# Коготь казуара

Ирина Критская

Маргарита не то чтобы в ужасе, но поток мерзости в душе от низкой измены мужа хлынул и затопил, сравняв ее с землей. Вместе с семьей начало рушится все – работа, любовь, жизнь. И Маргарита решает бросить все и уехать в село, на свою забытую родину. Вот только прошлое преследует ее – и не только лишает покоя – стремится отнять и жизнь…Вцепившись в горло жутким острым когтем… Содержит нецензурную брань.

Глава 1. Измена

Очередной заряд ледяного дождя с порывом бешеного ветра накрыл Маргариту, когда она вышла из такси на другой стороне своей улицы, пожалев молоденького, растерянного таксиста, который никак не мог врубиться, как вывернуть с переулка к её подъезду.  На секунду распластав её по глухой кирпичной  стене старого, готовящегося к сносу дома, ветер вдруг стих, как будто его выключили, и Маргарита, чертыхаясь про себя жуткими богопротивными словами, подобрала свой шикарный, вчера купленный по случаю, плащ и, белоснежными с утра сапожками, вступила в мерзкую, глинистую лужу, на поверхности которой плавали окурки и ещё какая-то дрянь. На душе было так же мерзко, как в этой луже, да ещё чёртова мигрень накрыла неожиданно, хорошо Павел Петрович отпустил с работы на пару часов раньше, а то бы сдохла прямо там.

Маргарита ненавидела Москву, особенно эту, Поповскую, неряшливую, грязную, ноябрьскую. Жизнь проведя в этом городе, она любила его всегда, но сейчас, когда по настоянию мужа, они, продав клетушку на Бауманской, купили огромную, шикарную квартиру в новострое, но на выселках, в Медведково, она возненавидела её с особым рвением – до визга. Каждый день пиля на трамвае от ВДНХ вдоль помирающего частного сектора, от которого остались лишь пара домиков, три коровы, пасущиеся около путей, и непролазная грязь от строек новомодных блочек, она, почему – то заглядывалась на эти домики, на крошечные участки собственных мирков, с чудом сохранившимися кустами смородины и сирени и… завидовала… Она!!! Горожанка со студенческой скамьи, ярая, как все новообращенные, чистоплюйка, помешанная на тряпье, парфюме, маникюре, не пропускающая ни одной выставки в Пушкинском и ни одной премьеры на Таганке – завидовала! Причём как-то нутряно, исконно, по-бабьи. Какие-то генетические штуки срабатывали что ли, хотелось учуять запах парного молока и навоза, выйти утром в росистый цветущий сад, пробежаться по росе в одуванчиках, прыгнуть с тарзанки в прохладную, чистую воду, а потом гнать утей с реки на закате… Чёрт его знает… В душе Маргариты – тридцатичетырёхлетней, слегка и очень красиво полноватой шатенки с идеально отработанной хорошим косметологом внешностью, вечно бродила невызревшим тестом какая-то неудовлетворенность имеющимся, вечное раздражение, обида на всех и на все.  "Мужик у тебя хреновый, пользоваться своим струментом не научился, отсюда и страдания," – истово верещала Вероника, местная Мессалина, жалостливо глядя на Маргариту, – "Найди хорошего, чтоб молот крепко держал, а лучше молоток отбойный. Будешь добрая, как я".

Маргарита и не соглашалась особо, вроде и муж ничего, из категории" сойдет", да и любовник есть с молотом… А все равно – надоедливое раздражение отравляло жизнь, и сделать с ним она ничего не могла.

Привычным движением зажав нос надушенным платком (вроде дом новый, а уже кошки его уделали, хоть противогаз носи), Маргарита вскочила в лифт, еле дыша доехала до своего седьмого, тыркнула ключами в дверь, потом ещё – не тут – то было. Ключ не лез, потому что изнутри в замочную скважину его уже сунули, и на кой черт, не понятно. Вдруг озверев, Маргарита, повернувшись задницей к двери, начала долбить каблуком изо всех сил, тут же его сломала, взвизгнула, как разъярённая кошка, и, нажав на кнопку звонка, держала его, не отпуская, пока ей не открыли.

На пороге, с мордой нашкодившего кота, в банном халате и тапках, со взъерошенными плешивыми кудельками, вставшими ореолом вокруг сияющей лысины, стоял любимый муж Толик. От него тошнотворно несло Орифлеймом, той самой новомодной пакостью, которую совсем недавно к Маргарите на работу притаскивали навязчивые девочки – распространители, сигаретами с ментолом и кофе. Блин!!! Кофе!!! Похоже тем самым, который ей, Рите, подарил шеф, кинул с барского плеча, зная её кофеманскую страсть…

От этого запаха Маргарита совсем взбеленилась, протаранила мужа и, влетев на кухню, остолбенела. За столом, удобно устроив одну стройную ногу над другой, выставив их в разрез узкой чёрной юбки и, придерживая на маленькой упругой груди расхристанную блузку, курила длинную черную сигарету взлохмаченная коротко стриженная брюнетка с размазанной по красивым полным губам алой помадой.  Изящные пальцы держали сигарету неловко, мешали длинные, острые, накрашенные очень тёмным лаком, коготки, но, несмотря на неловкость, выглядело это экзотично и очень красиво.

"Ты кто?" – внезапно охрипнув, просипела Маргарита.

"Я?"– весело пропела брюнетка, – "Арина. Мы тут с Анатолием Сергеевичем занимаемся. Я с биохимией не справляюсь, а он любезно согласился помочь. Вы не против? Вас, кажется, Маргаритой зовут? А отчество? Мне вас неудобно по имени называть, возраст же…"

Маргарита снова взвизгнула, схватила со столика турку с остывшей кофейной гущей и вывалила её брюнетке на голову.

…

Спала Маргарита на удивление крепко и спокойно, выспалась и проснулась рано. Выпертый с позором в кабинет Анатолий, с устатку хлебанул полбутылки Хенесси и храпел так, что дрожали стены, храп идиота-Казановы мешал думать, и Маргарита, привычно спасшись берушами, стала решать, что делать. Ничего не придумав, собралась, вызвала такси и уже через полчаса входила в свой кабинет, привычно бросив секретарше в канцелярии: "Кофе!!!". Та открыла рот, но сказать ничего не успела, Маргарита вошла и увидела за своим столом Вовика. Наглый курьер развалился в её кресле, листал журнал и курил её Мальборо.  И его шикарные мускулистые плечи, вернее предчувствие их мощного, упругого давления, очередной раз уронили сердце Маргариты в какой-то сладкий и тягучий омут.

Глава 2. Любовь ли…

– Привет, родная. Что такая вздрюченная, никак проблемы? Так иди ко мне, дверку закрой. На ключик, на два оборотика.  Проблемки снимать будем.

Маргарита, скинув плащ на кресло, щёлкнула ключом, стянула колготки вместе с трусами и, подобрав широкую, модную до косоглазия у сотрудниц, клетчатую юбку из шотландки, села перед Вовиком прямо на стол. Изогнулась, мурлыкнула, позволив рукам. наглого курьера изучить местность под нежнейшей шерстяной водолазкой, тем более что передний замок крутой, купленной у фарцы кружевной "анжелики", позволял это сделать очень удобно, и замерла, чувствуя, как уходит напряжение и злость последних дней.

– Хороший мальчик. Чтоб я без тебя делала, Вовик, уже из окна вышла бы, честное слово. Забодали. Там, в баре, коньячок, рюмашку тяпни. И вот, возьми, купи себе кроссовки, в боковом универмаге вчера выбросили, может успеешь.

Маргарита, сыто потянувшись, бросила на журнальный столик купюру вместе с конвертами для доставки, хлебнула минералки, понимая, что с кофе она пролетела, села за стол, придвинула кипу документов, оставшихся со вчерашнего совещания, махнула Вовику на дверь.  Она уже оделась, в последнее время научилась одеваться быстро, по-солдатски, успокоилась и вошла в свое обычное, жёстко – деловое состояние. А как же ещё? Иначе заму Самого, хоть и второму, не выжить, сожрут вместе с потрохами. И так… С этим Вовиком она закрывается в кабинете…Всё делают вид, что ничего не знают. А!!! Тот, кто не рискует, тот не пьёт. В общем, понятно.

Вовик сгреб конверты, разглядел купюру, удовлетворенно хмыкнув, деньги у Маргариты он брал легко и ненавязчиво, (а что, барыня платит), вертко крутанулся на пятках, спружинив мощным, красивым телом и выскочил за дверь. Минут через пять из приёмной просунулась кучерявая, похожая на пуделиную, голова Любаши, секретаря-стажёра, толстой, шебутной девицы.

– Маргарита Александровна, вам кофе ещё раз сварить? А то, то остыло совсем. Я сварю, быстренько.

– Люба, милая. Кофе – он. Не оно, ОН – сколько тебя учить. Ну, свари, сделай милость. Только покрепче и сахару побольше. Давай.

Рабочий день закружил Маргариту колесом, в котором она неслась по кругу сбесившейся белкой, фармпроизводство, пусть и не очень большое, на десяток, но очень продвинутых препаратов, как у них, скучать не давало. Особенно ей, заместителю по качеству, на которую сыпались все плюхи – и со стороны начальства, и со стороны цехов, и со стороны многочисленных проверяющих.  Поэтому думать о личном Маргарите было не просто некогда, это личное исчезало из её жизни напрочь в течение рабочего дня. Какая личная жизнь может быть у сбесившейся белки? Или у робота? Вот-вот…

К вечеру, уже на полусогнутых пробираясь в свой кабинет, Маргарита встретила Самого. Был у них на фабрике такой небольшой закоулочек, уютный уголок, прикрытый от глаз проходящего огромными, обнаглевшими от сладкой жизни в горшках толстопузыми болотными пальмами, в этом уголочке Маргарита обожала упасть в мягкое кресло, закрыть глаза, расслабиться, как на приёме у психотерапевта и так посидеть, медленно и размеренно дыша, чувствуя, как отступает напряжение и тает накопленный за день негатив. Сегодня она еле дождалась, когда весь народ разбежится по домам, потому что именно тогда, там можно будет выкурить запрещённую сигарету, нырнула в свой оазис и аж ойкнула от неожиданности – в её кресле, вальяжно откинувшись, широко расставив толстые ноги, и свесив  бульдожьи щеки ниже бабьего плоского подбородка, сидел Аполлинарий Львович. Увидев Маргариту, он довольно кивнул, показал ей на небольшой стульчик рядом и, дождавшись, когда она сядет, положил пухлую, сплошь поросшую рыжим пухом руку ей на колено и хозяйски его сжал.

– Слыхал, что ты, матушка, мужиков принимаешь? Да по мелочи больше, водители там, аппаратчики какие, курьеры… А? Курьеров любишь?

Маргарита сидела, как окаменелая, не смея дышать, а рука Самого медленно ползла вверх, морща тонкую ткань модной юбки.

– Так ты и ко мне зайди. Уважь, не убудет, думаю, а пожилому человеку приятно.

Аполлинарий говорил мягко, ласково, вибрируя голосом, как старый кот по весне, но глаза его были неприятными – холодными, равнодушными, злыми. Он снова стиснул ногу Маргариты, больно, впившись ногтями. И резко, отрывисто повелел, глядя в сторону.

– Завтра. В пять!!!

…

Ночью дождь прекратился, лунный бок, похожий на край оловянного половника, торчащего из черничного киселя, светил из-за тучи противно и тошнотно, до головной боли. До шести проворочавшись, Маргарита встать не смогла, свинцовая голова не поднималась с подушки, мало того, что она дико болела, так ещё и кружилась, как после хорошей вечеринки. Кое-как сев на постели, она пыталась позвать мужа, но только просипела еле слышно, в воспаленном горле кто-то прокручивал острие, и, поняв, что муж её вряд ли услышит, дотянулась до телефона. Вовик трубку взял сразу, цекнул изумленно и уже через полчаса открывал своим ключом дверь Маргаритиной квартиры.

– Ой, ей, красота моя. Давай-ка ка доктора Айболита звать. А то твой суженый – вон, грамоту тебе начертал, к мамке под юбку удалился. Там теперь сидит. Я его встретил, прёт, как танк, напомадился.

Маргарита ничего не понимала и, как через водную завесу, смотрела, что делает Вовик – куда-то звонит, что-то подносит ей в большой белой чашке, трясет термометром. А потом она откинулась на подушку и равнодушно прикрыла глаза.

Глава 3. Вовик

Маргарита открыла глаза, с трудом сконцентрировала взгляд на тусклом свете ночника, попыталась поднять голову, и это у неё получилось. Чувствовала она себя, конечно, совершенной развалиной, но это была уже она, Рита, а не комок бессмысленной слизи, растекшийся по простыне, которым она себя ощущала ещё вчера, ненадолго выныривая из забытья. Привстав на локтях, а потом на удивление легко подтянув тело повыше, она подпихнула под спину подушку и осмотрелась. Комната тонула в полумраке и духоте, но можно было разобрать, что чуть поодаль, около её туалетного столика стоит раскладушка, а на ней лежит человек и, разинув по-детски рот, спит, похрапывая. Маргарита не успела приглядеться, как человек проснулся, вскочил, и она с облегчением выдохнула – это был Вовик.

– Вов… что это со мной? Случилось что?

Вовик выпучил глаза, ржанул, как молодой конь, подсел к Маргарите, поправил ей подушку, помог сесть поудобнее.

– Ну, ты прынцесса даёшь. Три дня в отключке, чуть не окочурилась, а говорит – что случилось. Пневмония у тебя, нормальная, между прочим. Доктора в больницу хотели, я не дал. Они там в тех больницах насмерть замучают, а я тебя куриным бульончиком отпою. Вон, четыре куры домашние купил, в село к своим ездил. И медсестрица три раза в день ходит, уколы лепит. Я у тебя деньгу в комоде на все взял, ты уж звиняй. Своих на такое не хватит, кусаются медики эти частные, падлы.

Маргарита смотрела, как шевелятся красивые губы Вовика, до неё медленно доходил смысл сказанного, и мысли, тяжёлые, как бревна, ворочались в пустой голове. "Надо же. Альфонс вроде, а какой заботливый. Не ожидала".

Пока она думала, потея от напряжения, Вовик притащил чашку с бульоном, маленькую гренку и апельсин. Подвязал ей на грудь салфетку, пристроил невесть откуда взявшийся столик для лежачих больных, сунул в рот ложку неожиданно вкусного бульона, и Маргарита жадно, с хлюпом съела всю чашку, заела гренкой, и, с вожделением глядя, как сильные пальцы любовника сдирают кожуру с апельсина, спросила, чувствуя, как быстро проясняются мозги и рассеивается свинцовая тяжесть в голове.

– Ты откуда все это умеешь? Не ожидала.

– Так мамка у меня болела. Старенькая была, на руках померла. Научился, чего делать.

– Слушай, Вов. А ты что – деревенский, что ли?

– Ну! Только у нас не деревня, это я так, к слову. Село у нас, большое. Церковь, школа, клуб – все путем. А что, не все в городе-то рождаются. Я б и не попёр сюда, да деньги нужны, брательника в люди выводил. А теперь и ехать туда вроде незачем. Прижился.

Маргарита смотрела на Вовика и думала про себя. О себе. И мысли эти – про себя и о себе были очень неприятными…

Дней через пять Маргарита уже вовсю бегала по квартире, правда слабость ещё была жуткая, пот лил в три ручья, все время хотелось присесть. Но она насильно гоняла себя, как жучку, что-то мыла, что-то протирала, чистила ненужную ей картошку, отдуваясь и пыхтя, просто старая лошадь в упряжке.  Вовик вышел на работу, появлялся у неё все реже, но забегал, притаскивал сумки из магазина, пару раз оставался ночевать. Ещё через неделю Маргарита совсем оправилась, заявила молодой девочке – врачу, что она выходит на работу, записалась в парикмахерскую, купила новое платье – намечался на работе вечер в честь юбилея фабрики, и, глядя на себя, похудевшую и помолодевшую, решила – жизнь продолжается!

В тот вечер Маргарита была одна, Вовика она временно выперла, что-то как-то его стало много, и, сидя перед новеньким, купленным недавно телевизором, смотрела свое любимое старое кино. За окном бушевала такая пурга, что окно залепило белой волглой ватой, и она таяла, тяжёлыми потоками сползая вниз. Ветер бил в стекла, да ещё орал телевизор, поэтому Маргарита не услышала, как открыли ключом дверь. И заметила, что она не одна, только когда круглая, приземистая фигура возникла прямо перед глазами. Толик, потрепанный, как будто месяц жил под мостом, в грязной куртке, обвисших брюках, и, с облепившими лысину, мокрыми кудельками стоял у стола, опустив плечи и понурившись.

– Привет, Рит. Я вот своим ключом, уж извини. Тут и моя квартира тоже.

Маргарита обалдело смотрела на мужа, молчала. Потом, шарахнув пустой чашкой из-под кофе об столешницу, встала, подошла поближе.

– Ты чего припер? Чего тебе надо?

Толик уже освоился, выпрямил спину, прищурился, глянул нагло, точно, как раньше, бросил ключи на стол, стащил куртку, сел в кресло, налил себе минералки, потом, прокашлявшись, проблеял

– Что значит, чего? Я здесь живу, кстати, может ты забыла? Давай мириться, мне та баба нафиг не нужна. Я тебя люблю, Ритк. Сто лет жили, ещё поживём. Что скажешь?

Маргарита жалостливо посмотрела на мужа и вдруг подумала: "А может, правда? Ломать, не строить, попробуй жизнь заново начать, с нуля. Какой-никакой, мужик все – таки. А бабы? Так я и сама не без греха…"

Толик, как будто прочитал её мысли, хмыкнул, взял свой махровый халат и удалился в ванную, оставив за собой мерзкий шлейф немытого тела.

…

Такси задерживалось, Маргарита совсем застыла в новых сапогах на шпильке и тоненьком шарфике бешеной цены, ручной батик на шелке был прекрасен, но абсолютно не грел. Спасала только шуба, миленькая палевая норочка, подаренная мужем в знак мировой. Маргарита жалась в подъезде, выглядывая в заснеженное окно, как вдруг с той стороны к стеклу прижалась знакомое лицо – забытая уже поганка Арина уставилась на неё круглыми, как пуговицы карими глазами, похлопала приклеенными ресницами, помахала рукой, требуя впустить, побарабанила длинными, темно-бордовыми ногтями по стеклу. Маргарита вышла к ней сама, встала, перегородив дверь, поправила шарф, подняла воротник шубки.

– Чего тебе? Говори быстрее, вон такси. Мне ехать надо, я спешу.

Арина взвизгнула, вцепилась в полу новой Маргаритиной шубки, рванув её на себя так, что затрещала подкладка, заорала визгливо.

– Шубки он дарит, тварь! Кому шубки дарит, кому детей делает! Скотина. Ты, корова старая, от мужика моего отвали, у меня от него ребёнок будет. А сама не отвалишь, так я помогу. Жаба!

Маргарита с трудом вырвалась из рук сбесившейся студентки, чуть не падая скатилась с лестницы, ввалилась в такси и, задыхаясь, крикнула удивлённому таксисту адрес. И, пока машина разворачивалась во дворе, с ужасом наблюдала в зеркало, как беснуется чёртова Арина, казалось, что она бросится вслед за машиной и точно догонит её на шоссе.

Глава 4. Вечер на работе

Вечер на фабрике, как всегда, был пышным. Сам любил устраивать такие штуки, денег не жалел, упивался своим мнимым всемогуществом и богатством, поэтому и столы ломились, и артисты были приглашены известные, и музыка живая, настоящий оркестр. Вот только сотрудников он желал видеть не всех, лично отдавал распоряжение в секретариат в виде списка приглашённых, и секретарши распечатывали приглашения на небольших цветастых открытках, которые сотрудники называли "цветы удачи".  Маргарите в этом году досталась лилия, было похоже на намёк, и её покоробило, хотя она прекрасно понимала – открытки выбирает не шеф. Сняв в раздевалке шубку, с сожалением уложив свой шикарный шарф в пакетик, она сунула ноги в ледяные туфли, взбила причёску и подошла к зеркалу. В принципе с внешностью все было неплохо, единственное – чуть бледновата, но, вкупе с кровавой помадой и причёской в стиле Мирей Матье, очень украшавшей её густые, качественно оттененные светло-каштановой Гаммой, волосы, бледность смотрелась изысканно и нежно. Да и длинные серьги с хорошими изумрудами в виде капель, придавали её облику некоторый экзотический шарм. Маргарита и с платьем постаралась, тонкий шёлк цвета подвявшей травы ложился плотно и почти в облипку, подчёркивал постройневшие изгибы точно и сексуально. Особенно нравился самой Маргарите разрез – он был загадочен и неуловим, зато очень вовремя показывал аппетитную ляжку, причём по самое небалуй. Вдоволь накрутившись перед зеркалом, Маргарита придвинулась к стеклу поближе, чтобы поправить слегка поехавшую стрелку в углу глаза, и тут, в зеркальной мерцающей глубине увидела шефа. Он стоял поодаль и внимательно рассматривал откляченную попу своего второго Зама, причём эта картина явно доставляла ему немалое удовольствие. Увидев покрасневшее и напряжённое лицо Самого, Маргарита, почему-то струсила. Сжавшись в комок она проскользнула мимо Самого в актовый зал, где должна была проходить торжественная часть, и нос к носу столкнулась с Вовкой.

– Не лети, ласточка моя сизокрылая. С таким справным крупом ты меня снесешь на повороте и в стенку вмажешь. Ходи постепенно, ты же начальник, а не курьер поганый, типа меня.

Вовка посмеивался, покручивая небольшой, ухоженный ус, и Маргарите стало легко и спокойно. Раз Вовка здесь, то ей ничего не угрожает, все будет хорошо.

– Ух ты. Тебя что, Вов, тоже пригласили? Не могу поверить, куда ныне демократия дошла. Прям до курьеров.

– Да прям, скажешь тоже. На работе я, отнеси-принеси. Но зато заплатят вдвойне, хоть так. Ладно, пошёл я. Много не пляши, болеешь ещё.

Застолье, которое продвинутые секретарши и помощницы Самого устроили в виде фуршета, было пышным. Маргарита сначала пить побаивалась, потом, разом махнув фужер шампанского, разошлась и, часа через полтора, поняла, несмотря на туман в голове, что ей хватит. Лёгкий дурнец смущал, но зато беды и печали отошли на дальний план, все стало трын трава, и даже тяжёлый взгляд шефа, который Маргарита все время ощущала на себе, казался скорее комплиментом, чем унижением. Часам к девяти, распаренная, как после бани, она решила пойти к себе, немного отдышаться, может даже прилечь, диванчик у неё был небольшой, но удобный. В кабинете было тихо, темно и прохладно, Маргарита хотела включить настольную лампу, потянулась через стол, но не достала. Обходить здоровенную п-образную столешницу ей было лень, поэтому она задрала узкое платье выше бёдер, легла на стол животом, дотянулась, щёлкнула выключателем и решила остаться так, немного полежать. Голова плыла, комната медленно вращалась, поэтому до неё не сразу дошло, что в дверях кто-то стоит.

– Так и замри. Не двигайся. Хорошие девочки слушаются пап.

Маргарита, мгновенно протрезвев, хотела было сползти со стола, но тяжёлая туша камнем придавила её сверху, лишив возможности шевельнуться.

Сам хрюкал, аж захлёбывался, смешивая слова и слюни, и Маргарита кое-как различала отдельные сдавленные слова. Такого унижения она не испытывала в жизни, но сделать ничего не могла, хоть и пыталась скинуть с себя толстую тварь, царапая ногтями лак столешницы. И когда уже окончательно выбилась из сил, то вдруг почувствовала свободу, как будто шефа подняла над ней невидимая рука. Прыжком, сама не зная  откуда в ней взялась эта сила распрямляющейся пружины, она вскочила со стола, опустила скомканное платье, и, враз поняв, что её карьера закончилась навсегда, как в замедленном кино наблюдала – Вовик помогает подняться Самому с пола, куда он его сбросил мощным тычком.

На шефа было страшно смотреть. Наверное, такая ярость свойственна носорогам, когда они несутся по саванне, выставив мощные рога на злобных мордах. Он не просто покраснел, он пофиолетовел, крошечный, судорожно раскрытый рот брызгал слюной, и, преодолев бешеные спазмы, Сам, наконец, проорал

– Сотру! В порошок! Обоих! Твари безродные! Скоты!!! Выселю в Мухосрански, ноги вашей в городе не будет!!

Маргарита даже пригнулась, потому что Сам, шаря дрожащий рукой по, сзади стоящему журнальному столику, нащупал небольшую, но тяжёлую хрустальную вазочку, размахнулся, целя Маргарите в голову, но вдруг захрипел, уронил свой снаряд, и стал медленно заваливаться набок.

Глава 5. В кафе

– Ну, что, Ритк? Будем жить поживать, да добра наживать? Кто старое помянет, тому глаз вон? А? Женка моя старая, лучше новых двух? Ух, попастенькая!!!

Анатолий набрался сегодня с устатку лучше прежнего. Вечер пятницы вообще было для него почти сакральным временем, он к нему готовился неделю, и отвлечь мужика от возлияния в этот день не смогла бы и атомная война. Сам накрывал на стол, сам притаскивал сумку, набитую "вкусненьким", и тщательно выбранным "горючим". Во время этого священнодействия ему никто не был нужен, и лишь потом, после, когда глаз намасливался, и душа разворачивалась, как мехи на баяне, вот тут он и снисходил. Подзывал, усаживал, наливал, подкладывал на тарелочку лучшие кусочки, чокался ласково, челмокал в щёчку. А потом и не в щёчку, конечно, процесс шёл по нарастающей. Маргарита с молодости знала эту программу, поначалу она ей нравилась, позже стала раздражать. Вот и сегодня, глядя на блестяще – жирную физиономию любимого, она сначала было хотела свалить, вспомнив неотложные дела, но потом резонно подумала – а пусть! Наладить отношения надо, жить, как кошка с собакой надоело. Мало ли на какую студентку ещё запрыгнет этот кобель, на всех нервов не хватит. Да и сам… Не мальчонка уже, пара-тройка лет и прыгалка завянет, сморщится, потускнеет, вон сколько хронических заболеваний у этого кенгуру. А пока… да и шиш с ним.

Маргарита послушно подсела к мужу, хватанула рюмашку, героически вытерпела лапу на заднице. Потом сама разгорячилась, тяпнула ещё и ещё, расстегнула тесную блузку на груди, капризно протянула

– А как же твоя ученица? Как её там? Арина? Вроде ребёнка от тебя ждёт…

Анатолий сморщился, как будто хватанул зелёный лимон, замахал руками, зачмокал слюняво.

– Да ты чо!!! В прошлом это все, в прошлом. Да и скинула она дитенка-то, говорят здоровьем слабая. Сейчас где-то в санаториях лечится, папаша с мамашей отправили, а то совсем захирела cyчка. Характер у ей, не приведи, Господи, змеюка. Пусть полечат, может подобреет.

Анатолий придвинулся к жене поплотнее, подлил ещё, выпил сам, засунул в рот бутерброд с колбасой. Потом задышал этой колбасой Маргарите прямо в лицо.

– Пошли красуля, вспомним молодость. Ну, не жадничай.

Маргарита встала и, игриво покачивая бёдрами, пошла в спальню. Надо, так надо…

…

Маргарита любила это кафе. Когда-то очень давно, лет ндцать  назад, её сюда привёл Анатолий, в те времена симпатичный, даже импозантный, несмотря на небольшой рост и плотную, упругую полноту, аспирант их кафедры, на которой Рита – тонкая и звонкая лаборантка с гривой шикарных тёмных волос, работала и училась на вечернем. С тех пор прошло сто лет, по ощущениям обоих, муж забыл про него напрочь, а вот Маргарита – нет. Сюда, в атмосферу их любимых конца семидесятых – начала восьмидесятых, она обожала приводить Вовку. Заказывала оливье с колбасой, мясо по-французски, бутерброды с сыром и красной икрой, на десерт – шоколадную колбасу и мороженое с орехами и шоколадом, на запивку  всей этой красоты – Советское шампанское, и балдела, слушая  до одури Бони М и раннего Розенбаума. Вовка, будучи на десяток лет её моложе, сначала скучал, потом привык, приноровился и тоже стал получать удовольствие.

В этот вечер ничего не предвещало беды. Их, заранее заказанный столик, стоял в укромном месте, за импровизированным зимним садом, состоящим из пяти дохлых пальм, двух китайских, пыльных роз, и лысого фикуса. Орущий про Нинку Розенбаум, доносился слегка и мозги не ел, салат был обалденным и на них с Вовкой снизошло нежное, лирическое состояние. Типа – вечер воспоминаний.

Маргарита, с трудом фокусируя взгляд, унимая плохо слушающийся язык, вдруг сумела соединить отрывочную информацию о Вовкином детстве, со своей памятью и понять, что что-то здесь не то. Уж больно совпадают овраги, спускающиеся к реке, ромашковые поляны у подножия огромных сосен, дубравы, вишневые сады и заросли дикой смородины у посадок.

– Слушай. А как твоё село, это самое, называется? Где оно? Район – то, какой?

И, услышав ответ, выпучила глаза – они с Вовкой жили в одном селе, на параллельных улицах. И, если поднапрячься, то, может быть, в одном из бритых под машинку голоштанников, она бы узнала своего любовника. Если бы могла вспомнить то, что вспоминать не хотела.

Лирический вечер воспоминаний был прерван грубо и бесцеремонно. За их с Вовкой столик, звучно ляпнув толстым задом об сиденье свободного стула, уселся Толик. Картинно подперев невыразительный, скошенный назад, бабский подбородок, он минут пять разглядывал замерших в виде соляных столбов, любовников, потом раскрыл Маргаритину сумку, достал ключи и положил их в карман пиджака.

– Кто будет жить в нашей квартире, решит суд. После развода. Достала, фря. Войдёшь к нам в дом, если приползешь на цырлах. Ну, или с участковым. Блядь!!!

Маргарита оцепенело помолчала, потом схватила бутылку с остатками шампанского и запустила любимому мужу в голову. Но промазала, снаряд просвистел мимо и влупился в корявый ствол пальмы, отпружинил от ствола и закрутился на ярком по-восточному паласе, как будто кто-то решил сыграть " в бутылочку"

Глава 6. Дом на Бауманской

Из кафе их выперли быстро, без позора, конечно, но жёстко и оперативно. Вовик хотел было возбухнуть, но выразительные, как дубовые комоды, ребята, невесть откуда нарисовавшиеся, не оставляли шансов и даже надежды на торжество справедливости. Маргарита, схватив Вовика за локоть, быстренько оттащила его от первого, самого здорового, с мордой чемодана, и выволокла на улицу.

– Слушай! Давай кататься на трамвае! Поедем туда-сюда, а потом зайдём на рынок Бауманский, купим пирожков и моченых яблок. Я обожаю моченые яблоки! А ты?

– С крепленым. Там, напротив, винный классный, купим винца крепленого.  А то холодяра, жуть, бубенцы звенят. Кстати, на трамвае можно ко мне докатить, я там как раз над винным проживаю. Комнатуху снимаю. Нормальная комнатуха, поживешь у меня, чо. Пока не разберёшься с иноходцем этим своим придурошным.

Маргарита с Вовкой и вправду докатили, окончательно промерзнув, на плохо отапливаемом трамвае до рынка, покружили внутри этой стеклянной летающей тарелки, купили пакет, до голодных судорог пахучих яблок, деревянных, стылых пирожков с картошкой (не дрейфь, гоготнул Вовик, у меня сковорода есть, разогреем на мамкином масле из семечек), кусок сала с прожилками, две здоровенные красивые луковицы, чудом урвали кусок сыра в соседнем гастрономе,  и Вовка нырнул в полуподвальный магазинчик со стыдливой, полустертой, засиженной мухами вывеской "Вино" – с торца двухэтажного домика. Маргарита осталась на улице и, как будто вдруг попав в юность, где-то на первый курс института, когда классный  мальчик, стесняясь, позвал её к себе в гости, в коммуналку в Замоскворечье, испытала все те забытые чувства – восторг и страх девочки-паиньки перед неизведанным и запретным. Наконец, Вовик выскочил, гремя бутылками в авоське, они поднялись по скрипучей деревянной лестнице с крашеными широкими ступенями и попали в иной для Маргариты, мир. Она и не знала, что так ещё живут. Мрачный длинный коридор с дощатыми стенами был утыкан темными провалами дверей, на вопрос, где можно пописать, Вовка заговорчески ткнул пальцем куда-то вдаль, придержал её за рукав и, открыв дверь, сунул в карман сложенный квадратик бумаги.

– Там ничего не бери, я свое в комнате держу. Руки тоже помоешь у меня, свет не забудь выключить. Давай, я пока чайник поставлю, накрою все.

Когда Маргарита вернулась, уже почти все было готово, как он с такой скоростью наметал все на стол, осталось загадкой. Третий стакашек Кюрдамира (ведь подумай, не Агдам купил, какой-нибудь, знал, что выбрать), вымел все неприятности из Маргаритой головы, она полулежала на продавленном диванчике, смачно впивалась зубами в уже третье яблоко и чувствовала себя счастливой. Вовка тоже расплылся, положил голову ей на живот, грыз семечки и мечтательно смотрел в потолок.

– Слушай, Ритк. А ты меня помнишь? Я ж малой был, а ты деваха здоровая, вдруг мы встречались где. В магазе, может? Я такой чернявый был, маленький, как таракан.

– Не, Вовк. Не помню. А ты меня? Я косу носила, такую – прям ниже пояса.

Вовка привстал, глянул на Маргариту повнимательнее, присвистнул.

– Е-моё. Помню. Ты дылда такая худая, но грудастая ходила, косу через плечо перекидывала. Пацаны на тебя прям заглядывались, а я думал – корова какая-то, тощая. Во, жизнь.

Маргарита хотела взять ещё яблоко, но передумала, заглянула в свой пустой стаканчик, вздохнула.

– Хрен знает, что за жизнь. Прям достали все. Слушай, давай рванем туда. У меня деньги есть, домик присмотрим. А? Что скажешь?

Вовка покрутил пальцем у виска, но Маргарита завелась и слушать ничего не желала.

–Точно. Поеду. Что мне здесь делать, на работу не показаться теперь, Толька замки сменил. Завтра же вещи к тебе перевезу, билет куплю и айда.

Вовка все смотрел на неё, как на умалишенную, потом крякнул, кивнул

– А чо… езжай. А там, глядишь, и я подтянусь. Ты, кстати, в курсах, что Сам вот-вот окочурится? Говорят, совсем плох. Он вдвоём с дочкой живёт, та тоже по больницам все. Не повезло мужику. Коль пузо и здоровья ни хрена, неча на бабу лезть. Вся фабрика гудит.

– Во-во.  Мне туда ни ногой.

У Маргариты было чувство, что ей врезали оплеуху, даже загорелась щека.

– Всё. Хватит. Решила. Завтра же билет беру. Денег на первое время хватит, потом работу найду. Хоть вздохну.

… Утро, на удивление, было погожим, декабрь уже вступил в свои права и засыпал улицы сияющим на солнце серебром. В телефонной будке, куда Маргарита заскочила, сообщить мужу о своём приходе за вещами, было одиноко и странно, как будто её сунули в белую коробку – все стекла заиндевели, да так плотно, что ничего не было видно. Толик молча выслушал монолог жены, хмыкнул и буркнул – "Приходи". И пока она добралась с Бауманской до Медведково, он подготовился, и на лестничной клетке у дверей, стояли три дорожные сумки – это было все, что Маргарита заработала за жизнь…

На перроне Вовка сунул ей три зачем-то купленные, снулые гвоздички, шоколадку и пакет с мочеными яблоками. Неловко чмокнул в щеку, помолчал, потом, вдруг, сообщил

– Помер Сам-то. Хоронить послезавтра хотят, вся фабрика попрется. Говорят, дочка его чуть с ума не сошла, еле отпоили. Я не пойду, будут зыркать ещё. Ладно. Давай, аккуратнее там. Приедешь, разговор закажи. Буду ждать.

…

Когда Маргарита спрыгнула с поезда на узкую, скользкую платформу, увидела в начинающей сереть темноте знакомое здание элеватора и призрачные силуэты пирамидальных тополей, то она вдруг почувствовала себя жуткой идиоткой. Но выбора уже не было… Или… Или…

Глава 7. Анька

– Ба… Матушка-барыня! Это кто же в наши мухосраные места пожаловал? Никак Маргарита Батьковна, да собственной персоной? Нуууу, краса неписяная. Заматерела, мать, хоть на самовар сажай, хоть пред самоваром. Госпожа.

Маргарита поставила сумку, дико оттягивающую руку, прямо на снег, всмотрелась в женщину, стоящую у калитки ее родительского дома, ахнула – Анька! Сто лет прошло, как они распрощались с сестрой, распрощались нехорошо, со скандалом, как раз после похорон матери. Обе засранки – мать к себе брать не захотели, больно характер у нее был крут, а тут еще мужья. Ладно Толик, хоть и гаденыш, да мелковат для большой борьбы, а Анькин был крутой человек, занятой, с хоромами, ему не до сварливой больной старухи, со своими проблемами бы разобраться. Вот он и платил за пансионат, лишь бы отстали, а после смерти матери Анька заявилась к Маргарите домой и резонно спросила – “Дом-то, сестрица дорогая, теперь чей будет? Мой мужик за него три цены выплатил, пока мамку в пансионате держал, неужто ты на него, дом мой, права качать начнешь?” Маргарита тогда только в должность вступила, они с Толиком еще колбасу не каждый день ели, и ей эта развалюха была нужна, как собаке пятая нога. Поэтому она отбила сестре поклон в пояс, сообщила: “Спасибо тебе, благодетельница, что денежек ваших, которые вы в мешках храните, не пожалела на мамку. Бери дом, он мне на что сдался? Подавись”. Анька разинула рот от неожиданности, потом развернулась на своих шпильках, аж дырки в линолеуме прокрутила, скакнула козой к дверям, прокричала: “Свинья ты! Свинья была, свинья и есть. Спасибо бы сказала, что три года сраные трусы не стирала. Знать тебя не хочу”. И шарахнула дверями, так что Толик из своего телевизора выскочил, как пес из будки, кинул матерком вдогонку – так больше они и не виделись. А тут…

– Здравствуй, Ань. Ты что здесь? Живешь что ли?

Анна подошла поближе, всмотрелась в сестру повнимательнее, ухмыльнулась.

– Да тоже, что и ты. Тебя, похоже мужик, как и меня бросил… А то, чтоб ты в деревню поперлась, с городу своего. С работы что? Тоже выгнали? Ну давай, пошли, что уж. Не на улице же стоять.

Дом родительский почти не изменился – только, как будто присел, стал ниже, приземистее. В сенях все так же пахло сыростью, квашеной капустой, старыми галошами и еще чем-то таким, забытым, неуловимым, но очень домашним, родным. Этот запах был тонким, витал, поднимался облачком к почерневшим стеллажам под потолком, путался в высохших пучках мяты и полыни, которые любила развешивать мать, а потом снова опускался вниз, стелился тепло и немного дымно – наверное так пахнет детство. У Маргариты отмякло внутри то, что холодными льдышками лежало последнее время, даже слезы набрякли – уж чего – чего, а плакать она разучилась давно. Она стащила сапоги, сунула ноги в холодные валяные тапки (надо же, сохранились, их лучше всех на селе валял дед), втащила сумку в дом, встала в проеме, не зная, что делать дальше. Анна выскочила из кухни, она была уже в толстом байковом халате и в таких же тапках, напяленных на полосатые шерстяные носки.

– Что встала, как неродная. Заходи. Жрать, небось, хочешь с дороги? Сейчас придумаю что, денег у меня, правда, не особо, но кой-что есть.

Пока Анька сновала от плиты к столу, Маргарита смотрела на сестру, изучая. От той, шикарной, импозантной, идеальной, как дорогая кукла, дамы, в мехах и бриллиантах не осталось и следа. Внешность худенькой крыски с закрученным на остром затылке пучком блеклых волос, напоминала о былом величии только вполне приличной кожей, которая еще не успела потерять лоск, уж больно много в нее было вложено. Да и то – за ушами и у уголков глаз уже проявлялись предательские полоски, которые говорили искушенному зрителю – что-то здесь не то. Наконец, Анька остановила свой бег, плюхнулась на табуретку, зло глянула на сестру

– Ладно, хватит зырить. Сама через месяц такой будешь. Кур заведешь, козу сраную. Иначе тут не выжить. Или у тебя денег навалом? Что приехала -то?

– Я, Ань, тут дом хочу купить. У тебя жить не буду, не беспокойся. Мужик потом мой приедет, он тоже сюда собирается.

– Мужииииик? Толька, что ли? Сюдаааа?

Анна выпучила лысые, почти без ресниц глаза, и они стали похожи на оловянные пуговицы.

– Нет, другой. Есть у меня один.

– Аааа…Всегда знала, что ты простипома. А дом-то чего, дом купишь, этого деpьма тут завались. Можно и так – вон заколоченных сколько. Домов десять точно есть, прям тебя ждут. А пока у меня поживи, так и быть уж. В свою комнату давай – не на вокзале же ночевать.

Маргарита, на удивление с удовольствием поела томленой в печке картошки, на которую Анька щедро бросила пару ложек густой сметаны, яйцо, ломоть серого, как в детстве, хлеба, запила это все дешевым чаем, пахнущим веником, который здорово выиграл от гречишного меда и сухого чабреца, с трудом встала, помыла в тазу с горячей водой и горчицей посуду. Анна наблюдала за сестрой молча, потом вдруг выпалила

– Этот-то… Михай твой, паразит поганый, здесь живет. Один, как перст, в домушке на горке. Помнишь его? Иль забыла?

И, глядя, как Маргарита вздрогнула, услышав имя, довольно усмехнулась

– Помнишь, а то…Такое не забывается…

Глава 8. Переезд

Через неделю дом Маргарита нашла. Причём влюбилась в него сразу, с первого взгляда, уж больно хорош. Не дом – настоящий теремок, небольшой, бревенчатый, с красной крышей на которой гордо крутился флюгер – петушок с растопыренными крыльями. Дом строили не местные, жили здесь где-то год залетные, городские, строили им по заказу настоящие мастера, как поговаривали в селе, хотели они фермерством заняться. Набрали земли, накупили цыплят, гусят, уток, коз, приценивались к телке, но!!! Что – то не пошло. Стадо месячных цыплят полегло разом, в три дня, половину гусят положил хорь, четырех молодых, настоящих племенных и очень редких козочек сперли с пастбища среди бела дня. Да и жена молодая, слышали соседи, орала о своём желании уехать так, что звенели горшки на козьем плетне и затихали птицы.  А потом собрались они в одну неделю, продали оставшуюся скотину почти задарма, заколотили дом и убрались, вроде их и не было. А дом продавала от их имени соседка – ушлая Катерина, брала себе немаленький куш. Но домик был так дешев, что Маргарита ухватилась за него сразу, в пару дней оформили покупку, вместе с сестрицей навели там порядок, и к Новому Году торжественно заселили туда новую хозяйку, предварительно запустив крошечного беленького котёнка – как раз у Катерины окотилась кошка.

– Ну что, Кузя! Давай. Топай, покажи хозяйке дорожку. А то она, вон, сомлела что-то со страху.