Фиона Валпи
История из Касабланки

Моей подруге Лесли, которая умеет слышать не только слова, но и сокрытую в них правду.

Будь полотно небес отрезом шёлка,
Где вытканы лазурные чертоги,
Где золото зари и сумрак колкий —
Суть нити за серебряной иголкой, —
Я б кинул эту ткань тебе под ноги,

Я б разостлал, чтоб ты прошла, родная.
Но беден я, мечтою лишь владею.
И коль уж я других богатств не знаю,
Свою мечту тебе я расстилаю:
Ступай по ней, будь бережнее с нею.

У.Б. Йейтс[1]

Fiona Valpy

THE STORYTELLER OF CASABLANCA

© 2021 Fiona Valpy Ltd

© Манучарова, М., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Зои – 2010

Присаживаясь на мягкую кушетку в гостиной, Мэй МакКоннахи слегка обмахивается маленькой брошюрой, которую принесла с собой.

– Не волнуйся, ты привыкнешь к жаре. И как только опять включат кондиционер, будешь чувствовать себя просто великолепно. Шарки всегда приносит с собой хаос. Вчерашняя песчаная буря стала настоящим мучением. У них есть отвратительная привычка отключать электричество в этих старых зданиях, – говорит она приятным низким голосом, с заметным ирландским акцентом, который так сочетается с ее каштановыми волосами и бледными веснушчатыми руками.[2]

Жалюзийные ставни, которые пропускают достаточно света, даже будучи закрытыми, все же отбрасывают густую тень на мебель, защищая ее от яркого утреннего солнца Марокко. Несмотря на это, воздух в комнате горячий и тяжелый, и я изо всех сил стараюсь не расчесывать вновь вздувшиеся на руках красные папулы. Я надеялась, что переезд в более теплый климат поможет зажить моему дерматиту, однако, эффект, похоже, получился прямо противоположный. Пальцы распухли от жары, кожа на них кажется натянутой, а обручальное кольцо врезается в плоть. Проснувшись сегодня утром, я попыталась снять его, но сустав уже превратился в твердый, неподатливый комок, поэтому мне пришлось оставить эту затею и надеяться, что если я сегодня вечером опущу палец в холодную воду, это облегчит дискомфорт.

Знойный ветер, дующий со стороны пустыни, действует на нервы. Заполоняя все бульвары и переулки города, мелкая сухая пыль шипит и шуршит, скользя по уже далеко не новым и залатанным городским тротуарам.

Мне чудится, что Мэй шепчет: «Тебе здесь не место!» Как будто мне нужно об этом напоминать…

Вошедшая к нам экономка ставит поднос с чайными принадлежностями на низкий столик между мной и моей собеседницей и кивает, когда я бормочу слова благодарности, мягко прикрывая за ней дверь.

Мэй ждет, прислушиваясь к тихому шлепанью кожаных туфель Алии, удаляющейся по коридору, а затем заговорщически произносит:

– Разве это не рай, когда есть прислуга? Не представляю, как мы сможем приспособиться и все делать сами, когда наша командировка закончится. Используй ситуацию по максимуму, пока есть возможность

Произнеся эти поучительные слова, Мэй начинает смеяться. Ее смех похож на звон стаканов на серебряном подносе, в которые я наливаю мятный чай. Взяв у меня один из стаканов с чаем, моя собеседница берет сумочку, лежащую на полу рядом с ней, достает красивый сверток и протягивает мне.

– Это лучшие медовые пирожные в Касабланке, – сообщает она. – Тебе повезло, что пекарня прямо на углу. Хотя… Если бы такая была рядом со мной, то прощай фигура! Слишком соблазнительно! Итак, большая часть информации, которая тебе понадобится, содержится в брошюре. – Она кладет ее на кофейный столик и пододвигает ко мне. – Составлена комитетом Клуба жен, и мы все поделились в ней важными деталями, чтобы помочь новичкам обосноваться. Здесь упоминается и пекарня, видишь?

Своим ярко-красным ноготком она указывает на соответствующую страницу, озаглавленную «Еда и напитки». Я вежливо слежу за ним, делаю вид, что изучаю список магазинов и ресторанов.

– И как-нибудь утром я проведу тебя по городу, чтобы показать все остальное, – продолжает она.

– Спасибо, – отвечаю я. – Это очень любезно с твоей стороны.

– О, не за что! – небрежно машет рукой Мэй, и я не понимаю, то ли она отмахивается от моей благодарности, то ли пытается расшевелить горячий тяжелый воздух. – Все это часть моей работы. Я состою в приветственном комитете. Всегда приятно знакомиться с новичками и помогать им освоиться. Марокко может поначалу немного шокировать, но вы здесь среди друзей. Мы, эмигранты, поддерживаем друг друга, потому что знаем, каково это – оказаться в новой, непривычной обстановке.

Всего два дня назад мы переехали в наше новое жилище – элегантный таунхаус во Французском квартале города, арендованный для нас транспортной компанией, в которой работает Том. Первую неделю в Касабланке мы провели в отеле. Перевозить нам пришлось не слишком много, только несколько чемоданов с самыми необходимыми вещами. Мы не стали ничего увозить из нашего дома в Бристоле, чтобы иметь возможность наведываться туда всякий раз, когда у Тома случится отпуск. И еще – чтобы безболезненно туда вернуться через пять лет, когда его назначение закончится и он, скорее всего, снова станет работать в офисе в Эйвонмуте.[3]

Отдел кадров предложил нам вариант меблированного жилья, и поскольку, честно говоря, у меня нет ни времени, ни сил, чтобы тратить их на обустройство с нуля в совершенно чужом месте, я счастлива возможности пользоваться чужой мебелью. Вещи здесь старые и немного потрепанные, но хорошего качества.

– У тебя есть все необходимое? – осведомляется Мэй, окидывая комнату оценивающим взглядом.

– В основном, думаю, да. Если нам понадобится что-то дополнительно, мы всегда сможем это купить.

– Конечно! – соглашается она, перелистывая страницы буклета. – Вот раздел о магазинах товаров для дома, которые доставляют. В действительности лучшее место для покупок – это торговый центр.

Я отхлебываю свой чай. И с удивлением обнаруживаю, что он освежает. Затем обращаю внимание на маленький сверток, развязываю скрученные ленты и снимаю обертку, открывая золотистые бисквитные пирожные с миндалем, который блестит под медовым сиропом.

– Спасибо за сладости, это действительно очень любезно с твоей стороны, – благодарю я и протягиваю ей коробку, а также тщательно выглаженную льняную салфетку, которую Алия принесла вместе с чайным подносом. Я вижу, что Мэй очень старается не поморщиться, когда замечает состояние моих рук. Моя грубая, морщинистая кожа и неровно обгрызенные кутикулы резко контрастируют с ее изящным маникюром.

Мэй права, маленькие пирожные просто восхитительны, хотя из-за жары у меня нет никакого аппетита. Она продолжает свой рассказ, описывая социальную программу в Зарубежном клубе, где проводят свое свободное время все эмигранты: играют в теннис, плавают и общаются. Завтра вечером там намечается коктейльная вечеринка, устроенная компанией Тома, чтобы поприветствовать нас. Все так добры к нам! Хотя мысль о том, что мой муж будет находиться в помещении, в котором предполагается огромное количество выпивки, да еще в присутствии своих новых коллег и их партнеров, наполняет меня ужасом. Надеюсь, на публике Том сможет побороть свое пагубное пристрастие и будет оценен людьми, от которых зависит его карьера. А мне, как обычно, просто придется сохранять бдительность.

Не обращая внимания на мою озабоченность, Мэй продолжает болтать без умолку:

– На следующей неделе я с несколькими девушками организую обед в клубе. И позвоню тебе договориться о подходящем утре, чтобы показать тебе все вокруг. – Она бросает на меня оценивающий взгляд, возможно, понимая, что мой вежливый энтузиазм немного натянут. – Не беспокойся. Переезд всегда вызывает стресс. Конечно, требуется несколько недель, чтобы адаптироваться. Мы все через это прошли. Но ты скоро освоишься. По большому счету, Каса – неплохое место.

Я искренне благодарна ей за то, что она такая приветливая, но она не дура и, вероятно, чувствует мою рассеянность. Непреодолимое желание вымыть руки нарастает во мне по мере того, как я обдумываю перспективу посещения всех этих мероприятий. Я знаю, что это иррационально. Знаю, что это реакция на чувство тревоги и потери контроля. Но это непреодолимый рефлекс, и ему легче поддаться, чем бороться с ним. Мне также не терпится подняться наверх, в детскую, чтобы закончить распаковывать игрушки и одежду Грейс. На верхнем этаже дома, в этом мирном пространстве мне спокойнее, и хотелось бы находиться там, когда моя маленькая дочь проснется после утреннего сна, чтобы она не была одна в этом странном новом доме. Вполуха слушая Мэй, рассказывающую о книжном клубе и других предлагаемых группах по интересам, я представляю, как улыбается Грейс, увидев меня, как я обнимаю ее и мое сердце наполняется радостью от ее радостного смеха. Однако, когда Мэй упоминает о ремесленном клубе, я снова включаюсь в беседу.

– А они занимаются квилтингом? – интересуюсь я. – У меня есть идея, которую очень хочется реализовать, но я никогда ничем подобным не занималась.[4]

– По-моему, есть что-то в таком роде, – говорит Мэй. – Лично я безнадежна в подобных вопросах, у меня руки-крюки и совершенно нет терпения для занятия рукоделием в любой форме. Но я прослежу, чтобы на нашем обеде была Кейт. Она искусная мастерица, так что сможет рассказать обо всем подробнее.

– Было бы здорово. А где можно купить ткань и нитки?

– Ой, ты действительно спрашиваешь не ту женщину! Полагаю, ларек с подобным товаром можно найти в квартале Хабус. Я поинтересуюсь.[5]

Из-за ставен доносится призыв к молитве, резонирующий в жарком утреннем воздухе. Мэй вытирает остатки меда с пальцев и смотрит на часы.

– Что ж, мне пора. Нужно успеть кое-что купить до закрытия магазинов. И у тебя, думаю, немало дел. Не хочу тебя отвлекать.

Она одаривает меня доброй улыбкой и обнимает, когда я провожаю ее в сияние света и тепла. Во французскомnouvelle ville[6] улицы представляют собой широкие бульвары, где вездесущие финиковые пальмы изредка перемежаются платанами, ветви которых в это время дня отбрасывают на тротуар концентрированные пятна густой тени. Но по мере продвижения к океану улицы сужаются, а здания становятся ниже, втягивая вас в запутанное сердце Медины, старого арабского квартала. За ним раскинулись доки, откуда из кабинета Тома открывается вид на один из крупнейших морских портов африканского континента. Муж контролирует движение судов компании и следит за погрузкой и выгрузкой скоблящих небо штабелей контейнеров.

Я понимаю, что у нас будет время изучить все это позже, как только этот безжалостный, беспокойный ветер снова утихнет. А пока я на прощание машу Мэй и поднимаюсь по лестнице на верхний этаж дома. Смываю с рук липкие следы пирожных и дважды тщательно протираю их, прежде чем войти в комнату Грейс. Стоя у окна, наблюдаю за тремя горлицами, которые, похоже, считают эти черепицы своими владениями: они взъерошивают перья и дружелюбно воркуют друг с другом.

За шифером просматривается тянущаяся до самого моря беспорядочная вереница плоских крыш. Минареты мечетей взмывают над ними в бесконечную синеву североафриканского неба.

Мы приехали сюда, чтобы начать все с начала. Но вместо надежды я чувствую пустоту. Это город, расположенный на краю океана разбитых мечтаний, обветшалый и продуваемый всеми ветрами; его некогда прекрасные улицы теперь выглядят убого. Голливудский гламур времен Богарта и Бергман давно исчез, теперь от него остались лишь далекие воспоминания.

Этот город кажется мне концом света.

Зои – 2010

У каждого дома свой собственный лексикон. По ночам, когда город снаружи наконец замолкает на несколько коротких часов, а темнота, тяжелая, как бархат, окутывает крыши, наш новый дом на бульваре Оазо бормочет и вздыхает сам по себе. Я лежу без сна, вслушиваясь, пытаясь расшифровать этот новый язык скрипов и щелчков. Возможно, через месяц или два привычка заставит звуки отойти на задний план, но сейчас я внимательно прислушиваюсь к каждому. На кровати рядом со мной крепко спит Том.

Мои мысли все еще гудят после коктейльной вечеринки в клубе. Бесчисленные разговоры и множество новых знакомств усилили мою обычную тревожность из-за пребывания в социуме. Для меня это всегда тяжелое испытание. А еще требовалось быть настороже, чтобы Том не перебрал с алкоголем и не достиг той точки, когда он из очаровательного и экспансивного мужчины превращается в беспомощного идиота с заплетающимся языком, натыкающегося на окружающих. Это мероприятие было весьма изнурительным, и сейчас я чувствую сильную усталость и одновременно слишком взвинчена, чтобы уснуть. Теперь, когда все закончилось, думаю, можно сказать, что вечеринка удалась. У нас получилось изобразить целеустремленную молодую пару, взволнованную новыми возможностями, которые сулит это назначение. Том оправдал ожидания и хорошо справился со своей ролью, его босс казался довольным, излучал одобрение, когда смотрел на меня, стоявшую рядом с мужем. Должно быть, я выглядела как самая настоящая корпоративная жена, хотя на самом деле все время активно сопротивлялась желанию убежать в ванную, чтобы снова и снова мыть руки.

Том слегка шевелится, но не просыпается. Расстояние между нами – это широкий океан, который никто из нас не осмеливается пересечь. Я слышу его спокойное дыхание и завидую его забытью. Я знаю, что он много работает на своей новой должности и каждый день возвращается из офиса сильно уставшим. Но порой входит в дверь оживленным больше обычного, и я чувствую исходящий от него мускусный запах виски.

Половицы в комнате над нами – спальне Грейс – время от времени ритмично потрескивают, это дерево сжимается в прохладе ночи. Я вспоминаю, что завтра нужно найти молоток и попробовать что-то придумать с расшатанной доской, скрытой берберским ковром посреди детской. Она громко скрипит, когда я наступаю на нее, а мне очень не хочется тревожить сон Грейс.

В какой-то момент, убаюканная ритмом дыхания мужа, я наконец погружаюсь в глубокий сон. Когда же песня муэдзинов будит меня, я обнаруживаю, что кровать рядом со мной пуста. Том любит бегать, и лучшее время – на рассвете, до того, как станет слишком жарко и он погрузится в работу. И действительно, завязывая пояс своего шелкового халата, я замечаю, что под стулом, стоящим с его стороны кровати, нет кроссовок. Он вернется, чтобы смыть пот, надеть рубашку и галстук и быстро позавтракать, перед тем как отправляться в свой офис в доках. А я тем временем пойду и разбужу Грейс, вытащу ее из кроватки и покрою ее улыбающееся личико поцелуями. Так начнется очередной день.

Как только Том уходит, меня охватывает беспокойство, подпитываемое двумя чашками крепкого кофе, которые я выпила после утреннего перекуса, состоявшего из фруктов и йогурта. Поэтому я пристегиваю детский слинг, убеждаюсь, что зажимы надежно закреплены, и отправляюсь на прогулку. У меня нет четкого представления о том, куда пойти, но мои ноги, привычно огибая стены медины, поворачивают к океану. Сегодня после нескольких дней непрекращающихся, изматывающих нервы порывов ветер стих, принеся долгожданную тишину. Чтобы защитить Грейс от солнца, я накинула на плечи легкую шаль. Морской бриз играет с ее краями, заставляя бахрому трепетать. Наконец мы добираемся до корниша с его пляжными клубами и рядами пальм, верхушки которых раскачиваются на ветру, и я сдвигаю солнечные очки на макушку, чтобы насладиться видом золотого песка и океана. Вблизи вода залита светом, но далекая линия горизонта – густого синего цвета. Я показываю Грейс волны. Сначала она немного настороженно наблюдает за атлантическими валами, за тем, как они заворачиваются и обрушиваются на берег. Но решив, что ей нравится это зрелище, агукает и одобрительно машет ручками.[7][8]

– Да, знаю, знаю, – говорю я ей. – Это чудесно, правда? Нам нужно найти хороший тихий пляж, чтобы отвезти тебя туда, где мы сможем немного поплескаться. А еще купим ведро и лопатку, и я построю тебе огромный замок из песка, подходящий для принцессы.

Я чувствую подъем, оттого что прошла так далеко и добралась до корниша своим ходом. Бо2льшая часть города обветшалая и полуразрушенная, поэтому вид пляжа и сверкающего океана улучшает мне настроение. Возможно, я все-таки смогу привыкнуть к жизни в этом новом месте. Я напоминаю себе, что мне повезло жить в богатом районе и иметь помощницу по хозяйству, Алию. Хотя для меня присутствие в доме экономки – роскошь, и из-за этого я чувствую себя не слишком комфортно. Но, похоже, она гордится тем, что содержит дом в чистоте и порядке, и наслаждается приготовлением пищи. Поэтому я полагаю, что ей нравится ее работа. Поначалу я думала, что мне будет не по себе от присутствия в доме человека, которого я едва знаю, но Том работает так много и так подолгу отсутствует… В общем, ее компания мне даже приятна.

Я смотрю, как волны накатывают на берег, и обнаруживаю, что бессознательно покачиваюсь в такт их ритму, укачивая Грейс, счастливо лопочущую в слинге.

Поворачивая к дому, опускаю солнечные очки на лицо и поправляю шаль, защищая пушистую головку Грейс. Пройдя достаточно большое расстояние, я осознаю, что солнце неуклонно поднимается над головой, его лучи становятся все яростнее с каждой минутой. Мои ступни опухли и болят от горячих твердых тротуаров, а кроссовки натирают пальцы ног. От шума уличного движения у меня раскалывается голова, и я, ощущая себя абсолютно беззащитной, мечтаю о спасительном таунхаусе с его затененными комнатами и стакане прохладной воды из холодильника. Я спешу. Будь у меня несколько дирхамов, можно было бы остановить одно из маленьких красных такси, которые носятся по городским улицам, и меня высадили бы у моей двери, однако я вышла без денег. Яркий солнечный свет, отражаясь от окружающих нас белых стен, кажется, удваивается по интенсивности, и я проклинаю свою глупость. Грейс не должна находиться на улице в такую жару – о чем я только думала?! Она начинает хныкать, чувствуя мое беспокойство. В моей груди нарастает паника. В отчаянии я ныряю в узкий переулок, надеясь, что он обеспечит более тенистый короткий путь через медину. Но вокруг сплошные углы побеленных стен и повороты, и я быстро теряю ориентацию. Непреодолимое желание вернуться в безопасный дом переполняет меня. Я уже почти бегу – в ужасе, понимая, что заблудилась. У меня перехватывает дыхание. Переулок изгибается и снова поворачивает, на меня оглядываются, ко мне тянутся чьи-то руки, дергают меня за шаль, просят денег, уговаривают что-нибудь купить. Шум голосов оглушает меня: бегают дети, пиная футбольный мяч, громко переговариваясь друг с другом, торговцы, толкающие ручные тележки, выкрикивают названия товаров. Мальчик на мотоцикле проносится мимо, слишком близко, рев его двигателя заставляет меня подпрыгнуть. В тревоге я чуть не спотыкаюсь о козу, поедающую мусор в канаве, она поворачивается и смотрит на меня обескураживающе-пустым взглядом. Мужчина, кожа на лице которого похожа на тисненую, открывает рот в беззубой ухмылке и предлагает мне странно выглядящий сморщенный корень из потрепанной шкатулки черного дерева, которую держит в руках. Я уклоняюсь от его протянутой руки, вспоминая предупреждение в брошюре, которую дала мне Мэй: ходить по медине без гида не рекомендуется; остерегайтесь карманников.

А потом из дверного проема прямо передо мной выходит женщина, я втыкаюсь в нее и торопливо извиняюсь. Она оборачивается, из-под аккуратных складок платка на меня смотрят ее глаза, расширяющиеся по мере того, как она меня узнает.

– Алия! – Я задыхаюсь, чуть не плача от облегчения.

– Миссис Харрис, с вами все в порядке? Что вы здесь делаете?

– Я вышла прогуляться и заблудилась.

Она улыбается, на мгновение успокаивающе кладя руку мне на плечо.

– Ну, вы недалеко от дома. Пойдемте, я покажу вам дорогу, я как раз иду к вам. Мы можем прогуляться вместе.

Мое сердце перестает колотиться, когда она выводит меня из медины, через похожую на замочную скважину, узкую арку в древней стене, и внезапно мы снова оказываемся на более широких улицах Нового города в стиле ар-деко. Я замечаю булочную на углу, и мы сворачиваем на бульвар Оазо. Мои руки все еще немного дрожат, когда я вставляю ключ в замок, но Алия стоит на почтительном расстоянии, так что я не уверена, что она это заметила.

Напряжение отпускает, как только я переступаю порог. Снимаю кроссовки и с облегчением вздыхаю, когда мои ноющие, опухшие ноги встречаются с гладкой прохладой мозаичного пола в прихожей. Алия закрывает за нами дверь, спасая от яростного солнечного света.

– Принести вам воды со льдом и с лимоном? – говорит она.

Я благодарно киваю.

– Пожалуйста, поставьте ее в гостиной. Я подойду туда.

Я спешу наверх, в детскую, чтобы успокоить Грейс, трижды мою руки, прежде чем переодеть ее, вытереть личико прохладной тканью и уложить спать. Биение моего сердца постепенно замедляется, и теперь, когда я снова в безопасности дома, мне немного спокойнее, чувство подавленности отступает. С чего я вообще решила, что смогу самостоятельно ориентироваться в этом новом городе, в этой новой жизни?

Пока я осторожно двигаюсь по комнате, убирая вещи, расшатанная доска скрипит под моими ногами, громко протестуя. Я откидываю выцветший ковер и вижу, что половица искривилась и с одной стороны отошла от соседней. Осторожно давлю, надеясь вернуть ее на место, однако доска не поддается. На одном конце есть отверстие, достаточно большое, чтобы просунуть в него палец. Дерево немного шершавое и поначалу сопротивляется, но я тяну сильнее и вытаскиваю половицу, морщась и ворча себе под нос, потому что в больную кожу вокруг моего ногтя впивается заноза. В образовавшейся дыре виднеется маленькая коробочка и записная книжка в кожаном переплете, покрытые десятилетиями пыли. Я аккуратно вынимаю их, потирая шкатулку большим пальцем, чтобы разглядеть инкрустацию из перламутра, и слышу слабый аромат сандалового дерева, словно тихий вздох облегчения после долгих лет заключения. Я заинтригована этой находкой. Что это – забытый клад с сокровищами? Давно ли он здесь спрятан? Годы? Десятки лет? Я вытираю коробочку подолом рубашки, и геометрический узор начинает слабо поблескивать в моих руках, словно жемчужные капли лунного света.

Я легко открываю крышку и обнаруживаю внутри несколько предметов. Вынимаю их один за другим и кладу на ковер. На запутанной золотой цепочке – Звезда Давида, тонкая, как нить паутины, а также перо кораллового цвета и кусочек нефритово-зеленого морского стекла, отполированного океанской волной до округлой гладкости. Дальше – сложенный лист бледно-голубой писчей бумаги, на котором еще можно разглядеть выцветшую подпись, сделанную чернилами цвета сепии. И полая деревянная палочка с вырезанной на одном конце выемкой. Я подношу ее к губам и тихонько дую. Ничего не слышно. Но когда я регулирую угол и дую снова, она издает нежный печальный звук, напоминающий воркование горлицы, вторящий голосам птиц, которые гнездятся за окнами комнаты Грейс.

Очень осторожно, гадая о значении каждого предмета, я складываю эту небольшую коллекцию артефактов обратно в шкатулку и только потом обращаю внимание на записную книжку. Ее кожаная обложка, высохшая в тайнике под полом от воздействия горячего сухого воздуха, тоже покрыта толстым слоем пыли. Но все равно видно, как прекрасно она обработана. Я медленно провожу кончиками пальцев по сложным завитушкам и с любопытством открываю блокнот. Похоже, это какой-то дневник, исписанный округлым почерком. Перевернув первую страницу, читаю надпись:

«Этот дневник принадлежит Жозиане Франсуазе Дюваль.

Личный».

Внизу нацарапано, словно запоздалая мысль, и дважды жирно подчеркнуто:

«РУКИ ПРОЧЬ, АННЕТ!»

Я невольно оглядываюсь, словно боюсь, что кто-то наблюдает за мной. Судя по слою пыли, эти предметы были намеренно скрыты от посторонних глаз в течение долгих, долгих лет. Должна ли я показать находку кому-нибудь? Может быть, Алие или Тому, когда он вернется домой сегодня вечером? Но нет, моя интуиция подсказывает мне держать все в секрете. Перелистываю следующую страницу блокнота и замечаю вверху дату: 1941 год. Я никогда не была одной из тех людей, которые заглядывают в конец книги, чтобы узнать, что произойдет в финале, а сейчас сопротивляюсь желанию сделать это. Однако у меня не хватает силы воли, чтобы не начать читать чей-толичный дневник. Пытаюсь оправдаться, говоря себе, что около семи десятилетий он лежал в тайнике и его никто не открывал, и именно я обнаружила его. Что законного владельца дневника давно нет. Несколько виновато применяя принцип «кто нашел, тот и взял», я чувствую, что теперь сама назначила себя хранителем этих артефактов. Мне нужно узнать больше, разгадать тайны, которые они скрывают, прежде чем я покажу их кому-нибудь еще. Являются ли они просто случайным нагромождением предметов или рассказывают историю? Очень надеюсь получить ответ в дневнике. В любом случае, аккуратно укладывая все в шкатулку, я понимаю, что нашла для себя желанное развлечение.

Я возвращаю половицу на место (теперь она вставляется немного легче; возможно, тайник с сокровищами, который она скрывала, раньше мешал ей), затем натягиваю на нее ковер. Грейс крепко спит, лежа на спине, беззаботно раскинув ручки, будто и не было наших утренних приключений. Я забираю коробочку и блокнот и тихо спускаюсь вниз.

Алия поставила поднос на стол в гостиной. Кувшин с ледяной водой, приправленной мятой и лимоном, запотел от конденсата, и маленькие холодные капли попадают мне на руку, когда я наполняю свой стакан. Сажусь на диван, поджимаю ноги под себя и, испытывая еще один легкий укол вины за то, что сую свой нос в чужойличный дневник, начинаю читать.

Дневник Жози – среда, 1 января 1941 года

Мои новогодние решения

Я, Жози Дюваль, настоящим решаю:

Писать на английском языке, чтобы практиковаться для жизни в Америке.

Перестань грызть ногти.

Быть милой с Аннет, даже когда она не слишком любезна со мной.

* * *

Папа подарил мне этот дневник на Рождество. Мы празднуем его, потому что он католик, хотя и говорит, что практически перестал им быть, когда влюбился в одну красивую еврейку. Другими словами, в маму. Но он все еще любит праздновать Рождество. Мы также зажигаем ханукальные свечи, хотя мама тоже перестала быть иудейкой. Папа шутит, что мы берем лучшее из обоих миров и тем самым перестраховываемся.

Я собираюсь стать писательницей, когда вырасту, так что этот дневник – хороший способ начать мою карьеру, хотя мне еще нет и 13 лет.

Я ТАК люблю читать! Аннет говорит, что я не по годам развита, потому что постоянно сижу, уткнувшись носом в книгу. Она, напротив, редко читает что-то более утомительное, чем последний журнал о голливудских фильмах. Но я предпочитаю быть не по годам развитой, нежели не переставая думать о кинозвездах, парнях и прическах.

Я могу прочитать целую книгу всего за день, если меня не слишком часто прерывают такие раздражающие вещи, как необходимость убирать свою комнату и ходить по магазинам с мамой и Аннет. Когда мы уезжали из Парижа, мне разрешили взять с собой только одну книгу. Другие забрать не получилось – они были слишком тяжелыми, и в багажнике уже не оставалось места из-за вещей Аннет. Было ужасно выбирать и оставлять свои любимые книги. Это был единственный раз, когда я плакала. Я взяла «Басни» Лафонтена, принадлежавшие папе, когда он был еще мальчиком, и благодаря которым я научилась читать. Я так хорошо обращалась с этой книгой, что на ней до сих пор сохранилась бумажная суперобложка с изображением Городской Мыши и Сельской Мыши. Я читала ее так часто, что знаю большинство басен наизусть. Теперь, когда мы обосновались в нашем новом доме, мне нужно будет попытаться раздобыть еще несколько книг.

Сейчас мы живем в Касабланке, и в этом году было очень странное Рождество. Здесь жарко и солнечно даже зимой, и у нас было очень мало подарков. Такое чувство, что мы достигли черты и, если сделаем еще один шаг, упадем с края в океан. Я вижу его мельком из окна своей спальни вдалеке, за городскими крышами, – широкую голубую Атлантику. Так близко и в то же время так далеко. Мы ждем здесь корабль, который доставит нас в Португалию, а оттуда мы сможем добраться до Америки. Нам просто нужно привести в порядок бумаги. Мама говорит, что на это уйдет целая вечность.

Париж кажется ужасно далеким. Так оно и есть. Мы проехали более 2000 километров, чтобы добраться сюда, и еще около 6000 предстоит проделать, чтобы добраться до Америки, так говорит папа. Я даже представить себе не могу, каково это – преодолеть такое расстояние, хотя помню глобус на библиотечной полке дома и то, как заставляла его вращаться, проводя пальцем по изогнутому пустому пространству синего цвета с надписьюOcéan Atlantique. Жаль, что глобус был слишком велик, чтобы взять его с собой. Он, вероятно, пригодился бы сейчас, когда мы путешествуем по всему миру.

Интересно, где сейчас дядя Жозеф, тетя Полетт и их мальчики? Они тоже путешествуют. Раньше они жили в Эльзасе, недалеко от границы с Германией, но за несколько недель до нашего отъезда мама получила от них письмо, в котором говорилось, что они решили собрать вещи и уехать, потому что там становится очень опасно для еврейских семей. Мы не знаем, куда они направились. Но я надеюсь, что они тоже на пути в Америку. Мне бы хотелось снова увидеть их там, несмотря на то что мои двоюродные братья иногда самые надоедливые люди на Земле. Когда они приезжали навестить нас в Париже, меня всегда заставляли развлекать их и делиться своими книгами и игрушками, хотя они намного младше меня, в то время как Аннет разрешали сидеть в гостиной со взрослыми, с самодовольным видом потягивая чай.

Наш нынешний дом на бульваре Оазо на вид очень похож наш старый в Нейи, только немного меньше и намного более пыльный. А вот пахнет здесь по-другому: по2том, жарой, специями и гниющим мусором, который валяется на улицах. Когда мы выходим, я не обращаю на это внимания, зато Аннет морщит нос и выглядит так, словно ее вот-вот вырвет. Здесь намного лучше, чем в лагере беженцев. Думаю, даже Аннет должна согласиться с этим. Многие указатели написаны на французском языке, поэтому мы без труда их читаем. Марокко является протекторатом Франции. По крайней мере, так было до тех пор, пока Францию не захватили немцы, так что теперь, полагаю, Марокко тоже контролирует Германия. Папа говорит, что в Виши есть новое правительство, которое несет ответственность и за это, но это не настоящее французское правительство. По улицам ездят немецкие армейские грузовики, видеть их довольно страшно, но они не слишком беспокоят таких людей, как мы. Вместе с итальянцами они должны защищать пустыню от англичан, которым принадлежат некоторые другие части Северной Африки. Поэтому немцам нет дела до беженцев, пока мы просто проездом и не создаем никаких проблем.

Мама говорит, что «просто проездом» – это относительный термин. Некоторые люди находятся здесь уже почти год, пытаясь привести в порядок свои бумаги. Нам понадобятся выездные визы из Марокко, а затем транзитные визы в Португалию и въездные визы в Америку. Папа жалуется, что попытка собрать все эти документы приводит к тому, что у него выпадают волосы. Сейчас они совсем белые и сверху определенно поредели, так что, возможно, он прав. Нам повезло, что родители мамы были американцами. Благодаря этому у нас есть родственники, которые помогут, когда мы туда доберемся. И только теперь я осознала, как же хорошо, что она, когда мы были маленькими, научила нас говорить по-английски столь же хорошо, как и по-французски. Хотя в то время это немного раздражало и Аннет постоянно смеялась надо мной из-за того, что я путала слова.

Я выбрала себе комнату на верхнем этаже дома. Здесь, наверху, у меня есть своя маленькая ванная, и мне не приходится ждать целую вечность, пока Аннет торчит в большой ванной внизу. Она такая эгоистка! Мама говорит, что виной тому ее возраст и что когда мне исполнится 17, я тоже буду тратить массу времени на мытье волос и подпиливание ногтей, хотя я не думаю, что когда-нибудь стану такой самовлюбленной. В любом случае я грызу ногти, так что мне просто нечего подпиливать.

Аннет даже начала выщипывать брови, чтобы походить на Хеди Ламарр, фото которой она видела в киножурналах. Мне кажется, что из-за этого моя сестра выглядит так, будто все время удивлена.

Аннет любит утверждать, что она на 5 лет старше меня, но это не так, всего лишь на 4 года и 7 месяцев. Все последние дни она только и делает, что тоскует по Эдуарду, конечно, когда не моет голову и не подпиливает ногти. В Париже он водил ее на танцы, а когда пришли немцы, его семья осталась в городе. Аннет говорит, что нам тоже следовало остаться, потому что, несмотря на слухи, будто бы немцы собираются бомбить Париж, этого не произошло, и папин банк теперь снова открылся. Правда, вместо него главным назначили мсье Альберта. Однако возвращаться сейчас все равно было бы слишком рискованно. Евреям во Франции, безусловно, не рады, даже ненастоящим.

Аннет рассмеялась, когда я выбрала себе спальню в мансарде, и сказала, что это помещение для прислуги и что там мне самое место, вот только мне все равно. Здесь, наверху, – мое личное пространство. В настоящее время мы не можем позволить себе слуг, но у нас есть экономка Кенза, потому что ее услуги включены в арендную плату. Она живет в собственном доме в медине и приходит каждый день. У нее есть дочь примерно моего возраста по имени Нина, и иногда она тоже приходит. Мы болтаем по-французски, и я думаю, что она могла бы стать моим другом.

Мне очень нравится Кенза. У нее мудрые и добрые глаза, а также очень плавные изгибы под длинными одеждами, которые она носит. Кенза готовит для нас очень вкусные блюда и печет пирожные. Если я заглядываю к ней на кухню, она всегда дает мне маленький кусочек медового пирога, горячего, прямо из духовки. Она называет меня Хадар Ини, что означает «зеленые глаза» на дарижи – арабском диалекте, на котором говорят в Марокко.

Аннет говорит, что иметь зеленые глаза – плохо, потому что это означает, что я завистливая, а зависть – один из семи смертных грехов. Но я уверена, что на самом деле она завидует, потому что ее глаза скорее коричнево-карие, как у папы, а ей хотелось бы, чтобы они были прозрачно-зелеными, как у меня и мамы.

Мне нравится мой новый дневник. Папа сказал, что он пригодится мне, чтобы написать историю своей жизни. Он знает, что я хочу быть писателем, и посоветовал записывать свои мысли, потому что тогда не придется все время носить их в голове, и это может помочь мне не видеть так много плохих снов. Это мой лучший рождественский подарок. В этом году мы купили платья из шелка, потому что большой сундук со всей нашей хорошей одеждой пропал где-то в Марселе или, может быть, по дороге в Алжир. Во всяком случае, мы не обнаружили его, когда сошли с парохода в Оране. Мама говорит, что нам нужно будет что-то надевать, когда мы начнем выходить на улицу, теперь, когда у нас снова настоящий дом. Потому что единственное, что есть в Касабланке, – это общественная жизнь. Отели и бары полны людей, многие из которых живут и работают здесь, а другие всего лишь проездом, как и мы. В субботу днем в отеле «Эксельсиор» даже устраивают чайные танцы, так что это может немного взбодрить Аннет. Несмотря на то, что у меня красивое платье и оно, судя по всему, стоило немало, это немного скучный подарок. Новая записная книжка и маленькая корзиночка с засахаренным миндалем – было бы куда лучше.

А сейчас я собираюсь лечь спать. Вчера мы засиделись допоздна, чтобы отпраздновать наступление нового года. Я надела это самое платье, и мне разрешили выпить бокал шампанского. На самом деле это было не так вкусно, как лимонад, но все подняли из-за этого большой шум, так что я притворилась, что мне нравится. Это тоже начало нашей новой жизни. Мне было грустно покидать Францию, но меня взволновало то, что я еду в Америку, чтобы встретиться там со своими двоюродными братьями и сестрами. Может быть, когда война закончится, мы вернемся в Париж и я снова увижу своих друзей. Полагаю, многие из них тоже уехали. Надеюсь, что с ними все в порядке и у них, как и у нас, есть безопасное место, куда можно отправиться. Сейчас я мысленно посылаю им добрые пожелания. Надеюсь, теперь, когда начала записывать все в свой дневник, я буду хорошо спать ночами. Спокойной ночи!

Зои – 2010

Телефонный звонок выдергивает меня из мира Жози, возвращая в мой собственный. Я неохотно откладываю дневник в сторону и иду, чтобы ответить. Это Мэй.

– Просто хочу узнать, как дела. Как обустраиваетесь? Тебе стало спокойнее?

Кажется, слово «спокойнее» не слишком подходит к моему состоянию. Утренняя прогулка сильно поколебала мою уверенность в себе, заставила осознать, насколько я здесь не в своей тарелке, и оставила стойкое впечатление, что я никогда не освоюсь в этом новом месте. Кроме того, дневник Жози приоткрыл дверь в другой мир, о существовании которого я и не подозревала. Если не считать просмотра знаменитого фильма, у меня, наверное, и не имелось поводов задумываться о том, какой была Касабланка в годы войны. Я с тоской смотрю на блокнот в кожаном переплете, лежащий на кофейном столике. Мне не терпится продолжить чтение, чтобы узнать больше о судьбе Жози и ее семьи в те непростые времена. Но в данную минуту я благодарю Мэй и заверяю ее, что у меня все хорошо.

– Великолепно, я рада это слышать, – отвечает она. – Я звоню сообщить, что мне удалось организовать нескольких девушек на обед в Клубе в следующую среду. Надеюсь, ты не передумала? Кейт тоже приедет, и она будет рада поговорить с тобой о проекте по квилтингу, о котором ты упоминала. Она в восторге, что на борту появился еще один мастер. А как-нибудь перед этим было бы неплохо прокатиться по городу, я покажу, где что находится, как и обещала. Потом мы могли бы выпить по чашечке кофе. Ты свободна завтра утром?

– Это было бы чудесно, – соглашаюсь я, ничуть не кривя душой. Как бы я ни была рассеяна в эти дни, я понимаю, что произвожу впечатление сдержанного и неприветливого человека. Человека, к которому трудно испытывать теплые чувства, человека, который так не похож на теплую, беззаботную женщину, какой я была раньше. И я искренне благодарна Мэй за усилия, что она прилагает, дабы помочь мне адаптироваться к жизни эмигранта. Неплохо встретиться и с ее друзьями, чтобы принять участие в делах за пределами этого дома. Уверена, Тому это понравится. Я представляю, как расскажу ему обо всем сегодня вечером за ужином, преподнося новость словно подарок. На мгновение выражение его лица расслабится в улыбке от осознания, что я действительно стараюсь включиться в общественную жизнь. Но потом между нами снова воцарится тишина, он потянется за бутылкой, нальет себе еще один бокал вина, и тьма забот снова накроет его, как стая ворон.

Несмотря на предчувствие, что обед будет чем-то вроде испытания, я с нетерпением жду встречи с другими женами. Возможно, они знают что-нибудь об истории Касабланки, смогут рассказать мне больше о том, каким был бы город во времена Жози.

Я вешаю трубку, договорившись созвониться с Мэй завтра в восемь тридцать утра. Алия тихо стучит в дверь.

– Миссис Харрис, могу я забрать поднос?

– Да, спасибо. И, Алия, пожалуйста, зови меня Зои. Когда ты произносишь «миссис Харрис», мне представляется, что где-то в комнате находится моя свекровь. – Мой голос кажется мне натянутым, я слишком стараюсь. Снова возникает чувство неловкости из-за того, что у меня есть экономка, хотя я прекрасно справилась бы с хозяйством без чьей-либо помощи. В конце концов теперь у меня нет работы и я вступила в ряды светских дам-эмигранток. Но Алия – настоящее благословение, с ее восхитительной стряпней и тем, в какой чистоте она содержит дом. Мне бы это вряд ли удалось. Без сомнения, ей можно доверить нянчиться с Грейс. И на самом деле меня устраивает ее спокойное, ненавязчивое присутствие, особенно после того, как она спасла меня во время моей вылазки во внешний мир. То, что она здесь, успокаивает и избавляет от ощущения одиночества.

– Очень хорошо, миссис Зои, – отвечает она. Я улыбаюсь. Похоже, это все, на что она готова пойти, но это хоть чуть менее формально, чем «миссис Харрис». – Хотите, чтобы я убралась здесь сегодня? Когда шарки наносит много пыли из пустыни. Даже если окна закрыты ставнями, ей все равно удается проникнуть внутрь, – отмечает она, проводит пальцем по настенной плитке и демонстрирует мне.

– Большое спасибо, Алия, это было бы здорово.

Она уходит за своим ведром с чистящими средствами, а я забираю инкрустированную коробку и блокнот и направляюсь обратно наверх, чтобы не мешать ей и еще немного почитать.

Дневник Жози – понедельник, 6 января 1941 года

Папа стоит в очереди в американское консульство, где выдают визы. Сначала нужно было правильно заполнить все формы и написать, кто будет нашим спонсором, когда мы прибудем в Америку. И хотя он уже сделал это, несколько месяцев никаких известий нет. Возможно, это потому, что все офисы были слишком заняты беженцами, прибывшими из Европы, а потом закрывались на Рождество. Папа попытается найти кого-нибудь и что-то выяснить. Затем мама и папа отправятся на собеседование, после мы все должны будем пройти медицинское обследование и только тогда сможем получить визу. Как только мы получим американскую визу, мы сможем подать заявление на транзитную визу в Португалию, а затем уже получить разрешение на выезд из Марокко. Было достаточно трудно получитьpermis de séjour[9], позволяющий нам оставаться в Касабланке, пока мы пытаемся организовать все остальное. Неудивительно, что со всеми этими оформлениями у бедного папы действительно выпадают волосы. Теперь у него явная лысина на макушке, которую я заметила на днях, когда спускалась по лестнице, а он стоял внизу в холле и читал заголовки в газете.

Уезжая из Парижа, мы не подавали никаких заявлений на получение разрешений. Все произошло довольно быстро. Однажды, вернувшись домой из банка, папа сказал маме, чтобы она собрала все, что сможет, потому что нацисты вторглись во Францию и нам необходимо уехать. Это было так стремительно, что я даже не успела испугаться.

Мы поехали на поезде в Марсель, и мне очень понравилась эта часть путешествия. Я вцепилась в свою книгу, и мне было приятно снова читать знакомые строки. Через некоторое время я аккуратно убрала Лафонтена в сумку и стала наблюдать за французской сельской местностью, проплывающей за окном. Мне представлялось, что мы едем на летние каникулы на Лазурный берег, как в прошлом году. И я не обращала внимания на Аннет, которая шмыгала носом, уткнувшись в мамино в плечо, потому что не хотела разлучаться с Эдуардом. Я игнорировала людей, столпившихся в проходе за пределами нашего купе, потому что эта ситуация немного пугала меня, а я знала, что должна быть храброй. А еще я понимала, что дуться и хандрить, как некоторые личности, о которых я могла бы упомянуть, нет смысла, потому что это не поможет.

Даже Аннет немного взяла себя в руки, когда мы добрались до Марселя. Это было настоящее столпотворение. В ужасной панике все пытались добраться до порта. Папа заплатил двум мужчинам, чтобы они нашли нам такси и привезли наш багаж. Я думаю, тогда и пропал наш сундук, хотя мужчины заверили, что доставили все на нужный корабль, чтобы папа дал им чаевые.

В отличие от большинства, мы оказались счастливчиками, потому что у папы было достаточно денег, чтобы оплачивать носильщиков, такси и билеты, а также давать взятки некоторым чиновникам, чтобы точно получить каюту. На вокзале и в порту были огромные толпы людей, большинство из которых казались очень напуганными и рассерженными. И у некоторых из них не хватало денег, чтобы попасть на корабль. Я не знаю, что с ними случилось. Может быть, они просто остались в Марселе. Или, возможно, они решили отправиться куда-нибудь еще, например, в Италию или Испанию. Там была семья с дочкой примерно моего возраста – девочка выглядела дружелюбно, и мы улыбнулись друг другу, когда стояли в очереди за штампом в паспорта, но они не сели на пароход. Я оглянулась, поднимаясь по трапу, и увидела, что она стоит на причале и смотрит мне вслед. Хотя я никогда по-настоящему не знала ее, я все еще иногда вижу во сне ее лицо и гадаю, где она сейчас. Возможно, ее семье удалось сесть на другой корабль, и однажды я столкнусь с ней на Пляс-де-Франс, здесь, в Касабланке. Это было бы здорово.

Посреди ночи наш корабль наконец отплыл. Это произошло довольно поздно, и мама уже вовсю паниковала, что он вообще не собирается отчаливать. В каюте было слишком жарко, пахло машинным маслом и рвотой, поэтому мы с папой поднялись на палубу. Мы нашли маленький уголок в задней части корабля, где повсюду спали люди, устроились там и я прижималась к папе, пока мы смотрели, как исчезают огни Марселя. Мне было приятно обнимать его и вдыхать родной запах сигар и мыла, несмотря на то что к тому времени мы все были немного грязными и растрепанными. Море было таким же темным, как черное бархатное платье мамы, а ночное небо мерцало миллионом звезд. Их было намного больше, чем я когда-либо видела в Париже. Я прикоснулась к маленькой золотой звездочке, которая висела у меня на шее, и мне стало приятно от ощущения, что она связывает меня со звездами с этого огромного небесного купола.

Папа посоветовал мне поспать, так как нам предстояло несколько долгих дней пути до Алжира. Но, думаю, мы с ним оба не могли уснуть, потому что, наблюдая за этим сверкающим небом, оба гадали, что нас ждет, когда мы доберемся до Африки. Целый новый континент!

В действительности же нас ждал лагерь беженцев Айн Чок. Но я забегаю вперед.

Сначала мы сошли с корабля в Оране, где нам пришлось много часов стоять в очереди на таможне. Это было немного похоже на то, как если бы нас положили в духовку, чтобы приготовить, как запеченную курицу. Вначале люди были довольно шумными, жаловались и кричали на чиновников, которые проверяли документы и перестраивали очереди в разные ряды по причинам, понятным только им. Но шло время, становилось все жарче и жарче, и над всеми нависла густая, тяжелая тишина. Порой хныкал ребенок. В какой-то момент женщина позади нас издала странный звук, похожий на сдувание воздушного шара, и упала в обморок; ее пришлось приводить в чувство нюхательной солью и чашкой воды. В остальном же никакого шума вообще не было. Мы просто смиренно ждали и варились.

Наконец дошла очередь проверки и наших документов. Затем нам велели еще несколько часов постоять в другой очереди, после чего разрешили сесть в автобус. Солдаты Французского иностранного легиона стояли рядом с ним и следили за тем, чтобы все делали то, что им сказали чиновники на таможне. Один из солдат посмотрел на Аннет так, что она выпрямилась и пригладила волосы. В автобус вместе с нами сели двое военных с автоматами и расположились впереди. Я заметила, что Аннет достала из сумочки пудреницу и нанесла немного пудры на нос, стараясь делать это незаметно для окружающих. И нос на самом деле стал выглядеть лучше, потому что был очень красным и блестел от ее постоянных слез.

Я проспала значительную часть поездки на автобусе, длившейся целую ночь. Думаю, что снаружи была в основном пустыня, так что в любом случае, даже не будь за окном кромешной тьмы, смотреть было не на что.

Когда я проснулась, мы ехали по городским улицам, усаженным пальмами. Мама улыбнулась мне, ободряюще кивнула и сказала:

– Касабланка.

В первую минуту меня ослепила белизна, давшая городу его имя, – мы тогда проезжали мимо низких белых домов и более высоких белых зданий. Но вскоре повсюду появились яркие пятна – зеленые, красные, оранжевые и розовые. То были сады, усыпанные цветами. Это немного напомнило мне Лазурный берег, и я почувствовала себя вполне уверенно. Прижалась щекой к пыльному стеклу и смотрела на сады, на людей, шедших по улицам, на женщин, закутанных с головы до ног в черное, и суровых мужчин в белых одеждах, не обращавших внимания на автобусы с беженцами, которые проносились мимо них. Но когда городские улицы остались позади и автобусы, поднимая облака пыли из-под колес, поехали по гораздо более ухабистой дороге, цветущие растения исчезли, и в поле зрения сохранились только песок и обшарпанные лачуги, рядом с которыми полуголодные кошки прятались среди куч мусора.

Тогда все снова притихли, и моя уверенность слегка улетучилась.

Наконец мы подъехали к воротам лагеря. Автобусы затормозили, и пыль медленно осела вокруг. Солдаты, сопровождавшие нас, отправились поговорить со стоявшими у ворот охранниками. Те махнули, чтобы мы проезжали. По-прежнему никто не произнес ни слова, пока мы не остановились перед большим зданием. Несколько человек встали и принялись собирать свои вещи, однако водитель велел им сесть обратно и ждать, отчего все застонали. К тому времени нам просто хотелось размять ноги, не говоря уже об острой необходимости принять ванну. Я представила себе роскошный туалет и умывальник с кранами – то, что в Париже считалось чем-то само собой разумеющимся. Но когда нам наконец показали наше место в зале, за занавеской обнаружилось только ведро. Мухи и так жужжали повсюду, а вокруг этого ведра особенно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

“Aedh Wishes for the Cloths of Heaven” (1899), William Butler Yeats, вольный перевод с англ.

Вернуться

2

Сухой, изнуряюще жаркий, пыльный ветер с порывами до 80 км/час.

Вернуться

3

Пригород Бристоля.

Вернуться

4

Стежка, выстегивание, подбивка (англ.). Объединяет в изделиях несколько техник: лоскутную вышивку, различную стежку, аппликацию.

Вернуться

5

Квартал Хабус, или Новая Медина, построен французами в 1930-х гг.

Вернуться

6

Ville nouvelle, Новый город (франц.) – в рамках Французского протектората, учрежденного в 1912 г., был разработан радиоцентрический план Касабланки, разделивший город на ville indigene, где будут жить марокканцы, и ville nouvelle для европейцев.

Вернуться

7

Одно из древнейших приспособлений для ношения маленького ребенка. Иногда называют бэби-слингом или лоскутным держателем.

Вернуться

8

В ряде языков – дорога, проходящая по горному склону, причем с одного конца в гору, а с другого – под гору.

Вернуться

9

Вид на жительство (франц.).

Вернуться