага́та Гарси́я Ло́пез. Она была миниатюрной мулаткой, дочерью аргентинского иммигранта, который преподавал испанский язык в нашем институте. Училась на экономическом факультете, но имела много друзей и на нашем – журналистском. Возможно, именно поэтому работала сейчас в латиноамериканской редакции международной радиостанции, где вела собственную программу о России на своем родном испанском языке.

– Как твои дела, Андрей? – тихо спросила она.

– Оформляю академический отпуск, – ответил я, усаживаясь на одну из выставленных из соседней аудитории парт. – Вот, покидаю вас. Возвращаюсь на малую родину. А ты как?

– А я кандидатские минимумы сдаю. Пришла тему утвердить, – она произнесла хитроумно закрученное название своей диссертации: что-то про влияние экологии на экономику, или наоборот. – А почему покидаешь нас?

– Как и Наполеону, не покорилась мне Москва, – рассмеялся я.

Она не поняла шутки.

– Жаль. Мне казалось, у тебя здесь хорошая работа и много друзей.

– Это не главное. Дипломатом, видимо, мне уже точно не стать. Значит, посмотрю на дальние страны с борта корабля…

Вкратце рассказал ей о наболевшем и запланированном.

– Понимаю, – пожала она пухленькими губками. – Может, ты и прав. Без живой практики никакой язык, по-моему, выучить нельзя. Я тоже сколько ни билась в институте со своим итальянским, не смогла заговорить на нем, пока не побывала на практике на Сицилии. Возможно, если бы у тебя был преподаватель-араб, твоя учеба пошла успешнее.

– Возможно, – согласился я. – Только вот где найти преподавателя-араба в Москве?

– Ох, да кого угодно можно найти в Москве! – улыбнулась Агата. – У моего отца нет отбоя от частных учеников. Ведь все хотят заниматься с носителем языка. А спрос всегда рождает предложение.

– И как же ученики твоего отца обычно находят его? – поинтересовался я.

– Есть масса специализированных сайтов, – она перечислила некоторые из них.

Я задумчиво посмотрел в конец коридора поверх ее кудрявой головы. Оттуда журавлиными шагами уже приближалась к нам долговязая фигура Павла Андреевича.

– Заходите по одному, – пробасил он, отпирая дверь своего кабинета.

Агата отступила на шаг назад, освобождая путь мне как первому в очереди. Я жестом пропустил ее вперед и ушел в институтскую библиотеку, где имелись компьютеры с выходом в Интернет. А потом еще надо было успеть на Казанский вокзал – сдать билеты домой.

✵ ✵ ✵

Я взял Оксану за руку и улыбнулся:

– Это было сто лет назад. Я уже давно передумал и никуда не уехал.

– Ну слава богу! Хотя бы от участи жены капитана дальнего плавания я избавлена.

– Но от участи моей судьбы – пока нет!

Прежде, чем я понял, что немного переборщил с пафосом, она громко рассмеялась.

– Боже мой! Что ты опять несешь, Зорин? – в моменты сильного эмоционального возбуждения она всегда называла меня по фамилии.

Оксана отняла у меня свою руку и кокетливо сдвинула ею в сторону спавшую на глаза русую челку.

– Так, давай-ка быстро объясни мне, что происходит вообще? Черт знает сколько времени от тебя ни слуху ни духу. Потом – бац! – нарисовался. Сразу давай встречаться!.. Моя судьба!.. Где ты раньше был?

– Всегда думал о тебе, но не подавал вида. Не хотел мешать, – ответил я как можно проще. – После нашего разрыва я продолжал интересоваться тобой и всегда верил, что мы опять будем вместе. Поэтому как только ты рассталась с этим твоим, я сразу…

– С этим моим, – передразнила она, – даже имени которого ты не знаешь, мы расстались больше года назад. Ты был бы в курсе, если действительно интересовался. Послушай, давай начистоту. Чего ты от меня на самом деле хочешь?

– Ровным счетом лишь то, о чем сказал – ни больше, ни меньше. Восстановить наши отношения и остаться вместе навсегда.

Она внимательно выслушала и недоверчиво покачала головой. Медленно вытянула из подставки на столе рекламный флайер и уставилась в него отрешенным взглядом. Льдистый блеск затвердел в ее сузившихся глазах.

– Предположим, я соглашусь, – словно рассуждая сама с собой, неторопливо заговорила она. – Что дальше?

– Ничего, – удовлетворенно выдохнул я. – Давай сходим куда-нибудь? Куда бы ты хотела?

– Без разницы, – равнодушно сказала она. – Вот вроде фильм хороший.

Она положила флайер передо мной и полезла в сумочку за кошельком, чтобы оплатить свою часть счета. Однако, подержав его в руке несколько секунд, бросила обратно.

– Наверное, ты заплатишь? Раз мы с тобой теперь опять…

✵ ✵ ✵

Выйдя из метро, я позвонил ей.

– Оксана, привет. Билеты купил. Надеюсь, на этот раз точно ничего не сорвётся…

– Слушай, Андрюш. А можно, ты завтра как-нибудь без меня сходишь? Что-то не хочу я никакого кино.

– Все нормально? – поинтересовался я. – Мы уже столько раз откладывали.

– Да, все хорошо. Но просто я бы не пошла, если можно.

– Ладно, давай я сейчас приду и поговорим. Ты уже дома?

– Дома, – помявшись, выдавила она. – Но… у себя дома. Решила пока переехать обратно.

– Пока что?

– Слушай, не пытай меня, пожалуйста. Давай немного отдохнем друг от друга?

– Оксан, я вовсе не устал от тебя за эти две недели. Что происходит?

– Ну, я устала. Мне нужно побыть одной и привести мысли в порядок.

– Ладно, пока.

Это все начинало сильно напоминать ситуацию четырехлетней давности. Те же труднообъяснимые поступки, те же нелогичные объяснения. Даже интонации те же. Похоже, она совсем не изменилась с тех пор. Да и я, надо полагать, вряд ли. Стоит ли продолжать испытывать судьбу, зная заранее, чем это закончится? И однажды уже закончилось.

Придя домой, я бросил пост в соцсетях, что есть два билета в кино, которые готов отдать любому, кто приедет забрать их у меня из Бутово.

Снова позвонил Оксане.

– Послушай, хочу извиниться, что затеял эту историю с восстановлением отношений…

– Не переживай, все нормально. Это вопрос времени…

– Боюсь, его у нас с тобой осталось не так много, Оксан.

– Ты о чем?

Ситуация, конечно же, требовала предельной ясности, но я по-прежнему не был готов ее внести. Может, потому что сам до конца не верил, что мечта о дипломатической службе, наконец, начала осуществляться, и боялся спугнуть робко нависшую надо мной тень фортуны. А может – поймал вдруг себя на мысли – просто потому, что на самом деле никогда не доверял Оксане.

– В общем, давай закончим сейчас все, как начали. Вновь останемся просто друзьями. Еще раз извини, что дернул тебя.

– Да ничего страшно. Как скажешь. Пока, – хмыкнула она в трубку и отключилась.

Из ноутбука донесся звуковой сигнал нового входящего сообщения.

Агата: Привет, Андрей. Я бы взяла у тебя один билет, если ты его еще никому не отдал.

Я: Можно оба.

Агата: Второй мне не нужен.

Я: Одна пойдёшь?

Агата: Да, мне говорили, что это очень хороший фильм. Давно хотела его посмотреть.

Я: Только тебе придется самой у меня его забрать. Ничего?

Агата: А где ты живешь?

Я: В Южном Бутово.

Агата: Да уж! Это для меня далеко. Мне из Долгопрудного ехать. Может, в городе пересечемся?

Я: Давай. После шести, например, буду на Арбатской.

Агата: Хорошо.

Я: Договорились. До завтра.

✵ ✵ ✵

В самом центре людского столпотворения на выходе из подземного перехода она спросила:

– Получается, ты никуда не уехал после того, как ушел из аспирантуры?

– Пока нет, но, возможно, скоро уеду, – с напускной таинственностью проговорил я и, выдержав многозначительную паузу, добавил. – И скорее всего, это будет не корабль.

– Серьезно? – удивилась Агата, блеснув морионовыми бусинами своих, как всегда, широко отрытых глаз. – Тебя все-таки взяли в МИД?

– Пока нет, но уже есть немалые основания рассчитывать на успех. Благодаря репетитору-сирийцу дело действительно сдвинулось с мертвой точки. Спасибо тебе за совет.

– Здорово! Мне так приятно, что смогла помочь, – восхитилась она. – И как тебе в итоге удалось его найти?

Нестерпимый шум метрополитена, гул ускоряющегося поезда и сильный акцент Мустафы, номер телефона которого был найден на одном из рекомендованных Агатой сайтов, решительно не позволяли разобрать ни одного его слова.

– К последнему вагону и налево? Или направо? – подкидывал я ему готовые варианты, рассчитывая сориентироваться по его простым ответам вроде «да» или «нет».

Однако именно этих двух слов он почему старательно избегал. Из трубки быстро сыпался поток неразборчивых слогов и междометий. Когда я поднялся из туннеля на улицу, его речь стала немного яснее.

– Прямо по улице иди. Видишь, элитный жилой комплекс? Ещё дальше пройди. Его нельзя не заметить… Красивый такой! Прямо к нему иди… Видишь, да? Современный весь такой! Двадцатичетырехэтажный. С панорамными окнами. С двухэтажными пентхаусами на верхних этажах. Черный красивый забор вокруг него… Да, это стоянка за ним. А ты вдоль забора за угол иди… Да-да, где шлагбаум на подземную парковку. Там рядом охранник сидит… Да, прямо к проходной будке. Подошёл? И вот если стоять к ней лицом, справа от тебя будет моя хрущевка, третий подъезд…

Впервые в жизни видел, чтобы Агата так хохотала. Выбравшись из толпы, мы шли в сторону кинотеатра.

– А как преподаватель он хороший?

– Откровенно говоря, ничего выдающегося за те деньги, что берет, но главное, что он меня разговорил, а это уже немаловажно. На одной зубрежке, конечно, далеко не уедешь.

– Что ж, тогда успехов тебе на последних экзаменах.

– Спасибо. А как твоя диссертация?

– Продвигается, но очень медленно. Почти все свободное время отнимает программа на радио. Недавно мне дали дополнительное эфирное время, которое надо чем-то заполнять.

– О, мои поздравления! Собственная программа, наверное, дорогого стоит?

– Судя по зарплате, не очень, – отшутилась Агата.

Мы подошли к кинотеатру.

– Ладно, до встречи, – сказал я, протягивая ей билеты. – Был рад с тобой повидаться.

– А что, второй никому не пригодился? – спросила она.

– Нет, пусть оба достанутся тебе. Выберешь лучшее место.

– А ты сам не хочешь посмотреть?

– Да нет, пожалуй, – отмахнулся я. – Планировал позаниматься арабским сегодня вечером. К следующему уроку с Мустафой надо разобрать два сложных текста. Да и вообще я, если честно, не большой фанат кино.

– Я тоже, – улыбнулась Агата. – Просто именно этот фильм мне советовали посмотреть на большом экране. Говорят, очень красиво снят.

– Ох, ты умеешь заинтриговать, – засомневался я. – Ладно, пошли вместе. Пара часов, наверное, действительно ничего не решит. Если что, посижу ночью позанимаюсь.

✵ ✵ ✵

Через неделю она позвонила.

– Андрей, а ты не планировал сходить на фестиваль в Царицыно сегодня вечером?

– Нет, а что там?

– Русская ярмарка, воздушные змеи, концерт…

– В первый раз слышу.

– А тебе было бы интересно?

– Честно говоря, не очень. А тебе зачем?

– Мне надо записать репортаж для своей программы, а отец одну не отпускает, потому что это продлится допоздна. И я подумала, если скажу, что буду с другом…

– Ты же вроде не маленькая уже, чтобы тебя родители куда-то не отпускали?

– Ох, ты просто не знаешь моего отца! – вздохнула она. – Он очень строгий.

– Агата, извини, но, откровенно говоря, я сейчас живу в режиме большой экономии. Много денег и времени уходит на занятия арабским. Всякие концерты, боюсь, не потяну…

– Да это все бесплатно. Мне просто нужна компания.

Я долго молчал в трубку, потом ответил:

– Ладно, скажи своему отцу, что я приеду. Только с тебя тогда – мой синхрон в твоей программе. Должен же я хоть как-то прославиться за это. Пусть и в далекой Латинской Америке…

Вечером мы встретились в Царицыно. Парк был полон людьми. Повсюду бушевало беспощадное русское веселье. Когда Агата убрала, наконец, диктофон в сумку, мы взяли по большой кружке кваса и уселись на зеленой лужайке под деревом.

– Как же ты раньше собирала материал для своих сюжетов? – спросил я, отпивая лохматую пену с края стакана. – Если тебя даже на простой фестиваль в центре города родители не отпускают.

– У меня есть хорошая подруга. Оля, дочь Павла Андреевича.

– А-а, начальника отдела аспирантуры и докторантуры?

– Да, мой отец дружит с ним по работе. Мы всегда с ней ходили.

– А сегодня она не смогла?

– У нее недавно появился молодой человек. Она теперь с ним почти все время проводит.

– А у тебя нет никого?

– Нет.

– Считаю это большим упущением с твоей стороны, – назидательно сказал я. – При твоей работе наличие молодого человека – производственная необходимость.

– Скажи это моему отцу! – рассмеялась она. – Он меня во всем контролирует и ничего не разрешает.

– Как же тогда мой приезд сюда помог тебе отпроситься?

– Я ему сказала, что ты аспирант МГИМО. Для него это лучшая гарантия надежности.

Я допил квас и отставил стакан в сторону.

– Сложно жить с родителями, наверное? – сочувственно покачал головой. – Помню, как уехал из родного города в Москву в семнадцать лет. Общага показалась мне раем – обителью свободы и независимости.

– Представляю, – с завистью процедила Агата. – А у меня каждый шаг всегда был расписан на годы вперед. Даже сейчас отец ждет, пока я окончу аспирантуру, чтобы потом мы всей семьей вернулись в Аргентину. Даже замуж, говорит, я должна выйти только там и только за аргентинца.

– Думаю, твоего отца можно понять. Наверное, трудно так долго жить вдали от родины?

– Не знаю. Я очень плохо помню Аргентину. Мы уехали оттуда, когда мне было всего двенадцать лет. Честно говоря, теперь уже и не чувствую, чтобы она была мне намного роднее России.

Агата тоже допила свой квас.

– Спасибо тебе огромное, что приехал, Андрей. Надеюсь, я тебя не сильно отвлекла?

– Ерунда. Даже наоборот. Время от времени стоит куда-нибудь выбираться, чтобы развеяться.

– Да, это важно – иногда переключать внимание на что-то совсем новое, – согласилась она. – А не так как я, сидя целыми днями над своей диссертацией – с экологических проблем Карибского бассейна на экологические проблемы Бискайского залива.

– И не так как я над арабским – с вдвойне неправильных глаголов шестой породы на втройне неправильные глаголы десятой породы.

Мы дружно рассмеялись.

– Тогда будем на связи, – сказал я, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку.

– Конечно, – ответила она, вставая с моей помощью и отряхивая с юбки налипшие травинки. – Если вдруг сам куда-то соберешь, давай знать. Я тоже всегда с удовольствием составлю тебе компанию.

– Тогда как на счет страйкбола? На этих выходных мы играем, кстати, как раз в ваших краях – возле Долгопрудного.

– Интересно. Попробую отпроситься у отца, – неуверенно пообещала она.

Однако по задорному огоньку в ее глазах я уже понял, что завтра надо будет позвонить Денису, координатору нашей команды «Дикий партизан», и поинтересоваться, сможет ли он найти к воскресенью дополнительный комплект униформы, экипировки и вооружения.

## Глава 2

В аэропорту Саны меня должен был встретить мой давний университетский приятель Миша Лягин. Он был Оксаниным однокурсником, активным участником наших гуманитарных экспедиций на Соловки и большим знатоком арабского языка. Окончив МГИМО с красным дипломом, Михаил сразу поступил на службу в МИД, и к моменту моего приезда в Йемен уже находился здесь больше года.

Природная острота ума и непринужденная тяга к знаниям невероятным образом сочетались в нем с феноменальной безалаберностью и недисциплинированностью. Поэтому я не слишком удивился, когда, пройдя через паспортный контроль, не обнаружил его в маленьком грязном здании, больше напоминавшем загаженные руины, чем терминал международного аэропорта.

Повсюду куда ни глянь был разбросан мусор. В обшарпанные стены глубоко въелись пятна самого разного происхождения. Петляя между разломанных металических ограждений, я не переставал ловить себя на ощущении, что не каждый бомж с Казанского вокзала согласился бы оказаться на месте сотрудника этого, так скажем, транспортного объекта – настолько мало общего имел он с аэропортом в привычном для меня понимании.

После царственных Эмиратов нищий Йемен действительно производил весьма гнетущее впечатление. Вокруг меня неторопливо прохаживались причудливо одетые люди. Широкие полы их грязных рваных джаляби́й – длинных арабских рубашек – свободно болтались на ногах, порой даже запутываясь между ними. У некоторых нижняя часть тела была закутана футо́й – огромным куском грубой разноцветной ткани, напоминавшей длинную женскую юбку.

Едва ли не каждый мужчина или мальчик был подпоясан широким цветастым ремнем, с которого прямо посередине, на животе, свисал в сильно загнутых ножнах широкий национальный кинжал – джамби́я. На головах были туго накручены подобием миниатюрной чалмы белые узорчатые платки – ша́ли. При этом многие мужчины поверх джалябий носили обычные европейские пиджаки. Как единственные знакомые мне предметы на общем фоне аутентичной йеменской действительности они производили на меня весьма комичное впечатление.

На крошечных рукоятках джамбий у подавляющего большинства йеменцев висели полиэтиленовые пакеты, полные мелких листочков салатного цвета. Они брали их по одному, меланхолично запихивали в рот и медленно прожевывали, не глотая и не выплевывая. Измельченная травяная масса скапливалась за безобразно раздутыми щеками. У некоторых из них по подбородкам – и дальше по шее за пазуху, через многодневную щетину или короткие бороды, стекали противные зеленые слюни.

Почти у всех на плечах болтались автоматы Калашникова, большинство из которых даже не были поставлены на предохранитель. У иных из-за пояса прямо рядом с джамбиями торчали пистолеты. Трехлетний мальчик в заваленном нечистотами углу задумчиво сосал верхушку пули на неиспользованном патроне от крупнокалиберного пулемета.

За сравнительно небольшим числом мужчин, с ювелирной точностью отставая строго на два шага, покорно семенили один или несколько полностью черных силуэтов. О том, что это их жены, догадаться можно было лишь по огромному числу близковозрастных детей, роившихся вокруг каждой из них. Надетые на женщин темные балахоны – аба́йи – были настолько широкими и бесформенными, что под ними с трудом угадывались лишь самые общие анатомические особенности их обладательниц. Головы женщин и девочек были плотно замотаны платками – хиджа́бами – а все лицо ниже глаз полностью скрывали свисающие вниз куски ткани – ника́бы.

К грязной стойке кафе, у которого я остановился, выбирая чего бы выпить в ожидании Михаила, хромой походкой приблизился один из таких силуэтов. Судя по сгорбленной фигуре и не слишком грациозным движениям, женщина была очень пожилой.

– Ща́хи, – прохрипел ее надтреснутый голос из-под грязного мятого наряда, противно пахнувшего застарелым старушечьим потом.

Взяв деньги из морщинистой, густо разрисованной красно-коричневой хной руки, продавец быстро наполнил горячим чаем бумажный стаканчик и швырнул в ее сторону через весь прилавок. Ловко поймав его, старуха начала насыпать из разбитой стеклянной миски сахар. Одну ложку, вторую, третью… После шестой она лениво помешала напиток одноразовой ложечкой и, подсунув руку со стаканом прямо под никаб, одним залпом в несколько крупных глотков осушила его до дна.

Чай на классическом арабском – «шай». От шипяще-скрипящего «щахи» веяло дремучим провинциальным диалектом. Не желая смириться с тем, что все выученное на классическом арабском теперь можно смело забыть, чтобы ничего не мешало с нуля начать учить йеменский, я тоже попросил «щахи». Худшие опасения подтвердились. Мне действительно подали – точнее, швырнули, как и старухе через весь прилавок – бумажный стаканчик чая.

Я успел выпить две порции очень крепкого, заваренного на душистых специях напитка и нехотя давился третьей, когда в здание аэропорта, беспокойно озираясь испуганными глазами по сторонам, вбежал Миша. Увидев меня, он застыл на месте, почти натурально просиял от радости и, сломя голову, бросился навстречу.

– Андрюха, спасибо тебе, что дождался! – с неожиданным остервенением стиснул он меня в объятьях, хотя никогда ранее в столь бурном проявлении эмоций замечен не был.

– А я-то уже думал – все, конец! – чуть менее возбужденно продолжил он. – Сейчас не найдёшь меня в зале прилета, возьмешь такси и поедешь… Тебя там убьют, конечно же, по дороге, как всегда… И мне – снова выговор!

Я подавился чаем, закашлялся, смял в ладони бумажный стаканчик и швырнул его в мусорный бак – совершенно пустой, поскольку весь брошенный арабами мусор валялся на полу вокруг него.

– Если здесь так опасно, почему ты не приехал вовремя? – спросил я, стряхивая с пальцев капли недопитого чая.

– Да работы много, Андрюх, извини.

– Сегодня же пятница, выходной. Или в арабском мире что-то поменялось, пока я летел?

– Да как тебе сказать?..

– Проспал? – прямо спросил я его.

– Проспал, – виновато сознался он. – Только ты там в посольстве никому не говори, хорошо? Меня консул убьет, если узнает. С дисциплиной у нас в здесь вообще лучше не шутить, а с учетом конкретно йеменских полувоенных реалий и подавно. Впрочем, ты потом сам все поймёшь.

Мы вышли из здания аэропорта и на двух старых, сильно шатающихся и громко скрипящих тележках покатили мои вещи к его машине.

– Нашей с тобой машине, – сразу поправил он меня. – Мы как самые младшие дипломаты будем делить одну на двоих.

Едва начали закидывать коробки в багажник, нас густо облепили худые чумазые дети и с протянутыми вперед ладошками начали шумно выпрашивать милостыню. Самая взрослая девочка, лет девяти или десяти, бойко улюлюкая на частушечный манер, приговаривала в рифму: «У́мми мари́да, а́би ма фи́ш. А́на миски́на, джи́б ли бакши́ш»[1]. Я зачерпнул в кармане мелочь – сдачу после покупки чая в аэропорту, и уже намеревался вынуть ее, чтобы отдать побирушкам, как Миша меня решительно остановил:

– Даже не думай! Дашь хотя бы один риял хотя бы одному из них, к тебе тут же сбежится толпа в десять раз больше, чем сейчас. Они запомнят тебя на всю жизнь и потом прохода здесь не дадут. А нам, скажу я тебе, как консульским сотрудникам придется часто бывать здесь в аэропорту по роду службы.

– Аллах щедр, он вам подаст! – сказал Миша детям на своем блестящем арабском, показывая пальцем в небо и усаживаясь в машину.

Я быстро последовал его примеру и заблокировал дверь со своей стороны.

– Нет, ты щедр! – не желая сдаваться так просто, прокричал самый грязный мальчик и схватил Лягина за рукав.

– Не богохульствуй! – строго сказал Миша и, освободившись от вцепившегося в его руку попрошайки, тоже громко захлопнул дверь.

Машина резко сорвалась с места. Водителем, как оказалось, он был совершенно отвязным и азартным. Мы на огромной скорости огибали всадников на ослах и верблюдах, гужевые повозки и разваливающиеся на ходу старые автомобили. По обеим сторонам далеко не самого широкого и исправного шоссе, какое мне доводилось видеть, живописно тянулись ряды крошечных домиков, сложенных из неимоверно кривых буро-коричневых кирпичей.

Ближе к торговым рядам на окраине города, к которой мы домчали за полчаса, Мише пришлось сбросить скорость – машин, ослов, верблюдов и даже пешеходов на проезжей части стало значительно больше. Мы двигались все медленнее и медленнее, пока не стали в пробке прямо посреди шумного рынка, широко раскинувшегося по обе стороны от дороги. На обочине перед одним из продавцов были ворохом навалены небольшие полиэтиленовые пакетики с уже знакомыми мне листочками. Судя по ажиотажу, творившемуся вокруг них, это был едва ли не самый востребованный товар на всем огромном рынке.

– Слушай, Миш, а что это за трава, которую они все жуют?

– Ох, спасибо что напомнил! – спохватился он, заглушил мотор и вышел из машины.

К тому моменту, как впереди стоявшие автомобили тронулись, он плюхнулся обратно на водительское сидение с тремя купленными пакетами в руках.

– Это кат, – объяснил он, бросив два из них на заднее сидение, а последний – развязывав и пристроив на бардачке рядом с коробкой передач. – Так, вставляет немного. Угощайся!

Он бросил в рот пару листочков и со смаком перетер их зубами.

– Нет, спасибо, – отмахнулся я. – Это наркотик какой-то что-ли?

– Что-то типа того, – не стесняясь, ответил Лягин. – Но очень легкий. Просто бодрит немного.

Пожалуй, в более интересной ситуации мне в жизни оказываться не приходилось. Мы снова неслись на огромной скорости по разбитой дороге, круто петляющей по городу вооруженных до зубов наркоманов.

Острые хлопки пистолетных выстрелов привлекли мое внимание к маячившей впереди фигуре. Бородатый мужчина средних лет, не очень прилежно прицеливаясь, часто стрелял вглубь узкого переулка. В его руке мелко вздрагивал ТТ. За несколько секунд, в течение которых наша машина поравнялась с ним, я успел рассмотреть, как выставленные в качестве мишеней кирпичи один за другим раскалываются на мелкие обломки под его точными выстрелами. Прямо рядом с ними играли дети.

– Ты видел, что он творит, или нет?! – почти закричал я. – Он совсем дурак, что ли? Там же дети!

Миша смерил меня снисходительным взглядом, смял уже позеленевшими зубами еще несколько листочков ката и успокаивающе проговорил:

– Ничего, привыкнешь… Я такой же был, когда сюда приехал.

✵ ✵ ✵

Я проснулся от оглушительного аза́на[2], возвещавшего о начале предрассветной молитвы. Минарет возвышался на противоположной стороне улицы прямо за высоким бетонным забором посольства, опоясанным по верху двумя рядами колючей проволоки. Поняв, что уже не засну, я вышел на балкон.

Жилой дом, в котором я выбрал себе однокомнатную квартиру, располагался в самом отдаленном конце посольского комплекса. Отсюда за небольшим, прилегающим к дому садом были видны посольские волейбольная и спортивная площадки, футбольное поле, бассейн и баня. В небе над ними плавно кружили крупные орлы, высматривая на улицах посольства невероятно расплодившихся здесь котят – свою излюбленную добычу. На горизонте бледно виднелись отроги далеких скалистых гор.

Воздух был свеж и невероятно душист. Плакучие ветви эвкалипта свисали прямо на мой балкон – веник для бани можно было нарвать, не выходя из дома.

Приняв душ и позавтракав оставленными Мишей с вечера продуктами, вышел к назначенному времени на площадку перед домом. Лягин повел меня практически через всю территорию дипмиссии. Мимо старинного дома в традиционном йеменском стиле: «Личный подарок советскому правительству от тогдашнего местного имама», пояснил он. Затем через просторный, полный эвкалиптов сквер с фонтаном посередине: «Раньше здесь вместо фонтана стоял памятник Ленину». Когда мы приблизились к невысокому двухэтажному зданию, частично выступавшему за бетонный забор посольства, он сказал:

– Это наш консульский отдел. Паспорта, визы, нотариат, удостоверение документов и прочая ерунда – постепенно обо всем тебе расскажу и покажу. Здесь ты и будешь работать вместе с нами.

– С вами – значит, с тобой и кем-то еще?

– Ну вот, собственно, и познакомься.

Из глубины парковой аллеи, судя по всему, тоже на работу в консотдел, приближались еще две фигуры.

– Алексей Евгеньевич, консул, – деловито представился солидный мужчина с крупными чертами лица в деловом костюме дорогой итальянской марки.

– Антон, – сухо бросил атлетического телосложения парень лет на пять-семь старше меня в армейской разгрузке и автоматом Калашникова наперевес, – физическая охрана.

Моя ладонь звонко хрустнула от его стального рукопожатия.

После того, как я тоже представился, Алексей Евгеньевич пригласил меня в свой кабинет на втором этаже. Усевшись за стол, он сразу щелкнул тумблером генератора шумов. Помещение быстро наполнилось негромким, но назойливым металлическим треском, призванным не позволить никому подслушать наш предстоящий разговор, даже если у одного из нас в узел галстука вшит жучок.

– Ну, рассказывай. Как долетел? Как разместился?

– Все отлично, – ответил я. – Впечатления пока смешанные. Но готов, не раскачиваясь, приступить к своим обязанностям.

– Это хорошо! – весело процокал консул. – Тогда слушай. По технической стороне нашей работы тебя, наверное, больше Миша просветит, а я бы хотел сперва объяснить, куда ты вообще попал. Наверное, уже и сам успел понять, что Йемен – страна непростая. К тому же в последнее время общественно-политическая обстановка здесь быстро накаляется. Пока вроде все спокойно, но уже очень непредсказуемо. Поэтому безопасность и бдительность – превыше всего! Особое внимание надо обращать на наших соотечественников-мусульман из религиозной школы «Дар аль-Хади́с» в провинции Саъа́да на севере страны. Каждого из них, кто не погибнет здесь в боях с хуситами, потом, как пить дать, найдут в чеченской или дагестанской «зеленке»…

Чем внимательнее я слушал Алексея Евгеньевича, тем меньше что-либо понимал. Противоборствующие политические силы «аль-Муата́ммар аль-Уа́таний» и «аль-Лика́ъа аль-Мушта́рак», Социалистическая партия и йеменское ответвление «братьев-мусульман» движение «Исла́х», конфедерации племен Ха́шед и Баки́ль, «аль-Ка́ида на Аравийском полуострове», зейди́ты, салафи́ты – все решительно смешалось в моей голове. Единственное, что представлялось пока предельно ясно – ситуация стремительно сползает к войне, и во всем Йемене нет ни одной силы способной это остановить.

✵ ✵ ✵

После обеда Миша повез меня на ближайший рынок закупиться продуктами.

– Их тут вообще два, – объяснил он, паркуя машину, казалось, в совершенно непроходимом столпотворении людей, ослов, верблюдов, лошадей и баранов. – «ас-Сук аль-А́рабий» в другую от посольства. Он поменьше, поцивильнее, ну и подороже, естественно. Но мне больше нравится вот этот – «Сук-уль-Ка́ъа». Здесь, если хорошо поискать, можно найти что угодно.

Мы вышли из машины. В ноздри сразу ударил полный букет всех самых тошнотворных запахов в мире вместе взятых: гнилых овощей и фруктов, протухших рыбьих внутренностей, навоза, лошадиной мочи… Через несколько минут я привык, а спустя полчаса даже стал немного различать доносящиеся с отдаленных прилавков ароматы специй и пряностей, кофейных зерен и бху́ра – арабских благовоний.

– Теперь смотри, – пытался сориентировать меня Лягин, – вон там овощные и фруктовые ряды, за ними – специи. Далее – кофе, главная местная достопримечательность. Если видишь, что в магазине меньше десяти степеней обжарки, смело проходи мимо. В другую сторону – рыбные лотки, после них – мясные ряды. За ними – загоны для скота. Если хочешь самое свежее мясо, иди прямо туда, покажи пальцем, какого барана тебе зарезать. Они тебе его не только освежуют, но и порубят на куски любого размера, какие скажешь. Только купить надо будет всего целиком. Холодильников у них нет, поэтому остатки хранить негде…

Чем внимательнее я слушал Мишины разъяснения, тем сильнее запутывался. Рынок казался неимоверно огромным и однообразным одновременно. Каждый новый ряд напоминал десятки предыдущих. Несмотря на пестрое обилие экзотических деталей, мой глаз не мог зацепиться ни за одну из них. Все ориентиры сливались воедино и цветастыми калейдоскопами плясали вокруг. Поняв, что я заблужусь сразу же, как только он оставит меня одного, Лягин терпеливо бродил вместе со мной.

– Сколько? – спросил я у продавца овощей, набрав у него несколько увесистых пакетов.

– Две тысячи риялов, – ни на секунду не задумавшись, не посчитав ни на калькуляторе, ни на листочке, ответил он.

– Это дорого, – сказал Миша – не мне, а ему по-арабски – и тут же начал отчаянно торговаться.

– Четыреста семьдесят, – наконец, озвучил продавец конечную цену после нескольких минут выразительных пререканий с Лягиным.

Больше чем в четыре раза! Я не мог поверить своим ушам. Да уж, Ближний Восток – действительно дело очень тонкое.

Основательно закупившись продуктами и решив передохнуть перед возвращением к машине, мы уселись выпить знаменитого местного кофе под небольшим шатром между торговых рядов. Более вкусного напитка мне в жизни пробовать не приходилось. Кофе был приготовлен изумительно: чистейший пряный вкус гармонично дополняли, ни в чем не перебивая его, тонкие ароматы специй и трав.

Поставив опустошенный до дна стакан на низкий деревянный столик, я поднялся с подушек и встретился взглядом с девяти- или десятилетней девчонкой в ужасно грязной рваной абайе. Похоже, все время, пока мы тут сидели, она неотрывно наблюдала за нами из-за массивного колеса деревянной телеги, до верху груженной длинными салатовым арбузами. Она не просила милостыню, ничего не говорила, а просто молча и пристально смотрела на нас. Сжалившись, я вынул из пакета с покупками стопку хлебных лепешек и протянул ей. Она не шелохнулась.

– Возьми. Не бойся, – ласково сказал я. – Мы друзья.

– Нет, – твердо ответила девочка, – не друзья.

Она выставила вперед сложенный в виде пистолета грязный кулачок с двумя оттопыренными вперед наподобие ствола пальчиками и, прицелившись ими в меня, сказала: «Ты-дыщ!», – после чего живописно изобразила обеими ладошками, как, должно быть, разлетаются в стороны из простреленной головы мои мозги. Громко рассмеявшись, она нырнула под телегу и исчезла в неизвестном направлении.

– А я смотрю, нас здесь очень любят, – озадаченно проговорил я, бросая лепешки обратно в пакет.

– Азия-с, дикари-с, – лениво процедил Миша, сливая себе в чашку последний кофе из медной узорчатой турки.

✵ ✵ ✵

В национальном йеменском ресторане «аль-Фа́хер» на окраине Саны было немноголюдно. Столов и стульев здесь не было. Мы с Мишей полусидели-полулежали на покрытом пестрым ковром полу, облокотившись на невысокие мягкие полуподушки-полутумбы. Залу мягко заливал свет десятка узорных светильников, покрытых разноцветными стеклянными абажурами. Из-за свисающих с потолка полос грубой ткани приглушенно лилась мелодичная южноаравийская музыкальная композиция. Немолодой, судя по глубокому хриплому голосу, мужчина пел, что между ним и между нею нет ничего кроме огромной, как седьмое небо, любви – и по этой причине он чувственно умолял воображаемую собеседницу стать его четвертой женой.

– Боюсь, без твоей помощи не обойдусь, – сказал я Мише, перечитав меню в пятый раз. – Ничего не понимаю.

– Ну, возьми фа́хсу, например, – посоветовал он, небрежно распуская вокруг себя густое облако кальянного дыма.

– А что это?

– О, это вообще ещь! Они очень мелко нарезают свежее мясо и складывают его в миску из сырой глины. Без воды, без специй – без ничего. Просто мясо. И ставят в печь. Видел там, на входе у них, такая большая круглая, наполовину в земле. При этом индикатором готовности блюда служит не само мясо, а глиняная миска. Когда она обжигается до определенной степени, ее вынимают и прямо из печи, горячую, приносят тебе на дощечке с огромной хлебной лепешкой. Мясо к тому времени разваривается в собственном соку и превращается почти в кашу. Ты зачерпываешь кусочком лепешки эту массу и ешь. Просто тает во рту.

Сам Лягин заказал другое национальное йеменское блюдо – бурму́ – густой бараний бульон. К нему отдельно подали мясо, на котором он варился, и огромную миску риса.

Еду принесли на больших круглых подносах и поставили на пол перед нами. Есть пришлось прямо с них руками. На мою просьбу принести ложку или вилку официант лишь извиняюще развел руками.

– Ну, ладно, Андрей, – сказал Миша, поднимая украшенный камнями медный стакан с разбавленным лимонным соком. – Давай выпьем за твой первый месяц на йеменской земле! Маленький, но важный, юбилей! Пусть оставшаяся командировка пройдет для тебя так же легко и с пользой, как, надеюсь, прошел этот месяц.

Мы звонко чокнулись металлическими кубками.

– Да, без спиртного здесь тоскливо, конечно, – ставя стакан на пол рядом с собой, посетовал Миша.

Алкоголь в Йемене – как в стране с очень жесткими мусульманскими канонами – был полностью запрещен. Его ввоз, продажа, хранение или употребление считались тяжкими уголовными преступлениями и карались смертной казнью.

– Но ничего, – задорно подмигнул он мне. – К нам в посольство через две недели прилетает новый дежурный комендант. Я попросил его привезти бутылку водки.

– Ты уверен, это хорошая идея? – с сомнением спросил я. – Меня на таможне по прилете чуть наизнанку не вывернули. Отобрали даже стиральный порошок с нарисованной копилкой в виде свиньи. А за алкоголь, наверное, вообще расстреляли бы прямо во дворе аэропорта.

– Но у нас же все будет по уму, – самодовольно ухмыльнулся Лягин, выпуская несколько колец кальянного дыма. – Я ему сказал этикетку содрать, чтобы была просто прозрачная бутылка. Кто поймёт, что там – водка или, например, физраствор? Может, он врач и везет лекарство с собой?

– Ну не знаю, Миш. Тебе виднее, конечно, но я бы не рисковал.

– Да просто самогонка Максимыча вот уже где стоит! – он похлопал себя по горлу тыльной стороной ладони. – От нее потом башка три дня трещит. Самому Максимычу-то по барабану, он редкостный алкаш. А я к такому насилию над своим организмом пока не готов.

Чернорабочий Николай Максимович был печально известен своей отвратительнейшей самогонкой, которую он гнал из фиников, собранных под пальмами на территории посольства. Ее все проклинали, но за неимением альтернативы все равно пили.

– Как хочешь, – отмахнулся я. – Мне это безразлично. Ты же знаешь, я вообще не пью.

– Да, ты несчастный человек, я знаю. Тогда лучше давай подумаем, что будем делать на выходных?

– Что скажешь. Свози меня еще куда-нибудь, где я не был.

– Хорошо, – загадочно пообещал Лягин.

## Глава 3

Мы выехали из столицы на северо-запад и по узкому скалистому серпантину направились в сторону перевала, за которым лежал древний город Каукаба́н. Ни узость дороги, ни ее отвратительное состояние не мешали Лягину, как обычно, гнать на огромной скорости. Даже сидевший на переднем пассажирском сидении Антон, который до перевода в спецподразделение по охране дипмиссий воевал в Чечне и, надо полагать, не раз прямо смотрел в глаза смерти, периодически осаждал Мишу и заставлял его сбросить скорость. Однако это не сильно мешало последнему, едва проскочив опасный участок, предельно разгоняться снова.

– Так, ребята, – решил я еще раз уточнить то, что мне уже неоднократно подтвердили, но во что я до сих пор не мог поверить, – значит, мы приезжаем, платим сто долларов – и все?

– Да, Андрей, – со снисхождением к моему недоверию повторил Антон. – И потом берешь любое оружие, любое количество патронов и гранат, стреляешь и кидаешь куда хочешь и сколько хочешь.

– То есть можно хоть весь пикап опустошить? – не унимался я.

– Когда опустошишь, они еще привезут, – терпеливо объяснил Лягин.

– И за это все – только сто долларов? Или с каждого?

– Нет, всего сто…

Мне по-прежнему с трудом верилось в происходящее. Раньше я привык считать, что обладал приличным опытом обращения с оружием. За время работы на военном телеканале мне пришлось немало ездить по различным российским воинским частям. Достаточно часто доводилось освещать армейские учения или отдельные элементы боевой подготовки. Почти всегда офицеры разрешали пострелять и мне. Ведь огромные боезапасы обычно списывались перед такими мероприятиями заранее и на полигонах их уже особо никто не считал.

Но даже в тех, казалось бы, ничем и никем не ограниченных условиях мне редко выдавали больше десяти магазинов для автомата или трех патронных лент для пулемета. Намного легче было, конечно, с пистолетными патронами, но пистолеты быстро надоедали. Кроме того, ко мне всегда приставляли опытных бойцов, которые следили за соблюдением техники безопасности. Они разрешали мне направлять огонь лишь в нескольких заданных направлениях по строго очерченным группам мишеней и периодически проверяли состояние оружия.

А тут вдруг – на тебе! – полный грузовик «железа» с неограниченным боезапасом – и никакого контроля! С ума сойти!

Мы на огромной скорости влетели на широкое плато на вершине одинокой скалы, высоко нависающее над окрестностями. Машина, брызнув мелкими камнями из-под колес, остановилась почти на самом краю. Отсюда открывался поразительный вид на раскинувшуюся внизу живописную долину. Деревня Су́лла, близкий пригород Каукабана, казалась отсюда лишь набором игрушечных кубиков, в беспорядке разбросанных по убегающим к горизонту складкам каменистых гор.

Спустя четверть часа, громко тарахтя и лязгая порванным на бортах металлом, на плато вкатился старый пикап. Над его кузовом, заваленным автоматами, пулеметами, пистолетами и ящиками с патронами, на черной, жирно промасленной турели упруго раскачивался потертый ДШК. Едва машина поравнялись с нами, с ее переднего пассажирского сидения, не дожидаясь полной остановки, выскочил невысокий худой мужичонка средних лет в чистой, идеально выглаженной джалябийе и направился к Лягину. Они обнялись и несколько раз поцеловались, как старые друзья.

– Познакомьтесь, это Ани́с аш-Шаъи́би. Он один из шейхов племени Ма́зхидж, – представил Миша нам своего друга, после чего нас – ему, по-арабски.

– Очень приятно, – добродушно отозвался Анис, обволакивая нас теплым взглядом своих чистых умных глаз.

Сдержанностью манер и мягкостью речи он производил впечатление хорошо образованного вольнодумствующего интеллектуала. И если бы я только что своими глазами не увидел, как именно он привез нам целый грузовик оружия, вполне счел бы его человеком, имеющим отношение к науке или изящным искусствам.

Получив после непродолжительного обмена дежурными вопросами и витиеватыми арабскими любезностями от Миши стодолларовую купюру, Анис подчеркнуто уважительно прижал ладонь с тонкими пальцами к груди и сказал:

– Да примет Аллах ваши молитвы, о щедрейшие, как Ха́тим, и добродетельнейшие, как Зейд[3].

Затем, повернувшись к припаркованному неподалеку пикапу, добавил:

– Все это в вашем полном распоряжении. С вами здесь останется мой сын Убе́йд. Если вам потребуется помощь, только скажите ему, он все исполнит.

И обращаясь уже только к Лягину, закончил:

– Я сам спущусь к дому моей третьей жены, тут неподалеку. Если что, звони моему старшему от нее сыну Абделькя́уи.

Он вынул из кармана джалябийи дорогой смартфон последней модели, продиктовал Мише номер Абделькяуи и, обнявшись на прощание с вышедшим из пикапа Убейдом, спокойной медленной походкой зашагал вниз по склону.

– Ну что, парни, кто из чего будет стрелять? – спросил Убейд, швыряя к нашим ногам два мешка с патронами калибра 5,45.

– Начнем с классики, пожалуй, – сказал Антон, – вщелкивая первый магазин в вытащенный из груды оружия АК-74.

Мы с Мишей последовали его примеру, и через пару минут ущелье наполнилось гулкой канонадой частых выстрелов. Мы поливали окрестные вековые скалы долгими очередями, вышибая из них сотни мелких осколков и длинные шлейфы каменистой пыли.

Антон, умевший обращаться с оружием очевидно лучше нас, прицельно раскалывал тонкие стволы и ветки отдаленных деревьев меткими одиночными выстрелами.

Через полчаса автоматы Калашникова сменились в наших руках пулеметами того же производителя. Вдоволь настрелявшись из всех положений, я несколько раз попытался вести огонь стоя, но отдача была столь тяжелой, что я едва мог удержать оружие в руках. Убейд, наблюдавший за моими стараниями от пикапа, беззвучно покатывался со смеху.

– А́ндри, – наконец крикнул он мне на арабский манер с ударением на первый слог и, вытянув вперед обращенную к земле ладонь, несколько раз согнул и разогнул пальцы – мусульманский жест приглашения к чему-либо.

Когда я подошел, рассчитывая, как обычно, получить новую порцию патронов, он неожиданно отбросил мой пулемет в сторону и похлопал рукой по борту кузова, предлагая забраться в него.

– ДШК? – угадал я его предложение.

– Никогда не стрелял раньше? – спросил Убейд.

– Ни разу в жизни.

– Тогда становись сюда, сейчас все покажу, – пригласил он меня в центр кузова, ногами выпихавшая наружу все лишнее.

В предвкушении сверхъестественного я погладил руками массивные рукоятки пулемета. По спине волной пробежали мурашке первобытного восторга. Антон и Миша, заметив, куда я забрался, перестали стрелять и с интересом наблюдали за мной.

Вправив жесткий конец патронной ленты в жадную, словно пасть хищного животного, щель, Убейд захлопнул крышку и передернул затвор. Он стал сзади меня, и положив свои указательные пальцы поверх моих на приятно холодеющие гашетки, сказал:

– Нажимаешь сразу на обе. По одной не будет стрелять. Держишь очень крепко, и медленно, всем телом, а не только руками, ведешь в сторону. Ясно?

– Да.

Не дав мне опомниться, он на мгновение натянул спусковые крючки. ДШК крупно вздрогнул и оглушительно шарахнул. Выломленные свинцом из скалистого склона каменные пластины взлетели высоко в воздух и попадали на землю на большом расстоянии друг от друга.

– Теперь сам, – сказал Убейд и спрыгнул с пикапа.

Я сосредоточенно вдохнул и решительно сдавил рукоятки, но сделал это неравномерно. Пулемёт не выстрелил в тот момент, когда я этого ожидал, но спустя секунду, когда я выровнял захват, внезапно взорвался бешеной очередью. Меня бросило в сторону – и по поверхности складчатой скалы прямо передо мной, пробивая себе путь утробным грохотом, быстро поползла змея микроскопических взрывов. Обломки камней и расплющенные пули посыпались к подножию.

Едва я закончил стрелять, Убейд снова вскочил в кузов и показал мне своей ногой педаль в нижней части турели.

– Это если надо остановить в одном положении, – объяснил он, – чтобы не бросало в сторону.

Я нажал на педаль и еще раз выстрелил. Кучный рой тяжелых пуль ударил в одну точку, оставив в скале заметное углубление. После того, как Миша сменил меня у ДШК, мои руки еще долго гудели, словно отказываясь забывать звериное дрожание пахнущего смертью металла.

Пока Миша развлекался с ДШК, Антон поднял из груды сваленного у колес пикапа оружия РПГ, пару зарядов к нему и направился к краю обрыва – посмотреть, куда можно было бы выстрелить.

Заинтересовавшись новым видом оружия, я последовал за ним. Через минуту нас догнал Убейд.

– Стреляй прямо туда, – махнул он рукой вперед.

– Там же деревня, – удивился Антон, когда я перевел ему слова Убейда.

– Она далеко, не долетит, – легкомысленно бросил йеменец. – Зато прямо внизу перед собой увидишь взрыв. Будет красиво.

– Да нет, пожалуй, – отказался Антон.

Коротким отточенным движением он загнал выстрел в ствол гранатомета и огляделся по сторонам.

– Вон там, видите? – показал он нам обоим на огромный валун, одиноко застрявший в расщелине скал выше по склону.

Не успели мы ответить, как он положил РПГ на плечо, быстро прицелился и выстрелил. Хлестнув потоком газов, ракета с резким шипением вырвалась из трубы и с глубоким грохотом вонзилась в камень. Острое красное облако взметнулось вверх. Раскидистый взрыв расколол вековой валун на куски. Крупные обломки провалились вниз. Сталкиваясь и разбиваясь на более мелкие, они с нарастающим шорохом покатилась в пропасть прямо мимо нас.

– Где ты научился так хорошо стрелять? – ошеломленно спросил Убейд.

– Он был на войне, – перевел я ему ответ Антона.

Увлеченные новой игрушкой, мы не сразу заметили, как на противоположном конце плато остановились еще три автомобиля – дорогой джип-внедорожник и два таких же оснащенных крупнокалиберными пулеметами пикапа, как «наш». Из машин вышла крупная группа вооруженных людей и направилась в нашу сторону.

Мы с Антоном первыми схватили ближайшие автоматы и, передернув затворы, замерли в ожидании. Где-то в стороне то же самое сделал Миша. Пытавшийся до конца не ввязываться в происходящее Убейд в конце концов тоже подобрал из груды оружия старый, изрядно поцарапанный АК-47.

По мере приближения незнакомцев их и наши автоматы медленно поднимались все выше, пока, наконец, расстояние между нами не сократилось до десяти-пятнадцати шагов. В полнейшей тишине, изредка нарушаемой лишь шорохами сухих кустарников на ветру, мы стояли в окружении высоких гор с наставленными прямо друг на друга стволами.

– Это земля моего племени, – наконец, твердо произнес Убейд. – Что вам здесь нужно?

Вышедший вперед приземистый крепко сложенный мужчина с длинной черной бородой и колючим взглядом пристальных, глубоко посаженных глаз, сделал плавный знак своим людям, и те мгновенно опустили свои автоматы. Мы все осторожно последовали их примеру.

– Мир вам, – уважительно проговорил он, прикладывая правую руку сперва к сердцу, затем к губам, потом ко лбу, и в конце концов вскидывая ее к небесам, – милость Аллаха и его благословение!

– И вам мир, – вразнобой ответили мы.

– Меня зовут Джа́ъафар Шара́ф-ад-Дин, – представился человек. – Я один из шейхов племени Хамда́н, что к северу от этих мест. Мы с интересом наблюдали за вами снизу, и решили познакомиться с этим молодым человеком, – он подчеркнуто тактично показал широко открытой ладонью на Антона. – Как твое благородное имя?

Я вполголоса перевел вопрос и Антон представился.

– Ты производишь впечатление большого знатока в обращении с оружием, не так ли?

– Оно не обманчиво, – ответил Антон с моей помощью. – У меня действительно есть боевой опыт.

– Я бы хотел предложить тебе гостеприимство моего народа в обмен на услуги по подготовке наших молодых бойцов. Ты получишь дом, прислугу, юную жену, несколько голов скота…

– Спасибо, – вежливо отказался Антон. – У меня уже есть работа, которая мне нравится.

– Уверен, в вашем племени и без него много опытных смелых воинов, – осторожно добавил Миша.

– Смелых много, – признательно улыбнулся Джаъафар. – Но настоящих профессионалов нет. Это вдвойне досадно осознавать, когда на нашу землю надвигается большая война. Я всего лишь хочу лучше подготовить к ней свой народ, чтобы мы смогли достойно защитить свою землю, скот и женщин. Ведь древняя мудрость гласит: «Как мечу нужна рукоять, а воину – оружие, так и правителю нужны умелые советники». Извините, если мы напугали вас. Если он все-таки согласится, вы всегда будете желанными гостями для нас. Меня всегда можно найти в аэропорту Саны, я там работаю. Уверен, что вы, иностранцы, часто там бываете.

– Мне кажется, вы находитесь одинаково далеко как от столичного аэропорта, так и от собственной земли, – с вызовом заметил Убейд.

– Ты прав, молодой человек, – аккуратно, но твердо ответил Шараф-ад-Дин. – Мы пришли в земли глубоко уважаемого нами племени Мазхидж с миром и выгодным предложением. Мне нужен шейх Анис.

– Это мой отец, – ответил Убейд. – Позвольте мне сперва проводить его гостей обратно в Сану. После этого я позвоню своему брату Абделькяуи, чтобы он все приготовил к вашему визиту, и сопровожу вас к дому его матери. Шейх Анис будет ждать вас там.

Йеменцы обменялись преувеличенно уважительными знаками внимания, свидетельствующими, что ни одно из племен не намерено обнажать старые раны. По крайней мере, до тех пор, пока шейхи Анис и Джаъафар не обсудят что-то здесь, в окрестностях Каукабана.

✵ ✵ ✵

Алексей Евгеньевич медленно постучал своей тяжелой дорогой авторучкой по лакированной поверхности стола и задумался. В его кабинете было светло и свежо. Приятный теплый сквозняк тонко струился по помещению, лениво обдувая наши разгоряченные лица душистыми ароматами росших за окном деревьев…

– А если учесть, – подытожил Миша, – что Анис занимается оружием, то нетрудно догадаться, о чем именно Джаъафар приехал с ним договариваться.

– Значит, у него должны водиться неплохие для Йемена деньги, – умозаключил в свою очередь консул. – Интересно, зачем шейху работать в аэропорту? Не за зарплату транспортного работника, наверное?

– Может, как-то связан с контрабандой? – предположил я.

– Скорее всего, – вздохнул Алексей Евгеньевич. – Кстати, при случае действительно постарайтесь выяснить, чем именно он занимается. Возможно, это будет полезный контакт, особенно в условиях нарастающей нестабильности.

– Есть, – хором ответили мы.

– В сухом остатке, парни, – безрадостно проговорил консул, – у нас тут, похоже, складывается весьма скверная ситуация. Во-первых, сами видите, племена начали активно закупать оружие. Во-вторых, озаботились зачем-то усилением боевой подготовки своих ополчений. В-третих, наши российские студенты-моджахеды из «Дар аль-Хадис» последнее время зачастили в консульский отдел. Обновляют себе и женам загранпаспорта, оформляют свидетельства о рождении всем своим родившимся здесь детям, чего отроду никогда не делали. Видимо, понимают, что документы им потребуются, если вдруг придется бежать отсюда. В общем, все говорит о том, что дело действительно идет к большой войне.

В кабинете повисла долгая пауза.

– Ну, ладно. Не будем столь злостно нарушать КЗОТ: выходной – есть выходной. До воскресенья[4]. Отдыхайте. Еще раз спасибо за информацию.

Мы спустились в сад и пошли домой.

– Слушай, Андрюха, – вспомнил вдруг Лягин, когда мы миновали фонтан, – меня Оксана в последнее время забомбила сообщениями. Интересуется, как ты устроился и все ли у тебя здесь хорошо. Жалуется, что ты ей не отвечаешь в соцсетях.

– Так я же перестал ими пользоваться, – ответил я, не показывая своего удивления ее вниманием к своей персоне после всего, что между нами произошло. – Последний раз заходил на эти сайты за месяц до приезда сюда. А тебе разве не говорили, что дипломатам вроде как не желательно иметь там аккаунты?

– Да ерунда это все, – отмахнулся Миша. – Если только в сугубо личных целях, никто не имеет права тебе запретить. Просто переписываться с друзьями можно. Так что ответь ей там что-нибудь, будь добр, а то она меня просто достала уже. Конечно, если ты не сознательно ее избегаешь…

– Да нет, конечно, – быстро соврал я, не желая посвящать посторонних в непростую историю наших отношений. – Сегодня же отвечу. Спасибо, что передал.

✵ ✵ ✵

Соцсетями я действительно не пользовался уже давно и теперь даже не был уверен, что смогу правильно вспомнить пароль. Придя домой, зашел на упомянутый Мишей сайт, но вместо домашней страницы браузер сразу открыл мне аккаунт Оксаны. Похоже, она забыла выйти из него после того, как в последний раз пользовалась интернетом на моем ноутбуке, когда заглядывала в гости незадолго перед моим отъездом. Опасаясь, что не смогу затем войти в свой аккаунт, если выйду из ее, я решил прочесть предназначенные мне сообщения в ее исходящих.

«Андрюша, привет. Похоже, я опять все испортила. Испугалась тогда, как дура, и ушла. Прости меня. Если ты считаешь, что у нас еще может что-то получиться, напиши мне об этом, пожалуйста».

«Андрей, наверное, я тебя сильно обидела тогда? Но не молчи, прошу. Понимаю, что глупо просить третий шанс, если сама же отвергла второй. Однако, поверь, все изменилось».

«Зорин, будь любезен, сделай хотя бы вид, что я для тебя не пустое место. Или все-таки пустое?».

«Игнорируешь меня и чувствуешь себя крутым? Порядочные люди так себя не ведут!».

Дальше начинался и усиливался истерический бред, который не оставлял шанса для продолжения серьезного разговора. Да уж, не позавидуешь Лягину, который случайно оказался в зоне ее досягаемости. Кстати, интересно, что именно она писала ему.

«Мишенька, привет! Катя сказала, что вы вроде работаете сейчас вместе с Зориным. Ты не в курсе, почему он мне не отвечает?».

«Йемен? Это где вообще? И давно он туда к вам приехал?».

«Недавно, блин! Но судя по тому, как он на меня забил, ему вполне хватило времени, чтобы завести там уже себе кого-то. Скажи еще что я не права?».

«Как это – вообще нет девушек в коллективе? Интересно. А почему? В каком плане сложная обстановка?».

«Ну, может, ты его попросишь тогда мне написать. Скажи, что я очень жду его ответа».

Я решительно переставал понимать, что происходит. Откуда вдруг такое внимание к моей персоне со стороны человека, который всего полгода назад лишь лениво зевал, когда я пытался завести разговор о нашем совместном будущем. Что-то тут не так. Надо порыться еще.

Так, что за Иван Захаров? «Люблю, целую…» – это все явно очень личное, углубляться не стоит. Я быстро подавил укол ревности – в конце концов, формально я сам ее бросил, она мне ничего не должна. Только если у нее уже есть этот Иван, зачем пишет мне? Может, со сплетницей Катей, сообщившей ей, что мы с Лягиным теперь коллеги, она была немного откровеннее? Так, открываем их чат. Да, как оказалось, была.

«Ой, умоляю тебя, Кать. Мне что Захаров, что Зорин – одинаково на хрен не нужны. Просто удачно получается, что они мало того, что не знакомы, так и вообще на разных концах земли сейчас».

«Что значит как? Очень просто! Сама же говоришь, что дипломаты могут к себе гостей приглашать. Пусть пригласит меня. Сейчас поболтаюсь между ними, пока не надоест, а потом видно будет. Может, к тому времени и Олег освободится».

Выяснять отношения в третий раз раз, да к тому же на расстоянии, не оставалось желания. Если она так хочет ответ, он будет – лаконичный и последний. Я вышел из ее аккаунта, чтобы написать ответ со своего. После нескольких неудачных попыток все-таки вспомнил пароль. Помимо Оксаниных сообщений во входящих висели еще несколько непрочитанных. Одно из них – почти месячной давности – от Агаты: «Привет, Андрей. Я тебе звонила недавно несколько раз, но твой телефон уже не отвечает. Как твои дела?».

Она была в сети.

Я: Спасибо, ничего. Я уже в Йемене. Извини, что не нашел времени попрощаться. Улетал в такой суматохе. Как ты сама?

Агата: Тоже неплохо. И давно ты там?

Я: Да, можно сказать, что давно. Третий месяц уже пошел.

Агата: И как тебе Йемен?

Я: Очень интересная страна! Совершенно другой мир! Словами не передать. Как твоя радиопрограмма?

Агата: Ее, к сожалению, закрыли, и меня саму через три недели уволят. Оптимизация. Сократили финансирование.

Я: Сожалею. Даже не могу представить, как тебе сейчас грустно. Ты столько сил и времени в нее вкладывала. И что теперь?

Агата: Конечно, я расстроена. Но, честно говоря, большинству моих коллег эта работа была намного нужнее, чем мне. Поэтому мне еще грех жаловаться. Теперь я просто брошу все силы на скорейшее окончание аспирантуры, от которой меня всегда отвлекала журналистика.

Я: Твой отец, должно быть, рад, что тебе больше не придется делать ночные репортажи?

Агата: Намного больше он рад тому, что после защиты моей диссертации, нас больше ничего не будет удерживать в России.

Я: Все-таки возвращаетесь на родину?

Агата: Да, он уже совсем решительно настроен.

Я: Жаль! Значит, мы с тобой больше не увидимся?

Агата: Скорее всего, уже нет, Андрей. Мне тоже жаль. Мы с тобой всегда были хорошими друзьями. Если когда-то доберешься до Буэнос-Айреса, обязательно дай мне знать. Увижусь там с тобой с большим удовольствием.

Я: Спасибо, конечно. Но честно говоря, вряд ли я когда-то туда доберусь.

Агата: Нет, я серьезно. Уверена, тебе понравится Аргентина.

Я: К сожалению, у меня с Аргентиной не намного больше общего, чем у тебя, скажем, с Йеменом, где я сейчас нахожусь.

Агата: Ну ты сравнил, конечно. Аргентина – это популярное туристическое направление. А в твой Йемен, наверное, и визу не получишь.

Я: Если нужно, только скажи – и через три дня получишь. Не зря же я в консульском отделе работаю.

Агата: Слушай, ну вот если честно, лично мне было бы ужасно интересно посетить такие места, куда не каждый сможет добраться. Ты не представляешь, какая была скукота, когда в прошлом году мы всей семьей полетели отдыхать в Турцию.

Я: Ну смотри сама. Мне ничего не стоит оформить визовую поддержку своим друзьям – достаточно одного звонка моему йеменскому коллеге в Москву. Единственная проблема – ты должна будешь приехать сюда не одна и не в женской компании. Тут весьма крутые мусульманские нравы, поэтому с тобой обязательно должен быть кто-то из мужчин: отец, брат, друг – кто угодно.

Агата: Ну, вот я так и знала, что ничего не получится. Отец работает, никуда не поедет, естественно. Ни брата, ни друга у меня нет.

Я: Тогда буду откровенен, Агата. Тебе лучше не соваться сюда одной. Это может быть небезопасно.

Агата: Досадно. А ты не смог бы меня сопровождать?

Я: Но тогда тебе придется и жить у меня на территории посольства. Ты же не останешься в йеменской гостинице ночью одна?

Агата: Ну да, в посольстве было бы безопаснее, конечно. Слушай, ты меня безумно заинтриговал. Надо будет переговорить с отцом.

## Глава 4

Рано утром меня разбудил телефонный звонок.

– Андрюха, выручай! – тяжело прохрипел Лягин. – Сможешь вместо меня нового дежурного коменданта встретить?

– А что с тобой? Заболел? – осторожно спросил я в надежде, что мои планы провести утро выходного дня на бассейне, еще могут оправдаться.

– Можно и так сказать, – просипел в трубку Миша. – Вчера с Максимычем так нажрались, что сегодня вообще башку от подушки отлепить не могу.

Я глубоко вздохнул. Самогонка Максимыча, конечно, не оставляла ни малейшего шанса, что Лягин сможет самостоятельно хотя бы выйти из квартиры, не говоря уже о поездке в аэропорт.

– Хорошо, Миш. Я встречу, конечно. Только ты кончай бухать. Мне кажется, злоупотребляешь уже.

– Последний раз, Андрюха. Обещаю. Просто вчера увлеклись. Только ты поторопись, если можно. Самолет через полчаса уже должен сесть. Кирилл его зовут. Нашего с тобой возраста примерно.

– Ладно, давай, лечись. Или опохмеляйся там…

Наскоро умывшись и собравшись, я взял свои ключи от нашего общего с Лягиным джипа и вышел из дома. На улице было по-утреннему свежо. Испепеляющее солнце еще не успело набрать высоту.

Дороги, как обычно по пятницам, были пусты. Это позволило мне достаточно быстро домчать до аэропорта, на большой скорости огибая бредущие прямо посередине проезжей части стада баранов, которых нещадно хлестали длинными плетками угрюмые пастухи.

Молодой охранник на входе в здание аэровокзала лениво зевал и от нечего делать небрежно клацал затвором разбитого автомата Калашникова. Он очень долго и с явным недоверием рассматривал мою бита́ку – дипломатическую карточку, дающую право прохода во все зоны аэропорта Саны, – периодически с надеждой поглядывая по сторонам в поиске коллег. Догадавшись, что он неграмотный, я, как можно отчетливее проговаривая все арабские звуки, прочитал ему содержание битаки, для верности проводя пальцем по каждой соответствующей строчке. Убедившись, что я имею доступ в том числе в зал прилета, он вернул мне карточку и небрежно махнул рукой себе за спину.

У полицейского участка внутри аэропорта царило необычное оживление. Когда я проходил мимо него, мне на мгновение показалось, как немного растерянный низкий мужской голос с сильным русским акцентом насколько раз произнес «Russia! Russia!»[5].

– Йя́ъани ру́сий?[6] – громко переспросил кто-то по-арабски.

– Ру́сий, ру́сий, – повторил низкий голос, видимо, угадав название своего народа на чужом языке.

Я острожно приблизился к участку и заглянул внутрь через головы столпившихся у его дверей полицейских и таможенников. В глубине кабинета перед столом, полностью заваленным бумагами, сидел человек европейской внешности и непонимающими глазами смотрел на кого-то с другой стороны стола, скрытой от меня углом комнаты. Оттуда раздавалась быстрая гневная речь на арабском.

– Извините, пожалуйста, – попросил я, аккуратно протискиваясь сквозь толпу. – Я из российского посольства. Если нужна моя помощь…

Не успел я договорить, как один из полицейских крепко взял меня за руку и, расталкивая коллег, быстро провел вглубь кабинета.

– Господин полковник! – громко сказал он, подведя меня к дорогому деревянному столу, изящно украшенному витыми медными орнаментами. – Вот человек из российского посольства.

Я мельком осмотрелся в кабинете. На стуле сидел высокий худощавый парень с модно подстриженной бородкой-испанкой. Он был одет в синюю футболку и короткие джинсовые шорты, что сразу выдавало в нем человека даже отдаленно не знакомого с основами исламской культуры и этики. Его большие карие глаза настороженно бегали из стороны в сторону.

На столе поверх беспорядочно разбросанных бумаг стояла откупоренная прозрачная бутылка без этикетки. В ней без труда угадывалась стеклянная тара популярной в России водочной марки. Рядом с бутылкой лежал синий российский служебный паспорт.

– Вы прилетели в посольство? – спросил я парня не столько для того, чтобы выслушать его легко предсказуемый ответ на этот вопрос, сколько для того, чтобы задать его ему по-русски.

– Да, – облегченно выдохнул он, услышав родную речь. – У нас тут небольшая проблема…

– У вас тут очень большая проблема, господин дипломат, – грозно сказал сидевший в высоком кожаном кресле смуглый, как олива, йеменский полицейский с густыми пышными усами. – Ваш гражданин, сотрудник посольства, как я понимаю, совершил тяжкое уголовное преступление.

Он с отвращением показал глазами на водку.

– Вы знаете, как у нас наказываются любые операции с алкоголем?

Не так давно местные военные предлагали мне посмотреть, как они наказываются. Я любезно отказался, посчитав, что зрелище смертной казни на грязной многолюдной площади не добавит мне душевного спокойствия.

– Здесь какая-то ошибка, господин полковник, – медленно проговорил я, стараясь на ходу придумать, что сказать дальше, но так и не придумав, замолчал.

– Какая же? – спросил полицейский, убедившись, что я больше ничего не добавлю.

– Вы же знаете, что в нашей стране алкоголь не запрещен, – начал я с прописных истин, намереваясь по инерции одних правильных слов пробиться к другим.

– Но в нашей-то запрещен, – тут же обрубил концы собеседник.

– Тогда что мы сейчас будем делать?

Полковник тяжело вздохнул и, откинувшись на спинку кресла, заговорил:

– К тому времени, когда я закончу допрос, начальник таможенной службы аэропорта допишет свой протокол. После того, как он передаст его мне, мои люди доставят подозреваемого с обоими протоколами – задержания и допроса, в центральную прокуратуру. А там уже им будет заниматься суд…

Я сразу вспомнил, как несколько недель назад провалилась наша последняя попытка добиться экстрадиции на родину молодого дагестанца, студента «Дар аль-Хадис», задержанного йеменскими властями по подозрению в причастности к террористской деятельности. Мне стало понятно, что если Кирилла сейчас увезут в прокуратуру, мы его оттуда уже не спасем. Впрочем, столь же очевидной казалась и решимость шефа полиции довести дело до конца. Дальше пытаться договариваться с ним было бесполезно.

– Хорошо, – тактично согласился я. – Кажется, я забыл представиться. Меня зовут Андрей, я сотрудник консульского отдела российского посольства. Судя по всему, нам предстоит трудная и долгая работа в связи с произошедшим. Могу я переговорить и с начальником таможни тоже? Если правильно понимаю, его сотрудники обнаружили водку при досмотре?

– Да, конечно. Они очень злы на него. Он их обманул, сказав, что в бутылке вода. И они немного облились ею, когда открывали, чтобы удостовериться. Вы же представляете себе, что значит для мусульманина прикоснуться к спиртному?

Час от часу не легче! Я тяжело вздохнул и на мгновение закрыл глаза. В свете этого обстоятельства снисхождения таможенников стоило ожидать еще в меньшей степени, чем полицейских. Однако, уже повинуясь немому приказу начальника, отданному едва заметным, но весьма выразительным наклоном головы, один из офицеров положил мне на плечо руку и быстро вывел из участка.

Обогнув зал прилета, мы поднялись на второй этаж по замусоренной мраморной лестнице. Я тщетно перебирал в голове возможные варианты начала беседы с главным таможенником, но ни одной полезной мысли на ум не приходило. Когда мы приблизились к массивной деревянной двери в конце коридора, полицейский один вошел внутрь, коротко там с кем-то переговорил и, вернувшись через минуту, впустил меня тоже.

За дверью оказался просторный кабинет, добротно отделанный в традиционном ближневосточном стиле. Его хозяин был одет в дорогой итальянский костюм. На ногах, небрежно закинутых на широкий письменный стол, красовались черные ботинки с хорошо узнаваемым узором известного английского бренда на носках. Араба в нем выдавали лишь типичная для мусульман густая черная борода средней длины и смуглая кожа, туго обтягивающая грубые черты лица.

Его темные жестокие глаза, почти физически прокалывавшие меня прямым взглядом исподлобья, внезапно округлились и удивленно застыли. Грозные складки на лице быстро разгладились. Он встал из-за стола и, широко улыбаясь, медленным шагом направился в мою строну. К тому времени, как мы обнялись, я тоже узнал его.

– И вам мир, и милость Аллаха, и его благословение! – ответил я на его радушное приветствие. – Шейх Джаъафар! Надеюсь, у сынов племени Хамдан все хорошо?

Он коротким жестом велел приведшему меня полицейскому удалиться. Затем, усевшись на диван в углу кабинета и усадив меня рядом, продолжил:

– Все прекрасно, мой дорогой брат. Мы с шейхом Анисом смогли неплохо договориться по интересовавшему нас вопросу. Мой народ счастлив. Теперь его друзья – мои друзья.

– Мне очень приятно слышать это, господин Шараф-ад-Дин. Похоже, мир на земле Йемена продлится дольше, чем рассчитывают его враги. И в этом теперь есть и ваша заслуга тоже.

Не зная, как деликатнее перейти к своей проблеме, я потянулся за фиником в расписной глиняной миске на низком столике рядом с диваном и медленно съел его.

– Мне очень жаль, что этот русский молодой человек совершил подобную глупость, – сам завел разговор Джаъфар.

– Да, он очень сильно подставил и себя и наше посольство, – согласился я. – Как вы думаете, что сейчас можно сделать?

– Скажу откровенно, его ждут большие проблемы, – немного помедлив, вздохнул мой собеседник. – Оскорбление ислама у нас недопустимо и непростительно. Поймите меня правильно, я не могу не подготовить протокол задержания. Каждая подобная новость расползается здесь, как пожар по сухой траве. Скрыть ничего невозможно.

– Но разве лично вы – как начальник таможни! – ничего не можете сделать?

– Для этого мне придется поставить на кон весь свой авторитет и, возможно, вступить в серьезный конфликт с полицией, – прямо ответил он. – Если бы русские друзья могли как-то компенсировать для меня негативные последствия такого шага, для меня был бы смысл пойти на это.

– Каким, например, образом?

После сильно затянувшейся паузы Джаъафар осторожно заговорил:

– Мой средний сын от второй жены мечтает учиться заграницей. Дружественная Россия, по-моему, лучший вариант.

– Понял. Сделаю все, что смогу, шейх Джаъафар. Обещаю. Но вы сами понимаете, что даже если мы прямо сейчас начнем оформлять студенческую стипендию, это не будет очень быстро. А Кирилла по приговору суда расстреляют в лучшем случае через неделю. Поэтому мы с вами должны освободить его прямо сейчас здесь в аэропорту, где вы имеете влияние.

– Ты прав, Андрей, – согласился Шараф-ад-Дин. – Полицейские могут ждать моего документа до сегодняшней предвечерней молитвы, не позже. Потом я буду обязан отдать им его. Дольше затягивать не смогу. Поэтому в ближайшие час-полтора мне нужны твердые документальные подтверждения вынужденной необходимости ввоза в Йемен алкоголя вашим посольством. Скажем, в медицинских целях. Сославшись на них в своем протоколе и подшив их к делу, я смогу настоять на отсутствии у вашего сотрудника злого умысла.

– Спасибо большое, – ответил я, поднимаясь и показывая всем видом, что не намерен терять ни минуты, – через полтора часа бумага будет у вас на столе.

Выйдя из кабинета Джаъафара, я сразу же набрал Лягину.

– Привет, Андрюх, – прохрипел он в трубку. – Как ваши дела? Встретил?

– Слушай сюда, Миша, мать твою! – зло проорал я в трубку, непроизвольно заставив обернуться в свою сторону нескольких человек, проходивших рядом. – Кирилла арестовали по прилете с твоей паршивой водкой!

Лягин присвистнул от неожиданности.

– Он сейчас в отделении полиции в аэропорту, – объяснил я, понизив голос и свернув в декоративное углубление между двух колонн, где можно было поговорить по телефону на повышенных тонах, не привлекая лишнего внимания. – Ему шьют уголовку и, скорее всего, ему конец, если мы не вытащим его отсюда немедленно.

– Ты кому-нибудь уже докладывал? – по упавшему Мишиному голосу можно было ясно почувствовать, как он оторопел и, скорее всего, побледнел белее мела на другом конце провода.

– Пока нет, – успокоил его я. – Ты первый, кому позвонил. Пока шумиху не поднимаем. Есть один хоть и мизерный, но все-таки шанс. Мне прямо сейчас нужна бумага от посольства, что спиртное ввозилось в медицинских целях. Сможешь взять консульскую печать? У тебя же есть доступ к сейфу Алексея Евгеньевича?

– Да, он мне оставляет ключи от него. Но нет чистого бланка.

– Возьми у меня в столе. Я вчера брал один в канцелярии, чтобы сделать ноту на растаможку новых автомобилей посольства. Скажу потом завканцу, что случайно спустил его в шредер, вместе с черновиками.

– А как регистрировать? – испуганно запротестовал Миша. – Сегодня я завканца, предположим, обману, но на следующий рабочий день первый же дипломат, который возьмет папку с исходящими…

– Не надо ее вообще регистрировать и светить в канцелярии, – зло оборвал я его. – Поставь сам любой номер, как-нибудь распишись, шлепни печать – и все! А я позабочусь, чтобы дальше аэропорта эта бумага никуда не ушла.

– Понял, сейчас сделаю. Только где я тебе ее передам? Если ты вернешься в посольство, как объяснишь, почему приехал без него, и зачем тебе еще раз ехать в аэропорт?

– Ты прав, – согласился я. – Давай тогда встретимся у Ахмада. Приноси письмо туда, как можно раньше.

Прыгнув в машину, я на полной скорости погнал к располагавшейся недалеко от посольства бакалейной лавке с двумя названиями: арабским «Багдад» и русским «Москва». Плод творчества местных асов коммерческого пиара нашими соотечественниками оценен по достоинству не был, поэтому мы продолжали называть эту лавку просто «у Ахмада» – по имени ее первого, как говорят, уже давно умершего хозяина.

По соображениям безопасности в этот магазин сотрудников посольства выпускали только группами не менее трех человек. Поэтому, чтобы не привлекать к нашей встрече с Мишей ненужного внимания, мне пришлось бросить машину за углом, а самому – затеряться между дальних рядов в глубине лавки.

Спустя пару минут у входа зазвучали русские слова, и несколько человек вошли через дряхлую, громко скрипнувшую дверь. Лягин быстро сообразил, где меня искать, и, прогулявшись пару раз для отвода глаз вдоль товарных полок, незаметно для своих спутников свернул за нужный стеллаж. На его мятом лице прочно отпечаталась гримаса непереносимой головной боли и отвратительнейшего самочувствия.

Он с трудом выдавил из себя слово «Привет!» вместе с мерзкой вонью пораженных излишками алкоголя внутренностей, вынул из-под мятой рубашки конверт и протянул мне. Я молча взял бумагу и попытался прочитать, однако элегантный и витиеватый, как всегда, совершенный, несмотря на не совсем здоровое состояние автора, арабский язык письма не поддался мне с первого раза. Многократно прокляв свою отвратительную лингвистическую подготовку, я шепотом попросил:

– Скажи в двух словах, о чем тут?

Негромко простонав от предвкушения болезненной необходимости еще раз открывать рот, Миша аннотировано перевел, что, засвидетельствовав уважение и прочее, посольство подтверждает свою ответственность за ввоз в Йемен спиртосодержащего препарата в стеклянной таре, который будет применяться только на территории дипмиссии исключительно в медицинских целях.

Не успел я удовлетворенно похлопать товарища по дрожащему от слабости плечу, кто-то громко позвал:

– Миш, а спроси у моджахеда, зажигалки у него есть?

Не дожидаюсь, пока человек приблизится и увидит меня, Лягин вышел в проход и быстро увел его к продавцу изучать ассортимент зажигалок…

✵ ✵ ✵

Поздним вечером мы сидели в плотно затянутой виноградом беседке между жилым домом и спортивной площадкой. Черное небо было густо усеяно россыпями многочисленных звезд. Сквозь разлапистые ветви высокой, давно не стриженой пальмы тускло светила крупная бледно-розовая луна.

В ее слабом свете, почти в полной темноте – чтобы не привлекать многочисленных комаров и других назойливых насекомых – Лягин сосредоточенно раскладывал угли на широком раструбе мадда́ъа – пузатой южноаравийской разновидности кальяна. Из крошечных отверстий проткнутой фольги тонко струилось сладкое благовоние только что забитого в его глиняную чашку яблочного муа́ссаля – ароматной массы на табачной основе. Наконец, парой ловких движений Миша размотал потертый шланг с поцарапанной колбы и, приладив на его конец новый мундштук, задумчиво затянулся.

– Да уж! – наконец, проговорил он, распуская по ветру густые клубы серого дыма. – Ну и в историю мы сегодня вляпались. По краю, можно сказать, прошли.

– Эх, знал бы, чем это обернется – в жизни не повез вашу водку! – в сердцах воскликнул Кирилл, нервно раздавливая в пепельнице очередной, бессчетный за этот вечер окурок.

– Его водку, – подчеркнуто холодно и равнодушно ответил я, кивая в сторону Лягина и наливая себе еще горячего травяного чая из термоса. – Я вообще не пью.

Разбавленная верблюжьим молоком вода в колбе маддаъа тихо заклокотала. Несколько раз глубоко затянувшись, Миша примирительно попросил:

– Ну хорошо, простите меня, мужики. Я, конечно, тот еще кретин. И вас обоих подставил, да и сам бы здорово влип, если бы все это обнаружилось. Но ведь обошлось! Смотрите сами, мы не только все порешали, но и сделали это в тайне от всех. Что еще надо?

– Да только и всего, чтобы сын Джаъафара, великовозрастный пастух и, скорее всего, матерый боевик, ни дня не проучившийся в нормальной школе, поступил теперь в какой-нибудь российский университет. В общем, сущая ерунда.

Я сказал это, не глядя на Мишу, и стал молча отпивать маленькими глотками свой чай. Кирилл закурил очередную сигарету и, обращаясь ко мне, произнес:

– Андрей, спасибо тебе за все, что ты сегодня для меня сделал. Я твой должник. Пока не знаю как, но если вдруг чем-то смогу, буду рад тебя отблагодарить. Только скажи.

– Хорошо, Кирилл. Сожалею, что наша дружба начинается с таких происшествий.

Стряхнув пепел с углей и водрузив их щипцами обратно на раструб, Лягин тоже сказал:

– Андрюх, ну и с меня тоже причитается, конечно же. Если что-то надо, всегда к твоим услугам.

Отпив еще пару глотков, я взглянул в блестящие в полумраке Мишины глаза и ответил:

– А вот от тебя, кстати, может кое-что потребоваться, раз уж ты сам предложил. Не будешь против поменяться со мной жильем на пару недель, если ко мне вдруг приедет кое-кто в гости?

Лягин – единственный из неженатых сотрудников посольства – занимал двухкомнатную квартиру. Никто не мог объяснить, как ему удалось убедить жилищную комиссию в целесообразности предоставления ему излишних удобств, которые он, надо признать, в полном объеме оплачивал по счетам в бухгалтерии. Однако сам он искренне полагал, что на меньшей площади полноценно жить и отдыхать после сложных трудовых будней невозможно.

– А-а! – расплылся в хитрой улыбке Миша. – Романкова? Все-таки написал ей? А зачем вам двушка? Вы же вроде и на одной кровати всегда неплохо помещались. Разве нет?

– Нет, не она, – сухо ответил я. – Другая знакомая. Хочет посмотреть арабский восток. Правда, это пока не точно. Но если она вдруг соберется приехать, могу попросить тебя выручить с квартирой? Мы не настолько близко с ней знакомы, как с Оксаной. Поэтому принимать ее у себя мне будет немного неудобно.

– Хорошо, не вопрос! – охотно пообещал Лягин, и вода с верблюжьим молоком в его маддаъа заклокотала медленнее и тише, чем обычно.

## Глава 5

Внимательно выслушав меня, Алексей Евгеньевич задумчиво произнес:

– Так вот, значит, чем он занимается в аэропорту. Начальник таможенной службы. Это интересно. Получается, ты был не далек от истины, когда пытался заподозрить его в причастности к контрабанде.

– Пожалуй, действительно только этим и можно все объяснить, – согласился я.

– Ну что ж, тогда у нас даже бо́льшие проблемы, чем мы изначально предполагали, – сказал консул, вынимая из стола картонную черную папку для секретных шифрограмм и протягивая ее мне. – Прочти-ка вот это.

Сообщение касалось текущей ситуации в стране. Оно было составлено из фрагментов имеющих отношение к Йемену донесений от различных наших резидентур в странах Ближнего Востока. Изложенная в нем информация оставляла стойкое впечатление, что все региональные державы как будто решили вдруг разом выяснить свои непростые отношения друг с другом именно в Йемене.

Египет поддерживал одного видного оппонента действующего йеменского правительства На́сера Муха́ммада, а ОАЭ – другого, Са́лема аль-Бе́йда. Правящая партия «аль-Муата́ммар аль-Уа́таний» и примкнувшие к ней исламисты из движения «Исла́х» пользовались негласным покровительством Саудовской Аравии. Оппозиционный блок «аль-Лика́ъа аль-Мушта́рак», состоящий из пяти совершенно разношерстых, не имеющих ничего общего друг с другом, партий, нашел надежного союзника в лице Катара. Конфедерации племен Ха́шед и Баки́ль в обмен на щедрое финансирование, очевидно, обслуживали интересы альянса остальных арабских монархий Персидского залива. На севере в провинции Саъа́да, по мере того, как слабел в тех краях натиск правительственных войск, все чаще отвлекавшихся на подавление недовольства в других регионах страны, все быстрее и увереннее поднимали голову и расправляли плечи шиитские племенные ополчения под общим командованием Абдельма́лика аль-Ху́си. Хуси́тов, как мы их собирательно именовали, активно поддерживал и всячески укреплял против правящего режима президента Али́ Абда́ллы Са́леха Иран. Казалось, Йемен – колыбель арабской цивилизации в древности, а сегодня богатейшая природными ресурсами земля – был нужен одновременно всем и как можно быстрее. И каждый был готов платить за контроль над ним сколь угодно высокую цену.

Последний абзац шифрограммы был жирно обведен красным фломастером:

«В этой связи консульскому отделу посольства:

1) незамедлительно приступить к работе по актуализации списков граждан России и стран СНГ, временно находящихся или постоянно проживающих на территории Йеменской Республики;

2) детально проработать с местными властями практические вопросы эвакуации граждан в случае неблагоприятного развития обстановки;

3) по возможности установить и на регулярной основе поддерживать тесные рабочие контакты с имеющими влияние политическими силами и племенными группировками, способными в случае необходимости оказать содействие в обеспечении безопасности эвакуируемых граждан и предоставлении транспортных коридоров для наших конвоев».

Дважды перечитав эти указания, я вернул бумаги Алексею Евгеньевичу.

– Так что давай думать, что будем делать, Андрей, – произнес консул, пряча документы в сейф позади себя. – Президент Салех ситуацию контролирует все хуже и хуже. Даже в собственной столице он уже не полновластный хозяин. Помнишь, как красиво рванули недавно прямо посреди города – практически у нас за воротами посольства – кортеж аль-А́хмара?

– Хами́да аль-Ахмара, лидера «Ислаха»? Конечно, помню. На волейбольной площадке возле нашего дома до сих пор куски шрапнели валяются.

– Ну так вот. Встречался я тут недавно с американцами. Они тоже, чтоб ты знал, воду тут мутят, будь здоров! Так вот, по их сведениям, организатором теракта был… догадайся кто.

Я вопросительно посмотрел на консула.

– Фа́рис Мана́ъа, губернатор провинции Саъада, один из шейхов хуситов – ответил он. – Ты можешь представить, чтобы в любой другой стране чиновник такого уровня занимался подобными вещами? Да еще и в столице, прямо под носом у президента?

– Да уж, весьма тревожный сигнал, – согласился я. – Если Салех уже настолько потерял контроль над страной, его дни как президента уже должны быть сочтены.

– А он его уже почти потерял, – вздохнул консул. – Поэтому большая война не за горами. Теперь весь вопрос лишь в том, кто сможет обеспечить эвакуацию наших сограждан, когда потребуется.

– Это большая проблема! Только в Сане одних лишь наших врачей больше двухсот человек, – проговорил я. – После обновления списков, уверен, эта цифра вырастет минимум на половину. А с учетом сопредельных провинций наберется, наверное, три-четыре битком набитых самолета, не меньше.

– Совершено верно, Андрей. И все эти люди хлынут в Сану – в единственный в центральной части страны аэропорт, способный принять наши борта МЧС. Вот только никто не знает, кто будет контролировать его, когда это случится – правительство ли, оппозиция, хуситы, «аль-Каида», черт возьми, или, может быть, даже какое-то не известное нам сейчас вообще племя. Так что мы должны будем проявлять чудеса изворотливости, чтобы наладить как можно более тесные контакты со всеми сторонами подряд без исключения. Поэтому используй, пожалуйста, любую возможность встретиться и познакомиться со всеми, кто не отказывается от контактов. Ну и обязательно узнавай, конечно же, кто чего хочет и кого чем мы способны заинтересовать. Будем обрабатывать каждого.

– Раз уж зашла об этом речь, – аккуратно забросил я удочку, – шейх Джаъафар спрашивал, можно ли пристроить одного из его остолопов на учебу в Россию. Уверен, он будет весьма благодарен посольству, если мы найдем способ ему помочь.

– Хорошая идея! – воодушевился Алексей Евгеньевич. – Обязательно узнаю, что мы можем ему предложить, и сразу дам тебе знать.

✵ ✵ ✵

Поздно вечером написала Агата: «Привет, Андрей. Я поговорила с отцом по поводу поездки к тебе в Йемен. И ты знаешь, он не сразу отказал, как я от него ожидала. Так что не исключено, что при правильном подходе он даже может меня и отпустить».

Прочитав это сообщение, я вдруг поймал себя на мысли, что неимоверно соскучился по всему, что, уезжая, оставил в России. Новизна и насыщенность впечатлений, лавиной нахлынувших на меня по приезде в Йемен, заставили на несколько месяцев позабыть всю прежнюю жизнь – работу на телевидении и мечты о море, съемную квартиру в Южном Бутово и неудачный двухактный роман с Оксаной, не оконченную аспирантуру и, конечно же, нашу легкую непринужденную дружбу с Агатой.

Воспоминания об аргентинской мулатке почему-то громче всего резонировали в моей душе с тоской по родине, и этому не было никакого другого объяснения, кроме одного… «Так, стоп, Зорин! – мысленно одернул я себя. – Даже не думай об этом. Она же иностранка! Из МИДа вылететь захотел?». Но пальцы тем временем, словно сами без моего участия, уже успели набить на клавиатуре в ответ: «Очень рад это слышать, Агата. Действительно будет здорово, если мы еще с тобой увидимся!».

«Только мой отец хочет с тобой поговорить, – почти сразу ответила она. – Ты мог бы позвонить на мой телефон, когда будет время?».

Я: Могу сейчас, если вы еще не спите.

Агата: Давай.

Я надел наушники, быстро перепечатал из своего смартфона в программу международной связи на ноутбуке ее номер и нажал кнопку ввода. Не успел треск компьютерных шумов смениться протяжными гудками телефонной линии, как она взяла трубку.

– Привет, Агата. Как же я рад тебя слышать! Ну, рассказывай, какие новости?

– Все отлично, Андрей. Вот разговорились сегодня за ужином про Йемен, про то, что я хочу съездить туда. Отец, конечно, наслышан о тебе с моих слов, но хочет лично с тобой пообщаться прежде чем решить, отпускать меня или нет.

– Конечно, никаких проблем. С радостью отвечу на все его вопросы.

– Тогда передаю ему трубку. Можешь называть его Дон Хо́рхе.

Из наушников донесся звук шагов, открывающихся и закрывающихся дверей, короткий разговор по-испански, после чего ко мне обратился басовитый голос с сильнейшим латиноамериканским акцентом:

– Элло, Эндр-рэй?

– Да, Дон Хорхе, это Андрей, из МГИМО. Слушаю вас.

– Агата говорит, что хочет поехать к тебе в Йемен. Но я даже не знаю. Это же Ближний Восток, бесконечные войны. Там, наверно, небезопасно?

– Совершено безопасно, – с удивлением прислушиваясь к собственным словам, соврал я. – Конечно, имеют место спорадические межплеменные стычки, но иностранцев они не касаются. К тому же Агата будет жить на территории посольства. Это большая, охраняемая, надежно защищенная со всех сторон, дипломатическая зона. Так что не волнуйтесь на этот счет.

– А как вы разместитесь? – спросил он.

– Я поселю ее в отдельной комнате. У меня здесь двухкомнатная квартира, – ответил я, осторожно опуская слово «будет», чтобы избавить себя от необходимости давать дополнительные разъяснения.

– Ну что ж, – тяжело, все еще в нерешительности вздохнул Дон Хорхе. – Но только пообещай мне, что она будет постоянно находится под твоим присмотром и с ней ничего не случится.

– Конечно! Вы же сами неоднократно отпускали ее на прогулки со мной, пока я был в Москве. И всякий раз я возвращал вам ее в целости и сохранности. Не переживайте.

– Ну, хорошо, – более уверенно произнес он. – Тогда делайте визу.

– Спасибо, Дон Хорхе. Уверен, Агате очень понравится арабский восток. Это очень интересное и совершенно безопасное место.

✵ ✵ ✵

Из-за яростной перестрелки в нескольких кварталах от посольства, длившейся до двух часов ночи, я долго не мог уснуть. Тем сложнее было заставить себя открыть глаза, когда рано утром меня разбудил звук доставленного на телефон текстового сообщения от Агаты: «Я уже в самолете, Андрей. Скоро взлетаем. Постараюсь еще написать тебе из Стамбула на пересадке, если там будет связь. Но если нет, тогда уже до встречи в Сане».

Стряхнув с себя сонливость, я быстро набил в ответ: «Понял. Жду тебя. Как договаривались, по прилете без меня из аэропорта ни шагу».

«Да, конечно, я об этом помню», – написала она.

Не успел я доесть яичницу с бастурмой, которые пожарил себе на завтрак, зазвонил домашний телефон.

– Андрей, – раздался торопливый голос Кирилла, дежурного коменданта, – обзваниваю всех дипломатов по указанию посла. Через двадцать минут экстренное совещание у него в кабинете. Не опаздывай.

Поняв, что уже не успею сварить и выпить кофе, к которому успел пристраститься в последнее время, начал ускоренно собираться на работу.

В приемной перед кабинетом посла царило оживление. Собравшиеся на совещание дипломаты обсуждали последние новости и обменивались мнениями о дальнейшем развитии ситуации. Обстановка сводилась к тому, что заявившая накануне о переходе на сторону оппозиции племенная конфедерация Бакиль попыталась помочь демонстрантам взять под свой контроль несколько правительственных зданий. Однако прибывшие в столицу ее боевые отряды столкнулись с отчаянным противодействием со стороны пока еще лояльных президенту военных из первой танковой бригады, которые перегородили основные улицы бронетехникой и не пропустили вооруженные пикапы в центральные районы города. Боевики смешались с демонстрантами на Университетской площади, а с наступлением вечера начали сооружать там палаточный лагерь. Военные попытались силой вытеснить их оттуда, но напоролись на отчаянное сопротивление, вылившееся в жестокое ночное боестолкновение. Несколько десятков человек с обеих сторон погибли и были ранены.

– Да уж, – недовольно вздохнул Лягин, – похоже, сейчас навалят заданий по мониторингу новостей и написанию информационных сводок, так что до вечера будем сидеть с тобой на работе. Говорил же я, на выходных надо было поменяться квартирами. В будние дни всегда не до переездов.

– Да не волнуйся, все успеем, – заверил я его. – Мы же с тобой на одном этаже живем. Пару чемоданов из одной двери в другую перекатить – не большая проблема.

Согласиться или оспорить мои аргументы Миша не успел. Дверь кабинета открылась, и руководитель протокольной службы пригласил дипломатов войти. Дождавшись, пока все участники встречи займут свои места на расставленных вдоль стены стульях, Владимир Петрович Кабанов – посол России в Йемене, дипломат-арабист с внушительным послужным списком и многолетним стажем, в том числе в горячих точках – будто невзначай поинтересовался: «Ну что, коллеги, как вам спалось сегодня ночью?».

– Беспокойно, – с горьким смешком ответил за всех советник, сидевший ближе всех к нему.

– Ну это, как понимаю, еще мягко сказано. Насколько мне доложили, – продолжил Владимир Петрович, – у некоторых из нас были минувшей ночью проблемы посерьезнее, чем бессонница, не так ли?

– Так точно! – молодцевато отрапортовал помощник военного атташе, поднимаясь со своего места. – С вашего позволения я захватил кое-какие трофеи, чтобы показать.

С этими словами он подошел к столу для посетителей, стоявшему посреди кабинета, и осторожно выложил на него несколько крупных, сильно деформированных пуль.

– Ваша квартира, как я понимаю, расположена на самом верхнем этаже жилого дома, стоящего ближе всего к забору дипмиссии? – спросил посол.

– Так точно! – еще раз ответил военный. – Окна смотрят в сторону центра города и находятся высоко над забором. Вот и прилетело около часа ночи. Я даже не сразу понял, что произошло. В оконной раме внезапно развалились стекла, на голову посыпалась штукатурка из стены. Включил свет, полез разбираться, и выколупал из стены вот это, – он показал рукой в сторону выложенных на стол пуль. – С большой долей уверенности, можно сказать, что это был ДШК.

– Вы здесь без семьи? – уточнил посол.

– Я холост, проживаю один. Поэтому, слава богу, никто не пострадал. Однако моя квартира серьезно повреждена. В окне сломана рама, в стене несколько глубоких дыр.

– Завхоз и инженер уже видели? – поинтересовался посол у советника, отвечавшего за вопросы жилищного фонда.

– Да, конечно, – ответил тот. – Уже составлена примерная смета ремонтных работ, но они потребуют времени. К тому же подходящие стройматериалы не всегда можно легко и быстро добыть на местном рынке. Поэтому две или три недели это займет, скорее всего.

– Тогда нужно предоставить человеку другое жилье на это время, – попросил Владимир Петрович.

Советник помедлил с ответом.

– Честно говоря, тут есть небольшая проблема. Свободных мест у нас на территории посольства сейчас нет. Поэтому все что приходит на ум – временно отселить его к такому же одинокому, как и он, атташе Михаилу Лягину, который занимает двухкомнатную квартиру – неуверенно закончил советник и, как будто спохватившись, добавил, – если, конечно, сам Михаил не будет против и войдет в положение товарища.

Несколько десятков глаз устремились на Лягина, которому ничего не оставалось кроме как кивнуть и тихо ответить: «Да, конечно. Приютим, если нужно».

После этого он виновато посмотрел в мою сторону, но я поспешил показать взглядом и слегка разведенными в сторону руками, что его вполне можно понять и волноваться за срыв данного мне обещания не стоит.

Заседание кризисного штаба продолжилось подробным разбором складывающейся в стране – и, в частности, в столице – тревожной обстановки.

✵ ✵ ✵

Я приехал в аэропорт намного раньше времени приземления самолета Агаты не только потому, что мне не терпелось увидеть ее. Во второй половине дня Алексей Евгеньевич сообщил, что ему хоть и не без труда, но все же удалось договориться об отправке сына Джаъафара Шараф-ад-Дина на учебу в Россию.

– Мордовский государственный университет имени Огарева, – внимательно прочитал консул название вуза в своей записной книжке и, подняв на меня глаза, добавил. – Нам нужно будет заблаговременно отправить досье в Москву, пока это место не отдали кому-нибудь другому. Поэтому, не откладывая в долгий ящик, встреться, пожалуйста, с шейхом и попроси предоставить нам следующее…

# Примечания

1

Моя мать больна, отца у меня нет. Я бедная, подай мне милостыню. (араб.)

2

Призыв к молитве для мусульман, который выкрикивает муэдзин (глашатай) с минарета (высокой башни при мечети).

3

Герои мусульманской мифологии, олицетворяющие лучшие человеческие качества.

4

Рабочая неделя в арабских странах длится с воскресенья по четверг. Пятница и суббота – выходные.

5

Россия! Россия! (англ.)

6

Это значит – русский? (араб.)