Тиккун
Теория Блума

TIQQUN

THÉORIE

DU BLOOM

TIQQUN

Organe coscient du parti imaginaire

Paris

Перевод с французского и примечания Марии Лепиловой

Составитель серии изданий группы «Тиккун» Жак Франк

«Теория Блума» публ. по: Tiqqun. Organe coscient du Parti Imaginaire.

Exercices de Metaphysique Critique. Paris. 1999. P. 23—45

Перевод текстов «От составителя» и «Краткая история журнала “Tiqqun”» выполнен С. Михайленко

На обложке: Доменико дель Барбьери. Двое мужчин без кожи и их скелеты.

Ок. 1540-1545

© Книгоиздательство «Гилея», перевод на русский язык, 2022

От редактора русских изданий текстов группы «Тиккун»

Этой книгой мы открываем серию изданий, призванную представить российскому читателю наиболее интересные и значимые произведения, вышедшие в двух номерах французского журнала “Tiqqun” (1999, 2001).

Тексты были отобраны специально для «Гилеи» одним из участников коллектива «Тиккун», выступающим под псевдонимом Жак Франк. Им же были написаны предисловие составителя и краткая история журнала. Этот псевдоним является отсылкой к еврейскому религиозному деятелю XVIII века, самопровозглашённому мессии Якубу Лейбовичу (известному как Якуб Франк).

Все материалы нашего собрания даются именно по журнальным публикациям, а не по более поздним изданиям этих произведений в виде отдельных брошюр, существенно отличающихся от исходных текстов по объёму и структуре. Таким образом, подготовленная публикация «Предварительных материалов к Теории Девушки» не является буквальным воспроизведением гилейского же издания 2014 года, основанного на тексте вышедшей в 2001 году книги, но переводом изначального варианта текста 1999 года.

Цитаты из различных источников, как правило, выверялись нами по имеющимся русским аналогам и обозначались соответствующими сносками. Одновременно с этим мы ориентировались на стиль и смысл этих фраз в “Tiqqun”, и не вполне соответствующие таковым фрагменты переводились нами заново с французского – этим объясняется отсутствие указаний на отечественные издания в ряде цитат. Также не обозначались сносками выдержки из текстов, ранее не публиковавшихся на русском языке, – во всех случаях такие места переводились с французского по тексту журнала.

Представляемые материалы полны отсылок к концептам других авторов (Агамбен, Гегель, Маркс, Хайдеггер и др.). Для удобства читателей эти термины, как правило, даются в соответствии с их бытованием в русском философском дискурсе. В ситуациях терминологического разнобоя в русскоязычных источниках мы выбирали тот вариант, который наилучшим образом соответствует стилистике и логике текстов группы «Тиккун».

Степан Михайленко

От составителя

Главная цель, которую мы преследовали при отборе текстов для данного собрания, – представить всесторонний обзор тем и точек зрения, отражённых в обоих номерах журнала “Tiqqun”. Но прежде следует напомнить, что в сознании своих создателей “Tiqqun” не сводился к писательству, пусть даже и коллективному, но должен был стать оружием, задействованным в продолжающихся сражениях. Тот факт, что интерес к этому оружию сохраняется и сегодня, спустя двадцать лет после того, как оно было выковано, – отнюдь не хорошая новость, и в первую очередь указывает на то, что эти сражения, имевшие своей целью установление новой цивилизации на руинах умирающей эпохи, не были победоносными, в то время как эта агония получила зловещее продолжение. Между тем, это оружие, ещё не заржавевшее и способное послужить для создания других оружий, более соответствующих жестоким современным условиям, составлено из серии текстов, задуманных в головах и написанных от руки. Таким образом, хоть эссе, опубликованные в журнале, обсуждались и правились всем коллективом, они всё же сохраняют отпечаток своего первоначального автора, как в плане стиля, так и в отношении теоретических предпосылок и направлений критики. В силу этого семь выбранных нами текстов, на наш взгляд, максимально точно отражают изобилие, последовательность и разнообразие подходов к творчеству, применявшихся в коллективе.

Вне всякого сомнения, «Теория Блума» является основополагающим текстом журнала “Tiqqun”. Блум – это каждый из нас, полностью лишённый историчности; это современный пролетарий, которого не способно описать ни его привычное социологическое определение («рабочий класс»), ни его возвеличивание в качестве субъекта истории («класс сознания»). Он – это наиболее обыденное выражение «любой единичности», выявленной Джорджо Агамбеном и правдиво характеризующей каждого человека. Из этого не следует, что Блум прикован к этой обыденности и не может достичь статуса исторического субъекта. Но это не тот вопрос, который может решить теория, и лишь практика способна дать на него ответ. Так, можно рассматривать нынешнее французское движение Жёлтых Жилетов как Блумов, покидающих своё состояние Блумов. Из банального требования снижения цен на бензин возник целый экзистенциальный пролетариат, состоящий из рабочих, безработных, служащих, ремесленников и даже мелких предпринимателей, который на протяжении двух лет каждую субботу проводил яростные демонстрации на улицах Парижа и других крупных городов, и который продолжает осаждать Государство, при этом не попадаясь в популистские ловушки крайне правых и не поддаваясь рекуператорским ухищрениям крайне левых.

«Предварительные материалы к Теории Девушки» обращаются к образу студентки в «Фердидурке» Гомбровича и распространяют его на все проявления современного отчуждения в сфере внешнего вида и потребления. Как и образ Блума, образ Девушки не относится к социологическому типу, он характеризует поведенческую модель. Этот образ не связан ни с возрастом, ни с полом, и сразу следует указать, что Девушка может в полной мере проявиться в шестидесятилетием мужчине. Благодаря оригинальной вёрстке, а также легкодоступному сатирическому содержанию, «Теорию Девушки» постиг чрезмерный и нежелательный успех, особенно в «модной тусовке», воспринимавшей этот текст нарциссически, как зеркало, отражающее её постыдный облик.

Помимо этих двух текстов, относящихся в соответствии с этимологией греческого слова theoria[1] к активным наблюдениям, «Тезисы о Воображаемой партии», «Об экономике как чёрной магии», «Введение в гражданскую войну» и «Кибернетическая гипотеза» являются глубокими концептуальными разработками, основанными на заимствованиях из антропологии (Бронислав Малиновский, Пьер Кластр), из философии (Гегель, Лукач), из истории (Мишель Фуко), из формальных наук (Норберт Винер). Что касается «Отчёта об одном из имперских механизмов…», то это эссе, как и некоторые другие в этом собрании, стремится добросовестно описать опыт в полевых условиях, с тем примечательным нюансом, что он возобновляет беньяминовское исследование прогулок, в данном случае применяемое к символическому пространству современного товарного господства над всей повседневной жизнью.

Если это собрание текстов позволит читателю получить чёткое представление о том вкладе, который группа «Тиккун» внесла в радикальную критику нашей скорбной эпохи, элемент произвольности, присущий самой операции выбора, может считаться ничтожным.

Жак Франк

Краткая история журнала “Tiqqun”

В декабре 1997 года в Сорбонне вспыхнули студенческие забастовки, в частности, в Высшей нормальной школе на улице Ульм, которая была оккупирована студентами. После этого весной в аудитории кампуса Жюссьё ежедневно проводилось общее собрание беспрецедентного характера, на котором совершенно свободно мог выступить абсолютно каждый, однако вход на это собрание был запрещён политическим организациям и их представителям. Очевидно, что непосредственные вопросы университетской жизни практически не интересовали участников (число которых в разные дни составляло от 50 до 200 человек), но, наоборот, темой обсуждения становились все аспекты критики современного общества. Это собрание, представлявшее уникальное событие в своём роде, проводилось на протяжении нескольких месяцев, а затем самораспустилось.

Обложки журнала “Tiqqun”

В ходе оккупации Высшей нормальной школы внутри «особого собрания в Жюссьё» сформировались группы по интересам. К февралю небольшая дискуссионная группа отделилась от собрания в Жюссьё, не покидая его бесповоротно, чтобы собираться раз или два в неделю в одном из кафе XX-го округа Парижа. Затем достаточно быстро сформировалось ядро этой группы из семи человек (Жюльен Б., Фульвия К., Жюльен К., Ким А., Стефан X., Реми Р., Жоэль Г.), которые вывели качество дискуссии на более высокий теоретический уровень. Участники, почти все обладающие обширными познаниями и хорошим образованием в областях философии и литературы, несмотря на юный возраст большинства из них (самому младшему было 19 лет), ориентировались среди прочего на Ситуационистский интернационал, на дада и сюрреализм, а также на Франкфуртскую школу, на молодого Лукача (автора работ «Душа и формы» и «История и классовое сознание»), на Ханну Арендт («О революции», «Скрытая традиция»), на работы Гершома Шолема по еврейской мистике, и, разумеется, на Вальтера Беньямина. Что касается современной философии, следует отметить сильное влияние работ Джорджо Агамбена («Грядущее сообщество», “Homo Sacer”), с которым был установлен непосредственный контакт, а также увлечение работами Жильбера Симондона, Жиля Делёза, и, хоть и разделяемый не всеми, интерес к работам Мишеля Фуко. Модные идеологи вроде Алена Бадью или Славоя Жижека игнорировались, или, точнее, презирались. Достаточно скоро возник вопрос об издании журнала под названием “Tiqqun”, что было отсылкой к традиции еврейской мистики, в которой понятие «тиккун олам» обозначало исправление испорченного, опустошённого, утратившего гармонию мира. Здесь можно обнаружить мессианскую отсылку, разделяемую Беньямином, но также и всей западной традицией критики, общей для анархизма и социализма (см. работу Михаэля Леви «Искупление и утопия»). За исключением нескольких коротких текстов («Война, ну что ж» в первом номере и «Что делать?» во втором), которые были плодом коллективного авторства изначально, статьи писались единолично, а впоследствии читались, обсуждались и редактировались всей группой.

Первый номер журнала, свёрстанный в Венеции в декабре 1998 года, был опубликован в феврале 1999-го. В мае 1999 года Ким А., Жюльен Б., Жюльен К., Фульвия К. и Стефан X. находились в Израиле. Они, в частности, посетили Цфат, город, в котором возникла лурианская каббала. Они привезли с собой раритетный экземпляр «Изречения господа» Якуба Франка в английском переводе. Первый номер журнала имел настоящий успех среди читателей, открытых к обновлению критической концептуализации, сбив с толку немалое число ископаемых интеллектуалов из среды радикалов. В то же время в группе возникают разногласия. Ким А., Реми Р. и Жюльен Б. от неё отдаляются. Более или менее прогрессивные представители культурных кругов (журналы “Ligne de risque”, “Evidenz” и т. д.) пытались наладить контакт с группой «Тиккун», но эти встречи закончились безрезультатно. В мае 2000 года к группе присоединяется Лоран Ж., друг Жоэля Г. Он разрабатывает новаторский анализ кибернетизации мира.

Бесконечные аргументированные дискуссии, зачастую весьма ожесточённые, воодушевляли и раскалывали коллектив. Не было и речи об установлении единой политической линии группы. Разногласие воспринималось как движущая сила и обогащающий элемент. Достаточно было базового согласия с сутью проекта по преодолению существующих условий. Такой подход позволил избежать застоя, которому столь подвержены группировки, критикующие современное общество. Таким образом, акцент делался на свободную игру форм жизни и исторические разногласия в свободном обществе. Идея устройства контрсообществ внутри современного общества является прямым следствием концепции Тиккун, которая заключается не в эсхатологическом ожидании будущих потрясений, но требует начала осуществления здесь и сейчас. В отличие от «Великой ночи», Тиккун располагается не в конце времени, но во времени конца.

Подготовка второго номера была сопряжена с рядом сложностей. Этот номер был в большей степени посвящён политическим аспектам с ярко выраженным теоретическим усовершенствованием многих позиций, но менее ведомым энтузиазмом, и, в конечном счёте, менее последовательным, чем предыдущий номер. В июле 2001 года группа едет в Италию, где принимает участие в демонстрации в Генуе вместе с друзьями из Нью-Йорка, командой кинематографистов. Фильм Джона Келси «Избавься от себя», снятый во время беспорядков, во многом построен на текстах из первого номера журнала “Tiqqun”, отдельные фразы из которого зачитывает актриса Хлоя Севиньи. В начале сентября 2001 года, сразу после завершения редакционной работы над вторым номером, группа распадается по эмоциональным причинам, возникшим из-за разрыва любовных отношений между двумя протагонистами, но за этим, как обычно, скрывались более глубокие разногласия. В конце концов номер был напечатан месяц спустя.

Группа «Тиккун» просуществовала около трёх лет. Были опубликованы два выпуска журнала, которым предшествовало издание ряда памфлетов, полностью воспроизведённых в первом номере. Члены коллектива разошлись в разные стороны. Ким А. присоединился к кибуцу в Израиле, Фульвия К. стала художницей, чьи выставки проходят по всему миру, Жюльен Б. работает в областях театра и музыки, Стефан X. преподаёт немецкий, Реми Р. стал кинорежиссёром, Лоран Ж. преподаёт в Сорбонне, Жоэль Г. продолжает переводить и писать книги, Жюльен К. открыл общинную бакалею на плато Мильваш. Никто, кажется, не посрамил своих прошлых обязательств.

Теория Блума

Мистер Блум с добродушным интересом поглядел на чёрное гибкое существо. Ладный вид: шёрстка гладкая и блестит, белая пуговка под хвостом, глаза зелёные, светятся. Он нагнулся к ней, упершись ладонями в колени.

– Молочка киске!

– Мррау! – громко мяукнула она.

Говорят, они глупые. Они понимают, что мы говорим, лучше, чем мы их понимаем.

Джеймс Джойс, «Улисс»¹

В этот час ночной

Великие Неспящие мертвы. Нет и тени сомнения в том, что их убили ЛЮДИ[2]. По крайней мере, об этом мы – оказавшиеся здесь так поздно – догадываемся, глядя на то замешательство, которое до сих пор вызывает их имя. Мерцающий отблеск их одинокого своенравия слишком уж мешал сумеркам. Как будто всякое напоминание о том, что они делали и кем были, стёрлось в маниакальном упорстве злобы. Под конец в этом мире от них осталась лишь горстка мёртвых картинок, обрамляющих его гнусное удовлетворение от победы над теми, кто всё-таки был лучше. И вот мы, сироты, потерявшие всякое величие, очутились в ледяном мире, где на горизонте нет ни огонька. Наши вопросы так и останутся без ответа, – уверяют нас старейшие, но нет-нет да и прибавят: «Для разума не было ещё ночи чернее».

Hic et Nunc[3]

В нынешние времена люди живут посреди пустыни, в бесконечном и при этом внутреннем изгнании. И всё же в каждой точке пустыни сходится бесчисленное множество путей – для тех, кто умеет видеть. Видеть – это сложное действие; для него человеку нужно постоянно бодрствовать, проникать внутрь себя и исходить из той пустоты, которую он там находит. Именно так Неспящие, которые стоят на страже грядущего рассвета, и поймут, что разбитой армии современников осталось лишь спасаться бегством. И как и многим до них, им придётся терпеть желчь и злобу всех тех спящих, которых они одним только взглядом пробудят от массовой летаргии. Им предстоит познать обывательский деспотизм, а на их муки ЛЮДИ намеренно будут закрывать глаза. Ведь теперь – больше чем когда-либо – те, кто, «услышав, не понимают, глухим подобны; [о ком] пословица […] свидетельствует: присутствуя – отсутствуют» (Гераклит)², обладают численным превосходством и силой. Куда охотнее эти люди распнут тех, кто рассеял иллюзию безопасности, чем тех, кто их безопасности по-настоящему угрожает. Безразличия к истине им недостаточно. Они хотят её смерти. День за днём они выставляют на всеобщее обозрение её труп, но гниль его не берёт.

Кайрос

Несмотря на полную неразбериху, что царит на поверхности – а, может, как раз и благодаря ей, – наше время по природе своей мессианское. Метафизика становится реальностью, и мы видим, как онтология выходит на поверхность истории: в чистом виде и на всех уровнях. В прямой связи с этим на наших глазах зарождается новый тип радикально отчуждённого человека, и степень его отчуждённости указывает на напряжённость эсхатологического ожидания. Понятие «человек» приобретает такой смысл, какой до сегодняшнего дня был возможен разве только в идеологии самых отвратительных систем, и тем временем стираются древнейшие различия. Одиночество, слабость, безучастность, тревога, маргинализация, нищета, положение чужака, все категории, которыми оперирует Спектакль[4] для того, чтобы мир невозможно было понять через социальную призму, обеспечивают ему метафизическую прозрачность. Все они, хоть и по-разному, напоминают об абсолютной покинутости человека в тот момент, когда иллюзия «новых времён» становится окончательно непригодной для жизни, то есть, по сути, когда наступает Тиккун. Тогда и мировое Изгнание оказывается более объективным, чем гравитационная постоянная со значением 6, 67259·10–11Н·м²·кг–2.

«Каждый наиболее далёк самому себе»³

Между нами и нами же самими ЛЮДИ расстелили пелену, которая заслоняет от нас жизнь, делая её невозможной. То же происходит и с миром, от которого что-то нас отделяет, преграждает нам доступ. Что бы мы ни делали, нас неизменно отбрасывает к краю. В этом-то и суть. Не время заниматься литературой, прикидывая различные сочетания катастрофы.

До сих пор мы слишком много писали и слишком мало думали о Блуме.

Приближение Блума

Для понимания этого феномена Блума можно описать как нечто, что в каждом человеке сохраняется вне Публичности[5] и также образует форму общего существования отдельных людей в Спектакле, представляющем собой окончательное отступление Публичности. В данном смысле Блум – всего лишь гипотеза, но гипотеза эта стала реальной: «современная эпоха» претворила её в жизнь; произошла действительная инверсия родовых связей. Общественное существо, которое в традиционных культурах брало на себя ещё и роль частного лица, отдельного человека, стало по сути частным лицом, которое берёт на себя ещё и роль существа общественного, социального. Буржуазная республика может похвастаться тем, что впервые дала историческую оценку масштабу этого примечательного искажения, а в конечном итоге создала и его модель. Именно тогда – небывалым образом – существование человека как живого индивида оказалось формально оторвано от его существования как члена сообщества. С одной стороны, к участию в общественных делах его допускают исключительно в отрыве от каких-либо личных качеств и внутренних свойств, то есть как «гражданина», а с другой стороны – и как непременное следствие первого пункта – «здесь, где он для себя и других имеет значение действительного индивида, он представляет собой явление, лишённое истинности» (Маркс, «К еврейскому вопросу»)⁴, поскольку Публичность ему недоступна. Таким образом, в классический буржуазный период сформировались принципы, применение которых и превратило человека в то, что мы видим теперь: в сгусток двойного небытия – «потребителя», эдакого неприкасаемого существа, и «гражданина» – а ведь и правда, что может быть нелепее, чем эта статистическая абстракция бессилия, которую мы упрямо называем «гражданином»? – Впрочем, последняя представляет собой конечный этап длительного вынашивания Блума, при котором он ещё таковым не считался. И неудивительно, ведь своим появлением на свет он обязан полному – в идейном смысле – развалу всех буржуазных институтов вместе взятых и Первой мировой войне. А потому лишь с пришествием Спектакля и с осуществлением соответствующей ему рыночной метафизики инверсия родовых связей получает конкретное значение, распространяясь на всё существование в целом.

Рауль Хаусман. Актёр

Стало быть, Блум олицетворяет столь же двойственное движение, при котором растёт отчуждение Публичности, внешние проявления обособляются от живого мира, и вместе с тем человеку становятся чуждыми все его социальные установки, то есть его идентичность, при том что все его свойства, выходящие за рамки социальной объективации (его чистое и неустранимое своеобразие), отделяются, как некое пустое ядро, отныне определяющее всё его существо. Чем отчётливее социализация общества проецирует близкие отношения на все формы Публичности, тем сильнее всё то, что остаётся за её пределами – всё проклятое и невыразимое – утверждается в роли человеческой вселенной. Фигура Блума раскрывает это изгнание людей и их общего мира в область непредставимого как положение экзистенциальной маргинальности, выпадающее на их долю в Спектакле. Но прежде всего она выражает абсолютное своеобразие каждого атома общества как нечто абсолютно заурядное, а его чистую специфику – как чистую пустоту. Определённо, Блум, как без устали твердит нам Спектакль, – это в позитивном смысле ничто. Только вот по поводу трактовки этого «ничто» мнения расходятся.

Самый несносный гость

Поскольку Блум – это отсутствие каких-либо субстанциальных установок, то в человеке он – самый несносный гость, превратившийся из обычного компаньона в хозяина дома. Пусть трусы прячутся за привычными увёртками: никто не может вот так запросто убрать его под предлогом того, что его безликий силуэт заводит нас слишком далеко, к самому эпицентру катастрофы, ВЕДЬ КАТАСТРОФА – ЭТО ВЫХОД ИЗ КАТАСТРОФЫ. Конечно, Блум – ничто, без Публичности, а значит, и без истины, но это ничто таит в себе чистую силу бытия: и тот факт, что он не в состоянии проявить себя таким образом в рамках Спектакля, никак не отражается на публичной истолкованности[6], основательно переполненной тем, что в каждом человеке нельзя свести к совокупности внешних признаков. Блум воплощает в себе разверзшуюся пропасть, и лишь от одного дерзкого движения зависит, станет ли он тем, на ком всё закончится, или тем, с кого всё начнётся. Но уже сейчас появляется всё больше примет, наводящих на мысль о том, что первый человек – дитя последнего. Весь отчуждённый социум полностью лишил Блума индивидуального наполнения и тем самым заставил его воспринимать собственное «я» так, словно это некий предмет одежды, ни на секунду не позволяя ему забыть о том, что он существует не сам по себе, а как внешний объект, похожий на него лишь снаружи. Как бы ни пытался он купить себе субстанциальность, она всё равно остаётся чем-то несущественным и незначительным, учитывая господствующий вид раскрытия потаённого[7]. А значит, Блум определяет новую и безвременную наготу, наготу подлинно человеческую, которая скрывается за каждым качеством и при этом его содержит, которая предшествует любой форме и обусловливает её возможность. Блум – это завуалированное ничто. Вот почему было бы нелепо праздновать его появление в истории как рождение особого типа человека: человек без свойств – это не свойство человека, а наоборот, человек как таковой. Отсутствие идентичности, отвлечённость от сколько-нибудь существенной среды, неимение «природной» устремлённости – всё это не только не включает его в какую-то специфическую категорию, но и характеризует его как воплощение обезличенной человеческой сущности, которая как раз-таки представляет собой утрату сущности, чистую уязвимость и чистую доступность. Субъект без субъективности, личность без личного, индивид без индивидуальности – Блум одним касанием вдребезги разбивает все застарелые химеры традиционной метафизики, все заржавевшие побрякушки трансцендентального «я» и синтетического единства апперцепции[8]. Кто бы что ни говорил о том странном госте, который в нас живёт и которым мы не можем не быть, это посягательство на само Бытие. Тут-то всё и исчезает.

Блум и (есть) его мир

Прежде всего Блум знаменует собой экзистенциальную ситуацию, образ существования и восприятия, и это следует понимать с предельно низкой субъективностью, с какой можно сказать, что кафкианские люди – то же самое, что кафкианский мир. Блум являет нам фигуру, метафизически лишённую отличий, что выражается во всём сущем и формирует его материю. Ведь «тот, кто сам собой ничего не представляет, ничего не находит и снаружи» (Блох, «Дух утопии»), и не потому, что все окружающие предметы волшебным образом исчезли, а потому, что для него просто-напросто больше нет никакого «снаружи». Блум перешагнул ту границу отчуждённости от самого себя, после которой любые различия между его «я» и непосредственным окружающим его контекстом теряют чёткие очертания. Взгляд его – это взгляд человека, который ничего не узнаёт. Под этим взглядом всё ускользает и теряется в пустопорожних волнах объективных связей, где «жизнь проявляется негативным образом, в безразличии, безличности, отсутствии свойств» (Кометти, «Роберт Музиль»). Блум живёт в бесконечном подвешенном состоянии[9] – так, что даже его собственные чувства ему не принадлежат. Именно поэтому он ещё и тот человек, которого ничто больше не оградит от пошлости мира. Он оказался во власти бескрайней ограниченности, оголил всю поверхность своего существа, и единственное место, где ему удалось найти прибежище – это глухой гул, и гул этот катится вперёд. Такое блуждание ведёт его от Подобного к Подобному по тропам Тождественности, поскольку куда бы они ни шёл, он повсюду носит внутри пустыню, в которой он же и отшельник. И пусть он, как Агриппа Неттесгеймский, клянётся, что он – «вся вселенная», или же утверждает куда более простодушно, как Краван, что он – «все вещи, все люди и все звери»⁵, везде он видит лишь пустоту, которая наполняет его самого. Но это ничто совершенно реально – настолько, что всё сущее рядом с ним становится призрачным.

Als ob[10]

Уничтожение «я» также означает уничтожение реальности в том виде, в каком она существовала до сих пор, хотя, быть может, в обоих случаях вернее было бы говорить о подвешенном состоянии. Как не осталось больше никакой гармонической нравственности, которая могла бы обосновать иллюзию «самобытного» «я», точно так же исчезло и всё, что давало веру в однозначность жизни или в формальную позитивную направленность мира. А потому, как бы Блум ни настаивал на собственной «практичности», его «чувство реальности» – это лишь ограниченная разновидность чувства возможности, представляющего собой «способность думать обо всем, что вполне могло бы быть, и не придавать тому, что есть, большую важность, чем тому, чего нет» (Музиль, «Человек без свойств»)⁶. Блум говорит: «Все мои дела и мысли – лишь Образец моих возможностей. Человек шире собственной жизни и собственных поступков. Он словно создан для больших вероятностей, чем те, о существовании которых ему может быть известно. Г-н Тэст говорит: Мои возможности никогда меня не покидают» (Валери, «Господин Тэст»). Все происходящие с ним ситуации несут в этом своём единообразии бесконечно повторяемую печать необратимого «как будто». «Затерявшись в далёких (а может, и не столь далёких) краях, без имени, без личности, точно клоун» (Мишо, «Клоун»), Блум существует так, как будто его нет, живёт, как будто не живёт, видит мир, как будто сам не стоит в определённой точке пространства и времени, и судит обо всём так, как будто говорит не он. Блум – вещь среди вещей, однако держится он в стороне от всего, с такой же отречённостью, какая присуща его вселенной. Он одинок в любом обществе и обнажён при любых обстоятельствах. Вот где он упокоился: в утомлённом незнании самого себя, собственных желаний и мира, пока жизнь его день за днём перебирает чётки его же отсутствия. Блум разучился и радоваться, и страдать. Всё у него поизносилось, даже несчастье. Он не считает, что жизнь стоит того, чтобы жить, но и на самоубийство ему жалко усилий⁷. Ни в сомнениях, ни в уверенности опоры он не ищет. Некое ощущение повсеместной театральной бессмысленности превратило его в зрителя, глазеющего на всё вокруг и на самого себя. В таком вечном воскресном существовании интересы Блума безвозвратно выхолощены и лишены предмета, а потому и сам он – человек без интереса «в том смысле, что любой ничего не значит, ощущение себя преходящей вещью больше не были выражением индивидуального идеализма, но массовым явлением» (Ханна Арендт, «Тоталитаризм»)⁸. Очевидно, человек – это феномен, оставшийся в прошлом. Каждый, кто ценил свои достоинства, от них же и принял смерть.

– Дойдя до этой строчки, любой здравый читатель сделает вывод об органической невозможности какой-либо «теории Блума» и будет прав, если предпочтёт здесь не задерживаться. Особо догадливые отпустят какой-нибудь паралогизм в духе: «Блум – это ничто, а ни о чём рассказать что-либо нельзя, значит, и о Блуме рассказать нечего, ч. т. д.» и наверняка пожалеют, что ради этого оторвались от увлекательнейшего «научного анализа французского интеллектуального поля»⁹. Тем же, кто, несмотря на явную абсурдность наших высказываний, всё-таки решит продолжить чтение, ни в коем случае не следует забывать о неизбежной зыбкости любых рассуждений о Блуме. Если в откровенном ничто видеть человеческую позитивность, то и полнейшее отсутствие свойств приходится выдавать за свойство, а самую что ни на есть радикальную бессодержательность – за содержание. И если предмет такого рассуждения нельзя разоблачить, то он должен проявиться лишь на миг и затем сразу же исчезнуть et sic in infinitum[11].

Краткая хроника бедствия

Хотя Блум издревле заключён в человеке как основополагающая возможность – как сама возможность возможности – и все его отдельные признаки неоднократно, из века в век описывались в трудах учёных мужей и мистиков, он становится главной фигурой исторического процесса лишь к финалу метафизики, то есть в Спектакле.

Тут господство его безраздельно. До такой степени, что вот уже больше ста лет, с момента символистского озарения, он остаётся практически единственным героем во всей литературе: от Сангля Жарри до Плюма Мишо, от самого Пессоа до человека без свойств, от Бартлби до Кафки – и давайте наконец забудем Постороннего-Камю, уступив его безусым юнцам. Его появление уже давно предсказывал молодой Лукач, но только в 1927 году в работе «Бытие и время» Блум действительно превращается под прозрачным рубищем Dasein[12] в центральный несубъект философии – к слову, есть основания полагать, что первая мысль об исключительном задействовании Блумов принадлежит пошлому французскому экзистенциализму, который оказался куда прочнее и долговечнее, чем ожидалось от такого модного поветрия. О пришествии Блума, как и породившего его Спектакля, не раз предупреждали самые прозорливые мыслители своего времени, причём ещё на взлёте капитализма. Наиболее заметные его черты были основательно, точно и многократно описаны ещё задолго до его появления. Так, его одиночество в толпе, ощущение необратимой неопределённости или безучастность, с которой сменяются в нём все прожитые смыслы, – ничто из этого по-настоящему ему не принадлежит. Единственная его собственная черта – это уникальное выражение этих различий в их внутренней связи с рыночным видом раскрытия потаённого. Рождение Блума предполагает рождение некоего мира, мира Спектакля, где метафизика переходит в действенность, устраняя все качественные различия в специфике ценностей, отделяя любой жест от жизни целого, которое должно определять его место и суть, и наконец, представляя каждого человека лишь как воспроизведение общего типажа.

СЛИШКОМ ПОЗДНО!

«Любые виды развлечений станут жизненно необходимыми для поддержания общественного порядка».

(“Le Monde”, вторник, 28 апреля 1998)

Если момент его появления на свет прогремел как стальные грозы¹⁰, то само его рождение было чем-то таким же неуловимым, как соединение с потоком толпы, метаморфозой, которую так точно описал Валери: «С чувством горького и странного удовольствия я осознавал простоту статистических выкладок нашего существования. Моя исключительность растворялась в толпе индивидуальностей, и я становился неразличимым и словно размытым»¹¹. В итоге ничего не изменилось, по крайней мере, в мелочах, и тем не менее, теперь всё иначе.

Искоренение

Всякое развитие рыночного общества требует разрушения определённой формы непосредственности, рентабельного разделения слитых воедино элементов, которое устанавливает между ними соотношение. Затем именно этим расколом завладевает товар, опосредует его и извлекает из него выгоду, с каждым днём всё тщательнее разрабатывая утопию того мира, где человек во всём будет подвержен влиянию одного только рынка. Первым стадиям этого процесса Маркс дал великолепное определение, хотя, конечно, он их рассматривает лишь с претенциозной экономической точки зрения: «Превращение всех продуктов и деятельностей в меновые стоимости, – пишет он в “Экономических рукописях”, – предполагает как разложение всех прочных (исторических) отношений личной зависимости в сфере производства, так и всестороннюю зависимость производителей друг от друга. […] Взаимная и всесторонняя зависимость безразличных по отношению друг к другу индивидов образует их общественную связь. Эта общественная связь выражена в меновой стоимости»¹². Совершенно нелепо списывать беспрерывное уничтожение всех исторических скреп и всех органических сообществ на конъюнктурный дефект рыночного общества, с которым люди, дескать, в состоянии справиться. Искоренение всего вокруг, дробление любой живой целостности на бесплодные обломки и их автономизация в системе стоимости – вот сама суть товара, альфа и омега его оборота. Такая независимая, крайне заразная для людей логика перерастает в настоящую «болезнь искоренения», вынуждающую тех, кто сам лишился корней, уходить «с головой в деятельность, которая направлена всегда на то, чтобы лишить корней, и часто самыми жестокими методами, тех, кто ещё не лишён их или с кем это произошло лишь частично. […] Лишённый корней – лишает их и других» (Симона Вейль, «Укоренение»)¹³. В наши дни возвращается сомнительная мода на умение распалить до предела массовую и неуёмную лихорадку «деструктивного характера»¹⁴.

Somewhere out of the World[13]

Появление Блума – это закономерный результат и причина истребления всякого субстанциального этоса, итог вторжения товара во все сферы человеческих взаимоотношений. Стало быть, он сам и есть человек без содержания, человек, который действительно превратился в абстракцию, поскольку его фактически отрезали от окружающей среды и выбросили в мир. От истории Блум так же далёк, как и от природы, в том смысле, что к нему неприменима ни одна из этих категорий. Мы видим в нём неопределённое существо, которое «нигде не чувствует себя как дома»¹⁵, точно монада, оторванная от всех сообществ в «мире, порождающем одни лишь атомы» (Гегель). Он – буржуа без буржуазии, пролетарий без пролетариата, мещанин, потерявший своё мещанство. И если индивид – это следствие расщепления общности, то Блум – следствие расщепления индивида, а точнее, вымышленного индивида. Но мы бы неверно истолковали воплощённую в нём человеческую радикальность, если бы представили его в традиционном образе человека, «лишённого корней».

Ведь и правда, муки, с которыми сопряжена нынче любая истинная привязанность, настолько чудовищны, что никто просто больше не может позволить себе тосковать по родной земле. Такую тоску тоже пришлось в себе убить, а иначе не удалось бы выжить. Блум же – скорее человек без корней, человек, чувствующий себя в изгнании как дома, пустивший корни в отсутствии места и воспринимающий искоренение не как ссылку, а как отчизну. Не мир он потерял, а вкус к миру,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В пер. с греч. – «наблюдение» (здесь и далее в постраничных сносках – примеч. пер. или ред. изд.).

Вернуться

2

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

Вернуться

3

Здесь и сейчас (лат.).

Вернуться

4

Термин Г. Дебора из работы «Общество спектакля».

Вернуться

5

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

Вернуться

6

Термин М. Хайдеггера из работы «Бытие и время».

Вернуться

7

Вид раскрытия потаённого – термин М. Хайдеггера из работы «Вопрос о технике».

Вернуться

8

Единство апперцепции – термин И. Канта из работы «Критика чистого разума».

Вернуться

9

Подвешенное состояние – термин Дж. Агамбена из работы «Оставшееся время».

Вернуться

10

Как будто (нем.).

Вернуться

11

И так до бесконечности (лат.).

Вернуться

12

Наличное бытие, здесь-бытие (нем.).

Вернуться

13

Где-то за пределами мира (англ.).

Вернуться