Юкка Бем
Плюшевая девочка

Спасибо одной девочке, самой главной для меня девочке на земле

First published in Finnish with the original title Pehmolelutyttö by Werner Söderström Ltd

(WSOY), Helsinki, Finland.

Published in the Russian language by arrangement with Bonnier

Rights, Helsinki, Finland and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Malmö, Sweden.

© Jukka Behm, 2018

© перевод, О. Дыкова, 2021

© ООО «Яуза-каталог», 2022

I

Послушайте, мои дорогие, мне нужно рассказать вам одну тайну. Я, ваша любимая Эмилия – товар.

Я торгую собой.

Вот я и сказала это вслух.

Когда я так представляю ситуацию, то у вас, наверное, лопаются перепонки в мягких ушках.

Ну я же знаю, понимаете ли вы, милые мои пушистики, хоть что-нибудь в таких делах или хоть в чем-нибудь в принципе.

Дайте-ка я вас всех обниму. Прижму к себе сильно-сильно. Вы же мои очаровательные плюшевые друзья.

Слова мои, конечно, звучат не так, как бы мне хотелось, я не совсем согласна с таким определением, но все же стоит признать, что в некоторой мере это правда.

Лучше-ка представим, что я взяла деньги у нескольких идиотов за то, что позволила им провести время в моем обществе.

Так гораздо лучше.

Гораздо, гораздо лучше.

Я продаю свое время, а оно, конечно, стоит денег.

Я не знаю, что во мне привлекает мужчин. Возможно, моя молодость и невинность – две вещи, идущие рука об руку.

Или то, что я изящна, как куколка, но какая пятнадцатилетка не изящна, кроме, конечно, одной девочки из параллельного класса, которая ничего не ест в школьной столовке при всех. Как будто еда – это самая ужасная штука в мире. Но где-то в другом месте она точно ест, потому что она довольно упитанная, это еще мягко говоря.

У меня светлые волнистые волосы, спокойная и вежливая улыбка, стройные ноги и руки, покрытые нежным пухом. Глаза, как утверждают, большие и прекрасные.

Вот комбинация, которой некоторые не в силах сопротивляться. Я выгляжу обычной домашней девочкой и такая я и есть.

Естественная и чистая.

Я не таскаю с собой гигантскую косметичку. Не выливаю флакон лака на волосы перед тем, как выйти из дома. Я просто завязываю хвост и удобно одеваюсь. Я такая, какая есть, хотя порой мне кажется, как будто я со стороны наблюдаю за собой, как за посторонним человеком, и которому мне иногда хочется прописать хорошего пинка под зад.

Я из тех бесячих типов, которые в классе сидят на первой парте и на уроках тянут руку еще до того, как учитель закончит вопрос.

Ну или была такой. В последнее время я в основном пребываю в каком-то своем мире.

Знаю, что во мне видят соперника.

Я хочу все делать идеально, все держать под контролем, потому что иначе становлюсь неуверенной, а когда я неуверенна, внутри меня образуется пустое пространство, которое нужно срочно чем-нибудь заполнить.

Вы же понимаете, что я имею в виду?

Лучше бы я никогда этого не говорила.

Я ношу клевые обтягивающие штаны и деловые трикотажные рубашки, которые не дают простора для фантазий.

На ноги обуваю девчачьи балетки. Волосы мою цветочным шампунем, очень умеренно использую блеск для губ. Немного туши. Иногда чуточку тональника, чтобы замазать эти тупые прыщи на щеках.

Восьмерка[1] в моем аттестате означала бы полный провал.

Я, вероятно, не единственная, которой поступали всякие предложения, и не единственная, которая соглашалась их выслушивать, но я пошла дальше, я деньги беру и могу сказать, что беру их довольно легко.

Иногда мне, конечно, кажется, что я немного охренела, но это свойственно подросткам.

II

Я живу в маленьком городке рядом с железной дорогой. Хотя не такой уж он и маленький, как мне иногда кажется, потому что когда-то к нему были присоединены соседние поселки. Те, чьи мнения учтены не были, катали гневные обращения в общественный отдел газеты, что вот мол раньше были времена, а теперь…

Я это знаю потому, что мы анализировали новости и раздел писем местной газеты на уроках финского. Мы также упражнялись в составлении этих самых писем, как будто кто-то в здравом уме способен это сделать и отправить в редакцию.

Мой родной город в основном состоит из полей и лесов, но этого не замечаешь, потому что наша семья живет почти в центре.

Так вот, семья. В нее входят мама и папа. И мой брат. Его зовут Йоона. Ему скоро семнадцать, рост 183 см. Из них двенадцать прибавились за последний год. По поводу того, как он двигается, на ум приходит один старый мультик, в котором новорожденный олененок удивляется своим габаритам.

Мы обычная такая семья. У нас двухэтажная квартира в таунхаусе, джип во дворе, на нем ездит только папа. У мамы своя маленькая машинка цвета лайма, которую заправляет, моет и обслуживает папа, потому что маму такие штуки вгоняют в депрессию. Я сомневаюсь, что у папы это выходит лучше.

Наш дом. На заднем дворе участок под навесом со слегка покрытой мхом плиткой. На нем водонепроницаемая мебель из ротанга[2]. Внутри дома стильный интерьер. Никакого барахла с распродаж Сотки[3]. Почти Вепсялайнен[4]. Ну, вы понимаете. Один действительно шикарный торшер не светит нормально, потому что его предназначение – создавать атмосферу.

На стенах – графика из Салмелы[5]. Мама с папой ездят туда каждое лето и с удовольствием поедают селедку и лосося, которых подают на рояле, ибо там реально крутое место. Я-то знаю, я один раз с ними была: набрала полную тарелку отварной картошки, не поддавшись на уговоры попробовать хоть кусочек рыбы, плавающей в вонючем соусе.

Весной моим родителям обычно приходит письмо, в котором их снова приглашают в артцентр. Они оставляют письмо на видном месте, чтобы его заметили гости. Родители чаще всего принимают приглашение и частенько привозят новую картину. Характерную, но довольно неброскую. Не слишком привлекающую внимание сложностью, чтобы у смотрящего не заболела голова.

В нашем доме наборный паркет и белые стены, кое-где обои с рисунком – для контраста.

Двое детей, которые не совсем вписываются в интерьер.

Которые мусорят и неправильно загружают посудомойку. Разбрасывают грязные носки по коврам и диванам, где прислоненные к спинке подушки тщательно подобраны мамой по цвету.

Собаки у нас нет. Конечно, нет. Мама ненавидит собачью шерсть и следы когтей на паркете так же как и то, что я не кладу вещи на свои места.

Нет, ну одна собака есть. Ее зовут Гав. Он живет в моей комнате. Гав – моя личная плюшевая собака, она лучше всех собак в мире. Ее не надо кормить и выгуливать, она не пахнет псиной, на ее лапах нет грязи, поэтому маме нет до нее дела.

Мама как бы любит лабрадора одной своей подруги, но по деланной улыбке и осторожным поглаживаниям я понимаю, что она его ненавидит. Она ненавидит сопение и собачий запах, особенно запах мокрой собаки – мокрых шерстяных носков. Мама использует слово «дворняжка», но так, чтобы подруга не слышала.

Можете представить себе выражение лица моей мамы, когда подруга зашла к нам на стаканчик вина вместе с собакой. Та свободно бегала и вылизывала крошки из каждого угла. Тормозила на паркете и лежала на каждом коврике. Я восхитилась, как мама искусно вышла из положения и предложила вместе пойти погулять, хотя подруга была на каблуках.

После этого дом пылесосили.

И с тех пор мама встречалась с той женщиной только в кафе.

Мой собственный любимый Гав всегда сухой и чистый, он не писает на колеса автомобилей и не делает ничего противоестественного и отвратительного.

Папа – госслужащий в городской администрации, а мама работает в бухгалтерской фирме. Я точно не знаю, чем они занимаются на работе, но это меня и не интересует. Знаю только, что они сидят в кабинетах за компьютерами и ходят на совещания и обед с коллегами, распечатывают документы и получают за вот это все деньги.

Каждый ездит на своей машине, хотя до работы недалеко. Бывает, они едут друг за другом. Первым папа на джипе, за ним мама на машинке, напоминающей цветного жука, которого легко перевернуть на спинку, и он будет там вертеться.

Когда я вырасту, я стану дизайнером интерьеров. Для этого мне нужно поступить в университет Алвара Аалто[6]. И подтянуть математику. Математика – единственный предмет, который создает мне проблемы.

Ну или я стану очень известной и буду светить рожей на каждом ТВ-канале. Буду ходить по кулинарным шоу, опубликую свою книгу рецептов и меня отправят на необитаемый остров со съемочной группой и остальными участниками, а я потом выпущу путеводитель.

Я буду обставлять дома людей, планировать их свадьбы, выиграю вокальный конкурс и запишу успешный диск, в то время как подтвердятся мировые гастроли.

Всегда должен быть план Б, разве нет?

Ну я это не серьезно. Конечно же нет.

III

Тискаю в объятиях Гава. Вернейшего из верных.

Папа привез его много лет назад из Лондона. На его лапе написано Harrods[7], из этого ясно, где его купили. Вероятно, в магазине Harrods в аэропорту прямо перед вылетом, потому что в торговые центры папу ни за какие деньги не заманишь.

В аэропорту он вспомнил, что у него есть семья и надо купить гостинцы.

Маме туалетную воду, мне собаку. Йооне – машинку-конструктор, которую он даже не распаковал.

Брат надулся. Он позавидовал из-за тебя, мой Гав. Он хотел такого же, хотя и не признался.

У меня есть и другие мягкие игрушки. Они часть моей семьи. Когда я забираюсь в постель, кладу их рядом.

Моя стая. Верная стая, которая безмолвно живет на мягком пастбище из завязанного в узел одеяла, смятой простыни и подушек. Они знают обо мне все.

Стая всегда ждет меня, когда я прихожу домой.

Моя стая хочет узнать, что со мной произошло.

И я рассказываю. Конечно, я рассказываю.

Обнимаю Цыпу, видавшую виды птицу, которую мне подарила моя тетя сразу по приезде из роддома.

Когда-то она была желтая и пушистая, но сейчас она почти светло-коричневая. Цыпа много раз бывала в стиральной машине и полиняла. Ну и еще от того, конечно, что я маленькой таскала ее во рту, как какую-нибудь добычу.

Бабушка много раз зашивала ее и спасала от окончательного расползания, но Цыпа после этих больничных процедур все еще в плохом состоянии. На ее шкуре полно стежков и она, в общем-то, выглядит больной. Бабушка всегда обещала, что усыпит пациента перед операцией. Я этому верила. Верила и все равно плакала.

Я говорю сейчас о бабушке, с которой мы время от времени видимся.

Есть и вторая бабушка…

Она иногда звонит, обычно не на трезвую голову. И в ее речах мало толку. Даже когда она трезвая.

Нюхаю своих лисиц. Их зовут Йере, Йюри и Йири. Три оранжево-белых братца с черными кончиками хвостов живут на моей кровати с другими мягкими игрушками.

Они как раз вмещаются в синюю икеевскую сумку. Когда я была поменьше, брала их всех с собой в поездки и думаю, мама с папой не особо радовались лишнему багажу.

Сейчас такой проблемы уже нет, конечно. Мы больше никуда не ездим вместе. Мама с папой меня не тащат даже на выпускные торжества к родственникам и в прочие места, где люди сидят в неудобных костюмах в гостиной и с азартом играют в молчанку. В конце концов, всегда кто-то сдается и открывает рот, сообщая остальным, какая погода сегодня.

Времена хождений по родственникам что называется были и прошли, и мне на самом деле кажется это прекрасным.

IV

Все началось прошлым летом, летом, когда реально жарко было всего несколько дней. В эти дни полгорода спятило и свалило на дачу.

Некоторые пошли на пляж приобретать шоколадный оттенок кожи. Я – нет. Проблема в том, что я не загораю. На солнце я краснею. Как рак, когда его опускают в кипяток. Как-то раз родители устраивали праздник с раками, помню, как папе поплохело, когда ему надо было отправить этих чуваков с клешнями на смерть.

Короче, вести пляжную жизнь я не собиралась, даже не знала, с кем могла бы пойти валяться на солнце, потому что о Лиле ничего не слышала уже долгое время.

Лила…

Она моя лучшая подруга. На самом деле единственная подруга, потому что я редко тусуюсь с другими, у них всегда столько разных планов.

Так вот у Лилы снова был парень. Когда она влюблялась, то переставала во мне нуждаться.

У нее уже было пять мальчиков, но она ни с кем не оставалась долго, быстро надоедало. Она начинала искать нового бойфренда, еще не расставшись со старым, что само по себе практично, так как никто ее не бросал, по крайней мере.

Но я же про лето говорила. Все лето у меня было такое состояние, когда я ничего не могла толком сделать. Даже накраситься.

Я сидела в комнате. Валялась на кровати и торчала в телефоне. Ходила в душ в середине дня и меняла одежду, а когда папа приходил домой, старалась не слушать его замечания по поводу того, что очевидно, кое-кому сложно сделать даже такую простую вещь, как вынести мусор. Но каникулы, по-моему, существуют для того, чтобы отдыхать.

Иногда делала селфи и загружала их в соцсети.

Затем смотрела, комментировал ли их кто-нибудь.

Закрывала страницу, но потом заходила снова.

Естественно, меня настигало разочарование, если кто-то писал глупость. Еще хуже, если никто ничего не писал.

Все одно и то же. Так проходили дни.

Между тем необходимо добавить, что иногда я читала. Всякую чушь про вампиров и фэнтези. Иногда история захватывала и надо было дочитать прям сейчас.

Но только иногда.

Мне довольно быстро надоедало, и я начинала думать о телефоне. Начинала размышлять, что случилось в мире. Мир – с обратной стороны экрана, просто кликни. Хотя он до краев полон всякой тупости, не могу удержаться и не глянуть, что за бред сейчас происходит.

А сколько раз в день я хватаю телефон, чтобы посмотреть видеоклипы, фотки других людей и проверить, какого они обо мне мнения?

Я не хочу знать. Но чем еще заняться?

Я перелистывала страницы, и мне казалось, что я выпадаю из реальности и понятия не имею, что вокруг происходит. Поэтому я и прибегаю к любезной помощи телефона, оставаясь в курсе всего важного и неважного.

В этом отношении я уступаю папе. Он много читает. Он проглатывает книги. Книги, газеты и рекламу. Все, что попадает ему в руки.

Когда приходит почта и газеты, его физиономия пропадает в них сразу после работы. Папа желает быть окруженным словами. Они дарят ему ощущение как бы безопасности. Не знаю, от чего.

V

Дорогой Гав, прекрасные братцы лисы, милая Цыпа. Мой рассказ не продвигается. Вы по-прежнему не знаете, что со мной приключилось за последнее время.

Наверное, мне нужно вам рассказать. Хотя… Может быть, уберечь вас от подробностей…

Ну ладно. Сделаем так: я вас по очереди потискаю и потом все потихоньку расскажу.

В конце лета Лила позвала меня в город. Это было вовремя, потому что мне все надоело.

Я подумала, что часто соглашаюсь чересчур легко. Однако это не касается случаев, когда предложение поступает от какого-либо члена семьи.

Мы встретились у библиотеки, там, где такой жуткий памятник[8]. Высеченная из камня женщина. Как настоящая, просто застыла на месте. Я потрогала ее пальцем просто чтобы удостовериться, что она не живая.

Нас с Лилой объединяет то, что мы учимся в одном классе. Лила ничем не занимается, а я раз в неделю хожу в художественную школу. Это довольно мало. В нашем классе есть пара футболистов, один прыгун с трамплина и лучник, и у них никогда нет свободного времени. Так же, как и у их родителей, наверное, потому что они их возят. Спортсмены ездят только на тренировки, но почти каждый вечер.

Иногда я рисую дома. У меня есть тетрадь, в которой я рисую животных, женские лица и фантастические прически. Непременно рисую комнаты и мебель, и целые дома. Такие, в которых я буду жить, когда уеду из дома.

Животные, которых я рисую, больше похожи на мультяшных, чем на настоящих. Но не диснеевских все-таки, а из манги. Большие головы и глаза, маленькие лапы и туловища.

Лила хотела сначала пойти в кафе на площади. Там часто бывает компания мальчиков из нашей школы, а Лила влюблена в одного из них. В Сантери, которого называют Санте. Несмотря на дурацкое уменьшительное имя, он довольно милый. По крайней мере я не слышала от него ни одной глупости в мой адрес или в адрес других, а это уже неплохо.

Мальчики собрались у столика под навесом. Они пили кофе из бумажных стаканчиков и коротали время за картами. Они пригласили нас к своему столику, мы тоже стали играть, хотя кто-то выразил сомнения в наших способностях.

В этой игре считается, что хорошо быть засранцем. Я не играла в нее долгое время. Нужно было избавляться от карт, разрешалось прибегать ко лжи, на самом деле, нужно было прибегать, потому что иначе становилось скучно.

На самом деле я умела играть хорошо. Была асом и в засранстве, и во лжи.

Мне удавалось называть карты как угодно, не выдавая себя ни выражением лица, ни глупым хихиканьем. У Лилы же, напротив, по глазам было видно, что она кладет на стол не ту карту, которую заявила.

Мы играли довольно долго, в течение многих стаканчиков кофе, до тех пор, пока мальчикам на приспичило идти в другое место. Наверное, на какую-нибудь заправку. Очевидно, дополнительно заправиться кофеином.

Они начали заводить свои мопеды на парковке, дожидаясь рычания моторов и вони выхлопных газов. Если во время этого безобразия они не привлекали осуждающих взглядов, то считали, что их жизнь прошла зря.

У Лилы было дело к Сантери. Все уехали, но Лила стояла перед мопедом Сантери, а тот газовал на месте в знак того, что хотел бы уже оказаться в другом месте. Лила держалась за руль и что-то объясняла. Не знаю что, потому что я стояла поодаль, у фонтана. Я увидела, как быстро Лила села позади Сантери, обвила его руками и затем они исчезли из виду.

Лила уехала, и я осталась одна посреди площади. Такая же популярная как свежая чаячья какашка. Я размышляла, следует ли мне обидеться. Я не очень-то умела дуться. Это как-то по-детски, хотя я видела, что и взрослые увлекаются этим.

Я в совершенстве изучила, когда мама и папа начинают игру в молчанку, хотя они в принципе разговаривают друг с другом довольно мало. В период взаимных оскорблений их лица ничего не выражают, а потом от мамы можно услышать такие слова:

«Эмилия, можешь передать папе, чтобы он купил молоко?»

Сам папа при этом рядом, он, естественно, слышит мамину просьбу, и мне нет необходимости ее передавать.

VI

Я подумала, что Лила скоро вернется, что Сантери прокатит ее только вокруг квартала, но когда они не появились, поняла, что вечер окончен.

Да. И вправду окончен. Лила не вернулась.

Я пошла бродить по городу, и, следует признать, мне было обидно.

Я это достаточно ясно сказала?

Если нет, то скажу сейчас: да бл…ь.

Обычно я не употребляю слово на букву «б», при родителях точно нет. Они наверняка даже не поверят, что я ругаюсь. У нас дома правило – нельзя ругаться, только маме можно, когда она в плохом настроении. Правило также гласит, что ей нельзя делать замечания по этому поводу. Это так же плохо, как ругаться самому.

День клонился к ночи. Во все места набивались люди и доносилась пьяная речь. Болтовня и громкий смех. Мужчины в шортах выше колен и женщины в изящных летних платьях и не очень подходящих вызывающих босоножках.

Жаркая ночь была полна влажных ртов, объятий, дымящихся сигарет и прилипших к коже рубашек.

Гитаристы и гармонисты с инструментами вылезли из своих укрытий на сцену. В стойлах террас их ждала публика, которая не сбежит.

На сцене, установленной на пешеходной улице, распиливали надвое женщину. Из публики вызывался доброволец, его клали на два стула, затем стулья раздвигали, а он не падал.

Фокусники показывали свои штуки, а светловолосая женщина читала мысли людей, ну или утверждала, что читала. Я бы ни за что не захотела узнать, что она найдет в моей голове.

Казалось, что я гуляю где-то заграницей. Люди были везде. Они не сидели дома, как мой папа, который был слишком умный, чтобы веселиться. Он все еще помнил (в качестве предостережения, разумеется), что был замешан в деле, когда его друг в феврале 1981 года украл и пронес между двух молодежных журналов календарь. С тех пор папа всю жизнь избегал опасных ситуаций. По его мнению, было сразу ясно, что он не встанет на скользкую дорожку. К его счастью, он избежал поимки.

Но это не мое дело, дорогие плюшики. Я просто продолжу свой рассказ.

На самом деле, я думаю, не стоит ли вам сейчас закрыть лапками ушки.

Вечер был темный, белые ночи уже прошли. Город экономил электричество и свет горел только в некоторых местах. Весь центр напоминал средневековую деревню, хотя я в такой, естественно, не бывала.

Идущие навстречу прохожие и велосипедисты выглядели как черные силуэты, которые замечаешь уже перед самым носом.

Я села в центральном парке на круглый камень и следила за происходящим вокруг. Мне еще не хотелось идти домой, потому что я сказала, что вернусь позже обычного.

«Значит, в десять домой», – предложил папа, когда мы обсуждали планы на вечер.

«Ты что, с дуба рухнул?» – ответила я на это.

«С дуба», – повторил папа и, возможно, подумал, не перешел ли разговор в область деревообрабатывающей промышленности, а он и не заметил.

Я сказала, что приду в двенадцать.

«Понятненько», – сказала мама и посмотрела в экран компьютера. Ну а как иначе. Обычно ее можно встретить за ноутом или планшетом.

Ну вот и поговорили.

Как я уже сказала, настроение было не очень. Я ощущала себя тупицей. С чего я взяла, что мы с Лилой проведем долгий и веселый вечер?

Я бы могла это предвидеть. Как только Лила находит более интересное общество, она забывает других. В обоих случаях она мастер. В нахождении общества и забывании других.

На соседней террасе кто-то ругался по телефону. На веревках, протянутых над столиками, висели гирлянды маленьких разноцветных лампочек, как на новогодней елке.

Так атмосферно.

А потом это случилось. Для справки – вам необязательно слушать.

Ну правда… это может быть слишком.

Но как пожелаете.

Один прохожий замедлил шаг и остановился возле меня. Песок под его ботинками заскрипел. Сначала я просто увидела, что передо мной стоит высокая фигура, а потом рассмотрела детали.

Мужчина был модно одет. Клетчатые шорты и футболка. Спортивные сандалии. Ну, похожи на спортивные.

Он посмотрел на меня и сделал руку козырьком.

«Кто это тут у нас?» – спросил он. Его голос был ровный и приятный.

Он хотел знать, как у меня дела.

Ответила, что вполне окей.

«То есть совсем окей?»

«Да».

Мужчина не пошел дальше. Мы поболтали о том о сем. В смысле, он поболтал. Затем он задал вопрос. Теперь он говорил тихо, тише, чем раньше. Он хотел знать, не хочу ли я заработать немного денег.

Я не смогла на это ничего ответить.

Мужчина предложил десятку.

Десятку? За что?

Я могла, конечно, просто удрать, но мне стало интересно, что у него на уме.

В нем не было ничего угрожающего. Не больше, чем в флагштоке, который он очень напоминал. Он был высокий и довольно худой, его слегка шатало. Может, он был пьяный, как и многие другие этим вечером.

Я спросила, что мне нужно делать, мужчина ответил, что в принципе ничего. Это звучало странно, потому что, как часто говорит мой папа, деньги не растут на деревьях и не бывает бесплатного сыра в мышеловке.

Мужчина сказал, что достаточно, если я просто буду смотреть на него. Он попросил, чтобы мы отошли в сторону, где потише.

Смотреть? Это типа как? Я не поняла, чего он от меня хотел и почему собирался заплатить за это, но мне было любопытно и немного волнительно. И я злилась на Лилу.

«Ну так как?»

Сказала, что возможно. И добавила: «А если за двадцать…»

Так я и сказала. Сама удивилась, зачем, но именно это я и предложила, хотя подумала, что он не согласится. Мужчина взвешивал мои слова.

Он положил руку на карман. Похлопал по тому месту, где был кошелек. Это была, наверное, такая манера думать, потому что вскоре он кивнул и шагнул с дорожки прямо ко мне, очень близко. Он пошел дальше за дерево и позвал меня.

Он протянул мне банкноту. Я ощутила ее в руке. Она была гладкая. Банкомат проглотил бы ее за секунду.

Меня слегка колбасило. Как будто я приступала к лекции или выходила из-за кулис на весеннем спектакле в школе.

Мужчина попросил меня оставаться на месте, но я и не смогла бы отойти дальше, потому что за спиной у меня были кусты. Он прислонился спиной к дереву и расстегнул молнию.

Рука его двигалась вверх и вниз. И снова вверх и вниз.

Я отвела взгляд.

Мы стояли в темноте, нас не могли увидеть, но темные фигуры скользили мимо нас относительно недалеко, я слышала обрывки разговоров. Они появлялись ниоткуда и потихоньку затихали в такт удаляющимся шагам.

Скоро все кончилось.

Мужчина быстро исчез и только дома я осмыслила, что на самом деле произошло.

Простите меня, если моя история вас смутила, мои плюшевые друзья, но я подумала, что хорошо бы вам быть в курсе.

С этого все и началось.

VII

Мама таращилась в светящийся экран компьютера. Она играла в игру, где надо возделывать огород, и в другую игру, где из синих, красных и желтых шариков нужно выстраивать прямые линии и спасать оставшиеся от лопнувших шариков фрукты.

Я не понимаю, почему ей так нравятся эти шарики, почему она может сидеть и молотить зерно и кукурузу, покупать куриц и свиней, которые в загоне стоят так тесно, что если бы какой-нибудь защитник животных увидел бы это, он бы сразу позвонил куда следует и заявил.

Мама старательно возделывает огород. Если бы она так же ухаживала за домом, у нас бы всегда было очень чисто и стол был бы шикарно накрыт, а нам с Йооной не надо было бы никогда ничего делать.

Я почти уверена, что мама возделывает поля и пасет скотину и на работе. Сидит перед экраном с налитыми кровью глазами, ничего не слышит и не видит, хотя притворяется, что в теме.

Насколько не в теме может быть человек?

Если у мамы что-нибудь спросить, она ответит компьютеру. Когда она в состоянии закрыть крышку, она быстро переодевается и идет встречаться с друзьями или заниматься с инструктором на велотренажере.

Потом она снова возвращается целоваться со своим компом.

Папа в спальне. По крайней мере, там горит свет. У него есть привычка складывать все найденные подушки под голову и приступать к чтению. Когда он засыпает, книга, само собой, падает на живот. Там она поднимается и опускается вместе с дыханием, пока папа не проснется и не положит ее на ночной столик.

Он и его книги. Они утомляют его самого. За чтением он впадает в дремоту на диване или стуле, но всегда утверждает, что не спал, а просто дал отдохнуть глазам. Он никогда не признается, что ему необходим дневной сон.

Что меня больше всего изумляет в папе, так это то, что он недавно выучился готовить. Папа довольно сносный повар, но знакомился со специальностью он так же, как и со всем остальным. Он вырезал из газет рецепты и вклеивал их в тетрадь. На мой взгляд, это довольно мило. По телеку помимо новостей он смотрел кулинарные программы, а после распечатывал рецепты с их сайтов.

На маму в этой области сильно рассчитывать не приходиться. Если случается так, что она идет в магазин, то корзина загружается диетической колой и готовыми овощными и шпинатными супами, потому что она считает, что кого-то еще заинтересует эта еда и ему захочется запихнуть ее в микроволновку.

Папе мешает дрожь в руках. У него, наверное, какая-то болезнь. Я слышала как-то раз, как они с мамой ругались. Ну, то есть мама пыталась ругаться, папа в основном молчал. Мама считала, что папа мог бы частично выйти на пенсию, но папа отказывался это слушать. Он не хотел ничего обсуждать, просто скрылся за книжкой. Он не собирался записываться к врачу, хотя мама и предложила. Это была трата времени, по его мнению, как его, так и врача. Ему казалась неразумной сия напрасная трата рабочего времени двумя высокообразованными мужчинами. Папа сказал, что у кого хочешь руки затрясутся, если он услышит такие немыслимые предложения.

Готовка занимала у папы столько времени, что он успевал углубляться в нее только по выходным. Я иногда готовила еду и просила маму или папу оценить ее, если они были дома. И если они выбирали какой-то другой пункт, кроме как «восхитительно», я поднимала шум. Так же я поступала в том случае, если считала, что они неверно отвечали на вопрос «кто убирает на кухне?»

Потом я приносила оценку учительнице по домоводству и смотрела, как она ставит плюсик в тетрадь.

Это всегда было приятно.

Если верить старым фотографиям, мама и папа когда-то были счастливы. По крайней мере, счастливее, чем сейчас. На фотографиях было видно, как они улыбаются друг другу, а сейчас они по большей части каждый сам по себе, хотя могут быть в одной комнате. Большую часть времени они стараются избегать друг друга. Я избегаю их обоих.

VIII

Я закрылась в своей комнате. Окна и двери были открыты весь день и на ночь они тоже остались открыты. Из-за этого внутрь налетели мухи и какие-то длинноногие и с крыльями, мы таких на биологии не проходили.

Один из них стал биться внутри бумажного абажура. Он сам себя посадил в тюрьму, из которой был выход внизу. Он туда залетел, а обратно вылететь уже не мог. Глупое создание.

Я накрасила глаза. Не слишком ярко. Сфоткала себя и выложила у себя на страничке. На фото я смотрю снизу вверх. Так лицо кажется у́же, шея длиннее и глаза больше. Было отлично, что я не была на себя похожа, а выглядела так, как хотела.

Я некоторое время не выкладывала своих фоток, хотя кое-кто о них спрашивал.

Лучше всего, если получаешь лайки. Если кто-то напишет что-то типа смешное и все-таки грустное, то хочется спрятаться под одеялом до вечера.

Ну или ответить той же монетой. Обычно я так не делаю.

Ожидание. Это почему-то трудно. Надеешься, что кто-нибудь заметит новую фотку как можно быстрее и лайкнет ее, но одновременно нервничаешь по поводу того, что последует за этим.

Если фотография действительно становится популярной, она может попасть в ленту, где видны все предыдущие фотки, получившие лайки. Было бы круто однажды увидеть себя в топе. Хотя я не уверена. Чувствую себя идиоткой, даже когда просто мечтаю об этом, потому что там сотни гораздо более красивых девчонок. А также таких, которые осмеливаются выкладывать много голого тела, а это, безусловно, популярно.

Моя фотография собрала смайлик и сердечки. Получила лайки от Алекси. Это было его настоящее имя. В его нике были цифры и буквы вперемешку, оно ничего не значило.

Я знала Алекси, он и раньше комментировал мои фотки, писал, что я красивая и все такое.

На это нечего возразить, но я и не собиралась.

Я получила от Алекси сообщение, где он спрашивал, как у меня дела.

Я ничего не ответила.

Он написал, что я самая красивая.

Самая красивая.

Я долго смаковала это слово.

Надо было поблагодарить, но я подумала, что он так пишет и всем остальным. Я ему так и сказала об этом, а он практически рассердился. Он сказал, что это серьезно.

Неужели мне нечем было заняться, кроме как бесконечно проверять, что там мне написали, если написали? Очевидно нечем. Так что я продолжила свое занятие и решила, что точно приду в себя.

Уже совсем скоро, дайте мне еще пару минут.

IX

Дай я тебя понюхаю, Цыпа. Цыпа, моя Цыпа.

Цыпленочек. Цыпа-озорница. Ты птичка, у которой много имен. Цыпа со мной с самых моих первых дней.

Засыпая, я сжимала в кулаке ее шею. Я не могла заснуть без Цыпы, поэтому у мамы были проблемы в случае, если та исчезала. Ее отсутствие вызывало страшную истерику. Так мне рассказывали позднее и этому вполне можно верить.

Я слышала, как Цыпа после длительных поисков наконец нашлась между батареей и стеной. Эту историю мне рассказывали много нудных раз.

Иногда по воскресеньям к нам в гости приходят нарядные родители папы, и мы садимся за стол. За столом в основном беседуют о том, что мы с братом делали маленькими. Всегда одно и то же. Как я ходила во сне, а папа ловил меня, слонявшуюся по двору. Как Йоона упал, и острый ивовый пенек чуть не продырявил его ладонь, и надо было срочно ехать в поликлинику, где два санитара и один охранник держали его, чтобы врач мог зашить.

Наверное, я не всех мягких друзей представила.

В мою стаю входит еще зеленый икеевский крокодил (утром он всегда на полу и имени у него нет) и сурикат, зовут его, конечно же, Тимон в соответствие с фильмом[9]. Тискаю их. Это очень приятно. Потом бросаю их в ноги кровати, как использованные тряпки.

Йоона выглядит взрослым, но по отношению к мягким игрушкам от меня не отличается. У него свои звери, которых он отправил на ночлег в мою кровать. А сам ушел к другу.

Мой брат – дядя для моих мягких игрушек. А я для его игрушек тетя. Мы много деремся, но это не мешает нам сидеть иногда в моей кровати рядышком вместе с плюшевыми друзьями и слушать, что они говорят нам.

У каждого из них отдельный голос. Свой голос.

Я могу подражать их голосам гораздо лучше Йооны. Йири скрипучий ворчун, а Гав – всем довольный мямля. И все такое. Конечно, у каждого из них свой голос. Они личности. Каждый из них. Они могут дружелюбно беседовать между собой, но для нас с Йооной это иногда тяжело.

X

Я рассказывала уже, как получила сообщение от мужчины, который представился фотографом? Видимо, нет.

Он увидел мои фотографии и был восхищен. Он написал, что видит во мне модель и хотел бы проверить, как я справляюсь перед камерой.

Ага…

Я изучила его профиль в несколько заходов. Светлые волосы. Сбоку короткие, сзади хвостик. Подбородок и щеки обрамляет художественно небрежная, но все же ухоженная щетина.

Он действительно выглядел тем, кем себя объявил. Чуваком, который работает в области моды. Двадцать восемь лет. Зовут Тони. Просто Тони. Ничего больше я о нем не знала. По его мнению, я бы могла работать моделью, если бы только захотела.

Это никогда не было моей мечтой, но дайте-ка подумать…

Я ответила Тони, что не верю, что из меня может выйти модель. Он искренне стал убеждать меня, что я не должна так думать.

Он был из этой сферы и, конечно, соображал где, когда и какое лицо требуется.

Мои лицевые кости были красивыми. Он так написал. Особенными.

Раньше я об этом не думала. Особенно о том, что мое лицо содержит кости или что кости могут быть особенными по чьему-то мнению. По-хорошему особенными.

Тони спросил, какой у меня рост. Когда я написала, что 166 см, он ответил, что это окей.

«Окей» звучало как разочарование.

Надо было встать на цыпочки и сказать, что 172.

Прошло пару дней, от Тони ничего не было слышно, но затем он написал и предложил поснимать меня в студии в Хельсинки. Конечно, он заплатит. Цена будет зависеть от того, как получатся фотографии и будет ли на них спрос, но можно якобы заработать очень хорошо.

Ну, в принципе, как обычно, разъяснил он.

Я не знала. На самом деле не знала, способна ли я. В принципе и на практике.

И все-таки я знала: я этого хочу. Хочу быть моделью. Моделью и дизайнером интерьеров.

Может, я могла бы быть еще писательницей. Могла бы написать мировой бестселлер и летала бы в Париж и Нью-Йорк, и в другие большие города рекламировать его. А когда по книге сняли бы кино, ходила бы на премьере по красной дорожке вместе с режиссером и актерами. С Брэдом Питтом, Дженнифер Лоуренс и другими, которые бы там снялись.

Я похлопала себя по щекам, чтобы вернуться с небес на землю.

Тони был настойчив. Он прислал мне варианты дней и времени, когда в его студии было свободно. Ответила, что не успеваю или что у меня дела, но он всегда назначал новый день.

«Подумай хорошенько», – писал он. – «Соглашайся, – добавлял он».

XI

Кажется, тогда я и поддалась. Я стояла в прихожей перед большим зеркалом и рассматривала свое бледное и узкое лицо, освещенное желтоватым светом потолочной лампы. На нем еще остались следы детской округлости. Оно смотрело на меня в ответ и ждало одобрения.

Я видела главным образом неровности, грязь и синие сосуды под кожей. Маленькие пятнышки от прыщей, которые настырно вылезали на щеках, хотя я мыла кожу специальным средством по утрам и вечерам.

Я сняла рубашку и штаны и бросила их на пол. Мои руки выглядели как два сырых багета. Тонкие и светлые палочки без формы и мышц.

Колени почти сходились вместе, а ступни казались слишком большими, впрочем, как и голени.

Сто шестьдесят шесть сантиметров.

Сорок девять килограмм.

Некоторые ребра выступили острыми дугами, когда я втянула живот. Родинки там и сям. Как будто какая-нибудь ветрянка. На плечах красные полоски от лифчика.

Две маленьких заостренных собачьих мордочки смотрели на меня. Они прикрепились к моему телу как-то вдруг и без предупреждения, хотя, ясное дело, я могла бы ожидать их появления.

Ждать и бояться. Я придавливала их тесным спортивным топом, потому что хотела спрятать их.

У одной девочки из нашего класса были довольно большие сиськи уже в пятом классе, но с другой стороны, такие же были и у парочки толстых мальчиков.

Нужно сказать, что на собственном теле они выглядели как-то неуместно. Кожа на них была светлее, чем на всем остальном теле. Светлая, тонкая и тугая. Я удивлялась, почему их так много обсуждают и почему мир, похоже, крутится вокруг них. Как будто нет ничего более захватывающего, чем истории про то, мелькнул ли у какой-нибудь звезды во время выступления сосок, или надето ли на ком-нибудь прозрачное платье, или такое платье, где сбоку можно рассмотреть грудь.

Я стояла в трусиках и смотрела на себя, как будто со стороны. Дома больше никого не было. Мама была у подруги, а папа на каком-то собрании. Про Йоону не знаю. Он не говорил мне, куда ходит. И другим тоже.

Он приходил и уходил, ворча при виде меня. Чаще всего его шаги устремлялись к холодильнику. Он открывал дверцу и закрывал, снова открывал, как будто такой маятник мог что-нибудь добавить на полки.

Если папа спрашивал у Йооны как дела, он отвечал, что школьное собрание было вчера в 21.00 и очень жаль, что ни одного из родителей на нем не было.

Я была предоставлена сама себе и могла с изумлением рассматривать человека в зеркале. Свое тело. Мне его выдали, и с ним мне нужно жить. В нем было что-то, что интересовало многих. Когда я его выгуливала или выводила в торговый центр, мужчины оборачивались вслед. Некоторые пытались сделать это тайно, а некоторые даже не скрывали, что пялятся. Хотя шли с подругой или семьей.

Иногда я думаю, что тело – это не часть меня. Что я им просто управляю. Выгуливаю его, как собаку.

Когда моему телу впервые подмигнули в качестве знака внимания, я подумала, что оно предназначено кому-то другому, но рядом никого не оказалось. Мне тогда было двенадцать лет.

Я была такого же роста, но еще худее.

Лила сказала, что подмигнуть могут случайно. Она-то знает. Ей все время подмигивают. По крайней мере, он так утверждает. Я говорю сейчас не только о мальчиках, но и о взрослых мужчинах. Разницы особой нет.

Пялясь на меня, они хотят запечатлеть мое тело в памяти. Так объяснила Лила.

Они фотографируют его глазами. Они так долго на него смотрят, чтобы запомнить детали лица и тела, и мысленно представляют, что у меня спрятано под одеждой. Они как рентгеном меня просвечивают. И сохраняют картинку в памяти.

Это все мне Лила рассказала. Она считала, что в глазах мужчин были камеры, которыми они снимали понравившиеся объекты.

Я взяла телефон. Сняла себя в зеркале. Вспышка скрыла лицо, что было к лучшему, потому что никому не нужно было его видеть.

Фотография сохранилась на телефоне, но я нигде ее не разместила. Не тогда. Не сразу.

XII

Лила пришла в гости. У нее не было привычки спрашивать разрешения, она просто приходила. Это было в ее стиле.

У Лилы мы бывали редко. Если я провожала ее домой, то мы болтали под лестницей на лестничной площадке. Судя по почтовым ящикам, в доме жило много русских.

Кузнецов. Бородин. Жданов.

На ящике Лилы было написано только: «Рекламу не бросать!»

Мама Лилы всегда была дома, поэтому Лила никого не приглашала. Кроме того, у них всегда был бардак. Передвигаться можно было только по тропинкам. Все остальное пространство было забито хламом, потому что маму Лилы не прикалывало убираться. Она не работала ни дома, ни где бы то ни было, потому что уставала. Зато у нее были силы, чтобы смотреть телевизор. Других домашних дел не было. По телеку с утра до вечера шла мирная болтовня.

У Лилы был хомяк и пара крыс. Отличные животные. Правда, я их никогда не видела. Возможно, они заблудились среди всего этого хлама.

Я лежала в кровати, а Лила развалилась на полу на подушках. Мы занимались тем же, чем и всегда – сидели в телефонах.

Я не представила своих мягких друзей Лиле. Как будто их вообще не существовало. Это, вероятно, удивило Гава и остальных, выглядывающих из-за подушек. Может, они раздумывали, не сержусь ли я на них, раз я с ними не разговариваю.

Лила хихикнула. Она увидела что-то веселое, или ей прислали забавное сообщение. Затем она перешла к своей любимой теме. Она начала говорить о Two Dimensions. О Леоне, Найджеле и Харви или как их там всех. Она сказала, что спит под ними. Под их постером, добавила она.

Она смотрела на глянцевые лица парней перед тем, как заснуть, и сразу после пробуждения. Это было хорошей причиной просыпаться, она так считала.

На моей стене была только картина, которую мама подарила мне на день рождения. На ней, на самом деле, ничего не было. Ее можно было повесить хоть вверх ногами, никто бы не заметил разницы.

В моей комнате были обои, и их не разрешалось портить офисным пластилином[10] или скотчем, поэтому постеры входили в список запрещенных вещей.

Все парни из Two Dimensions были сладенькими, по мнению Лилы, особенно Леон. Когда она сказала «сладенькие», то облизнула верхнюю губу.

Лила утверждала, что дала бы Леону хоть сейчас. Остальным тоже, но сначала Леону, а потом Харви. Порядок был важен. Она пару раз раздумывала о том, чтобы изменить его, но все равно вернулась к первому варианту. Сначала я даже не поняла, что она бы им дала, но затем Лила снова провернула трюк с языком. Если бы Леон был не на бумаге на стене, а настоящий и в комнате, если бы они провели ночь вместе, то он бы мог делать с ней все, что угодно. Так мне сказала Лила, и у меня не было причин сомневаться в этом. Их имена подходили друг другу. Леон и Лила. Придумав это, Лила опять начала хихикать. Это не было похоже на настоящий смех. Лила сказала, что хотела бы увидеть их вживую. Она хотела, чтобы мальчики увидели ее тоже.

Она стала поправлять прическу, как будто напудренные пудели Two Dimensions прямо сейчас оценивали ее внешний вид. Волосы у Лилы были как снег. Абсолютно белые. Длинные и прямые, они спадали по обеим сторонам ее лица на манер плетей. Они были ее защитным шлемом. Он должен был быть надет как следует, прежде чем она отправлялась в путь. Каждое утро у нее уходил час на подготовку.

Лила не просто мечтала. У нее был план, который она начала воплощать в жизнь. Она рассказала, что через год, летом, Two Dimensions приедут в тур в Стокгольм и что она туда поедет. И не только она. Она пригласила меня с собой. Она считала, что нам нужно было поехать вместе и заранее прибыть на место, чтобы занять лучшие места в первом ряду.

«Ну не знаю», – пробормотала я, но Лила продолжала строить планы.

Она сказала, что нет ничего невозможного. Нам нужно ловить взгляды парней со сцены и дать понять, что после концерта мы хотим на афте-пати в гримерку. Лила была уверена в нашем успехе. Она расчесывала кончики волос руками. С помощью волос она могла бы попасть куда угодно. Лила немного забегала вперед, потому что я пока не ответила, поедем ли мы вместе. Тем не менее, она уже рассуждала о том, как мы пакуем спальные мешки в рюкзаки и стоим в очереди у концертного зала всю ночь, и как у нас полно еды, чипсов и лимонада. Я же только думала, слушая все это, есть ли там туалеты или мне надо будет терпеть всю ночь и последующий день, прежде чем я смогу пописать.

Я не так фанатела от Two Dimensions, как Лила. И от Леона не фанатела. Но энтузиазм Лилы овладел мной, и я подумала, что почему бы и нет, может и отправиться с ней.

На мой вкус, вот эта темная лохматая голова была лучше всех. Зожак.

У него была симпатичная щетина.

И странное имя.

Я сказала об этом Лиле.

Она пообещала, что Зожак будет моим.

А Леон – ее.

Договорились.

Лила была уверена, что путешествие будет великолепным. Она сообщила, что билеты скоро появятся в продаже и что их надо сразу покупать, чтобы не остаться с носом, потому что все хотят на концерт. Потом Лила поинтересовалась, могу ли я одолжить ей денег, чтобы она купила билеты нам обеим. Она обещала, что оплатит свой билет позже, когда получит немного бабок. Нам надо купить билеты до того, как их распродадут, вещала Лила в таком воодушевлении, что почти подпрыгивала, хотя лежала на полу.

XIII

Я лежала на кровати в наушниках и слушала Ариану Гранде. Иногда я приподнимала наушники, чтобы знать, что происходит в доме, но сразу же надевала их обратно, если казалось, что кто-то подходит к двери.

Меня позвали. Это я по какой-то причине всегда слышу. Вскоре вошел Йоона, хотя на бумажке, приколотой к двери, написано, что имбецилам вход воспрещен, а остальным следует стучать. Я сделала ее давным-давно, потому что у Йооны была такая же, но по каким-то удивительным причинам она до сих пор висела на моей двери. Йоона сказал, что мне надо пойти приготовить еду.

«Чего это я?»

«Потому что твоя очередь», – ответил Йоона.

«Как так?»

«В прошлый раз была моя».

И все такое. Всегда одно и то же. Всегда одни и те же, ни к чему не приводящие переговоры.

Опять же, проблема была в том, что Йоона был голоден, но еда перед ним не появлялась. Вот странно! Он пришел от одного друга и собирался пойти к другому, но перед этим стоял перед холодильником и с надеждой смотрел на его полки. В холодильнике не было ничего готового, кроме маминого диетического коктейля.

Я осталась лежать. Я не была голодна, поэтому проблем у меня не было. Йоона прокричал что-то маме, мама что-то в ответ, и я догадалась, что мне скоро нужно будет вставать и идти, но без борьбы я не сдамся.

Маму расстраивала наша несамостоятельность. Она объявила, что, судя по ее опыту, еда сама себя не приготовит, а ей уже все-таки было сорок три года.

Я ответила, что совершенно согласна и могу приготовить еду, если в животе у меня будет пусто.

Маму не задело мое замечание, она лишь отправила меня наливать воду в кастрюлю, а кастрюлю ставить на плиту. Йоона получил задание накрыть на стол.

«Сейчас же», – сказала мама. Вот не сейчас, а сейчас же.

Я спросила, почему мне нельзя накрыть на стол.

«Потому», – ответила мама.

Йоона состроил рожу, которая меня бесит, и он это знал. Он сунул язык под губу.

Я заявила, что, если Йоона хочет есть, пусть он и готовит.

Мама попросила, чтобы мы оба замолчали.

Я сказала, что замолчала, но заметила, что голос у меня плаксивый и жесткий.

Йоона заметил, что он вообще спокоен и единственный, кто тут орет, так это его сестра. Он принял невинное выражение лица. Святоша.

Вероятно, я начала вопить как резаная. Этого он, конечно, и добивался.

Мама заткнула меня таким воплем, что в ушах у меня как будто море загрохотало, а потом снова стало очень тихо.

Когда вода вскипела, я высыпала туда пачку готовой пасты. Она быстро приготовилась. Я слила воду и положила пасту обратно в пустую кастрюлю, добавив баночку готового томатного соуса. Он не особо пах помидорами, гораздо больше запах напоминал потный носок, но зато еда была сделана быстро.

За столом я завела разговор о Two Dimensions. Мама сначала подумала, что это какой-то магазин одежды и спросила, что мне нужно купить. Она предложила сходить вместе, потому что ей тоже надо было что-нибудь клевое.

Шоппинг был единственным занятием, которым мы занимались вместе. Мама всегда была готова отправиться за покупками.

От папы, с тех пор как он пришел с работы и до этого момента, пару раз было слышно лишь бормотание, но тут он заинтересовался разговором и спросил, что это такое мне якобы опять надо.

Я не люблю слова «якобы» и «опять» из уст папы.

Папа напомнил, что я только ходила за покупками, и заодно прикинул, что у меня и так уже слишком много одежды.

Понятное дело, тут память его не подвела. Обычно она не такая ясная.

«В смысле слишком много?» – парировала я.

Папа ответил, что его утверждение основано на том, что моя одежда не влезает в шкаф, хотя он, по его мнению, довольно вместительный. Мои кофты и штаны, как он считает, лежат под кроватью и на ней, на спинках стульев, даже на книжных полках. Везде. Папа считает, что на полу вполне хватает ковров. Не стоит по ним лишний раз ходить, собирая одежду.

Это была папина манера вмешиваться в дела. Он вполне умел возражать, если кому-то что-то было нужно.

Маме не понравился его тон.

Она заявила, что знает, сколько и какая одежда нужна каждому члену семьи.

Папа состроил мину, подготавливая ответ, но я успела вставить, что не в магазин собираюсь, а на концерт.

Я рассказала, что Two Dimensions – это музыкальная группа, и что Лила летом поедет в Стокгольм на их концерт. Сообщила, что тоже собираюсь поехать.

И пока никто не начал выступать против моего плана, добавила, что Лилина мама тоже едет. Не знаю, откуда это придумала. Я сказала, что мы бы не отправились одни на пароме и в отель одни бы не поселились, потому что мало ли что.

Маме не обязательно было проявлять заботу и анализировать возможные опасности. На самом деле она была довольна, что я уеду и дома станет тише.

Я положила в рот пасту и пожалела о том, что соврала. Вряд ли мама Лилы поехала бы с нами. Она не могла выйти из дома даже на лестничную клетку. Я не знала, можно ли нам вдвоем ехать на пароме или же с нами должен быть взрослый, но все прояснится, и мы что-нибудь придумаем.

Я предполагала, что папа станет объяснять, что билет – это только маленькая часть от стоимости путешествия. Даже если я возьму дешевый, надо же еще есть и ночевать, и платить за все остальное. Еда стоит денег. Отель стоит денег. Такси стоит денег.

Все стоит денег. Нет более страшной судьбы, чем если приходится лишаться денег, с трудом добытых. Папа и его проповеди…

«Езжай», – только и сказал папа.

Я удивилась, почему он не отверг мою идею. Причину же поняла, когда он заметил, что ему все равно, что я делаю на свои деньги. По его мнению, я должна была сама оплатить свое путешествие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В Финляндии 10-ти балльная система оценивания в школах, пятибалльная в вузах (здесь и далее примечания переводчика).

Вернуться

2

Тростник, из которого изготавливают различную мебель и аксессуары для дома.

Вернуться

3

Популярный магазин мебели Sotka.

Вернуться

4

Дорогой магазин дизайнерской мебели различных брендов.

Вернуться

5

Художественный центр в Мянтухарью.

Вернуться

6

Один из лучших университетов в Скандинавии по направлениям компьютерные технологи, изучение природных ресурсов, бизнес и искусство.

Вернуться

7

Самый известный универмаг Лондона. Он считается одним из самых больших и модных универмагов мира.

Вернуться

8

Скорее всего, речь идет о памятнике учительнице Хельви Хонка перед входом в городскую библиотеку города Коуволы. На гранитном постаменте возвышается бронзовая фигура пожилой женщины в скромном платье.

Вернуться

9

Имеется в виду м/ф «Король Лев».

Вернуться

10

Средство для крепления объявлений или иных материалов на стену. Широко применяется в школах, офисах.

Вернуться