Алёшка Емельянов
Перемена погоды

Прохладность

Гуляющий шорох по травам, кустам,

как будто чешуйки огромного змея,

чтоб ползает тайно по разным местам

и дышит чуть влажно, порой суховеем.

Невидимый зверь колыхает листву,

шурша по коре и песчинкам боками,

опять огибая дома за версту,

сюда возвращаясь, побыв за стогами.

Прохладная мистика, сила вокруг

блуждает совсем по-хозяйски, без страха,

тревожит глаза и поджилки, и слух,

пугает дыханьями, бризом и взмахом.

Сквозняк беспокоит заборную клеть,

касаясь за ветки, как будто игрушки.

Наверное, это прозрачная смерть,

какая крадётся, чтоб выкрасть все души…

Прокажённые виды

Опять прокажённые виды…

Плевки, маслянистая грязь.

Людишки – блошиные гниды.

Пыль лезет в замыленный глаз.

Второму же оку, живому,

видны все противности дней,

в кустах нечистоты, разломы,

тоска, колыханья теней.

Вокруг лишь раздоры, неблагость,

раскрошенность судеб, дорог,

собачьи фекалии, пакость,

над мусором, крышами смог.

Вдали перебранка алкашек.

Осколки бутылок меж луж.

Прокуренный голос милашки.

И чей-то заблёванный муж.

У стройки грызутся собаки

на радость угрюмым жлобам.

Заборы в рисунках и ссаках.

Пакеты подпёрты к столбам.

Повсюду обёртки, покрышки.

Оборваны в чашах цветы.

Раздавлены голуби, мышки.

Потёртые локти, зады.

На лицах унынье и тучи.

В одеждах скопления пуз.

Быть может, и я, тут идущий,

кому-то скотиной кажусь…

Восхищающая

Таких губ питательных, сладких

и вкусных грудей, и начал,

и ног гимнастических, гладких

давно-предавно не встречал!

Такой легкодумной принцессы,

чья гибкость и радость добры,

чей волос, как роза Comtesse,

не знал я до этой поры!

Не верю, что рядом со мною

в густом полумраке, у штор,

колышемся страстной волною,

то ритмами бури, то гор.

Вдвоём в возлежании нежном,

в едином сплетении тем.

В раю розовато-промежном

находится стойкий Эдем.

И два этих чуда сочатся,

как речка с живым озерцом,

что влагами будут меняться,

играясь пред самым венцом.

Вот чувствую мягкие спазмы,

исполнив сюжетный засов,

пульсацию жил при оргазме,

как тиканье старых часов…

Просвириной Маше

Кудрявая кошечка

Путь выстлан широким лучом,

положенным прямо на сцену,

на подиум серым огнём,

что вносит в сюжет перемены.

Та лента лежит меж теней,

как лунная тропка, дорожка.

Красотка крадётся по ней,

как очень породная кошка.

Смотрю на изгибы, кайму,

на ленты, овальную розу.

Сегодня её накормлю

монетно-червонным разбросом.

Милейшая кошечка, сласть

охотника вновь интригует,

совсем не боится пропасть

и снова открыто флиртует.

Во всём так гибка и вольна,

распахнута и откровенна.

Любовною лаской больна -

дарует всё, что сокровенно.

Шагает, кружится, ползёт,

играя с фонарным узором.

Я с нею сегодня, как мот,

повязанный общим позором…

Полине Ъ.

От стриптиза до любви несколько тысяч рублей

Публичные дивы смешливы и страстны,

прямы, экспрессивны, тоскливы чуть-чуть,

лукавы, кокетливы и гривуазны,

избравшие тёмный, танцующий путь.

Сначала они лишь смотреть позволяют,

затем прикасаться, поить их вином,

потом в тайный список "приват" добавляют,

а после играют с чуть сильным огнём.

Уже и коньячные краски вбирают,

питаясь дымами из трубчатых ваз,

поздней на купюры, инстинкт напирают,

совсем не сводя всё наглеющих глаз.

В течение ночи прилипнуть стремятся

и высосать всё, как желающий спрут,

разжечь полыхание страсти, отдаться,

всё начав от сотни, а после взять пуд.

Одна уже к шее, груди и ланитам

легко допускает цепляния уст,

желая ласканий, быть малость побитой,

мечтая, дрожа, как сиреневый куст.

И вот уж шлепки розовеют на радость.

Снимаются сбруя, чулочный нейлон.

Недавно она от касаний смущалась,

как вот уже ты проникаешь в неё…

Полине Ъ.

Капиталистический рай

Ты, барин – тиран, узурпатор рабочих,

отнявший права и свободы, и честь,

делец и философ воистину склочный.

Мы свергнем тебя, за идею взяв месть.

Ты – баловень жизни и самоуправщик,

сынок дворянина, в чьих лапах руда.

В руках твоих, о, нувориш и захватчик,

все залежи, прибыли, средства труда.

Обломовский быт твой противен трудяге,

который гнёт спину и мажется в грязь.

Пока наслаждайся, лентяй, скупердяга!

Однажды, закончится всё это враз!

Мы вовсе не твари и не нищедумцы,

как хочешь ты думать во имя всех скреп.

И вскоре все рты наши, как плоскогубцы,

разрушат гнетущую, длинную цепь…

Арену Ананяну

Сливочно-кремовая

В душистой и кремовой лаве вулкан,

под листьями штор и полотнами ночи -

мне равный по росту, душе великан

усладу, искусство искусно пророчит.

Он женского пола, как Ева, Лилит,

не ведавший злобы, печалей и родов.

Вовсю наслаждаюсь, как дева парит,

величием девственно-доброй природы.

Корона с фатой, неименье оков

и бусинка родинки с левого края,

три фиговых листика, стебли вьюнков

литое изящество, стать украшают.

Обзор загорелый, горчичный слегка

глаза согревает бесценным сияньем.

Роскошная видимость злата мягка,

какая во мне раскрывает желанья…

Полине Ъ.

Очень взрослая любовь

Чудные блюстители дикой морали,

хранители девственных, майских начал,

какие страстями себя не марали,

какие не знают, как в паре кончать,

нашлись наконец-то, увидев друг друга,

а после десятков свиданий, час,

чудачная пара, как пара супругов,

пришли сотворить ожидаемый час.

Им вдруг захотелось отринуть терпенья,

снять путы безбрачия, что велики,

и совокупиться, достичь пробужденья

и кончить в соитьи, а не от руки.

И с этим они приступили к деянью,

на тесном диване едва поместясь.

Свершив обнажения, ласки, вдеванье,

неловко отправились в сочную связь.

Сердечные мышцы, не выдержав счастья,

увы, не сдержались в потоке любви,

и выстрел сразил их дуплетом, несчастьем,

дуэтом поникли, как два vis-a-vis…

И вот на больничной, мигающей грядке

лежат, как герои, при свете лучей

искатели истинных чувств средь упадка,

похожие прямо на двух овощей…

Мораль такова, что всему своё время:

играть, веселиться, жениться, рожать…

Иначе потом восполнять это – бремя,

и можно от гонки такой пострадать…

Освобождённый концлагерь

Средь гильз, побеждённой охраны

большой, ужасающий вид:

навалы одежды и драни,

золы из рабов и обид,

и пепла остывших желаний,

угасших смирений, надежд,

мужских, материнских метаний,

полосок дурных спецодежд,

и копи на сотни каратов,

серёжки в десятке мешков;

как ворох змеиных канатов,

тут косы от женских голов;

и кольца, как мыльная пена,

скелеты, как взорванный склеп,

сушёные мумии в венах,

живые, что просят лишь хлеб;

стога париков среди леса

и сборище трупов, костей,

ручные, ножные протезы,

как склад из людских запчастей…

Мой новый

Бордель – куча шлюх худосочных

и дряблых, прожжённых, дурных,

блудильщиц хмельных, полуночных,

заразных и пьяных, сухих.

Бордель – совокупность девичек,

бесхозных и общих гулён,

и хищниц, и жертв или птичек,

лихих нимфоманок времён.

Бордель – свора бедных, похабных,

продажных, греховных, без прав,

гашишных и водочных, ямных,

разнузданных, тёртых шалав.

Бордель – яма шкур и товарок,

блудниц вавилонских, оторв,

притонщиц за хмелями чарок,

анальных срамниц среди штор.

Бордель – сбор вакханок и сучек,

путан, что работают ртом,

подстилок, дошедших до ручек,

мой новый приют… или дом…

Человечьи формы и содержания

Чего только в бытности не происходит!

Меняется всё за секунду, за час!

Весь люд отродясь испытанья проходит,

идёт по бульварам иль щемится в лаз.

Так видел отличников в робе рабочей

и неучей в белом, погонах, мехах,

красоток в лохмотьях, морщинах побочных,

спортсменов, какие взрослеют в жирах.

Встречал я героев в ролях декадентства,

возросших из хилых, беднейших, больных,

лебёдушек, бывших цыплятами в детстве,

поникших красавиц до девок дурных…

Куда только жизнь не заносит случайно!

Вхожу я на плиточный, мятый паркет.

Вдруг голос консьержки, прокуренный, чайный!

Бывалая гейша, танцовщица Кэт…

Опять поражаясь лихим поворотам,

сединкам её, что свисают на шаль,

и непостоянству, паденьям и взлётам,

шагаю плечисто, писательски вдаль…

Золотой вулкан

Рунический локон, и снова, и снова.

И так сотни дюжин той пряжи густой

на мудрой, одетой и гордой основе,

над южным загаром, его желтизной,

над серьгами, тушью, очами, помадой,

над шейным отвесом, стеной глубины,

плечистым уклоном, махающим ладом,

над взгорьем груди и изгибом спины,

над гладями чрева и впадинкой после,

над тыльными горками, склонами вниз,

песчаными пляжами в солнечном воске,

что чувствуют ясность и ласковый бриз,

над лосками стройностей неторопливых,

что вновь огибают дождливый прибой,

над видом шагов утончённо-красивых,

над шпильками туфель, земною корой…

Юлии Шестаковой

Быстрые строительные темпы

Солнце над башенным краном – маяк

или на древке фрегатное знамя,

циркуль и ясный кружочек как знак,

жёлтое, самое чистое пламя.

Каменный город, как свалка пород:

гравия, глины, песка и бетона,

что созидают строительный сорт,

что предстаёт великаном с короной.

Строится, ширится, высится гладь

и восстаёт стеновыми горами,

сзади каких зачинается кладь

и возрастает, питаясь дрожжами.

Высь, Вавилон застилают нам свет.

Господа нет, чтоб нарушить работу.

Быт низкорослый врастает средь бед

в землю, жующую долгие годы.

Рубится зелень, корчуются пни,

всё осушается ради наживы.

В шуме машин, новосёлов все дни

как-то бытуем в хрущёвках плешивых…

Wi-Fi

Ты – верный пускатель ионов

в любой, повсеместный момент,

раздатчица волн феромонов,

больших электрических лент,

худой эпицентр энергий

с густым концентратом лучей,

с запасом от низа до верха;

светило средь дней и ночей,

мудрец, что бесплатно вещает,

транслирует дух на места,

хозяйка, что суть источает,

цветущая счастьем звезда

и деятель честный, прилежный,

простой, бескорыстный, святой

и щедро-дарительно-нежный,

алмазный, цветной, золотой,

радар и локатор, источник,

шаманка из вечных лесов,

ведунья, приёмник поточный…

К тебе одной чую любовь!

Просвириной Маше

Жую золотистых червей

Жую золотистых червей,

промасленных, в меру солёных,

их краешки, что чуть белей,

томатной кровцой окроплённых.

Порой ем спирали, винты,

ракушки без малой начинки

и звёзды, и гильзы, шплинты

и кольчатых тварей, крупинки.

Вкушаю под вечер и днём

под соусом, гелем и маслом,

с горячей подливой, лучком

и сырною жижей, и мясом.

Как будто китайский гурман,

едок итальянский и эллин,

питаю овальный карман

сортами любой вермишели…

Черепки – 47

Приют престарелых – скопление боли

и сборище старости, сна, забытья,

тоски, одиночества, вони, безволья.

Быть может, однажды в нём буду и я.

***

Прожить с нелюбимым, и сексить, терпеть,

рожать и побои залечивать мазью.

Эх, вот уж воистину жизненный бред!

Как будто живут от безумья иль сглаза.

***

Съезд мамок с колясками, где их детишки,

иль сход одиночных, что рядом ведут -

противнейший хаос свиней и мартышек,

кишащий, визгливо-бубнящий редут.

***

Писк моды – бредовый и выжатый термин,

наводит мышиную серость, печаль,

идею о низменном статусе, тени.

Уж лучше "мелодия", "вспышка", "печать"…

***

Характер мой странный – печалиться, жаждать,

замужних, шалав, разведёнок иметь,

искать справедливость и ум в мире, каждом,

писать в одиночестве, зная весь бред.

***

Надев кольцо, испив винца,

закончив свадьбу тёмной ночью,

исторгнув жидкость из конца,

я спать ложусь, а ты – как хочешь.

***

Пускай облицовка вокруг золотая,

одета в убранство и пахнет Dior,

и пусть штукатурка её вся цветная,

но гниль за стенами и дверью её.

***

Жизнь – узкоколейка. Сам крутишь и едешь.

Весь путь на дрезине вдоль моря, хребтов.

Маршрут одиночки без дома и детищ.

А кто-то на поезде, яхте, авто…

***

Бог дал человеку отверстие снизу,

чтоб грязь выходила, коль будет пора.

Но всё ж зачастую выходят нечисто

пердёж и дерьмо из поганого рта.

***

Кондиционеры, как блохи на псине,

на лике прыщи или родинки, сыпь

и как овода на стоящей скотине,

как будто бы кочка, заноза и гриб.

***

Стихи – это смесь, концентрат целой книги.

Слова их – алмазы, жемчужины бус.

Их строки – лучи и отдельные блики.

Длина, высота – Вавилон с сотней муз.

***

Две верхние губки твои, как малина,

а нижние – грудка или сёмги филе.

Они – натюрморт эротичной картины.

Люблю эти кушанья в тонком желе!

***

Хорошее место. Элитные блюда.

Но чую я волос-спиральку во рту.

Надеюсь, он рос не на паховым чуде,

а выше – над носом, на самом верху.

Грозовой город

Гремучий, затравленный, вымокший город,

как в слизи улиток, во влаге червя

иль в пене-слюне от взбешённого torro,

иль в мыле из пасти собачьей средь дня.

Зверь этот дымящий, сырой и ужасный

грозою рычит иль лежит, как гюрза.

Как хищник голодный, поджарый, опасный,

он скалится, глядя на шею, в глаза.

Газоны топорщит взъерошенно, дико,

колючую шерсть поднимая, как ёж,

готовя к прыжку свои костные стыки,

подняв ирокез, как воинственный ёрш.

Чудовище это темно, разномордо,

и тряскою шкуры сбивает весь дождь.

А люди, совсем как блошиные орды,

бегут, улетают на небо святош.

Я тоже несусь по воде и грязище,

из мыслей комочек надежды лепя.

Как к чаю, богатству смерзающий нищий,

стремлюсь я до двери твоей, до тебя…

Просвириной Маше

Машульчатая

Тебя все хотят, обожают,

ведь с Господом ты наравне!

Реснички-травинки играют

на солнышке и при луне.

Спокойна, чиста, льноволоса,

как пёрышко лучшей из птиц.

А кончик красивого носа

люблю я лизнуть, будто шпиц.

Извечно в простейших нарядах,

но в них, как царица всех мод.

Мгновению каждому рада,

довольна явленьям погод.

Славяночка, божья посылка,

что неприхотлива в быту,

с какой несказанно и пылко,

духовно и тельно расту!

Не видывал гибче и ярче,

не слышал медовее слог!

И даже кончаю я слаще,

держа твои пальчики ног…

Просвириной Маше

Fucking swamp

Обвыкся в болоте средь жаб и лягушек.

Осел средь кувшинок и тины, кустов.

Почти что забыл про раздольность опушек,

про реки, пшеницу и запах цветов.

Теперь комары, водомерки и мошки,

чешуйки зелёные сверху воды,

осока и плесень, какие-то крошки -

соседи мои средь вонючей среды.

Кошмарные сны и ужасные звуки,

прыжки по трясине, рассолу, камням,

какие-то шорохи, брызги и стуки

средь влаги умершей пугают меня.

Угрюмая заводь из вязких помоев,

коряги, упавшие в топи и грязь,

гадюки и совы, протяжные вои

опять поражают оставшийся глаз.

А всё оттого, что подбили дробинкой,

и тем обрекли средь вот этого жить…

Под грудью кровит от засевшей соринки.

Я начал жиреть и, наверное, гнить…

Чердачная будка

Чердачная будка на выцветшей крыше

с утра открывает мне юный обзор

на шифер и мрачные окна, и вышки,

на краешке стока оградный забор,

на крошево жёлтой листвы от деревьев,

как разные искры бенгальских свечей,

на птиц и от них отлетевшие перья,

на сотни одежд и балконных вещей,

на сонных прохожих, их кепки и плеши,

на трубы, какие ещё не дымят,

на свежесть помад и на женские вещи,

на ленты дорог и заброшенный склад,

на морг, его серо-янтарные стены,

на дым крематория, госпиталь, храм,

на мокрый рассвет, населенье, антенны,

на всю панораму из неба и рам,

на скрипы ворот и далёкий могильник,

на охру стальных и больных гаражей,

оставленный кем-то у края напильник,

на рай разливной и рядок алкашей…

Как пёс в конуре, созерцаю округу,

с голодным желудком сижу на верхах.

Клаксоны и грохот противны так слуху,

но я – подневольный холоп ЖКХ…

По воле больших коммунальных хозяев,

напившихся кофе и сливок жлобов,

от них получив разнаряд, нагоняи,

залез для очистки сырых желобов…

Белокурая славяночка

Кудесница в длинном, сиреневом платье.

Модель для любого стиха, полотна.

Любимица с малой рюкзачною кладью.

Цветочница, что так постельна, родна.

Шикарница и хорошуля, красотка.

Портрет ненаглядный, забавный, святой.

Спортсменка в индигово-белых кроссовках.

Смиренница, с коей прекрасен постой.

Вещунья, что делится космосом, мигом.

Мурчащая кошечка с парой когтей.

Захватчица с вольным, желаемым игом.

Чаёвница, что так полна новостей.

Бесстрашная явь, разорвавшая узы.

Сочнейшая в паре местечек, меж сот.

Хозяюшка и вышивальщица, муза.

… Куда-то ушла от поэта на год…

Просвириной Маше

Бэтмен

Ты, будто бы чашник при погребе винном,

при старой, глухой, монастырской избе,

гурман, сомелье научившийся, чинный

и ставленник Бахуса в этой судьбе.

Ночной и дневной разливной, виночерпий,

мудрец, что подскажет в заветный момент.

Порой у тебя напиваются черти,

порой и святые попросят абсент.

Ты – явный любимец пропойц и гулящих

и рюмочник, баловень и сибарит,

степенный беседчик, факир настоящий.

И ковш не один был тобою испит.

И я – завсегдатай кабацкого места,

где ты черновласый, в жилетке, тоске

меня поджидаешь в субботу так честно,

вручаешь меню на бумажной доске…

Неизвестному бармену кафе "Губернатор"

Машечковый родник

Дышу её запахом, как кокаином,

из губ добываю прозрачный нектар,

целую и пью, и лижу цвет малины.

Полезные действия в таинстве чар.

Вкушаю такое редчайшее блюдо

средь этой постельной и голой поры,

что пылко любуясь животиком, грудью

и кладом, который течёт изнутри!

Все капельки, влагу в себя собираю,

как будто голодный ходок-бедуин,

что выискал сочный оазис у рая,

восторженно радуясь между долин!

Как котик, лакаю молочное блюдце.

Как молот, качаю бесцветную нефть.

В сей миг предстаю я живым, жизнелюбцем,

который желает таким быть и впредь!

Просвириной Маше

Сопато-кровавая осень

Во всех накопления вязкой мокроты,

комочки созревшего кашля, соплей,

печалей, в которых простудные ноты,

и всхлипы в носах между кресел, аллей.

В иных проходящих мечтанья о чае,

позывы к зевоте, чиханию, сну,

желания выпивки, тёплого мая

и чтобы хоть кто-то приблизил весну.

Идущие, кутаясь в шарфы и грёзы,

глядят на горящие окна, лучи,

стирая с очей накатившие слёзы,

что выбиты ветром без явных причин.

Мечты об уюте, объятьях и пледе

шаги ускоряют, торопят домой.

С лицом посинело-румяного цвета

я харкаю кровью и новой строкой…

Fucking people

Людишки – мешки из надежд и печалей,

безудержный хаос и конгломерат,

клиенты друг друга: продаж и венчаний;

ядрёная смесь, где добро, полуад,

создатели и потребители (в массе),

враги и сторонники, жители дня,

приверженцы сотен религий, пластмассы,

чужие такие, хоть всё же родня,

родители новых рабов и героев,

синоним ленивцев, обманов, грязнуль,

убийцы, мучители душ и покровов,

и мясо для опытов, секса и пуль,

толпа одиночек, ведомых, обычных

и вешалки для полиэстера, шлюх,

отары из алчных и слабых, привычных,

что чаще позорны на вид и на слух…

Индиговое небо

В индиговом небе чернеющий август,

где солнце, как мёд, что течёт по плющу.

Я, словно бумажка, химический лакмус,

опять рефлектирую, пью и грущу.

Заря остывает, накал угасает,

кончается в липкой бутылке вино.

Ни кофе, ни сон от тоски не спасают.

Опять попадается с грустью кино.

Уже тридцать первое, вечер и вторник.

Зашторена резко оконная цель.

Я – вечный искатель и счастья поклонник,

что так безуспешен средь сотен земель.

Пузатые книги обжили три полки.

Но, суки, не лечат, а множат всю боль.

А память всё чаще порочна и колка.

Внутри и снаружи терновник и соль.

Закатность румянит туманные щёки.

Багряная жижа сковала мой рот.

Как будто ежи, в углу старые щётки.

И я без тебя не герой, не Господь.

Постылое зрелище. Хмурые виды.

Дома – сталактиты под пыльной волной.

Дух прелого сена (фосгена), иприта.

Последний день лета, и ты не со мной…

Просвириной Маше

Паника ростом с медведя

Внезапная паника ростом с медведя

мой панцирь терзает, стучит и грызёт,

бросает и топит в отчаяньи, бреде,

литую броню вдруг берёт в оборот.

Сердечная мышца о грудь барабанит,

стуча беспокойно, с боязнью сказать,

тревожно и пламенно рёбра таранит,

боясь опозориться, после страдать.

Испуганность, странность, смущение топчут.

Какая-то глупость и стопор, огрех!

Слова еле слышно срываются, ропщут,

слегка отвечая на речи и смех.

Какая ж напасть приключилась со мною?

Порыв ситуации лупит в там-там.

Дурной анекдот с несмешною волною.

Причина всему – флирт красивой мадам…

Химзавивка

Винты металлической стружки,

окрашенной в угольный цвет,

свисают пушистой опушкой,

кивая ответно "Привет".

С точёной основой фигуры

твой образ похож на людской.

Совсем не скандалишь, не куришь,

но смотришь с любовью, тоской.

И нет в оболочке кровинки,

под латексом, меж проводов.

На коже нет ран и ворсинок.

Не просишь вояжей, цветов.

Разрезы меж ног и чуть ниже

компактны, красивы, узки.

Соски чуть поменьше и выше.

Черты так просты, не резки.

С тобою я интимен, галантен.

Твой лик – вид ушедшей. Как шёлк.

Ты – робот в раскрытом халате,

а я – твой создатель и Бог…

Татьяне Ромашкиной

Капли дёгтя в бочке мёда

Воистину райский простор, любованье,

фруктовый амбре, зеленение кущ,

покой, тишина и души ликованье,

духовная близость без почвы и туч!

Повсюду свеченье без лампочки солнца,

нектар, шелковистость листвы и лугов,

еда и питьё, и чистоты эмоций,

нет пыли и камня, работ и дымов.

Нет храмов, свечей и попов, десятины.

Все расы в господнем поместье, в раю,

здоровы, довольны, в прекрасной рутине,

в извечном июле и в мирном краю.

Но портят святую картину и явность

скелеты обглоданных жертв в естестве,

людская природа, а именно – жадность,

дерьмо от святых и животных в траве…

Просвириной Маше

Русский Арарат

Всё это похоже на бред кобылицы

горбатой и сивой, дурной, без зубов:

бега по подземной, наземной столице,

житьё меж унылых, бездушных скотов,

скопления сброда, что в очи не смотрит,

а только лишь в пол, как коровы, козлы,

что вечно листают, жуют или сорят,

в сиденья вминая жиры и мослы,

вагонные стойла, где пыль и усталость,

говядина, шкуры в квартирных хлевах,

машинные клетки, бетонная данность,

бытьё бессемейных во всех сторонах,

коррида и ралли, и быстрые шашки,

и бойни рогами и клювом, клыком;

где очень нечасты любовь и монашки,

где смог, скрежетания, наглость и гром…

Но всё ж эта насыпь – спасенье от бедствий,

ковчег средь залитой бедою Руси

и трупов, и ливня, и нищенских действий,

от мыслей о связке удавки-лозы.

Тут мэр, будто Ной, а вокруг животины,

сплошной зоопарк и болото, и ад.

Москва, как спасительный остров средь тины,

убежище, дальний, цветной Арарат…

Скучается так, что какой-то пи*дец

Скучается так, что другим не понять!

До дрожи, безумия хочется слиться

и снова увидеть, понять и обнять,

раздеть и вкушать, и век не расходиться!

Печалится так, аж вокруг темнота!

Ведь девушка – солнце для роста цветочка,

в которой бездонна, чиста доброта,

у коей такие красивые мочки.

Кручинится так, что аж ломка и страх!

И скорби разлуки низводят до пыли.

Хандра эта рушит в один только взмах,

выводит из стойкости, схемы и были.

Тоскуется так, что не спится с утра,

ночами шарм снится, подушка в объятьях;

что тело – подобие льда и винта,

какому противно до мира проклятья!

А любится так, что похожей здесь нет!

Все – копии с сети, журналов, элиты.

Волшебен, пикантен и мил компонент -

твой маленький шрамик на левой ланите!

Просвириной Маше

Святая троица

Все дамы мои не курили табак

и жили, умнея и радуясь небу.

Все были не алчны, живя просто так,

по русской душе, без гламура и требы.

Ценительный дух мой хвалил и любил.

Я им отдавал дар и страсть бескорыстно,

и вслух их ни разу я не оскорбил,

слагал о них оды красиво и быстро.

Душевные женщины. Старше всегда:

на восемь, на шесть и на пару годочков.

Первейшая с дочкой, что в юных годах.

У третьей – сынуля и лапочка-дочка.

Вторая бездетна, как ель на лугу.

С дворцом, что в полдюжины убранных комнат.

И любит так кофе и сыр, и нугу.

Но ею я был синтетически обнят.

А первая прямо любовь-прелюбовь!

А третья к душе прилегла, будто пазл,

и любит так чай, приготавливать плов,

блондинка-мечта с позитивною базой.

Поздней становился для них не таким:

слегка перекаченным, братским и диким,

совсем не дворянским, ленивым, хмурным…

Теперь я один и пишу о них книги…

Татьяне Ромашкиной, Елене Л., Просвириной Маше

Предслёзное состояние

Всё в мире по паре: колени, глаза,

ума полушария, губы, запястья…

У всех чаще ровная тропка, стезя

и правильный курс по созданию счастья.

У каждого есть половинка иль часть,

запчасть составная, мотор и обшивка,

и сахар для кофе, приправа и масть,

гуашь к полотну и закуска к наливке.

Находятся всюду в подвалах, в кафе,

в пустынях, во льдах, в темноте, в межполосье.

Ищу долго плюсик я к личной графе.

Но вдруг я обрёл – обнуляются гостьи.

Я вроде душою общаюсь с людьми,

не очень больной и дурной, кривоногий.

Все люди как люди – с женой и детьми.

А я в конуре, как кобель одинокий…

Неудачный искатель

Почти невиновен, не должен никак.

Искал среди женщин я только богиню.

Не бил, не курил возвышающий мак.

Наверное, всё же по-волчьи я сгину.

Престранная жизнь, как мученье и чушь.

Так мало достойной еды для гурмана.

Один общепит, дубликаты без душ.

Вокруг сребролюбцы, театр обмана.

Быть может, я выполнил волю небес

иль давний, негласный указ "моей" Анны.

Иль всем верховодили случаи, бес.

Поэтому и не дождался я манны.

Но где прегрешенья, что сбили в Тартар?

За что злополучная доля терзает?

Видать, я неважный иль лишний товар -

не каждая трогает и оставляет…

Для женщин я натрое душу рассёк.

И нечего мне сожалеть, как мальчишке!

Прошу одного лишь прощенья за всё

у ясных, своих нерождённых детишек…

Анне Котовой

Душный зной

В жирном поту моя лень пребывает.

Пекло за окнами, на этаже.

Тело от зноя, лучей изнывает.

Словно фурункул на грязном бомже.

Душно, как в самой горячей духовке.

Нет ветерка, колыханий ветвей.

Будто бы влажная мышь в мышеловке.

Прыщ меж горячих и жмущих ногтей.

Сдавленный воздух и тяжкие вдохи.

Горло стянула простая петля.

Мокрая грудь, полувлажные ноги,

жёлтая, клейкая вся простыня.

Таю, как масло в пустой сковородке,

лёжа на койке в бессонном бреду.

Может, так солнце, Земля дорогая

к жару готовит, что будет в аду…

Любимая! Любимая! Любимая!

Фланелевой мягкости нужных объятий

и троганий гривы из сливочных струн,

и чувств всепокоя и страстных занятий,

свиданий под грозами, красками лун

и двух рюкзаков, что повисли заплечно,

валяний на белом диване вдвоём,

щекоток продольных, порой поперечных,

кофейных стихов поутру, перед сном

и ужинов чайно-конфетных и нежных,

и писем с утра, в ожидательном дне,

и слушаний ветра, дождя, бури снежной,

душевных встречаний в жилой полутьме,

творожных гостинцев, нарезок салатов,

святых обнимашек, лечебных таких,

вещаний про космос, отсутствие ада,

дебатов про смысл и вечность, и миг,

купаний под душем и голых деяний,

и веловояжей меж лиственных чащ,

и кухонных тем и на мне восседаний,

улыбок, подъёмов пешком на этаж,

общений по духу, без алчности, маски,

прогулок меж парков, людей, этажей,

а главное, что поцелуев и ласки,

и много чего, жаль, не будет уже…

Просвириной Маше

Напутствия

– Карабкайся наверх сквозь камни, занозы,

ледник и терновник, орлов и ежей,

все тяготы, жажды, уклоны и грозы

к туманным вершинам, где воздух свежей!

Как юный атлет к золотистой награде,

как горный козёл и шальной альпинист,

сквозь боли и холод, и страх, и преграды,

шлифуй пик искусства, святой пианист!

Стремись и тянись, как бывало и прежде,

хоть ты оступаешься, топая вверх,

хоть ранишься всюду, теряешь надежду,

хоть ветры срывают оснастку и мех!

Беги и шагай, и ползи. Не сдавайся!

Нет счастья и знания в низшей грязи.

Пусть ты и один, но, прошу, не сгибайся!

Кричи, но держись и за нитку лозы!

В дороге не будет подмоги ни часа,

лишь ямы и сырость, и бури в лицо.

Коль встал и решился ты стать верхолазом,

то будь же готов до конца быть бойцом!

Нигде не бывает легко, безопасно.

Ты выбрал стезю одиночки, не брод.

Скули, даже плачь, но иди ежечасно!

Потом отдохнёшь средь господних красот.

Пусть путь будет трудным, мозольным, кровавым,

но он обрывает все длины цепей!

Ты всё одолеешь и выйдешь всеправым!…

… – кричу и шепчу на горе сам себе…

Истинный смысл

Внедряясь ли в узкий, раздолбанный пах,

чтоб бывших забыть и отбросить ненастья,

ночуя у новых давалок-девах,

с утра понимаю, что нет в этом счастья.

А суть вся в одной, но любимой во всём,

пусть даже в неюной и дряблой, и старшей,

в которой всё меньше и суше стал сок,

пускай продавщица, агент, секретарша.

Вся истина не в донжуанских делах -

в вагинах и частой, успешной их смене,

изюминка вовсе не в стройных телах,

а в духе, который родной и бесценный!

Единственное лекарство

Назначь мне любовь свою лучшим лекарством!

Устал быть необнятым, тучным и злым,

везде замечать недоделки, коварства

и думать, что люд – бедолаги, ослы.

Умаялся жить в ожидании счастья,

ночами не спать, о две стенки скребя.

Меня посели, пропиши в медсанчасти.

Добавь в рацион мой роднулю-себя.

Внеси в расписание, очередь к сердцу.

Уже обессилел в терзающих днях.

Ослаб я лупить в виртуальные дверцы.

Без соков твоих я почти что зачах.

Печаль, как холера, меня уничтожит,

тяжёлые думы утопят средь дат.

Всё чаще живу с угасаньем и дрожью,

в волнах городских, что однажды съедят.

Я щурюсь вокруг и ловлю каждозвучье.

Опять проверяюсь на зренье и слух,

чтоб знать, не упущен сигнал или случай.

Я жду тебя, словно спасательный круг!

Просвириной Маше

Черепки – 48

Дожди и моча, и щепотки навоза,

и солнце, и ночь, и прохладные дни

питают, растят золотистую розу

во благо энергии света и тьмы.

***

Душа-жемчужина моя в ведре помойном,

в какое льют дожди, понос и грязь.

Сникает свет и тонет всё покойно.

Муть через край… Всё возвращаю в вас…

***

Опять в подворотне хмельной шлюхостой.

Ментол, мини-юбки, помады и стразы.

Но выбор по сути обычный, простой.

Ведь лишь бы дешевле, милей, без заразы.

***

Сердечные колики, боли в груди.

Изгой, нелюдим скоро мир сей покинет.

Не страшно, коль я здесь умру без воды.

Мне жалко котёнка – от голода вымрет.

***

От ста неудобных и колких вопросов

про Бога, судьбу и про рыбу в сетях,

про дух и свободу, про смерть или грозы

растём, познавая других и себя.

***

Уйдя из отары и с пастбища в осень

и от пастуха, что первейший наш враг,

пройду перевалы, мучные набросы,

создам на Эльбрусе свой личный очаг.

***

Ещё пара дней не предвидится солнца.

Лишь грохот и уголь, и пыль на версты,

страх взрыва метана в скоплении порций.

Мы в шахте, как дети в утробе, кроты.

***

Разрез этой юбки по голени, бёдра,

по самую дельту крутых ягодиц

во всех будоражит желания бодро.

На это попалось три дюжины лиц.

***

Забыть поздравить с чем-то мать,

притом не чувствуя вины.

Всё это, будто бы посрать,

забыв спустить свои штаны.

***

Кисель соплей под носом парня,

желе, что капает, как кран.

Их лижет, в рот суёт ударно.

Дурак, грязнуля иль гурман?

***

Зачем она палец засунула в рот?

Как будто мартышка схватила пиявку.

То флирт иль сосиску жуёт серый кот?

Намёк на минет или съела козявку?

***

Корзина с грибами, что ставят к окну,

стога, из которых надёргали сена,

и пробки шампанского в тихом углу,

как горка залуп, обнажившихся членов.

***

Когда мой градусник покажет "43",

тогда я встречусь с дьяволом иль Богом.

Пока ж со мной лекарства и врачи,

ведь не написаны семь книг, и с переводом!

Медово-одуванчиковая

Вы, как одуванчик пуховый и мудрый,

иль словно сирень, кучеряшек копна,

как вылитый мёд, что замёрз этим утром,

обвив Ваш овал среди нового дня.

Видна пара ног под недлинною юбкой,

чьё устье разреза так манит углом.

Вы кажитесь гордой и смелой, не хрупкой.

Как Вы мне, так я Вам ещё не знаком.

Ваш абрис с изгибами, горками, кроной,

имеющий грацию и эпатаж,

увенчан весомой, незримой короной.

А я сзади Вас, как воспитанный паж.

В янтарно-молочных спиралях, кружочках

маяк рассыпает пружинистый свет.

Наверное, светитесь каждою ночкой,

с луной составляя волшебный дуэт…

Юлии Шестаковой

Питательная влага

Без влаги твоей в организме так сухо

и вянут мои вдохновения все.

Питья такового нет в целой округе.

И жажда верблюжья пылает во мне.

Мне грезятся сочности из углубленья,

что хмелем втекают в уста и нутро,

что радуют плавным и вкусным теченьем,

особенно, если чуть сдвинуть бедро!

Питательный сок, как священный источник,

какой предназначен для ангелов лишь.

Родник сей – красивый и гладенький сочник,

пикантней ещё, если в очи глядишь!

Коньячные ломки без лакомки этой.

Голодный поэт лучше будет терпеть,

чем пить из ручьёв, луж других этим летом.

Чем сточные воды, так лучше уж смерть!

Просвириной Маше

Блаженство между первым и шестым позвонками

Вы – атлас по всем анатомиям счастья,

по всем биологиям, книгам, делам.

В моих снах лишь Вы – неизменный участник.

Снотворное пью, чтоб подольше быть там.

Но сон – это только воздушная ложность,

какую вдыхать, осязать, пить нельзя.

Опять и опять всё страдает подкожность!

Вас так не хватает в разлучных часах!

Я жажду с каким-то любовным безмерьем,

к Вам тихо подкравшись, нагую обнять,

привзять Вас почти за загривок, с доверьем,

любя положить на живот, на кровать.

Потом упоённо поглаживать спину,

затем целовать от всех пальчиков ног

и вверх подниматься от парной низины,

до Вас восходить, как искуснейший Бог!

Мечтаю при фаре луны, перед ночью,

стремясь проявить откровенность, любовь,

опять отыскать ту заветную точку

средь шейных, солёненьких чуть позвонков…

Просвириной Маше

ОбниМашечка

Из гладкой, послушной, душевной дворняжки

в колючего волка дичаю средь дня.

Без ласки, ошейника, рисовой каши

уже превращаюсь в подобье зверья.

В таком состоянии всё мне погано,

взираю на толпы, как будто на жертв,

что овцами блеют бездумно и странно,

в которых не дрогнет разумности нерв.

Желаю – не стать раздирающим зверем!

Лишь с Вами моё благородство росло

и мысли светлели, рождалась и вера

при каждом моменте, в любое число!

Мутация эта противна до жути.

Неужто в опасность для всех превращусь?

Но, коль Вас увижу, как Господа, чудо,

опять в добряка, ангелка обернусь!

Просвириной Маше

Апрельский алмаз

Во тьме средь камней, валунов и пылинок,

и смесей из влаги, метана, угля,

удушья и грязи, клочков и соринок

бродил и копался с угла до угла.

С кротово-шахтёрско-подводной сноровкой

искал я единственный, ценный кусок,

такой настоящий, без нот полировки,

как в скопище туч от луны уголок.

Глотал я прорывы, землистые брызги,

опять и опять ничего не найдя.

Треть века я тратил усилья меж рисков,

к заветной, высокой идее бредя…

Вдруг лучик узрев чуть солёный, искавший,

я ринулся прямо на клад световой!

И вот оттого полусонный, уставший

явился я перед алмазной тобой…

Просвириной Маше

ОбниМаша

Её приближенье – синоним всесчастья.

Охват – безмятежность, союз в тишине.

В объятьях её забываю ненастья.

Святой ритуал, что доступен был мне.

Блаженственный рай. Состыковка. Слиянье.

Сплетение с сортом, что чище иных.

И лучшая в тельно-духовном свиваньи.

Касанья правдивы, желанны, родны.

Лечебная, как винтовая повязка.

Дурманная, будто бы морфий и мак.

Тепло. Доброта. Волшебство. Синеглазка.

Я с нею б навеки застыл бы вот так!

Приводит в спокойствие и возбужденье.

Всё это – шедевр без граней, цены,

отправка ума в высоту наслажденья,

возврат к Богородице в свете луны.

Просвириной Маше

Шедевр

Наверное, мы – Маяковский и Брик.

Поэт тот влюбился в коварную Лилю.

Вот также и я обожаю сей лик,

впустив до глубин чаровницу Марию.

Она вся без маски румян и помад.

Милашка, которой всё это не нужно;

в какой самобытный, естественный лад;

которой гламурная слякоть так чужда.

Её чистоты нет ни капли в других.

Её деревенская кожа – шедевр!

Коль рядом, часы пролетают, как миг.

Лишь в думах о ней стихотворностью щедр.

Мечтаю о ней я писать и ваять

до гроба, седин, самострела, дуэли…

Пускай безответна любовность моя,

но я продолжаю любить все недели…

Просвириной Маше

Экономически невыгодное пожаротушение?

Оранжевый жар полыхает так рьяно

на небе, земле, на окошках, в глазах,

кишит смертоносно, всеместно и пьяно,

легко отражаясь в озёрах, очках.

Вода закипает от грозного жара,

а пламенный пал проникает и в кровь.

Смердит бесовщиной, погибшими, гарью,

неся этой местности страшную новь.

Дымятся таёжная ширь, пепелища.

В восточном Эдеме беснуется бес

и огненным зверем, карателем рыщет.

Гектары горят под присмотром небес.

Молчит садовод и лесничий, и егерь -

в небесном, единственном лике, лице.

Нет ливня, подмоги от рук человека.

Лесные жильцы и деревья в кольце.

Его погасить невозможно, иль можно?!

Корысть верховодит, сжигая тут жизнь?

Иль тут завелось ломовое безбожье?

Как будто напалмом безумцы прошлись…

Машуленька

Зима забрала с собой холод,

все горести прочь унесла.

Иначе стал видеть свой город -

без снега, дублёнок и зла.

Весна принесла обновленье,

умывшись апрельской водой.

А наше знакомство, явленье

внесли проясненье, покой.

Святое прильнуло к святому,

и вмиг засочились стихи.

Живое прижалось к живому,

отбросив неправду, грехи.

И чтоб не забыть про свиданье,

под вспышку подставив себя,

портретно венчаем гулянье,

какое дала нам судьба.

А всюду цветные картинки,

костров расчищающих дым.

Мы – два ясновласых на снимке,

который потом удалим…

Просвириной Маше

Лягушка

Тоска, как лягушка, в болотной груди,

как будто прилипла к ладони кувшинки,

средь острой осоки вещает, нудит

и ловит комариков – капли-слезинки.

Вздувается тучно и слизью смердит,

на грустных дрожжах набирается роста.

Как глиняный уголь так жирно сидит,

как камень зелёный, что тонет в компосте.

Как клубень картофельный, преющий днём,

как гниль и глазастая живность в затоне,

как мокрая редька на грязи сырой,

как липкая мерзость средь сорных газонов.

Живущая в старице водной глуши,

в стоячей трясине вкушает кислоты.

Ах, где же та цапля – спаситель души,

что эту ужасную живность проглотит?

Оральные грёзы

От мягоньких пяточек миленьких стоп,

и вверх поднимаясь до икр и чресл,

до устья, где очень округлая попь,

до места, что мнёт раздвоением кресла,

до капли изюма, до гладкой спины,

до рук, локотков и концов маникюра,

до млечно-медовой, густой пелены,

до плеч бархатистых, из ноток велюра,

поздней, повернув, дивный ракурс сменив,

стремясь так до чрева, до шеи и лика

от самого низа и выбритых нив,

от каждой узорчато-женской улики,

от вкусненьких пальчиков гладеньких ног

до сочной бороздки, до персей, двух чашек,

слегка оголив подтекающий рог,

мечтаю Вас вылизать, скромная Маша!

Просвириной Маше

Плюшевая девушка

Ты – самочка кролика млечного цвета.

Люблю целовать, гладить и обнимать,

особенно, если метель вьёт с обеда,

когда нет желанья постель покидать.

Игрушка поэта с пуховым начёсом,

со зреньем небесным, как чистая высь,

с порою прохладным иль тёпленьким носом,

с игривой походкой, что радует низ.

Фруктовая лакомка с чайным уклоном.

Забавный зверёк, что чарует в тиши,

всегда говорящий, с приятнейшим тоном,

чьи лапки, повадки всегда хороши.

Ты – дивная особь, почти полузайка

в расчёсанном, чистом и ровном меху.

С тобой я без маски, корысти, утайки.

Ты – лучший питомец на этом веку!

Просвириной Маше

Рефлексия на Марию

Хоть нет тебя рядом средь дна и вершин,

но бродят во мне уже месяц десятый

от стоп до пупка, до макушки, души

фантомные пазлы приятных объятий…

Чужды этажи и народы, дела!

А внутренний призрак роднее и ближе.

Он ищет твой дух, что с собой увела,

который в тебе так неведомо дышит.

Все гроздья шиповника – время с тобой.

А всё остальное – листва и колючки.

Весь город – густой и пустой сухостой,

все люди, как куклы, а улицы – кучки.

Лишь ты тут душевница, светлый массив,

наследница рода святых мукомолов,

чей мельничный стаж так велик на Руси.

Ты – истина в этой стране брехословов!

Поныне блуждает во мне лёгкий свет,

а аура гаснет и ищет ответность,

знакомое тело, любимый портрет.

Но где-то вдали убежавшая нежность.

Во снах ты со мной, и порой до утра,

нагая и в платье, под солнцем созревшим.

Тебя не хочу изгонять из нутра,

ведь я и без этого истинно грешен…

Просвириной Маше

Будущая звезда и земная богиня

Хочу тебя видеть своею женой

и светом твоим до седин заражаться,

а после стать самою яркой звездой,

чтоб в водах, глазах, зеркалах отражаться!

А ты станешь дальше цвести средь высот,

как Ева, праматерь иль мама Иисуса.

Народы прозреют, ум храмы снесёт,

уверовав в чудо твоё и искусство.

Весь клир отречётся от идолов, книг,

направив к тебе разноцветные очи.

И в этот едино-прозренческий миг

все лица, иконы вдруг замироточат!

К тебе двинут хаджи, буддистский поток

и шествия к солнцу и новой Пальмире,

как к лучшей святыне, что выдал всем Бог,

к премудрой царице, наставнице мира!

И ты будешь править всем шаром Земли.

А я тебе сверху сверкать среди теми,

как дальне-далёкие звёзды-угли,

взирая на божью посланницу с геммой…

Просвириной Маше

Уродство, кроме одного

Уродливый город, противные люди,

дымящие трубки машин, сигарет,

вставные, обвисшие женские груди,

надутые губы, несущие бред,

и взрослая ругань, несчастные взгляды,

шаги раскоряченных шлюшек и жён,

бабули в каких-то цыганских нарядах,

бродячая живность, тоска со сторон,

мамаши и детские вопли и крики,

потёртые стены, дорожная грязь,

окружные виды, как пытки и пики,

на тропах осенних зернистая мазь,

старинные образы частных владений,

набитые мусорки, серость и муть,

бессмыслица дней и поток заблуждений,

сырые просторы, привычнейший путь,

холодный неон, безучастные толпы,

поток музыкально-гремящих авто,

любовно-общинные ссоры, расколы,

молчания, кашли, нерадости ртов,

высокие здания, низкие нравы,

труды изворотливых дев и дельцов,

места, потерявшие силу и славу…

Хочу я смотреть на твоё лишь лицо!

Просвириной Маше

Autumn sadness

Вся жизнь – нецензурная свалка отходов,

суммарный итог предыдущих жильцов.

Домашнее свинство людских обиходов

вживляется в новых невест и юнцов.

Пейзаж дополняют блевотные кляксы,

с утра уже пьяная, ржущая рать.

Бежит за хозяйкой блестящая такса,

а дочка за мамой, какой наплевать.

Промокшие крысы бегут под киоски.

Собаки худые мусолят мослы.

Не женщины тут, а болтливые соски.

Совсем не мужчины, а пьянь и ослы.

Подвальные ниши зашиты картоном.

Закрыт, перестроен мой прежний детсад.

На стройке завоз арматуры, бетона.

Роддом выпускает две пары в сей ад.

Иные ж девицы разводятся вскоре,

не зная, что делать в составе сети,

неся этим актом разлуки и горе,

крушение грёз, института семьи.

Сентябрьский дождь угнетает идеи.

Сырые газоны, асфальты и кров.

Одежды, как серо-графитные тени,

в которых томятся овалы голов.

От этих ветров злополучных шатает,

ведь вся эта пакость мне лезет в глаза.

И будущность города очень пугает,

и взгляд разжижает большая слеза…

Sit on my face, baby

Из крана вода очень хлорного свойства.

Вино из бутылок – смесь красок, спиртов.

От сока в пакетах в желудке расстройства.

Нет влаги хороших, добротных сортов.

От пива, коктейлей, абсента икота,

от водочных каплей так больно виску,

от жгуче-палёных настоек лишь рвота.

Вино и коньяк будоражат тоску.

Чай стал неприятным, а кофе привычным.

Кефир застаёт неприятно в метро.

А мёд стал слащавым, простым и обычным.

Ничто не ласкает живое нутро.

Источник лишь твой ароматен и вкусен.

Прекрасна вороночка, сочный раструб,

разрезик насыщен, красив и искусен.

Сядь мне на лицо! Хочу пить с твоих губ…

Просвириной Маше

Роль или ошибка?

Изнанка прокисла от грусти и водки.

Чумазо, подземно и хрипло дышу.

Вверху же сияют мои одногодки.

А я же морщинюсь, тоскливо пишу.

А может, они – есть рисунок Д.Грея?

Снаружи красивы, свежи, а внутри…

как сгустки из перца, шурупов и клея,

а кожа, костюм – оболочка дыры.

Иные (холёные франты, принцессы)

богаты и знатны, с весёлостью ртов.

А я же служу поэтичную мессу,

не зная цариц, королей и шутов.

Нутро моё полнится чуждым и сизым,

вбирая, как губка и фильтр, пакет.

Наверное, роль – отродясь быть нечистым,

в себе осаждать все пылинки, несвет,

а в мир выдавать лишь алмаз в обработке,

в себе оставляя опилки и шлак.

Шахтёрю с фонариком, с хилой бородкой.

Быть может, так правильно, или дурак…

Птицы мира и свободы

А птицы свободы и мира, и Ноя

клюют на помойке остатки еды

средь мух и бездомных, смердящего зноя,

средь самой поганой и липкой среды.

Одни тут в дурмане от плесени, жижи,

бродящей фруктозы, арбузов, грибов,

средь мятых контейнеров, мусорной ниши,

средь кошек голодных и бирочных псов.

Шагают с культями, без когтя иль пальца,

порою без лап и с подбитым крылом,

другие грудятся пред самками в танцах,

а трое облиты зелёнкой, вином.

Унылое зрелище птичьих несчастий.

А это ведь души всех бывших людей!

Они тут за грех иль иные участья?

Как крысы и мыши, как части теней…

Уста любимой женщины

Малиновый цвет мандариновых губ

медово-молочного, нужного вкуса

наводит мой дух на живую строку

к поэме, в какой упоённые чувства.

Красивые дольки, с рисунками в них,

приятны на ощупь, на вид и на запах,

достойны не только стиха, а двух книг.

Таких нет у лучших воронежских самок!

Питательный, пухленький образ и стать.

Волшебный изгиб и вся формочка дива.

Фактурная выпуклость, мягкая гладь.

Пьянят, как стаканчики аперитива.

Чудесная мякоть и лакомый шарм.

Отборнейший сорт, розоватая ясность.

Одна совокупность питающих чар.

Люблю собирать их нектар и прекрасность!

Просвириной Маше

Добивания упавших

Полк обезглавлен. Мой дух обездолен.

Мощь обесточена. Смят общий щит.

Мышечный стан навсегда обескровлен.

Рой из свинца надо мною кружит.

Кто-то палит, кто-то лезет в окопы,

кто убегает, всё-всё побросав,

кто-то стал вдруг инвалидом, циклопом,

кто-то пьёт кровь, что течёт по усам…

Жуткое зрелище. Рубище. Бойня.

Жаром гудит вражий край стервецов.

Падают лучшие, гордые воины.

Гаснут лучинки безусых бойцов.

Я же почти ничего уж не чую.

Мне не узнать, чем свершится война.

Вдруг ощущаю горячую пулю -

враг обратил этот выстрел в меня…

Дурак-император

В салоне хмельных, беспринципных девиц,

где смех и бутылки, и аплодисменты,

играются флирты и пьяненький блиц

за свёртком сигары и рюмкой абсента.

Играет бездонная музыка в такт,

в мотив атмосферы бесед, расслабленья,

где курится дым папирос или мак,

где лесть и объятья, и губосплетенья.

Широкий разгул, но с оплатой вперёд.

Дозволенность с первой купюры и дальше.

К девчонкам легко подбирается код.

С любыми возможно и глубже, и чаще.

Вальяжно и пьяно средь комнат и ниш.

Средь разных гетер я почти император!

Но всё же скучаю средь дивных винищ,

улыбок, столов и диванных квадратов.

Хочу я отбросить разврат и весь бред,

с безумьем и ложностью вмиг распрощаться,

желаю вспорхнуть, улететь на твой свет

и больше вовек сюда не возвращаться!

Но ты не моя, и лучишь для иных.

Теперь наши судьбы уже неизменны.

Поэтому я остаюсь средь дурных,

и сам в дурака превращаюсь смиренно…

Просвириной Маше

Черепки – 49

Ты в вечных загонах и займах, заломах,

всегда в предвкушении скуки, беды,

и с запахом пота, в сомненьях, заёбах…

Эй, ты – негативщик. Нам не по пути!

***

Вас двух надо трахнуть! Дочурку и мамку!

А то стали злобны, наглы и резки.

Одной надо вправить обвисшую матку,

второй же – её молодые мозги.

***

Стихи – есть движение слова.

Стихи – рост ума и души.

Стихи – созидание нови.

Стихи – дети мягкой тиши.

***

Ухмылки, кривлянья с кальянною трубкой,

безделье, развод на коньяк и вино,

молчания, еле заметные грудки…

Сегодня в стрип-клубе халявщиц полно!

***

Люблю я соития, акт заводной.

Сегодня я в роли фруктовой и властной.

Уже расчехлив свой банан молодой,

внедряюсь в инжир, обработанный маслом.

***

"Наседки", засев на все пять унитазов,

справляют нужду чернового движка,

смотря передачи, давя кал и газы…

Мне мал писсуар. Член достал до кружка.

***

Адам в паре с Евой, как самоинцест.

С кем Каин создал вдруг лихое потомство?

С макакой иль мамой он делал процесс?

Все люди – потомки убийцы, уродства…

***

Трудяги у плуга, станка, при стадах,

а жёны – на дойке, где зной или мухи.

Веками богатыми были всегда

бандиты, торговцы, их спутницы-шлюхи…

***

Вот всё интересно, как бабы живут

с бухариком, хамом, и деток рожают,

и в глаз получают, и моют, и трут,

прощают, а после под мразью кончают?!

***

Весь птичий оркестр, вокал или хор,

крысиные лапки, пищания мыши

и то волчье соло, хмельной разговор

уже я не слышу. Скелет мой недвижен.

***

За стенкой плодятся хозяйка и гость,

а сверху в соитии стонут ребята…

Я – кот, и сую своей кошке под хвост,

чтоб с ней у нас были родные котята.

***

Удар или гром, или кто застрелился,

набат возвестил о наличии бед,

в ворота кочан угодил и разбился?!

Нет, это всего лишь чихнул мой сосед.

***

Мы с этой заразою справимся вместе -

с молитвой, лекарствами, верой в себя.

Иначе придёт катафалк с перекрестьем,

как будто телега на адских цепях.

Прищур

Светило прищурилось, месяцем стало,

весь город во тьму, полумрак погрузив.

Быть может, что ищет чуть зряче и тало

средь мутных просторов осенней Руси?

Творит свой пригляд одноглазый и серый,

смотря конопато, искристо на град,

на крыши, проспекты, окраины, степи,

на поздних гуляющих, выцветший сад.

Внимает затишью и ровному цвету,

гранитным пейзажам в похожих тонах,

слегка вспоминая прошедшее лето,

бутоны и сумерки, парки в цветах.

Взирает на жёлтые, тёмные окна,

на сваи столбов, на грызущую мышь,

ограды и все травяные волокна,

на то, как ты чуть обнажённая спишь…

Просвириной Маше

Егору Летову и тёткам с немытыми волосами

Из черепа тонкие, гибкие нити,

густой серпентарий, где змеи, ужи,

какие корявы, ветвисты, несыты,

какие растут из ума и души.

Быть может, питаются тьмой и тенями,

кружа самовольно, безлично паря,

ссыхаются в комья, клоки под лучами,

расчёске уже неподвластны средь дня.

Немытые лохмы в просаленных формах,

спирали из сажи и масла с песком

являют собою отвратную норму,

качаясь над сводом спины, над виском.

Всё это – обломки волосьев и лыко,

антенны, верёвки, кустистый развес

иль корни, ботва крупной ягоды – лика.

Под ними пророк иль Господь, или бес.

Линялые, драные, мятые космы,

как старая пакля, в которой все львы,

свисают так липко и вяло, и грозно

с великой, дурной иль святой головы…

Дряхлые антикапиталисты

Не лица, а злобные, мятые маски

плюют на пороги, углы бутиков.

И в шапках, как воины в потасканных касках,

бомбят эти замки буржуйских родов.

Стучат о ступени старинною тростью,

как пиками бьют о красивый гранит,

так крошат настил, обивая отмостки,

тем портят цветной, совершеннейший вид.

Герои царапают стойки, фасады,

кляня вороватость, наживу и стать,

вовсю ненавидя узоры, оклады

и их капиталы, нечестную власть.

Бойцы-стариканы злорадно так дышат,

бросают огрызки, окурки к дверям,

советским бунтарством багряно так пышут

и пилят когтями все поручни зря.

Заходят и ропщут о месте нерусском,

бубнят о бездушности этих красот,

и с видом угрюмым, глядением тусклым

взирают воинственно между широт.

Медвежьей походкой качают корабль,

толкают плечами борта или трап,

виня во всех бедах матросов и табель,

что каждый слуга тут – потомственный раб.

Повстанцы завистливо смотрят на зданья,

их рушат по крошке средь лета, снегов

и ждут торжества братства и созиданья.

Но чинят враги свои крепости вновь…

Дворняга на канализационном люке

Собаки, как волки, а кошки, как тигры -

совсем озверели средь голода, льда.

Уже не играют их поросли в игры.

Вокруг много снега и вьюжного льна.

Холодный декабрь так адски ужасен.

Ветра пробирают до мозга костей.

И каждый час дик и безумен, опасен,

несёт только смерть, обмерзанье частей.

На зимнем вулкане, парующей кочке,

решётчатом диске, почти островке

лежу, согреваюсь клубком, одиночно

и жмурюсь от колких снежинок в тоске.

Однажды жерло тепловое взорвётся,

подбросит монету до райских дверей.

На том чугуне весь мой дух вознесётся

до места на небе, где много зверей…

Всеместный Эдем меня встретит уютом,

где будет так сытно и лето кругом.

И там я возрадуюсь свету и чуду

и встречусь с земным своим другом – котом…

От малого к большому

Коль в лунку бросают зерно или клубень,

тогда вырастают культуры, сады.

А спермии сеют в постелях и клубах,

и так появляются дети-цветы.

От слова рождается ссора иль ода,

тогда и кустится, ветвится процесс

в любую погоду средь часа и года.

Всему агроном – ангелок или бес.

Когда ж в котлован вдруг кирпичик кидают,

растут небоскрёбы, как луг, сорняки.

При этом лачуг своих не покидают

бедняцкие семьи, скопцы, старики.

Так город крупнеет и ширится всюду,

с утра до заката рабочего дня.

И эту бетонно-стеклянную груду

с тоской подасфальтною держит земля…

Пышноволосая

О, пышноволосое, тёплое чудо!

Примерная дива в купюрных мечтах.

Зазноба со стойкой и бархатной грудью,

что в сетчатых скобках, прилипших вещах.

Забавница милая, ангел любезный

в атласных подвязках и лентах сухих,

со стогом соломенным и легковесным,

собой развевает живые духи.

Кудрявоголовая, мягкая ярка.

Знаток прикасаний и песен, и мод.

Укромноголосая, будто подарок,

чей вкрадчивый голос, как липовый мёд.

Мне льстит это зрелище, что распрекрасно!

Изгибы манящи, хоть грешен их вид.

Я в этом спектакле участник всевластный,

калиф, что на час от печалей укрыт…

Полине Ъ.

Костлявые ветки зимы и сугробы

Шагаю вдоль тёмных, подлунных покроев,

мотая свой клетчатый шарф поплотней.

Снежинки порхают бриллиантовым роем,

ложась на прохладу графитных теней.

Снежок не засыплет и не обесцветит

все эти накладки от древ и домов.

На них фонари многосолнечно светят,

как посохи старцев, друидов, отцов.

Сугробы – почти карамель, что застыла,

стекая с деревьев в наземную жизнь;

оплавленность, творог иль пенное мыло,

как будто б их белые листья слились.

Все белые кучи – вулканы и сопки,

а ветки – дымы, что зависли в зиме,

что в сильном морозе колючи и ломки,

что скрипло мне машут в большой полутьме.

Петляю по скользи, хрустящему снегу,

меж пышных наносов, бугров, мерзлоты,

в какой-то январской и истинной неге,

мечтая войти в кров, где ужин и ты…

Но это несбыточный рай и надежды.

Душа домурчала и в лето ушла.

Теперь ты уже не со мною, как прежде.

А впрочем, моей и тогда не была…

Просвириной Маше

Крыжовник в корзине с вишнями. 1918 г.

Герой двух боёв с монархистским движеньем,

с большим пистолетом в чудной кобуре,

читает Устав о багровых свершеньях,

о вражеских полчищах, нужной борьбе.

Дурной горлопан со значком и в фуражке,

и в кожаном, драном плаще средь широт

кричит новобранцам о знаке – отмашке,

какая погонит в атаку вот-вот…

Гремит агитатор, клеймит супостата,

сходя на базарную ругань и мат.

Шумит о предательстве друга и брата,

чья дурость несёт всей России разлад.

Повсюду согласье с речами, приказом,

решимость ударить, убить и отнять,

и вылечить мир от буржуйской проказы,

историю прежнюю оклеветать.

Собрав всех солдат в ужасающем скопе,

твердя нам о долге, подняв флага жердь,

он нас обрекает на взрывы, окопы,

на братоубийства, досрочную смерть…

Платная музыкальная шкатулка

По залу, диванам, стаканам, костюму

блуждают цветастые тени, лучи,

огни шаловливые, дым чуть угрюмый,

как будто прожекторы, ленты, мечи.

В пустой атмосфере богато и чинно.

Сюжетные танцы в глуши потайной.

И жажда любви – всему первопричина.

Пусть страсть – это акт лестный и покупной.

В тумане сухом нагота и движенья,

прогибы, телесные флирты, дары

во имя игры и монет, предвкушенья,

для общего блага и парной игры.

Здесь выиграют двое: и гость, и хозяйка,

изведав коньячно-греховную связь.

Но коль испарится купюрная стайка,

то дева исчезнет в межшторочный лаз.

Ведь действо – шкатулка с цветной балериной.

Лишь после завода играет мотив.

И всё завершается правильно, мило!

Клади ещё сотню и снова крути…

Полине Ъ.

Одинокая дщерь

Прохлада воздуха и колкость одеяла.

Промят матрас и смята простыня.

Упавший дух, как лёд морозно-талый.

В окне дрянном заклеена дыра.

Чумазы стёкла, вьёт пыльца от шторок.

Рассохлись рамы, подоконник, дверь.

Бельё лежит подобьем грязных горок.

Я – тлен, ненужная, стареющая дщерь.

Нет женихов уже, родителей, подружек.

Предпенсионный срок морозно дышит в лоб.

А впрочем, мне никто уже не нужен.

Ведь все знакомятся для сексуальных проб.

Мельчает стать мужей и неженатых,

а дети – пасынки, обуза матерей.

Так лучше быть одной, чем пользуемой, клятой.

И проще быть ничьей, чем в стаде злых людей…

Трутень самки Apis mellifera

В янтарных кружках две пчелиные жопки,

откуда два жала в опасный момент.

А улей кудрявый жужжащей коробкой

глядит на июльский, цветочный рассвет.

Вокруг же роятся лишь слепни и осы,

рой мошек и гнусов, сто мух, оводов.

Как хищники, тянут кусачие тросы,

пуская яд, словно ток из проводов.

Одни лишь её взоры – очи трудяжки -

святой, медоносной и жалящей раз.

Как трутень, летаю вокруг симпатяжки,

с неё не сводя почти дюжину глаз…

Эра

Эра эскортниц, тупиц и халявщиц.

Эра всемирных экранных цепей.

Эра гуляк и надменных начальниц.

Эра не мам, безотцовщин-детей.

Эра диванных философов, трутней.

Эра глумных интернет-знатоков.

Эра рутинных, бессмысленных будней.

Эра разрывов семейных оков.

Эра оплаты за воздух чрез маску.

Эра наживы на бедах других.

Эра покупок затычек и смазок.

Эра невольных, немых и глухих.

Эра певцов безголосых и ярких.

Эра абортов, бездетных людей.

Эра "любви" за услуги, подарки.

Эра убийства логичных идей.

Эра стагнации, краха мечтаний.

Эра болезней из химио-колб.

Эра смертей без войны, истязаний.

Эра создания странных хвороб.

Эра погибели касты рабочих.

Эра бездельников и торгашей.

Эра блажных, бесхозяйственных дочек.

Эра безруких в быту сыновей.

Эра синтетики в вещи и пище.

Эра простых, нечитающих масс.

Эра больших богатеев и нищих.

Эра – поганые действа для глаз…

Простудность

Застуженной грудью хриплю всем в ответ

и кашлевым громом гремлю над дорогой.

Меняю на серый свой розовый цвет.

В болезни всё чаще взываю я к Богу.

Да все мы такие – дурные дельцы.

Коль рады, то с чёртом, в кабацком угаре.

Коль плохо, то в храм, где икон образцы,

и молимся, лбом исполняем удары.

Гляжу на округу, где плитка, песок,

смахнув с потной шеи испарину жара.

Взираю во тьму, чуть потрогав висок:

валяются пьяный, разбитая тара.

Простудный озноб пробирает по жил.

Симптомы гриппозные рушат все мысли,

что даже себе сам отвратен, не мил.

Слюна меж зубов кариозных закисла.

Молчит телефон, сохраняя заряд.

Застыла идея стиха при моменте.

Забыт я, как мина, копилка и клад.

Но помним одним и родным абонентом!

Мой путь до квартиры, до грелки, микстур.

Хвороба настрой и здоровье всё рубит.

Я понял средь чуждых прохожих, текстур,

что в мире лишь мать одна искренно любит…

Самая обнимательная женщина

Усталая бледность, безрадостность быта.

Тошнотные, гадкие чувства во мне.

Обмякшие мышцы, желудок несытый.

И живость почти что уже на нуле.

Погасший огонь и поникшая бодрость.

Теряемый смысл. Лень правой руки.

Увядшие вкусы и смелость, и гордость.

Томит безучастие к бедам других.

Бесчувствие к запахам, праздникам, войнам.

Неведенья судеб, вестей, городов.

Деяния скудные в думах застойных.

Нескладность идей и рабочих часов.

И ненависть к парам, гуляющим вместе,

и к тройкам, четвёркам, пятёркам семей…

… Но я оживу, обрету своё место,

коль ты прикоснёшь меня нежно к себе!

Просвириной Маше

Черепки – 50

По виду культурный и чистый мужчина,

красивые рифмы он пишет в строфе,

с такой деловой, образованной миной,

но срёт на стульчак в туалете кафе…

***

А старость несёт собой плесень и грусть,

кладя себя в короб, где рыбы блуждают,

где фрукты несут разноцветности чувств.

И так молодой коллектив загнивает.

***

В поиске лучшей, достойной и равной

я берегу сок, любовь в теплоте.

Но от времён ожиданий, исканий

вянет всё, гаснет, скисает во мне…

***

Картины скрывают отверстия в стенах,

а мазь штукатурки – старьё кирпичей,

косметика прячет лица перемены.

Вот так и улыбки – лишь маски людей.

***

Внизу вены душат тестикулу слева -

мой старый, яичный, больной варикоз.

Теперь геморрой я вправляю так смело.

А сердце – печально-болезная гроздь.

***

Опять здравомыслия нет.

Упадок в уме и в округе.

Застой, относительность, бред.

Отрада в единственном друге!

***

Тоска – отрава. Сам себя травлю.

Грусть – метастазы, будто СПИД и рак.

Я не народ, а личности люблю.

Жаль, их так мало! И любовь редка так!

***

Соития в юности спешны и страстны!

Но редко приводят к созданью семей.

И все эти люди дурны и опасны -

плодят нежеланных, случайных детей.

***

Не будет огня революций, нажима,

пока есть огромный клозет – интернет,

куда люди льют силы, злобу к режиму.

А власть продолжает копить вес монет…

***

Не может долбить и ласкать, целоваться,

но как опускается медленно вниз,

то я могу истинно тем наслаждаться!

Он – меткий, отменный такой пи*долиз!

***

В коробке из липы покой, влагостойкость,

нет смол, что опасны для тела, души.

Душистые стены, где тишь и неколкость.

Ведь гроб – это важно! Мне тут ещё жить…

***

Ну вот наконец-то откашлялся всё же!

Чахоткой уже не дано мне болеть!

Лежу на крахмальном, осиновом ложе.

Меня излечила желанная смерть.

***

Война, болезнь и смерть, тюрьма

ломают суть, ум человека.

Богатство, счастье – рай ума,

что дарят власть, известность, негу.

Примеры героизма

Пример героизма, возникшего в войнах -

во имя поднятия роты, полка!

Вождизм в революции, бунте и бойне

как первопричина, что так глубока.

А дар музыканта, певца иль поэта

к развитию слуха и слога ведёт.

Тогда от народов различного цвета

отправятся лучшие люди в полёт!

Они ж обретут себя в гнёздах высоких.

Быть может, потомство родят на свой лад.

Другие же будут в навозе, осоке

ужам, комарам и лягушкам внимать.

Сияют, как солнце, луна иль фонарик,

как в пасмурном небе алмазная горсть.

Их образ, как истинный луч или шарик,

такой одинокий, но держит свой пост.

Смельцы и таланты своею судьбою

покажут путь верный в быту и борьбе.

Бойцы, что ползут под укором, пальбою,

собратьев ведут к сути и доброте.

И пусть те герои погибнут в сраженьях,

творец доизведает иглы, вино…

Хоть жизнь-акт закончится их пораженьем,

но жертва их станет звездою веков!

Просвириной Маше

Самолечение

Я болен реальностью жуткого мира,

его безотрадностью в дальнем, родном,

его оплыванием дурью и жиром,

его безучастьем, бессмыслием, злом.

Не надо обедать, закусывать вовсе.

Сыт ссорами стран и отдельных людей.

Здоровье хромает особенно в осень.

Микстуры больниц – лишь плацебо идей.

Мы все начинаем болеть от рожденья.

И крестят нас с малым глоточком вина.

Пьём после компот, доводя до броженья,

чтоб вылечить ссадину, боль от пинка.

Так копятся раны, осколки по телу,

въедаются в мозг метастазы обид.

Ведём дух частично, а после всецело

в свой первый больничный приём, ведь болит.

Там пара больных, а потом и десяток,

за стойкой заборов, копной гаражей.

Там колбы и шприцы у хилых ребяток,

что в жадных тисках у работ и семей…

… Сейчас мне не нужен ни врач, ни палаты.

Я знаю аптекаря, там, за углом.

Он – маг, что дарует забвенье и латы

без лишних рецептов и споров с бойцом.

Спасители – вовсе не книги, иконы.

Аптечка моя состоит из спиртов,

что пью до беспамятства, сна и икоты.

Бригада спасателей – ряд коньяков.

Засыпанность

Весь город засыпан асфальтом и пылью,

домами и будками, и кирпичом,

упавшими ветками, лиственной гнилью,

кусками от жвачек – сухим сургучом,

чешуйками кожи, отпавших эмалей,

ворсинками шкур и травою щетин,

частями деталей, кусками фекалий,

окурками, гипсом, клочками рванин,

монетными дисками и лепестками,

засохшими красками рвоты, плевков

и крошками пищи, сухими соплями,

огрызками, стеблями павших цветов,

соринками, крышками, пеплом табачным,

ресницами, струнками, пухом волос,

обёртками, чеками, мусором злачным,

отставшею краской проезжих полос,

когтями и щебнем, песком, каблуками

и трупами мух, муравьёв и жуков,

бутылками, банками и коробками,

и шерстью собак и мышей, и котов,

пыльцою и плесенью, известью, сажей,

зубами и перхотью, перьями птиц,

волокнами тканей, химической кашей

и сыпью металлов, косметикой с лиц,

перчинками, порохом авторезины

и стружкой, и нитками с тросов стальных,

а я же горстями, лопатами глины

и горкой земли, и слезами родных…

World chaos

Полно тут сумбурных, случайных событий,

обыденных судеб, занятий и дум,

привычных речей и прибытий, убытий,

болезненных, праздничных, гибельных сумм,

рождённых и ждущих своей, чужой смерти,

заклятых врагов и недолгих друзей,

бездарной богемы и псевдоэкспертов,

химической пищи, банальных вестей,

предательств, обмана и страхов, сражений,

голодных и немощных, добрых и злых,

складских и жилых, и иных помещений,

скучающих, тленных, развязных, скупых,

рожениц с инстинктами сучки блудливой,

отцов, что не помнят цвет глаз их детей,

потомств, что ведут себя дерзко, гадливо,

старух и дедов, и буржуйских сетей,

себя отравляющих спиртом, печалью,

терзающих бытом в ненужной семье,

несчастных, неумных, недружных с моралью,

внимательных, очень богатых к себе…

Но только к народу и месту прижился

и вник в распорядок, законы и лад,

лишь только привык и со всем примирился,

приходит простая пора умирать…

Дом Бога или дворец людей?

У храмов несчастные и побирушки,

стада обездоленных, гнильных, больных

и баб разведённых, безумных старушек

и чахлых подростков, сироток чудных,

опутанных змием зелёным, зловонным,

обвитых обманом и личной тоской,

живущих в дерьме и печали бубонной,

с остывшей душою, с горячим виском,

кустарных умельцев, семей безземельных,

искателей Бога в умах, за дверьми,

безруких, безногих, худых, бессемейных,

увечных солдат без детей и с детьми,

изменниц, изменников, злых и страдальцев,

босяцких, голодных и бедных, как гриб,

юродивых и одиноких, скитальцев…

Но Бог и богатство для тех, кто внутри…

Афганец

Глаза твои – дольки чесночных зубцов.

В них глянцевый порох по чёрному кругу,

с перчинкой внутри, как у рьяных волков,

что выгрызут сердце, оттяпают руку.

Надбровные дуги – почти козырёк,

а брови, как зубья пилы циркулярной.

Живут в тебе искры и бурный поток,

и силы быков и медведей полярных.

Орлиный твой профиль с густой бородой,

а горский акцент выдаёт дух бунтарства.

Ты – зверь, что живёт то борьбой, то войной,

что прям и опасен, горяч в постоянстве.

Твой идол – Аллах, что всеместен, незрим.

Ты весь в камуфляже, оружии, берцах,

глядишь на туман, на горения, дым

и тычешь мне дулом в пленённое сердце…

Йоговая девочка

Мертвецкие лица, как воск или мрамор,

уже стали сутью сложившихся норм.

Портреты пронизаны скукой и драмой,

с синтетикой духа, акриловых форм.

Улыбки, как баннеры или растяжки,

натянуты лишь для продажи себя.

Морщины, рубцы, обвисания, стяжки

скрывают уколы, косметика дня.

В любой угасание, дряблость и сальность.

Старение взрослых и третьвековых.

Круглеет портретная чудо-овальность,

жиреет их стройность и хрипнет их дых.

По чуть угасают весь шик, эротичность,

скривляется стан и походка чудит,

скрипит, запинается вся мелодичность

и краска анфаса и бока мутит.

Одну только знаю, что ладна, исконна,

что красит планету природным житьём.

Твоё только личико – святость иконы,

которую вижу воочью, живьём…

Просвириной Маше

Обмен смесями

В умах этих цвель, плесневелый налёт

и низшая живность, белёсый мицелий.

И всё это в воздух идёт через рот

дурными словами, с отсутствием цели.

Из дырок с зубами летит дикий бред

и льётся помойный поток и кусочки.

Сей гарью, водой загрязняется свет.

Вливается в мозг подрастающей дочки.

Она ведь без фильтров и пробок в ушах,

с доверьем к родившим, кормящим и взрослым.

Хоть есть у них деньги и разум, душа,

но мысли их – мусорный шлак и навозы.

Безумие мира – вина всех людей.

Из чаш и кастрюль, и стаканов, напёрстков

идут переливы паршивых идей:

от старых в поживших, от средних в подростков.

Всё это – лишь смесь и зловещий обмен

незнаньями, чушью и злобой, юродством.

Не видится в этом во всём перемен.

Лишь смерть помогает исправить уродства…

Таинственный значок на глади живота

Так хочется тронуть губами отметку -

сухой и коричневый, гладенький плод,

что снят с виноградной, изысканной ветки

в какой-то святой, урожайшейший год!

Наверное, это печать Афродиты

иль метка Афины, вошедшая в бель,

иль проба, что в гладь драгоценности набита,

иль след от амурной стрелы, что не в цель,

красивая форма смолы с малых порций,

господняя марка для пропуска в рай,

овальная точка с пера стихотворца,

таинственный иверень, выбравший край.

Чудесная капля, застывшая благом,

магнитит мой взор и другое, дразня.

Желаю когда-то облить её влагой,

что будет пульсировать в центре меня…

Елене Тукаловой

Ламповая девушка

От вида её – три оргазма в секунду,

аж ночью я глаз не хочу закрывать!

Лишь рядышком с ней обретаю фортуну.

С ней рядом мне хочется петь и писать!

Она, будто лампочка под абажуром,

что светит в ночи над листом со стихом.

Всегда оживляет мой облик понурый,

как вечное солнце, луна за окном.

Её электричество – дар благодатный,

какой освещает и греет в миру,

к какому всегда отношусь благодарно,

какой мне приятен в мороз и жару.

В меня проникают лучи её света.

Тантрический шарм обнимает вязь строк.

Синхронная с чудом, добром, многоцветом.

Она – моя лампа, что выковал Бог.

Просвириной Маше

Гриппозность

Распарена грудь электрической грелкой.

Простудные ноты с бессилием в такт.

А градусник стал огневою горелкой.

В жарующем черепе мятый бардак.

Потеряна форма точёной фигуры,

как лёд, что растаял под солнцем златым.

Колышется стойкость в пути до микстуры.

Внутри беспокойство, больные лады.

Скопления слизи и жижи, мокроты

среди потребления чая, воды.

Беснуется кашель до спазмов и рвоты,

до хрипа, невроза, дурной глухоты.

Дурное удушье среди воспаленья.

И текст завещанья в больной голове.

Усталость от хвори, озноба, горенья.

Ах, как бы дожить до утра в темноте…

Несчастные плодят несчастных, и вновь

Ущербные дети ужаснейших взрослых -

дурные личинки в несчастном миру -

бытуют совместно иль брошенно, косно

в бескнижьи и бедности, мате, жиру.

Детишки кричат так за утренней дверью,

что мать закрывает, в рассвет уходя.

Они, как квартирные, малые звери,

каким предстоит вот такое года…

И так до заката сидят возле входа,

как зайцы в капкане, что слёзно ревут,

зовя бессознательно плачем с икотой

бездушную иль одинокую суть.

Рождённые в браке, по воле бутылок,

по дури, согласью, молчанью дельцов.

Живущие в грусти и с битым затылком

от рук их мамаш и подпитых отцов.

Они – это новая поросль граждан,

что бита, изранена в тюрьмах семей,

в себя занырнувшая с горем, без жажды,

где сотни крючков и грузил, и теней.

Беснуются рядом с безумным родившим,

слегка понимая, что что-то не так…

Пример им – беспутцы с умом забродившим.

И глум разрастается в истинный рак.

Под взорами мам и папаш, одиночья

иль ленного отчима, что будто яд.

Их души – пустоты и трещины, клочья.

Они ж повзрослеют и всем отомстят…

Шлюший пир

Гнусное зрелище до отвращенья,

будто бы пир тут пираний иль мух!

В зале творится процесс насыщенья

жадных, вовек ненасытнейших шлюх.

Глотки толкают напитки и пищу.

Сумки утроб всё вбирают в себя.

Словно толпа из голодных и нищих

кинулась к яствам, зубами скрипя.

Жрут и глотают меню и резервы.

Будто бы крысы в помойке большой

или шакалы над тушею жертвы,

жор проявляют в таверне кривой.

Мнут и вкушают хлеба и рыбёшек,

ржут и поют уже наперебой,

полнятся смесями, жирною ношей.

Это застолье оплатят собой…

Жуткое место, где скопище роков,

сотни солдат, моряков, торгашей.

Дверь закрывая, стоя у порога,

дух вывожу прочь отсюда взашей…

Автобусные мысли

Вокруг созиданье густой суеты,

сгоревший бензин, вылетающий дымом.

Тут чахнут улыбки, мечты и цветы.

Печаль так болотиста, неотвратима.

Везде карнавально мелькают огни,

уставшие лица, дыханья, походки,

которые рухнут, лишь только толкни.

От этих сюжетов мне хочется водки.

Большой муравейник, где каждый – боец,

но чьё умиранье толпа не заметит.

Для всех предначертан единый конец.

Когда же он будет – никто не ответит.

Вдыхаю всю смесь из бесед и одежд

и мчусь на колёсах среди пассажиров

(безумцев, ханжей, стариков и невежд),

закрыв громкой музыкой мелкие дыры.

В окне лишь осколки людских полулиц,

обрывки историй, рекламные краски.

Поездка – какой-то безумнейший блиц,

в который играю без ража, опаски.

А жидкость в глазах между явью, зрачком,

как будто мозоль, что ничто не излечит.

С огромной округой живу я молчком.

Огромнейший город с рожденья калечит…

Однажды меня он в могилу сведёт,

закончив трагедию, фарс и сатиру.

Пока же я жив и веду мыслей счёт,

глаза закрывая, я шторюсь от мира…

Настоящая и красивеющая женщина

Не важно, что ты обретаешь морщинки.

Ты так же желанна, и даже сильней!

Пускай появляются нити-сединки.

Ведь это красиво и нравится мне!

Пусть искорки иль паутинки мелькают

у глаз, уголков мандариновых уст.

Они ещё больше меня соблазняют,

щедрей разжигают пылания чувств!

На твой новый облик и опытный образ,

на вольность и мудрость, и взрослую стать

смелей направляется кожаный компас,

встаёт и твердеет мой стержень, как сталь.

Духовный пожар и покой вперемешку

владеют вселюбящим, полным умом,

и я в короля превращаюсь из пешки,

когда наслаждаюсь я бежевым льном.

Мы все получаем узоры от жизни…

Так было до нас, и при нас будет так!

Чего ещё время в нас только ни впрыснет!

Но ты станешь лучше, как лучший коньяк!

Просвириной Маше

Незабвенность

Память – поток будоражащей силы,

что угрожает спокойствию дум,

что напрягает нейроны и жилы,

что огрустняет стареющий ум.

Память – невидимый список событий,

как картотека промчавшихся лет

или словарик измятый, побитый,

не содержащий уж точный ответ.

Память – запасник, где ролики, кадры,

или блокнот с именами людей,

схемы былого, где пряники, ядра,

смета с покупками чувств и вещей.

Память – могильник времён и мечтаний,

склеп из умерших, погибших, живых,

склад для простреленных крыльев, желаний,

будто бытовка, чердак для былых.

Память – подвал, где прохладно и сыро,

где консервация в красках любых,

ворох из клубней и баночки с жиром,

и где замок от голодных, чужих.

Память – раёк, где бывает уютно,

будто в постели, у речки ничьей,

или сам ад среди шторма, в каюте,

иль инквизиция в сто палачей.

Память – отстойник и свалка отходов,

будто обломки в овальном саду,

части в округлой ограде, обводе,

что догниют в равнодушном гробу…

Zinc

В стальных коробах убиенные парни,

отдавшие жизни за чью-то страну,

за чьи-то идеи и дачные арки,

майоров, не знающих боль и вину.

Пеналы запрятали школьников прежних.

Несут самолёты изрезанный брак -

худых, насвинцованных, каменных лежней.

Они, как летучий тюремный барак.

Ребята могли изменить всю планету

строками, сохою, ключом, молотком!

Но выдало лето в Кабул по билету.

И вот они схожи с густым молоком.

Любой источает покой, единенье,

чей искренний подвиг Геракла затмил!

Любому воздастся от власти забвенье,

бесплатная яма, сокрытие жил…

С таким я лечу, угодивши под крышку.

Он пахнет славянством и порохом, сном.

Взираю на тьму, очертанья парнишки.

Я – узник, букашка в краю неродном.

Заместо наград пулевые сплетенья,

а в кружке желудка – белёсый пакет,

несущий кому-то дурман и забвенье,

кому-то богатство на тысячу лет.

Герой упакован в железные стенки,

в металл без огранки, обшивки и проб,

который обжал нежурчащие венки.

От Родины памятник – цинковый гроб.

Шлюшатина

Уста проститутки, как алые слизни.

Измятые космы, как сено в буран.

Они придают только факт дешевизны,

какую захочет лишь драный баран.

Понурые глазки, ленивые жесты.

Нательные тряпки, как дачный халат.

Не важны ей судьбы, задверные вести.

Внутри неё яма, беспутство и ад.

Над плотью бессильны укоры, вериги.

Моральные скрепы разжаты давно.

Опорой столу – все уставы и книги.

Рассвет её вновь причащает вином.

Широкие взгляды её к окруженью

видны из-за щёлок опухших очей,

что в долгом похмелье, бездумном блужденьи.

Мадам восседает без дел и речей.

Потасканный образ тупой потаскухи,

украшенной синими бланшами, хной.

И к ней подлетают барыги и мухи,

учуяв доступность, родной перегной.

Деваха какого-то затхлого сорта,

табачно, гашишно и винно смердит.

Наверное, были десятки абортов

и парочка выбл*дков дома сидит…

Она из сиротского дома, приюта?

Иль как к ней относится выведший род?

Пожалуй, останусь в бордельной каюте,

ведь всё же я хуже, чем весь этот сброд…

Бандюган

Худая поганка с больным залипаньем,

высоко-горбатая, будто бы столб,

мозолит моё золотое вниманье,

что ценно на сотни каратов и проб.

Он в тёртых штанинах посмертного цвета,

в кольчужной накидке из шерсти густой

взирает на город в последствиях лета

и чешет щетину – чудной сухостой.

Пронырливый вид и хитрющие очи,

и лисий, шакалий иль волчий оскал,

что дурь и опасность окраине прочат,

создав содрогание жил и накал.

Суставы-шарниры дурных механизмов,

готовых к боксёрству, погоне, броску,

давно характерны сему организму,

подвластному борзо-дурному виску.

Горчичные пальцы в табачных ожогах,

а выше узоры размытых чернил,

шныряют в рисунках молчащего Бога,

что синью подплечно, нагрудно застыл.

Заядлая дурость, тюремные нравы.

Осанка, как срущий, сутулый кобель.

Смотря на вечерние, мирные главы,

двуглазьем хмельным ищет слабую цель…

Флегматичка

В тебе вековые страданья,

шипы сильно колющих роз,

мозоли и сыпь от стираний

текущих, безрадостных слёз.

Укрылась бронёй из цинизма

и старческих, твёрдых одежд

от бед и тоски реализма,

смыкая овальчики вежд.

Молчишь, озираясь печально,

спаяв в полуалых местах

свой орган природный, оральный -

всю прорезь уставшего рта.

Сурова осенне и мутно,

всё-всё заражая тоской,

держа желчь, обиды за грудью,

за чёрной амбарной доской.

За дверью сарая кручины

и закром из сплина, досад,

имеющих суть и причины,

что вечно с тобою, как ад.

А скорби, хандра и тревога

горчат в поцелуях всегда.

Бессветна в манерах и слоге,

на живость, улыбку скудна.

Довольна интимом нечастым.

Нырнула в прочтенья и жир.

Ты делаешь тусклым, несчастным

не только меня, а весь мир!

Невидимый арендный договор с Богом

Сдавая в аренду куски тишины

и нами добытые блага и пищу,

Господь наблюдает из свет-темноты

за тем, как мы счастье и истину ищем.

Снимая планету на срок среди лет,

мы платим своим настроеньем и жизнью,

деньгами, чтоб чаще смотреть на рассвет,

на голых, на грустных, больных и нечистых.

Даруемся сутью в обмен на обмен,

на страсти и сытость, покой и удобства,

рожая себе поколенья для смен,

вложив в них красоты, надежды, уродства.

Мы в доме – уборщики и повара,

участники радостных, смертных процессий,

ремонтники, коль наступает пора,

примеры новейших и стареньких версий…

Мы верим устоям на вид и на слух.

Но акт не подписан, и нет сего акта.

И наш договор расторгается вдруг

с одной стороны и в известном порядке…

Предки времён СССР

Остывшие предки из всех географий

глядят на нас с целых, упавших крестов,

с гранита и мрамора, и с фотографий,

с забытых, священных и малых постов.

Иные с кассет нам поют о величьи

и радостно смотрят из книг, кинолент,

и выглядят здраво, разумно, прилично,

в сегодняшний мир привнося милый свет.

Сияют военно-рабочею славой,

мечтою и ясностью, чёткостью мер,

шагая походкою гордой и бравой,

даря достижения, мудрость, пример.

Взирают на смог, на бордели, киоски,

дома-Вавилоны, людей-продавцов,

на хижины, грязь, золотые повозки,

на нас, на потомков: лентяев, лжецов…

Что-то чужое, за гранью дверей

Вжимаясь всё глужбе под сладкие стоны,

впиваясь в уста, просочившийся пот,

суясь в розоватость иль карие схроны,

вживляя свою оголённую плоть,

внедряясь в сырую и топкую мякоть,

входя ль в соразмерный и тёмный чехол,

взбивая филе и приятную слякоть,

вставляясь в местечки, в имеемый пол,

вбивая набухшее тельце в суть норки,

стыкуясь с ответной и влажной средой,

вносясь, будто ветер в проёмчик и щёлку,

пыряя сей образ раздетый, святой,

вводясь всё напористей, ниже, легчаю,

целуя лобком иль вгоняясь в кольцо,

я движусь, сочусь и стону, и кончаю,

опять представляя иное лицо…

Бабья корысть

– С тобою улучшу дурной генофонд,

сварливость сменю на весёлость и ясность.

А в детях, вобравших наследственный код,

появятся силы и ум, и прекрасность.

Твоим рычагом разожму я тиски,

и племя не будет слабеющим, зыбким.

Я срежу клеймо безызвестной тоски

серпом твоей милой и чистой улыбки.

Я быстро окрепну, питаясь от чувств,

на многие вещи посмею решиться,

затем зацветёт мой сиреневый куст,

чья пышная крона вовсю распушится.

Я буду стараться, во всём угождать.

Ты пару недель в меня лил своё семя.

Семейных оков утомилась я ждать.

Женись же на мне! Да к тому ж во мне бремя…

Проспект Проституции

Повсюду театры и апартаменты,

старинные арки, брусчатка, дворцы,

покатые крыши в неоновых лентах,

поток ароматов духов и пыльцы,

дома низкорослые и рестораны,

столбы вдоль дороги, что будто река,

гостиниц, мотелей манящие станы,

округа, где дружат любые века,

открытые парки, аллеи и скверы,

где серая стела героям войны,

где древние храмы Иисусовой веры,

где тройка фонтанов их чистой воды;

кофейни с уютным, домашним убранством,

романтика двориков, лавок, дерев,

местечки для встреч, поцелуев, гурманства,

простор для гуляний и сытости чрев,

свобода сидящим, идущим, возницам,

широты для песен, картин и молвы…

Но славится центр земельной столицы

проспектом салонов купюрной "любви"…

Идея Андрея Юхновца

Соло. Дуэты. Ансамбль.

Очам и органам, и чувствам

достался сей волшебный рай,

где пьяно, сладостно и густо,

где сад, цветник и грешный май!

Дар манекенщиц и танцовщиц

кружится меж железных спиц,

а пируэты, страсть наёмниц

чаруют десять властных лиц.

Миг оголяет девью юность,

пороча, портя суть начал.

Тут не в чести мужская скупость,

смущенье, трезвость и печаль.

Десятки глаз в гипнозе ленном

от лент, изгибов, женских чар,

чья очерёдность, переменность

в гостей привносят цвет и жар.

Из стройных мест, местечек тела

так сладко веют тайны пор,

амбре духов и карамели,

ванильный и конфетный флёр…

И весь букет красавиц, умниц,

как королевы на пиру

и как ансамбль из разгульниц,

танцует в денежном жиру…

Татьяне Дерусовой

Люди=свет+тьма

Порядочный люд иль дурные людишки

рождаются, в мир добавляя свой шум,

вбирая в себя пропитанья, вещички,

пороки и мысли, и нравы, и глум.

Все – губки, мочалки, тряпичные куклы.

Всё то, что впитали в филе иль нутро,

назад отдадут при нажатии скудном,

и вытекут суммы на землю, в ведро.

И птицы, и звери, жильцы всей планеты

вкушают всё то, что растёт из низов.

Трава и плоды насыщают от лета

всех будущих жертв, а они – всех волков.

Цепочки природы верны и логичны,

хотя и жестоки все эры, года.

От них не уйти, не отвергнуть цинично.

Питают всех почва и солнце, вода.

Нас манит так синь и светлейшее небо

из хижины, хаты и храма, дворца.

Но эту мечту кормят зёрнышки хлеба,

глубинные рыбы и клубни, сердца.

Из мрака и света мы сотканы в тверди.

Как печи, все яства сжигаем в себе.

Мы сами – могилы, пособники смерти,

как хищники в чащах, в морях, меж степей.

И хоть мы порою взлетаем со рвеньем,

но после стремимся к постели, ко дну.

Полёт завершается всё ж приземленьем.

Мы вышли из тьмы и вернёмся во тьму…

Черепки – 51

Обидно погибнуть, зайдя утром в цех,

на улице встретить чуму иль убийцу.

Но самая глупая смерть изо всех -

драже витаминной навек подавиться.

***

Опять рассвет. Опять стояк.

Опять один в своей постели.

Опять беру я член в кулак

и начинаю дёргать смело…

***

Запросы, обвисшие груди, умы,

косметики пуд для созданья картины

в обмен на зарплаты, комфорт без сумы.

Оплата – расщелина дряблой вагины.

***

Безумные гонки. Пердящая сталь

и гром из чудных, дребезжащих колонок.

Считают, что улочки – есть магистраль,

кружа полвторого по спальным районам.

***

Вулкан изливается дымною лавой,

а гейзер бросает из недр всю стать.

Так, семя мужское – есть боль и отрава,

какие порой надо тоже сливать.

***

Вокруг нет концертов, болезней, угрозы.

Я жду копачей и гостей, гробовоз,

венки и знакомые, новые слёзы…

Я – кладбище. Жажду я новый завоз.

***

Метро и вагон, и напротив красотка

взирает в экран, улыбаясь с теплом.

Наверное, книга, работа иль нотки…

В окне ж отражение… порно с конём…

***

Вокруг только ели и клёны, и сосны,

что сбоку иглисты, и снизу разброс.

Вся жизнь среди них так колюча, несносна.

Я – липа, и прозвище мне "медонос".

***

Курящие в клетке, в заборной ограде

собой демонстрируют дикий пример,

как звери на общеживотном параде.

Их место – зверинец, вонючий вольер.

***

Грязнуля в потёртом и сальном наряде,

в каких-то заплатках и швах, и кусках,

с похмельем в глазах и с душевным разладом,

но в вымытых туфлях и в белых носках…

***

Во тьме инвалидной, слепой и бесцветной,

острее все звуки и запахи, слух.

Но так одиноко в ночи чёрно-бледной,

и мрёт в ней цветочный и ищущий дух.

***

Неужто та шутка настолько отменна,

что вводит в неистовство, жар куража,

что вносит безумие в мысли и вены,

что можно так ржать, аж на два этажа?!

***

В квартире становится ярче, теплее,

кирпичные стены пошире, родней,

а сердце стучится о клетку сильнее,

когда ты приходишь под вечер ко мне…

Былые пророки с пером и гитарой

Надрывные песни великих поэтов,

смелейшие мысли и гордый напев,

мотивы о жизни, любви и победе

всегда покоряют задумчивых дев.

Их меткие речи, умелые пальцы,

глубокие думы из шахт темноты,

их мощь мудрецов и душевных старальцев

средь крепости струн шедеврально святы.

Слова и мелодии бьются в героев,

в борцов-патриотов с идейной стезёй,

вживляются в думы, надкостья, покрои,

к телам прилипая шипами, бронёй.

Певцы-одиночки, что выросли выше,

питают разрозненных, верных бойцов

и избранных, лучших, кто верою дышит,

кто в битве не станет дурным беглецом.

Их редкие слышат, как Будду, Иисуса.

Иные глумятся над сложной строкой,

клянут, что опять нараспашку их чувства,

клеймят за гитарный, непонятый бой.

Вся их непохожесть – есть сущность от Бога,

какого забыли все люди в веках,

средь кущ бесовских и рабочих предлогов,

средь лени, пороков, забвенья во снах.

Сии полководцы своих воспитают

на смену себе, для служенья стране.

Пока ж сочиняют, поют и вещают,

лучиной горя средь дождинок, во тьме…

Бл*дская натура

Желают они королевских подарков,

красивых, богатых и властных мужчин,

машины элитных и редкостных марок,

вояжей на пляжи без всяких причин,

позднее стать самой шикарной невестой,

зажить во дворце среди слуг возле плит,

начальницей стать на завиднейшем месте,

родить, не испортив товарный свой вид,

затем – совершать сто капризов, покупок,

кормиться изысками между свобод,

не знать запрещений и тяжестей сумок,

волнений и долга, печалей, забот,

а после – развода и выезда мужа,

раздела имущества, съезда детей

и новых свиданий, есть новые души…

Такая вот сущность у женщин-бл*дей!

Угасание монарха

Ум короля, что поник, одряхлев,

в яркой короне предсмертно бытует,

будто бы трупные земли, посев

в круге дерев, где берёзы и туи.

Почва, дающая всем урожай,

мёртвых хранит, колосится травою,

души отправив в пожарище, рай,

что вверх просились с молитвами, воем.

Сушь седины, будто высохший сад,

в жёлтом кольце их листвы обветшалой -

сетки, сплетения белых оград

между намокших предзимних проталин.

Серость и тишь, опадания крон,

ветхость познания, вялость вниманья,

старость глухая, бессвязнейший тон,

хладность, молчание и увяданье.

Плеши травы иль сожжённая ширь,

как выпаденье ослабших волосьев.

Ветки, как сети из игл и дыр.

Клонятся и догнивают колосья.

Тлен и безумье монарха – беда,

гибель, угроза стране и народу.

Близятся ветры, скопления льда,

холод, снега и во всём непогода.

Сон и померкшие думы дельца

редко находятся в правящей власти.

Он перестанет быть дланью Творца.

Разум правителя скоро погаснет…

Газета из СССР

Окошко зашторено старой газетой,

давно пожелтевшей от солнца и лет,

от лун и полудней, закатов, рассветов,

принесших так много печалей и бед.

На ней отпечатки великих событий,

побед, достижений народов, вождя,

таблицы из тонн, кубометров добытых,

прогнозы прибытий ветров и дождя,

награды и списки, статьи и портреты,

пейзажи строительств, селений и нив

того живописного, щедрого лета,

когда я был счастлив и лёгок, красив!

Тогда причащались божественной кровью

учителя наций, сломивших нацизм;

мы алые флаги несли своевольно,

хваля волю старца и наш большевизм.

Бессменный герой и почтеннейший старец

вселял в нас надежды и силы, и мощь.

Господним перстом был железный тот палец,

что строил и гнал неприятеля прочь!

На жёлтой бумаге цитаты и слава

страны, что на картах и глобусе нет,

но есть в моём сердце больном, величавом,

какое хранит её маковый цвет!

Окно, как икона в облезшем окладе,

пред коей всё нищенство, старость, парша.

А я из постели промятой, прохладной

гляжу на неё, еле веки держа…

Сроки службы посуды

С годами из нас испаряются силы,

паруя на чёрной, бетонной плите,

ссыхаются жидкости, мысли и жилы,

продукт приближая к известной беде.

Уходят в былое событья, оценки.

Когда ж потребительский срок отслужил,

вся память, как накипь, вживляется в стенки,

а после посуду относят в утиль…

Вся жизнь исчезает с дымящею влагой

из чашки, кастрюли, ковша, казана,

и с этим промокшим, белеющим флагом

идём до обрыва и вечного сна.

Там общая свалка из старой посуды

и выцветших чанов, сосудов иных:

сгоревших, помятых, отбитых и скудных,

в износах, жирах и нагарах вины.

Но выполнен долг, назначение вещи,

хоть стала похожа на гильзу и хлам.

Железные кучи и ржавые плеши

как памятник бывшим делам и годам…

Ветошь

Предсмертные маски из мятого воска

в песчинках морщинок и бледного мха,

без живости, гладкости, прежнего лоска,

несущие тяжесть – свои потроха.

Сухие портреты в потрещинках сеток,

в лохматых навесах, плешинах, слюнях,

в разъездах и спайках морщинистых клеток,

в отрёпках, сединах, тоске, полуснах.

Анфасы в густой, измельчённой извёстке,

во въевшейся ряби, творожном мелу,

что в бежевой краске от солнечных горсток

и в хмурости, серо-поникшем пылу.

Их вялое тесто, обмякшее сало,

их прелые мощи под ветошью ряс,

под звуки одышек, скрипучих суставов

блуждают, хромают, петляют средь нас.

Они, словно проклятый род и изгнанцы,

юродивый, нищенский скоп, бобыли,

как страшно-побитые воины-спартанцы,

несут с собой сумки, кульки, костыли.

Осенние люди, как гибельность, гады,

как сборище мумий средь чутких, живых.

Их чёрствые, скучно-пространные взгляды

взирают так мутно, забыв прежний миг.

Одежды потрёпаны и мешковаты,

на выцветших кожах, на венах, рубцах,

на выцветшем лаке, засоренной вате -

на бывших красотках, трудягах, дельцах…

Sunshine

Чарующий шар, как прожектор,

века источающий свет,

мерцает, как дальний проектор,

транслируя разный сюжет.

Негаснущий дар из пучины

всё сеет лучинки, лучи.

Он с нами всегда, без причины -

с рассвета к закату, в ночи.

Струёй из-под втянутой лупы,

упёршейся в сам небосклон,

чрез синее стёклышко крупно

зря плавит асфальты, бетон.

Порой чуть не варит озёра,

тиранит пустыни в годах

и сушит всё зноем и мором,

сводя живо-влажное в днях.

Глядит так тепло и бездомно

на Землю, хозяев, рабов,

сияет обычно и скромно

среди перьевых облаков.

Вся сфера, как фокус от мага!

Ему – благодарственный слог!

Великое, лучшее благо,

какое смог выдумать Бог!

Просвириной Маше, в день 36-летия (29.09.2021 г.)

Девственный, юный телёнок

Ласкался о руки кудрявой хозяйки

и тёрся о бёдра, о грудь и лицо,

и пил молоко из бутылки с утайкой,

и был легкодумным, живым молодцом.

Оторванный общею, липкою волей

от мамы-коровы и сытных яслей,

предчувствуя странствия, голод и волю,

я брёл за уходчицей карей своей.

Она о добре и печалях вещала,

учила основам и тайнам любви,

внимала мычаньям моим и ласкала,

и гладила ум, обретённые швы.

Ей верил, вникал в описания далей,

растил обретаемый опыт и стать,

филе и идеи, рога нарастали…

Царица почти заменила мне мать!

Телятница в этой уютной закуте

коричневым взором смотрела, ждала.

Коровница эта сняла с меня путы,

свободу и сытость, и гордость дала.

Вокруг обрушались запреты и доски,

в цветное окошко глядел я из кож.

Но вскоре заместо кормящей той соски

богиня явила охотничий нож…

Татьяне Ромашкиной

Современность торговых центров

Копилки из старых монеток,

скопленья стареющих шкур,

публичные замки старлеток,

наборы потомственных дур,

арт-группы и лиги бездельных,

колонии с вёслами, в снах,

артели безруких, ленивых,

сообщества в глянце, волнах

и стойбища блудных, извечных,

коллекции ленных умов,

туннели из пухлых, увечных,

стада, поголовья скотов,

приюты для старых, беззубых,

амбары с кофейной тоской,

команды и лиги сутулых

и клиры с душой бесовской,

союзы, сословья продажных,

содружества туш, ордена,

засады, где группы сограждан,

животные в стойлах, хлевах,

собранья завистливых, жадных,

зверинцы в нарядной тюрьме,

общины голодных, всеядных,

дурные ватаги в ярме…

Они – населенья ковчегов.

Я с ними сожитель, что нем.

Места разукрашены снегом:

столб "Plaza" и ромб "ЦДМ"…

Лес октября

Листва потрясающих красок!

Гирлянды стареющих крон.

Гуашь их пушиста, прекрасна!

Чарующий вид, будто сон.

Витражный и сказочный облик

над каждым шершавым столбом

имеет рифмованный отклик

в сознаньи и сердце моём!

Деревья – когорты атлантов,

огромнейший бал из невест.

Краса великанш и гигантов

хранит недвижимость и честь.

Округа, как царство молчанья

средь тропок, ковров и мостков.

Редки так подскрипы, шуршанья

и шорох, паденье листков.

Трава, что ровна и колюча.

Лик солнца прохладен, лучист.

Небесье без мути и тучек,

а воздух безветренно чист.

Бугристые взгорья и глади.

Сиянья кустов и дерев.

Роняются листики ладно.

Предзимний и жёлтый рельеф.

Природа в цветастых подарках

вершит распрекрасный обряд.

Настолько красивый, яркий

сей радужный лес октября!

Ночное эротическое безумие

Хмельная и спящая, в тёмных кудряшках,

со мной испившая гроздь коньяка,

лежит на боку, как принцесса, милашка,

сон видит, паря в темновых облаках.

Нагая опять и опять будоражит

меня, что бессонно на образ глядит

и мысленно хвалится счастьем и стажем.

От жара в груди семя снизу кипит.

Сдержаться нет сил! Сама ночь потакает!

Стрелою Амур, а бес – вилами вдоль

меня подгоняют и в акт вовлекают.

И вот уже стойко я в мякоть вошёл…

Внедряясь любя, аккуратно, помалу,

излился наружу… и вытер с бедра,

обняв, снова лёг я под плен одеяла,

мечтая проспать так вдвоём до утра…

Татьяне Ромашкиной

Румынская роза

Готический вид в полутьме возбуждает.

Худы твои пальцы, что без серебра,

а остов ребристый мечты распаляет,

особенно два самых нижних ребра.

Сухая причёска ровна в вислой позе,

как чёрные струны шаманских гитар.

Владеешь ты маковым именем Роза,

ведь кровь наполняет лишь верхний овал.

Остры твои ушки, лицо худощаво

и в теле костлявом отсутствует жир,

а рыхлая кожа тонка, моложава.

Ты, словно холодный и бледный вампир.

Но тихо-заметное сердце не трону,

осиновым клином не сделаю боль.

Лишь кружево сняв и ощупав сок лона,

вобью в тебя снизу свой кожаный кол…

Утренний сон после книги

"

100 лет одиночества

"

Рождённые в браке, законном строю

от пар из чужих, самостийных супругов

становятся чуждыми в данном краю,

детьми, что опять повторят всё по кругу.

Сторонний не знает заезжего к ним,

приезжий не может любить иностранца.

Сильны только сёла, что духом святым

скрепляют эдемский устой нескитальцев.

Огромный поток городских чужаков

себя распыляет, теряя все связи.

Их сети и цепи, верёвки с боков

уже не крепки, с разрываемой массой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.