Ольга Левонович
Дорога навстречу вечернему солнцу

Алыгджер

Самолёт

В этот день тофала́ры (то́фы – коренной малочисленный народ России, проживающий в Восточной Сибири), с раннего утра сидят в аэропорту села Алыгджер. Ждут самолёт с ценным грузом – водкой. Тофы смотрят на вершины гор, щуря и без того узкие глаза.

Горы далеко, но высокие. Кажется, что они со всех сторон обступают маленький аэродром. Взгляды скользят по сизой щетине лесов, мшисто-серым скалам и упираются в голубое небо. Вот-вот появится серебристый крестик и послышится долгожданный рокот…

Выходит начальник аэропорта, толстый русский мужчина. Обводит взглядом лётное поле в пучках жухлой травы, длинную изгородь из березовых жердей, красно-белые флажки, мужиков, сидящих на бревнышке у изгороди. Тофы нервно ёжатся. Ничего не говорит, уходит к себе.

У него в аэропорту свой кабинет, с полированным столом и мягким креслом, картой на стене. В зале ожидания, уютном и тёплом, стоят разлапистые листья в кадках. Там на скамейках маются один-два пассажира. Можно было бы зайти, посидеть, но боязно – вдруг начальник заругается. Были бы они пассажиры – другое дело. Тогда все законно: билет, чистая одежда, сумка или рюкзак. Сразу видно – человек в город собрался.

Когда прилетит этот самолёт! Вон и подвода готова, стоит неподалёку. Конь уже привык, не пугается рёва приземляющегося чудища.

А как выгрузят ящики, мужики, держась руками за края подводы, проводят долгожданный груз до магазина. Вечером село будет пьяным. Праздник.

Тофы давно живут в бревенчатых домах. Но почти в каждом дворе стоит чум. Жерди, покрытые оленьими шкурами. На земляной пол брошен какой-нибудь ковёр. Ковры здесь не для того, чтобы на стенках висеть. Дома обстановка не богаче. Тряпьё на кроватях, кое-какая посуда на столе. Ребятишкам из бедных семей, а таких большинство, перед школой от комитета выдадут одежду, и остригут каждого школьника наголо.

В селе своя пекарня и «электростанция», то есть движок. Свет, жёлтый, мигающий, горит до двенадцати ночи. Потом его отключают. По ухабистым улицам ездит, громко рявкая, гусеничный трактор.

Маленькой я ужасно его боялась. Пряталась под столом на кухне, пока не проедет мимо. Связь жителей с внешним миром – самолёт. Небольшой, пассажиров на восемь, не считая пилотов.

Мы с мамой летали как-то в больницу, в Нижнеудинск. Сначала было тревожно, но интересно. За круглым окошком качались лесистые кромки гор. Потом началась тряска, стало не до зрелищ за окошком. Нам дали зелёные бумажные пакеты. Мне казалось, что у них и запах такой: чтобы поскорее вырвало. Потом увидела такие же пакеты в магазине и удивилась: тут-то они зачем? Чтобы покупателей тошнило?

Кипит!

Было мне пять лет. У родителей – работа, таинственные партсобрания. Они ушли зимним вечером, мы остались вдвоём с сестрёнкой. На печке – кастрюля с картошкой.

Накануне на плите кипятилось молоко, убежало, столько было дыма, охов и ахов! И вдруг вода в кастрюле начала кипеть и плескать, с шипением, на плиту! Я – в панике! Забралась на ящик с бельём, открыла форточку и начала орать в темноту:

– Мама! Ки-пит!!!

Здание сельсовета – в конце улицы. Кто-то услышал, сказал родителям.

Когда мама ворвалась в дом:

– Что, где горит? – соседка уже отодвинула злополучную картошку на край плиты.

Колодцы и доски

В общей сложности прожили мы в Алыгджере три года. В первый год мы с сестрёнкой обследовали ближайшие окрестности.

В первую очередь обнаружили склад досок, которые сложили для просушки в виде огромной решётки, и мы с сестрой забирались в квадратные «колодцы». Они пахли сосной. Таинственное, опасное и интересное место для игр.

Потом мы бродили по полуразрушенному бараку, доски пружинили под ногами.

За молоком

Мы с Леной, взяв бидончик, ходили за молоком. Две крохи шагали по мостику над журчащей речушкой, через лесок, по дороге в аэропорт. Издали разглядывали огромный заржавевший остов самолёта, что лежал в траве.

Заходили в чистенькую ограду – ни травинки. Ждали, когда хозяйка позовёт. Она наливала парное, с шапкой пены, почти горячее молоко в бидон.

Однажды кто-то из нас споткнулся на мостике, там была гнилая доска, и молоко разлилось. Мы пошли обратно, к хозяйке. Но второй раз она не наполнила бидончик, велела идти и сказать маме. Отправились мы, плача, домой. После этого мама ходила за молоком сама.

Витаминки

Сладким нас не баловали. Однажды мама дала витаминки, и спрятала пузырёк в комод. Когда родители ушли, мы с Леной достали две бутылочки с витаминами и, то радуясь, то морщась – разные были слои в жёлтых горошинах, начали их катать во рту и раскусывать.

Съели всё! И не сразу бы мама обнаружила пропажу витаминов, но к вечеру мы с сестрой покрылись красной сыпью.

Две бутылочки валялись под кроватью. Как нас ругали! А вкус восхитительных сладко-кислых шариков до сих пор помню.

Детский сад

Летом мама увозила нас с сестрой в детский садик на велосипеде. Меня пристраивала на багажник, постелив, для мягкости, сложенную в несколько раз ткань. Лену усаживала на рамку, привязав свёрнутое в рулон одеяльце. Зимой возила на санках.

Утром воспитательницы, не обращая внимания на нас, малышню, делали себе причёски перед зеркалом, начёсывая волосы в пышные шары. Мы глазели заворожённо.

Я ненавидела суп из рыбных консервов, называла его «суп из щуки». Как только меня не заставляли его съесть, я сидела с зажатым ртом. Все дети давно играли, а я одна сидела на стульчике, перед остывшим ненавистным супом и не притрагивалась к ложке.

Что только не делали – и ругали, и уговаривали, и принимали в «Общество чистых тарелок», как завещал дедушка Ленин, ничего не помогало, я не ела то, что не нравилось, и меня оставили в покое.

Перед обеденным сном мы должны были обязательно помыть ноги. Нянечка ставила таз с прохладной водой. Мы развешивали одежду на стульчики, шли в трусиках и маечках, ступали ногами в этот таз, потом на полотенце, и бежали к железным кроваткам с матрасами, одеяльцами, подушками. Спать не хотелось, но лежали смирно. Я потихоньку разглядывала всё вокруг, но глазу не за что было зацепиться – белёные стены, спинки кроваток.

Сестра Лена была в соседней группе. Туда не пускали, и я скучала по ней.

Родителям иногда нужно было улетать в город, или какие-то другие у них были дела, и нас с сестрёнкой оставляли ночевать в детском саду. Сестра Лена боялась, ночью приходила ко мне в группу, и мы были вместе. Я тоже спала тревожно, хотя в игровой комнате, по совместительству столовой, горел свет. На стенах нависали огромные тени. Грустно вспоминать про эти ночёвки.

Ещё я помню любимый сарафанчик, который сшила мама, и в нём я ходила в сад. Он был чёрный, с кармашком впереди, из него росли цветы из ткани и вышитые стебельки. Особенно мне нравился голубой колокольчик. А в кармане была половинка белой таблетки, мама дала выпить, если будет болеть голова. Я не выпила, и таблетка долго жила в кармашке.

В детском саду была черепаха, зимой уползала за печку и впадала в спячку, до весны.

Река Уда

Все ребята купались летом в ручейке, рядом со старой баней. Нас, малышню, старшие пугали конским волосом, но мы, поборов страх, снова лезли в воду.

Моя ровесница, Маринка Шибкеева, водилась с младшим братом. Усаживала его, голозадого, на траву и полоскала рядом с купальщиками очередные штанишки. Она повсюду таскала брата с собой, и нами это воспринималось как само собой разумеющееся.

Мальчишки постарше баловались с ванной, опрокидывая её над головой вверх дном. Во время этих забав сестрёнка моя, Лена, чуть было не утонула. Мальчишки её вытащили, привели в чувство и наказали не говорить маме. Самостоятельные были дети, что и говорить.

А за селом, вдоль тёмной таёжной стены, катила волны студёная, широкая Уда. Река горная, коварная, каменистая. Взрослые ездили по ней на моторках. Мы любили лазить по этим звонким, теплым лодкам, лежащим на берегу. Берег был усыпан крупной галькой. Мы стучали камнем о камень, «добывали искры», а потом нюхали – камни после ударов пахли дымком. Мы эти камни умудрялись приносить и в садик, стучали потом за огромной печью-голландкой.

Повсюду на берегу валялись причудливые коряги. Фотография сохранилась: сидят на такой коряге две детсадовские воспитательницы, моя и сестрёнкина. До драки доходило, когда мы выясняли, чья воспитательница лучше. Если честно, то я до сих пор уверена, что моя красивее.

Зимой наш детский сад водили гулять на речку. Мы робели: под ногами несколькометровая прозрачная жуть. А если лечь на живот и всмотреться в глубину, то уже не страшно. Стукнешь камнем по льду – и в нём замирают разноцветные вспышки.

Вдоль берега тянулась высокая насыпь. С неё зимой каталось всё детское население. Причём обычно – на кабарожьих шкурах, тёплых и прочных, коих в каждом доме было навалом. Шкура уносила далеко, чуть не до середины реки.

Наводнение

То лето выдалось необычайно дождливым, и насыпь не уберегла село. Началось наводнение. Помню, папа поставил в сенях лестницу и ножовкой выпилил в потолке квадратную дыру. Через неё на чердак подняли узлы с бельём, книги, раскладушку…

В опустевшем доме стояли голые кровати, стол, шкаф. Началось великое приключение: мама, папа, сестра, я и приехавшая не вовремя погостить бабушка перебрались жить под самую шиферную крышу.

Снаружи творилось небывалое. Банька, у которой мы любили играть, стояла в низинке, и теперь её скрыло водой вместе с трубою. Всё пространство над баней, нашим ручейком, дорогой и тропинками сразу за огородом превратилось в безбрежную, до самого аэродрома, бурлящую, мутную реку. По ней непрерывно плыли брёвна, полешки дров, сено, деревья со вздыбленными корнями, ветхие стайки, на которых кудахтали мокрые куры, а в одной плавучей избушке визжал поросёнок.

Взрослые рассказывали потом, что утонуло три человека. Два мужика поплыли к третьему, спасать самогон. Спасли и распили на месте. А на обратном пути не справились с управлением.

На крыше мы переночевали две ночи. На третий день наблюдали сверху, как вода подбирается к нашему дому, перетекая через рядки с картошкой. Накопится в одной канавке, и – бульк, бульк – неудержимыми ручейками перетекает в следующую.

Папа ходил по огороду в огромных резиновых сапогах, ставил колышки: «замерял уровень воды и скорость движения». Такими словами он объяснил нам потом, что делал.

Вода, дойдя до завалинки, остановилась. А вскоре потихоньку пошла назад, превратив огород в подобие дна осушенного моря. Рядков не было, всюду валялись, как маленькие осьминоги, красные и жёлтые картофелины, опутанные тиной.

Дома было сухо, но в подполье, сразу под крышкой, мерцала черная вода. Казалось, что там нет дна.

Вечером мы с мамой пошли искать корову. За день до наводнения все коровы, переплыв реку, ушли в лес. И все собаки, что не были на привязи, убежали.

Мы шли берегом реки и ничего не узнавали! Очертания берегов изменились. Повсюду валялись жуткие деревья, вырванные с корнем, облепленные тиной. Те деревья, что уцелели, выше роста взрослого человека были в грязи. Галька у реки покрыта слоем серого ила. Появились незнакомые камни-великаны. Мы словно оказались в страшной сказке.

Корову мы, конечно, не нашли. Она пришла сама, с распухшим выменем, и ревела, как труба.

Пожар

В ту зиму мне было шесть, сестрёнке – пять лет. Помню, мама перемыла полы, настелила домотканые полосатые половики. Валенки поставила сушиться на приступок печи.

Ночью нас разбудили. Валенки были тёплыми, а пуговицы пальто никак не хотели застёгиваться под торопливыми мамиными пальцами. Света не было, но комната была озарена необычным трепетно-красным светом.

Сестру и меня вывели во двор. Горел соседний дом, от нашего его отделял небольшой огород. Папа убежал на пожар, захватив вёдра. Там, у огня, суетились тени, в темноту красиво взлетали искрящиеся головешки, было весело и немного страшно.

Мама металась, выносила вещи. Какая-то соседка отчаянно колотила в окно с улицы, думая, что мы еще спим. Мама резко обернулась к окну, держа в руках ящик от комода, нечаянно задела ребристым краем стекло. Оно с треском рассыпалось, и соседка унялась.

Потом говорили все, что, на наше счастье, ночь была удивительно безветренной, и соседний дом сгорел, как свечка. А причиной пожара была керосиновая лампа, опрокинутая пьяным тофом в чуме. Сгорел и чум, и дом. Уцелели тоф и ковёр на полу. Ковёр был настолько забит песком и грязью, что оказался не по зубам огню.

Позже мы с сестрёнкой, презрев мамины запреты, бродили по пепелищу. Стоял непонятный запах, и сердце билось. Из пепла торчали проволока и обгорелые гвозди, и ничего, чем можно было поиграть, мы не нашли.

Однажды, много лет спустя, мама на печке во дворе калила на железном противне землю для рассады. Я примчалась на этот жуткий и волнующий запах.

– Чем пахнет?!

– Горелой почвой, – пожав плечами, сказала мама. Я вспомнила. Это был запах пожарища.

Собаки

Папа, когда мы переехали в Забайкалье, долго мечтал съездить в Алыгджер и привезти оттуда собаку-лайку. Лайки там огромные, серьёзные, спокойные. Наши собаки любили лежать у крыльца, уложив тяжёлые головы на лапы, и ни на кого не обращали внимания.

Но это до тех пор, пока вокруг дома не было ограды. Люди ходили мимо нашего дома в магазин, под окнами была тропинка.

Забор понемногу строился, и вот, когда осталось закрыть досками последнее прясло, собаки лениво поднялись, одна за другой прошли вдоль изгороди. И с того момента никого не пустили во двор. Подвыпившего тофа загнали на забор, и, пока не вышла мама, он сидел там, уже трезвый, и ругался по-русски. А лайки, несмотря на свое название, молча, внимательно смотрели на него, сидя внизу.

Изо всех наших собак я запомнила чёрно-рыжего Байкала. Он грыз всё подряд. Съел рукава у свитеров, которые мы с Леной оставили на улице. Добрался до наших деревянных качелей и превратил их в щепочки. А так очень даже мирный был псин.

Горы

Папа рассказывал: горы, особенно ближе к вершинам, всё время разговаривают. Шуршат, нашёптывают. Камни на открытых местах, обдутые ветрами, промытые дождями, шевелятся, сползают. Порою какой-нибудь камешек катится вниз, увлекая другие за собой, и замирает вдруг. Тут же неподалёку скатывается другой. Бывают грозные камнепады, откалываются валуны и летят вниз, с диким грохотом, который повторяет многоголосое эхо.

По весне на крутых склонах выжигалась трава и ветошь. Когда сгущались сумерки, огонь жил в лощинах, длинных извилистых овражках и впадинах. Получалась необыкновенная картина. Издалека казалось, что гора изнутри наполнена огнём и стала трескаться, из каждой трещины вырывается пламя. Вот-вот она с небывалым грохотом рухнет, раскатится на тысячи кусков.

А днём глядишь – стоит себе гора, как ни в чем не бывало, чернея выжженными квадратами.

Покос

Как-то раз меня взяли на покос. Кругом была красота. Под шаткими берёзовыми мостками шумели на острых камнях ледяные речки. Вокруг темнели деревья, на полянах цвели необыкновенно яркие, но совсем не пахучие цветы: оранжевые жарки, багровые лилии, огромные сиреневые венерины башмачки, фиолетовые ирисы…

Папа объяснял, как какой цветок называется. Мама протянула мне пучок длинных узких зелёных листьев с белыми луковками и назвала: «черемша». А куст с большими зелёными листьями и красными, сочными, кислыми на вкус стеблями, оказывается, ревень.

Мы шагали мимо копёшек сена, обнесённых берёзовыми жёрдочками. Папа шёл впереди, с ружьём и рюкзаком за плечами, за ним я, следом – мама. Я всё ждала: вот-вот выйдет медведь. Но с мамой и папой ничего не страшно! Медведь не вышел. А медвежат я видела, и не раз. Их привозили охотники. Медвежата сидели в коробке и ждали, когда их отвезут в зоопарк или в цирк.

Маринкина бабка

Я часто бегала играть через дорогу, к Маринке Шибкеевой. Приносила лоскутки – мама шила нам с Леной платьишки, обрезки отдавала нам. Мы из тряпочек делали кукол, мама научила. Наряжали их в разноцветные платьица, и очень их любили.

Бабушка Маринки Шибкеевой, высокая старая тофаларка, зимой и летом ходила в тёмном длинном платье. Я думала, что она немая, и очень удивилась, когда услышала, как она бранит подружку мою.

Маринка рассказывала, что бабка, когда была молодая, одна ходила с рогатиной охотиться на медведя. И всегда приходила с добычей.

Ещё была история. Русский пастух, пьяница и сквернослов, покалечил бабкину корову, обломав ей рог и повредив глаз. А бабку, говорили, обругал плохими словами, замахнулся кнутом. Она и сказала:

– Год поживёшь.

Через год он помер. То ли от водки, то ли от страха.

К бабке шли, если терялась какая-то животина. Тогда она выходила на своё высокое крыльцо без перил, прислушивалась к чему-то, замерев. Потом говорила, к примеру:

– Пеструшка твоя вон в той пади. Отелилась, теленочек при ней скачет.

И никогда не ошибалась. Все бабку побаивались. А мы, маленькие, нет. Я знала, что она Маринку любит и нас, её подружек, не обидит.

Золотая рыбка

В Алыгджере был клуб, где силами местной молодёжи даже спектакли ставились. Мы, малыши, смотрели как-то «Сказку о рыбаке и рыбке». Рыбка была толстая, в блестящем жёлтом платье. Нарисованное море волновалось, потому что кто-то за сценой отчаянно трепал край холста. А Дед с Бабкой ютились в избушке, сооружённой из старых рам, которая сильно напоминала чум.

Всё очень понравилось, особенно рыбкино платье, и сказка долго снилась по ночам.

Карандаши

Мы с сестрой очень любили рисовать. Карандаши – по 24 штуки в коробке, и там, кроме обычных цветов, были волшебные – бирюзовый, розовый, жёлто-лимонный и даже белый! Но карандаши вечно куда-то терялись.

Однажды летом папа взялся ремонтировать пол. Отрывал доски и сбивал их плотнее, убирая щели. Как-то он вошёл в комнату, загадочно улыбаясь. И вдруг протянул нам с сестрёнкой обвязанную резинкой толстенную пачку карандашей! Как сейчас помню, пачка эта была сантиметров десять в диаметре. Насобирал под полом, они сваливались, закатываясь в щели!

Рисовать я любила очень, всегда. Сюжеты были разные. Как всем девочкам, нравилось изображать царевен в коронах. Однажды нарисовала высокую горку, с которой на санках скатывались дети. В самой горке были черти с вилами, которые жгли костёр, и над ним висел чёрный котёл. Что это, откуда в нашей атеистической семье? Верующая бабушка что-то рассказала?

Новый год

Алыгджерская школа была большая, двухэтажная, новая. На первом этаже был спортзал. Там и проводились новогодние праздники. С чьей-то лёгкой руки любимым новогодним костюмом был «чёрт».

Каждый год, несмотря на усилия учителей разнообразить костюмы детей, вокруг ёлки собиралась целая армия чертей: в чёрных трикотажных костюмах, с верёвочными хвостами, рогами всевозможных размеров, с вымазанными сажей рожами. Черти, Дед Мороз и Снегурочка. Ничего себе Новый года, да?

Золотые часики

Недавно вспомнила, что на моё семилетие дедушка подарил золотые часики на белом кожаном ремешке. Я, конечно, совершенно не понимала ценности этого подарка. Любовалась часиками, как чудесной игрушкой. Со светлым овальным циферблатом, с витыми блестящими ручками по бокам, непередаваемого розоватого цвета, блестящие. Красота. Часы болтались на моём тонком запястье, и я их выронила у зимнего колодца, в ледяную воду. Мама подобрала, принесла домой. Циферблат потемнел, они больше не тикали. Хранили их, как бесполезный сувенир.

Уже была взрослой, когда решила отремонтировать. Но за годы вся начинка заржавела и рассыпалась. Часики всплыли в памяти вдруг, как знак дедовой любви. Бескорыстной, безусловной, живой, которая и сквозь годы обогревает своим неиссякаемым ласковым светом.

Будильник

Осенью мне исполнилось семь лет. Я пошла в первый класс. Мама объяснила, что будильник показывает время:

– Видишь, осталось пятнадцать минут, и начнётся урок. Беги скорее… – и так почти каждое утро.

Была я страшной копушей. А будильник с круглой рожицей смотрел на меня и был неумолим.

Я, как многие школяры до и после меня, сделала «открытие»: если повернуть ключик на задней крышечке будильника, то стрелки дарят лишние пять-десять минут. И ведь это был не обман взрослых, я серьёзно верила, что времени прибавляется. И только после строгого маминого объяснения поняла, что время не обманешь, несмотря на сговор с будильником.

…Я окончила первый класс, и летом мы уезжали из Алыгджера, сказки моего детства. Он долго снился мне потом. Да и сейчас, мне кажется, я без труда найду дорогу. От аэродрома по тропинке, через берёзовый лесок, по мостику, по песчаной дороге мимо бани на взгорок, к нашему дому. Где всё, как прежде: простенькие шторы, домотканые половики, шкаф с книгами и наши с Леной игрушки, в коробке, в углу.

На чёрном коне

Ах, какие были кони! Кони-звери, лоснились, каждая жилка играла. Мы с младшей сестрёнкой забирались на бревенчатую изгородь, смотрели, со страхом и восторгом, как резвятся скакуны в широкой ограде. Ни травиночки в загоне, всё вытоптали мощные копыта.

Одноклассник мой, Вася, любил рисовать лошадей, и специально приходил сюда, на конеферму, устраивался на изгороди, доставал блокнот и карандаш. На его рисунках у коней развевались гривы, дыбились хвосты, а морды были полны кипучей энергии, ярости.

Вася погиб рано, нелепо. А я помню его диких жизнерадостных коней.

Каждый год в Жимбире, селе в юго-западной части Карымского района Забайкальского края, проводились скачки.

Это было грандиозное событие. Сооружались трибуны, размечались на большом поле, перед въездом в село, ездовые дорожки. Работали буфеты. В этот день всё население деревни было на скачках.

Откуда только не привозили коней! Нарядные ездоки, блестящие скакуны, запряженные в лёгкие повозки… Пыль столбом, крики, азарт…

Я знала, что мама моя в раннем детстве ездила с деревенскими ребятишками в ночное, а я коней побаивалась.

Однажды осенью мы с сестрёнкой отправились искать корову. Осенью коровы частенько оставались ночевать в полях, где были груды душистой золотой соломы. Мы бродили от одного лесного колка до другого, от одного разворошенного бурта соломы до другого. Хитрые коровы, завидев нас, могли потихоньку спрятаться за бурт, и бинокль не поможет, надо подойти и посмотреть.

Свежесть, пустынное осеннее небо. Это – Забайкалье, там небо – куполом, высоченное. Ночью – яркие звёзды на бархате неба, крупные, разноцветные, перемигиваются, а Млечный путь – настоящая звёздная дорога. Днём небо ярко-синее, и редкие облачка. В пасмурную погоду – ровно-серое. Дышится необыкновенно легко.

В один из таких дней мы шагали по дороге и нас, верхом на коне, догнала девочка-восьмиклассница. Я тогда училась в классе шестом.

Мы посторонились. А она сказала:

– Не бойтесь! Это очень смирная кобыла. Не хотите прокатиться?

И я решилась. Девочка подсадила меня, я оказалась в седле. Это было необыкновенно! Мир словно раздвинулся, расширился, я была так высоко! Глядела на мягкую дорогу, на которой недавний дождик прибил пыль.

Серая, в крапинку, лошадь шагала мягко, плавно, и не надо было крепко держаться в седле и шевелить поводьями. Когда я спустилась вниз и оказалась на дороге, восторг переполнял моё сердце.

На другое лето мы, с компанией девчонок, отправились на узкую речку, в километре от села. Большой реки в Жимбире не было, какие-то мелкие «гусиные речки», но в там, куда мы держали путь, были ямки, где скапливалась вода, и можно было купаться.

Вышли за село и увидели знакомых по школе мальчишек. Один держал под уздцы вороного, чёрного коня с небольшим красным седлом. Мы подошли, болтали, я изредка восторженно поглядывала на коня, и вдруг вырвалось:

– А я умею на лошади ездить.

– Да? – удивились мальчишки и предложили прокатиться. Отступать было некуда, они легко помогли забраться наверх.

– А он смирный? – спросила я.

– Конечно!

Сначала конь ступал неспешно, потом ускорил ход, и вдруг рванул по дороге вскачь. Мне уже было не до красот природы и прочих впечатлениях, удержаться бы.

Думаю, что конь понял мой страх, и словно взбесился, подскакивал, заворачивал крупную голову с выпученными глазами, и желтыми крупными, длинными зубами пытался поймать мою ногу. Боялась одного – не стал бы кататься, убьёт меня.

Я буквально распласталась на нём, одной рукой намертво вцепилась в дужку седла, другой – в чёрную жёсткую гриву. Поводья волочились по земле. Он скакал по дороге, вмиг домчался до речки, остановился у воды. Опустив голову, жадно начал пить. Я потихоньку сползла с него, он и ухом не повёл.

Помню, как шла до ближайшего ивняка, чтобы спрятаться в нём от этого зверя, на ватных ногах. Прибежали мальчишки. На них, бледных, лица не было, перепугались.

Потом говорили мне, что знали, мол, что конь с норовом, но решили подшутить, а потом стало не до смеха.

Конь напился, и, молодой дуралей, начал тыкаться мокрой мордой в ребячьи ладони. Я не подошла, конечно. Тогда отчётливо поняла, что это – урок. Не хвастайся.

Позже у родителей на сельском подворье жил конь, Рыжка. Я гладила его пушистую добрую морду, но, мне кажется, никакая сила не заставила бы меня прокатиться верхом.

Несколько лет назад мы шли с мужем по подмосковному посёлку, и вдруг из-за поворота выехали всадницы. Великолепные лошади, прекрасные наездницы, полные достоинства, прошествовали мимо, и у меня, как в детстве, забилось сердце.

Как жаль, что я так и не смогла подружиться с этими изумительными животными. То ли сердце робкое, то ли не повезло.

Кролики

Вся семья спала, а Катя, девочка одиннадцати лет, мыла посуду. Стены кухни светились, жёлтые, как сливочное масло. Наконец-то с посудой было покончено. Глаза слипались, и Катя наскоро вытерла мокрую клеенку, вылила воду в ведро под умывальником. Спать, спать…

Наденька, младшая сестра, уже видела десятые сны. Катя выключила свет, забралась под одеяло к разгоряченной сестрёнке, и вдруг вспомнила: кролики! Забыли покормить.

Представилось, как сидят они там, голодные и терпеливые, в клетках с заиндевелыми сетками. Ждут. Еще утром рассовали с Надей по клочку сена в каждую клетку, насыпали снега в крынки. И всё. Надо идти.

Стены в кухне – жёлтые-жёлтые. Подполье – дырой. Катя достала десяток картофелин, отмыла их под умывальником, разрезала на две половинки. Приготовила десять брусочков хлеба. Поверх рубашки накинула мамину телогрейку, ноги сунула в валенки.

Мороз, как вышла на крыльцо, защипал коленки. Свет от фонарика прыгал – то голубыми кругами по снегу, то коричневыми овалами по забору. Направила луч в небо, чёрное, слабо мерцающее звездами, и луч исчез, ни от чего не отразился. Унёсся в бесконечность.

Кате отчего-то стало страшно, и она чуть не бегом – в крольчатник. Там страх исчез. За сетками мелькали серые живые тени, кролики метались, гремя крынками, постукивая лапками. Голодные, а молчат. Так и умрут молча, если не кормить.

Катя поставила фонарик вверх лучом, и крольчатник озарился мягким светом. Сдвигала непослушные вертушки, радовалась, глядя, как зверьки набрасываются на еду. Домой вернулась с великим умиротворением в душе. Коленки горели, Надя что-то бормотала во сне.

…Кролики были для них с Надей великим наказанием и радостью. Зимой постоянная забота – не забыть покормить. Летом руки были зелены от травы, но стоило бросить в клетку охапку пырея или мышиного горошка, как через полчаса ничего не оставалось. Приходилось садиться на велосипед, Надю – на рамку, и снова ехать за травой или ветками ивняка.

Крольчат сёстры обожали. Отец не разрешал брать их на руки, но потихоньку, втайне от него, сестры всё равно гладили их, разглядывая бесконечно умилительные мордочки с глазами-бусинками, игрушечными ушками.

…Сёстры окончили школу, уехали одна за другой в город учиться, и отец вскоре кроликов, по его словам, «ликвидировал».

Катя выросла, у них с мужем уже были сын и дочка, когда однажды сослуживица подарила серого крольчонка.

– Отдай его кому-нибудь! – сказал муж, а Катя, вспомнив детство, упёрлась.

– Давай лучше клетку сделаем.

Клетку наскоро соорудили, и дети часами не отходили от нее. Просовывали травинки и с восторгом наблюдали, как кролик Тишка уплетает их с аппетитом. Приносили хлебные корочки, смотрели, как пьёт молоко.

Кошка тоже подружилась с Тишкой. Вскочив на крышу клетки, заглядывала вниз и махала лапой, словно ловила рыбку. Кролик становился на задние лапки и смотрел вверх, смешно поводя усами и фыркая.

Как-то вырвалась из вольера лайка Стрелка, метнулась белой молнией к клетке, скребанула лапами по вертушке, и клетка распахнулась.

Выйдя из дома с кружкой молока, Катя увидела распахнутую дверцу, и сердце упало. Стрелка ластилась, жалась к земле. Катя затащила собаку в вольер, ходила сама не своя.

… Вечерние тени ползли по ограде, под калиткой сияла арка оранжевого цвета.

Вдруг появилась странная тень – две пики и нечто бесформенное. Катя нагнулась – кролик!

Она подхватила зверька на руки, и вдруг он так пронзительно заверещал, что Катя едва его не выронила. Оказалось – Стрелка перекусила ему заднюю лапу.

Лапа зажила, но срослась неправильно, Тишка подворачивал ее под себя. С той поры фыркал, мурчал, бурчал. В детстве таких «разговорчивых» не было.

Летом зарядили дожди. Катя помнила, что мокрой травой кроликов кормить нельзя, подсушивала пучки под навесом. Приходилось кормить прошлогодним сеном из сарая, да картошкой, комбикормом. А вокруг колыхалось зеленое море. Недостроенный гараж утопал в травяных джунглях. И на восьмой день нескончаемого постукивания капель, зябкости и сырости, Катя выпустила кроля на свободу в гаражные заросли.

Тишка немедленно срезал зубами мокрый стебель пырея, капли осыпались на землю, и принялся хрумкать, довольный.

До конца лета прожил Тишка на воле, не думая никуда убегать, а осенью его снова водворили в клетку. Очень ему это не понравилось. Он бурчал, сопел, опрокидывал чашки, рассыпая еду и проливая воду.

Кто-то посоветовал:

– Съешьте его, да и все.

Тишку? Съесть? Дикость какая. И Катя придумала. Решила подарить его знакомым, которые разводили кроликов. У них был огромный вольер, кролики жили почти на свободе, рыли норы. Знакомые остались довольны, а уж когда узнали, что молодого кроля отдают просто так, то очень обрадовались.

А Катя поняла, что, к сожалению, больше никогда, никогда не будет разводить кроликов.

Девушка и холостяк

К отцу приехали друзья-охотники. В полной экипировке, бравые городские молодцы. Их задорные голоса на кухне разбудили Машу. Она, наскоро прибрав длинные тёмные волосы, прошла через кухню на улицу. На ходу окинула гостей взглядом, коротко поздоровалась. Один – дядя Серёжа, с лысиной, пожилой, был частым гостем отца. Второй, помоложе, светловолосый, худой, с тонким носом, рыжеватыми бородкой и усами, приехал в первый раз.

Мужчины сразу зацепились взглядами за её тонкую фигурку, но дверь захлопнулась, видение исчезло.

– Машка, – пояснил отец, – студентка.

Они ещё погорланили на улице, под дружный лай собак в вольере. Наконец, взревел уазик за воротами – уехали.

– Пап, кого дядя Серёжа в этот раз привёз?

– Это Костя. С женой, говорит, развёлся, дочь у него третьеклассница. Живёт в общаге, в гости звал.

Информация была исчерпывающей.

В конце лета дядя Серёжа с Костей приехали ещё раз. Отца не было дома, уехал жить на дальний покос, и Маше пришлось самой встречать гостей. Кормить супом, поить чаем. Дядя Серёжа был говорлив, Костя помалкивал, но, Маша знала, исподтишка следил за каждым её движением, вслушивался в каждое слово. Это волновало и радовало.

Она проводила гостей до ворот, и думала, что вряд ли в скором времени увидит их. Но часа в два ночи завизжали тормоза, дружно взлаяли собаки, за окном забубнили взволнованные голоса. Накинув халат, она выскочила в ограду.

– Маш, Костя ранен, нужно в больницу, – крикнул ей через калитку дядя Серёжа.

– Сейчас, только переобуюсь.

Она надела босоножки, набросила куртку. В уазике на заднем сиденье сгорбился Костя, с перевязанной тряпьём рукой. Даже в полумраке было видно, как он бледен.

Они поехали по тёмным улицам, и тревога, близость Кости так взволновали Машу, что глаза её стали тёмными, огромными. Костя, несмотря на боль, с восхищением поглядывал на неё.

Привезли фельдшерицу в участковую больничку, и она быстро обработала рваную рану на плече, сделала перевязку.

– Всё будет хорошо, не беспокойся, Маша, – дядя Серёжа говорил отечески-ласково, – мы в город, отцу привет.

– Спасибо, Маша, – послышался голос Кости с заднего сиденья.

В город Маша с отцом приехала в конце августа. Как условились, отправились в гости: Костя обещал купить для отца две пачки мелкокалиберных патронов.

Они постучали в тонкую хлипкую дверь, Костя появился смущённый, забегал по комнате, подбирая раскиданную одежду. Дверь крошечного туалета была распахнута, от этого в комнате царил тяжёлый дух. Сама комната была поделена на две половины. В малой части находилась узкая, как пенал, кухня. Стол, шкаф и электроплита вдоль стены делали её ещё длиннее. В углу были свалены мешки с картошкой, рюкзаки, спальник, охотничье и рыболовное снаряжение.

В комнате из мебели был продавленный диван, шифоньер и телевизор, с фотопортретом в рамке. Из-за плотно задёрнутых штор комнату наполнял грязно-розовый свет.

Маша рассмотрела фото. Девочка, лет десяти, с маленькими, широко расставленными глазками, ужасно некрасивая. Дочка, должно быть.

Костя позвал к столу. Он суетливо поставил сначала перед отцом, потом перед ней тарелки с супом, прозрачным и почти пустым. Кусочки мяса, несколько брусочков картошки, пара вермишелинок. Похлебали, суп слегка горчил.

– Андрей Петрович, – обратился Костя к отцу, – Можно я Машу в кино приглашу?

Маша удивлённо вскинула глаза. Костя смотрел в сторону.

Отец хмыкнул. Помолчав, ответил каким-то не своим, приторно-воодушевлённым голосом, каким иногда разговаривал с малознакомыми людьми:

– Это её решение, я ничего не имею против.

Маша закусила губу, решила, что, пока Костя сам к ней не обратится, не подавать голоса. Всё – несвежий воздух, убогость квартиры, фото, суп, сам хозяин, в котором было почти не узнать подтянутого охотника, угнетало её. Она подумала вдруг, как после свадьбы он приведёт её в эту нору, уложит на продавленный диван… И девочка с фото своими маленькими глазками будет тупо смотреть на них. Фу…

Костя пошёл проводить их до троллейбусной остановки. Отец шёл посредине. Проходя мимо кинотеатра, Костя махнул рукой на афишу:

– Смешное, про Робинзона. Маша, я куплю билеты на пять вечера, на завтра.

Отец в тот же день уехал домой, Маша вернулась на квартиру к тётке.

На следующий день, без двадцати пять, она была у кинотеатра. Стояла у оградки, наблюдала людской разноцветный круговорот. С её места хорошо просматривалась маленькая площадь, и всё ждала, что откуда-нибудь вынырнет сухощавая светловолосая фигурка Кости.

Даже если и проглядит, то её, в ярко-оранжевой кофточке, не заметить было невозможно. Почти каждый мужчина, проходящий мимо, заворачивал голову. Держались прямо только те, что пришли с дамами.

Неподалёку переминался парнишка в джинсах и синей курточке. Тянул голову, озирался, и карими круглыми глазами поглядывал на Машу. Маша старалась так явно не вертеть головой, но всё чаще бросала взгляд на часики.

– Девушка, он не придёт, – парнишка улыбался.

– Придёт.

– Точно, не придёт. Уже без десяти. И моя не придёт.

Маша отвернула голову. Но через две минуты, когда поток заходивших в кинотеатр стал иссякать, и напряжение достигло предела, она снова услышала знакомый мальчишечий голос:

– У меня два билета. Пошли, а? Мне одному не хочется. Пойдём, назло всем врагам.

Маша глянула на него. Он был серьёзен, а глаза смеялись.

– Подождём до без пяти.

– Подождём, – он переместился поближе.

– Всё, без пяти, секунда в секунду! Пошли! – и он потянул Машу за руку. Она, не переставая оглядываться, скрылась за стеклянной дверью.

Через минуту завизжал тормозами уазик, из него выскочил худой светловолосый человек, застыл, рассматривая площадь. Она была пуста.

Снегурочка

Часть 1. Сборы домой

Людмила в крайнем раздражении собирала дорожную сумку. Не снимала, а срывала одежду с плечиков в шифоньере. Валентина тоже собиралась в дорогу, но, в отличие от Людмилы, в ровном настроении. Она, как всегда, не спеша, аккуратно складывала платье, спортивный костюм.

В общежитии уже начали праздновать Новый год. Несмотря на раннее утро тридцать первого декабря, слышались пьяные вопли, хохот, грохотала музыка.

– Люд, ну ты чего так расстроилась, – уговаривала подругу Валентина, – Ну подумаешь, Глебушка не смог поехать с тобой, гости из Ленинграда – они на время, а ты – навсегда!

– Он же обещал! Я и маме с папой написала, сказала, что приеду на праздник не одна! А теперь! Ехать одной! Три часа в промёрзшем автобусе! А там что я буду делать, скукота в деревне, понимаешь!

– Так ты же домой едешь! – вздохнула Валентина, – Я бы рада была проведать своих, но они в двух сутках езды на поезде, ты же знаешь. Вот, еду к тёте. Встретим с нею Новый год, а завтра сюда вернусь.

– А Глеб! – задыхалась от негодования Людмила, – Променять меня на каких-то ленинградских гостей! Прилетели в столицу сибирского края! Ну и гуляли бы сами. У родителей Глеба в городе квартира приличная, никакой гостиницы не нужно. Но мало им, ещё экскурсовод потребовался!

– Он тебя не позвал с собой? – поинтересовалась подруга.

– Не знаю! Может и позвал бы! Когда поняла, что он со мной не едет, и разговаривать с ним не стала!

– Девочки, – в дверь коротко постучались, и на пороге возникла долговязая фигура однокурсника Андрея, – у вас кусочка сала нет? Хотел картошки нажарить, на одном растительном масле как-то не очень.

– Андрюша! – Людмила выпрямилась, и вдруг глаза её перестали метать молнии, а загорелись ровным мстительным огнём. И голос изменился, стал вкрадчивым, весёлым даже, – Андрюша, у нас шаром покати, есть нечего. А хочешь покушать настоящих сибирских пельменей, домашних котлет, отведать холодца в колечках лука, с дрожалкой? Да под наливочку?

Андрюша сглотнул голодную слюну.

– Андрюшенька, – пела Людмила, – собирайся скорей, сумку мне поможешь донести, тяжелая. Мама просила все банки из-под капусты и варенья вернуть. Да и гостинцев я накупила. Через сорок минут автобус наш. Билет на вокзале купим. Встретим с нашими Новый год, наедимся до отвала, и на дорогу мама полные сумки набьёт. С тобой поделюсь!

– А что, я мигом, сейчас буду готов! – Андрей стремительно ретировался.

– Люд, ты что это придумала? А Глеб? А что родители твои подумают. Они же тебя с женихом ожидают!

– Вот так. Будешь знать, как бросать меня на пороге Нового года, Глебушка! А к Андрею надо присмотреться. Он, в общем-то, очень даже ничего.

Часть 2. В родном доме

Они вошли в дом, пригнувшись, чтобы не стукнуться о низкую дверную балку, впустив клубы белёсого пара. Когда распрямились, на них было любо-дорого посмотреть. Людмила – королева в тёмной искристой шубе, норковой шапке. Вид у неё и в домашнем платье важный, а уж в зимней одежде – и подавно. Лицом Людмила бела, глаза карие, ресницы густо-чёрные, нос точеный, губы яркие. Локоны каштановые уложены в красивую причёску. Мимо такой не пройдёшь, не оглянувшись. Недаром Андрей на неё с первого курса заглядывался. А сколько портретов её нарисовал в тетради во время лекций! Хороша. Не то, что Саша, младшая сестрица.

Андрей помог снять Людмиле шубу. Чуть сутулился, широкоплечий, высокий. Повернул к свету смуглое, скуластое лицо. Нос широковатый, с горбинкой. Губы тонкие, глаза темные, какого цвета – и не разберешь сразу. «Гуран», короче: в роду непременно кто-то из бурят или тунгусов был.

Саша застыла у притолоки. Андрей взглянул коротко, и словно на фотопленке отразился её образ в его мозгу. Он умел так – раз взглянет, и потом без помех может рассматривать картинку, словно готовое цветное фото. На вид – старшеклассница. Лицо в едва приметных конопушках, волосы русые собирает в пшеничный пучок. Худенькая, гибкая. Глаза – то ли серо-голубые, то ли зеленые. Нос вздёрнут чуток, губы по-детски припухлые. Кажется, что ничего общего со старшей сестрой, и всё-таки сходство есть.

Вот эта Саша скоренько подхватила из рук Андрея тяжелую Людмилину сумку, засуетилась у стола, выкладывая склянки, заманчивые вкусности в консервных баночках, упаковках.

Мандариновый праздничный аромат поплыл по кухне. Его перебивал аппетитный запах колбасы, нарезаемый Сашей тонкими ломтиками. На плитке булькала лавровая с горошинами перца вода – в ожидании пельменей.

В разгар буйства запахов пришли мама с папой – зачем-то отлучались к соседям. Мама порывисто обняла старшую дочь, бережно – «будущего зятя». Папа крякал, говорил громко, порывался лишние шубейки с вешалки убрать, предлагал стол развернуть. Мама быстренько отправила его за холодцом, что стыл в бане.

… За столом сидели долго. Людмила рассказывала свои институтские новости, Андрей молчал и улыбался. Мама, наконец, не выдержала, и приступила к нему с расспросами, целый экзамен устроила. А Саша прыскала в ладошку, восторженно поглядывая на Андрея, что Людмиле не очень понравилось.

Оказалось, что Андрей – однокурсник Людмилы, учится в том же политехническом. До института в армии отслужил. А родители его – колхозники.

– Ты не говорил, – удивлённо вскинув тонкие брови, пропела Людмила.

– А ты и не спрашивала, – улыбаясь, ответил Андрей. И с тем же выражением лица повернулся к Саше:

– А Вы – учитесь, работаете?

Сашины глаза, почти черные оттого, что выпила рюмку, сияли, огромные, бездонные. Девушка то в упор глядела на него, то отводила глаза, и он засмотрелся на неё, и не мог взгляда отвести. Сашины локоны, золотые в электрическом свете, разметались по плечам. Саша чем-то неуловимо напоминала Людмилу, и была в ней красота, которую Андрей приметил не сразу. Не тщательно созданная с помощью косметики и прически, а – избыток жизни, который так и лился из глаз.

Сашина весёлость вдруг исчезла куда-то, словно она ушла в свои мысли, и не понимала, что Андрей говорит ей, старалась не смотреть на него.

И услышала резкое, ироничное сестры:

– Александра у нас медичка, уколы в попу больным ставит.

И «медичка» в её устах прозвучало как «дурочка».

Саша будто очнулась.

– Стемнело уже… Мам, ты сиди, корову я подою… Щас… – она встала, чуть не уронив стул. Вслед, как сквозь вату, донесся Людмилин смех.

В стайке тускло горела лампочка, сонно ворчали куры, паутина висела на бревенчатых, в проплешинах коры, стенах. Корова мерно жевала, вздыхала. Сонливостью и покоем веяло от её теплого бока. Саша уткнулась головой в этот бок, доила не спеша и думала: «За что Люда со мной так? Ну и пусть. Андрей – жених Люды. Я не должна, не имею права ни улыбаться, ни разговаривать с ним».

Часть 3. Новогодняя ночь

Хмель выветрился, на улице морозный пар застревал в горле. На небо выползла круглая, неправдоподобно большая луна. «Новый год – и полнолуние! Надо же». С этой мыслью Саша и зашла в дом.

Мама с Людмилой о чём-то переговаривались вполголоса на кухне. Папа с Андреем сидели на приземистом диванчике в комнате. Голубовато светился телевизор, звук был убавлен до бормочущего гудения, слов почти не разобрать.

– Такая лунища на улице! Поглядите! – воскликнула Саша.

– А пойдемте, посмотрим! – откликнулся Андрей.

– Идите, идите, молодежь, – подхватил папа.

– Клуб закрыт, куда идти-то? – недовольно протянула Людмила.

– Пойдем, так погуляем, Люд, – настаивала сестра.

До полуночи ещё была уйма времени, и Людмила согласилась. Улица – как вымерла. Окна горели самоцветами наряженных елок, где-то прерывисто ухала музыка, доносился собачий лай. Но – ни одного прохожего. Они шагали по умытой лунным молоком голубоватой улице, снег визжал под ногами. За ними тянулись тени: невероятно длинная, острая – с краю, рядом – две пониже.

– Здесь вот колдун живёт, жену, говорят, со свету сжил, – приглушённо говорила Саша.

– Где, где? – тянул шею из-за Людмилы Андрей.

– Вон, там даже окна не светятся. А вот в этом дворе, рассказывают, тоже всякое происходит. Вёдра летают через забор.

– Геопатогенная зона, – откликнулся Андрей, – Видишь, тут низина, речушка замёрзла. Там, где подземные воды, часто полтергейсты бывают.

– Ну вас, – передернула плечами Людмила, – Страсти всякие. Хватит через меня переговариваться!

– Пошли по этой речушке! – поддерживая сестру под локоть, чтобы та не поскользнулась в своих модных сапогах, весело сказала Саша. Сама она была в валенках. Людмила и ответить не успела, как её развернули с двух сторон и повлекли за собой, в направлении голубеющей торосами широкой реки.

…Днём река и не вспомнит, какой была ночью. Неподвижно темнеет тальник. Замер лес непролазной чащей. На льду четкими линиями, будто обведённые синей тушью, обрисованы впадины, трещины, заретушированы лунки. Матовый снег светится, кажется, сам по себе. Выпуклые чашечки чистого льда горят лимонным светом.

Саша давно отцепилась от Людмилиного локтя и кружилась на своих валеночках вокруг, щебеча и смеясь. «В этом пальто, отороченном мехом, в пушистой вязаной шапочке она похожа на Снегурочку. Люда – Снежная Королева. А я кто? Дед Мороз?» – думал Андрей, и улыбка плавала на его губах.

Вдруг лёд под егозой хрипло треснул. Саша ойкнула и застыла на месте, прижав руки к груди. Андрей оставил Людмилу у берега и пошёл, пришаркивая, скользя по льду, к замершей Снегурочке. Она вцепилась в его полушубок и не отпустила даже тогда, когда уже выбрались на берег и пошагали домой.

Андрей шел посредине. Слева тяжелым айсбергом, насупленным и холодным, шла Людмила. Справа семенила легкая, как синичка, Саша. Так и представлялось Андрею: слева – холод, справа – весна. Саша заскочила в дом, а Людмила прижала в сенях Андрея к заиндевелой стене тяжелой грудью. Пахнуло помадой, мокрым мехом, духами.

– Мы с тобой о чём договорились в автобусе? – свистяще прошептала она, – Здесь ты – мой жених! Не порти легенду! О чём мама с папой подумают, если ты пялишься на Сашку? И девчонке нечего голову морочить! Приехал – уедешь, а она вообразит невесть что! Ты же за жрачкой приехал! Вот и ешь! – и она отшатнулась от него.

Часть 4. Конверт

Пили шампанское, что-то долдонил телевизор, потом высыпали на улицу. Рядом и в отдалении палили ружья, слышались пьяные крики, взвизги, что-то бабахало, рассыпалось дробью, сухо щёлкало. В небо с шорохом взвивались разноцветные огни.

А луна сверху смотрела на эту суматоху и сыпала, сыпала бессонный блеск на поля, перелески, белую дорогу реки, на деревеньку среди холмов, похожую на выгнувшую спину серую кошку… Наконец как-то разом шум затих, люди закатились, выпуская клубы сизого пара из дверей, в избы. В полузамерзших окнах суетились тени и перемигивались огни.

Ближе к утру луна, отливая медью, ушла за лесистую сопку, и вслед нею темнота затопила все переулки, укрыла дома и деревья.

Людмиле не спалось. Саша давно уснула рядом с нею рядом, отодвинувшись к самой стенке, натянув одеяло. Андрею постелили в зале, на диване. Людмила слушала, как он ровно дышит во сне. Какая-то невнятная досада мучила её, тихая злость и печаль томили душу. Похоже, за столом и на прогулке он чувствовал себя прекрасно, как дома, был разговорчив, весел и остроумен, лукавинки так и брызгали из глаз. Ясно, что Сашка влюбилась в него, и не умела этого скрыть: то хохотала, то впадала в задумчивость, и никого, кроме Андрея, не видела. То, что в следующий раз Людмила приедет не с ним, а с Глебом, родители переживут. Всякое бывает, хотя Андрей им понравился. Сашку, несмышлёную Сашку жаль. Но дело даже не в этом. Андрей с первого курса был влюблён в неё, Людмилу, даже рисунок карандашный подарил, с её портретом, и листочек этот она не выбросила. Получается, Андрей – запасной вариант, если с Глебом не сложится? А теперь она задыхается от ревности? И зачем только привезла его!

Комната сонно плыла, слабо светилось окно. В углу отсвечивали зеленоватые фосфорные узоры на елочных игрушках. Вот тебе и Новый год…

…Протрещал будильник, и мимо Андрея прошла тихая тень, задержалась немного. Казалось, она хочет нагнуться и дотронуться бесплотной рукой до его плеча. Потом уплыла на кухню, там вспыхнул свет, и тень обрела плоть и кровь. Саша посмотрела на себя в зеркало над старым рукомойником, улыбнулась и поправила волосы.

А вскоре гостей забрал, заскрипев колесами, лязгнув дверью и натужно взревев, городской автобус. Саша торопливо шла по хрумкающему снегу к своей больничке – она опаздывала на дежурство.

В общежитии вечером Андрею сказали, что Людмила ушла куда-то с Глебом, красногубым блондином с соседнего курса.

Что там было дальше, могла бы луна рассказать, да кончилось её время, до следующего месяца: устала она, похудела, выдохлась и утратила любопытство.

Только и можно сказать, что недели через три после Нового года Саша получила по почте голубоватый конверт, и так разволновалась, увидев имя отправителя, что уронила конверт на пол и не сразу сумела поймать его дрожащей рукой. А когда пробежала глазами по коротким, явно написанным мужской рукой строчкам, подумала, что, похоже, загаданное ею на Новый год тайное желание начинает сбываться.

Синбат

Утром сорвала несколько листочков малины, чтобы добавить в чай. Дело к осени, и веточки не такие серебристо-зеленые, как в начале лета, да и колючки стали твёрже. Хотя, конечно, эти колючки не сравнить со свирепыми шипами роз. Да, лепестки роз тоже прекрасно годятся для чая, как и листья земляничника, кипрея и курильского чая, которые Синбат принял за акацию.

Листы малины упруго топорщатся в ладони. Они чётко жилкованные, тёмно-зелёные и бугристые, словно спинка жабы. Скоро совсем «пожабеют», станут буро-зелёными. А Синбата на самом деле зовут Анатолием, он – мой одноклассник. Более упрямого человека я в жизни не встречала. Упрётся, как осел, и ни с места, не слушает никаких доводов, стоит на своём. В классе шестом, сентябрьским днём, он затеял с другом спуститься по нашей речушке на плотике. Что-то у плота развязалось или переломилось, и оба путешественника, в намокших телогрейках, едва выбрались на берег. Директор нашей маленькой школы-восьмилетки распекала их на линейке и сгоряча назвала Синдбадами-мореходами. Почему-то к Тольке прозвище приросло намертво. Школьные языки обкатали словечко, и стал наш Толя Синбатом.

Анатолия, после окончания восьмилетки, я не видела лет десять. А узнали друг друга и поговорили при встрече благодаря тому, что автобус сломался. Пассажиры высыпали на жухлый пригорок у трассы. Тут-то мы и столкнулись с Толей нос к носу. У возмужавшего Синбата были бледно-жёлтые, переходящие в рыжие бакенбарды, волосы. Они топорщились на висках, а на макушке валялись неровными прядями. Такую же прическу видела у одного эстрадного певца, над ней долго работали стилисты. Не знаю, подозревал ли Толя, какую звёздно-эстрадную причёску носит. Глаза его, голубые, выпуклые, с любопытством и самоуверенностью взирали на мир. Облик самодостаточного человека заканчивали округлый нос, щётка желто-рыжих усов, красные губы, нижняя из которых оттопыреннее верхней, и по-детски пухлый подбородок. Тогда, у автобуса, он заявил мне, показывая на низкорослые кустики с пятилепестковыми жёлтыми цветочками:

– Акация!

И весь наш разговор ушел на выяснение истины. Я твердила, что это курильский чай, он упрямо держался своего мнения. Я, уже с досадливой злостью, говорила, что акацию иначе называют «гороховым деревом», у неё другие листья и цветки. Что вон там – розово-белые, пенистые цветки спиреи, а вот это – мятлик. Синбат смотрел на меня со снисходительным презрением: ему эти слова ничего не говорят, а я какой была задавакой, такой и осталась.

– Все равно, это – акация, – поставил он в разговоре точку. Я рассмеялась. Автобус зачихал, закашлял, и все мы поспешили садиться.

Позже я узнала, что Синбат к тому времени был председателем полуживого совхоза, прочно восседал в председательском кресле и щедро сыпал пепел мимо пепельницы на полированный, в трещинках, стол.

В жизни своей он пережил немало кораблекрушений. У него была девушка, которая от него сбежала. Была знакомая мне женщина-разведёнка с ребенком, которая его бросила. Он всем говорил: «выгнал», но я встретила как-то её, красивую, с гривой чёрных волос, но страшно худую, на городской остановке. От неё и узнала, что он приезжает к ней и донимает настырными просьбами вернуться.

В последний раз я разговаривала с ним через сельсоветский штакетник. Я приезжала в родную деревню и была рада всем знакомым лицам. Он говорил со мной весело, показывая жёлтые прокуренные зубы, и оживленным было лицо чернявой усатой секретарши, что пялилась в окно. Одно было непонятно, чего это нервно носится туда-сюда сельсоветская уборщица тетя Зина, суматошная, с мальчишечьим острым личиком, имеющая, как я помнила, пятерых детей от мужа-алкоголика. Разгадку её волнения я узнала в ближайшем магазине. Смуглая продавщица Вера, с прекрасным, словно выточенным из тёмного дерева лицом, обронила мне «упреждающе», чтобы я не слишком улыбалась Синбату через штакетник, так как мать-героиня Зина теперь его жена.

Зинин бывший муж «гусей погнал», «съехал с крыши», распевает похабные песни, ходит из дома в дом, ищет, чего не терял, и запросто может помочиться посреди деревенской улицы. И, показав уже не жёлтые, а чёрные зубы курильщицы со стажем, Вера добавила, что живут, мол, Синбат и Зинка хорошо.

– Пьют они хорошо, – вздохнула незнакомая мне молодая женщина.

Вечером мы с дочкой и сыном пошли искупаться на протоку, и за кустами, где копошились люди у костерка, услышала я Зинин хрипловатый говорок с очень характерными для неё матами-прибаутками. На берегу никакой Зины не оказалось, зато обнаружились два белоголовых, посиневших от холода пацана. Они, накупавшись до гусиной кожи, грелись, постукивая зубами, у костра, и переговаривались абсолютно Зиниными, с её интонацией и ненормативной лексикой, голосами. Они, лёгкие и драчливые, подпрыгивали у костра, и мне представилось вдруг, что, проулыбайся я Синбату лишнюю минуту, Зина, сиганув с крыльца, в припадке ревности запросто могла бы вцепиться мне в волосы.

Мальчишки с презрением поглядывали на «городских», какими нас считали, сплевывали сквозь зубы. А потом появилась ватага рослых девчат, и они, натянув штаны, исчезли в кустах. Спустя минуту уже шли по горе, маленькие, худенькие, сутулясь, как старички.

Лет пять спустя меня ранило известие, что Синбата убили. Вонзили, мол, нож под лопатку. Говорили, он ушел от Зинаиды, и не хотел возвращаться, упрямый, как всегда. Сказали, что приёмные сыновья таким образом отомстили за мать. Тот, кто мог стать романтиком-мореходом, пропал в родном болоте.

Через год после того скорбного события заехал в гости односельчанин, и сообщил, что Синбат жив и здоров, и нас ещё переживет. Зина пить бросила, помолодела, внешне возрастом сравнялась с мужем. И живут, мол, они – хорошо.

Китайка

1999 год. Денег – всего сто двадцать рублей. В магазине за эти деньги разве что полпортфеля можно купить. В наших деревенских магазинах только дорогая синтетика пылится, яркая и никчемная. Того же детского бельишка – днём с огнём не найдёшь. Выход один – ехать на «китайку», рынок, где китайцы торгуют.

В городе отправились мы за покупками с сестрой. Она в милиции работает, ходит в синей форме, красные корочки всегда при ней, билета в троллейбусе брать не нужно, и на рынок вход свободный. А меня сразу два дюжих русских молодца выловили и отправили к кассе, билет покупать. Стоил он аж четыре рублика. Приобрела я билет, а милиционершу свою потеряла. Стою, озираюсь. Потом она как из-под земли откуда-то выскочила. Учат их, что ли, таким штукам? Ну, отправились по торговым рядам. Я, на всякий случай, сестру за хлястик держу. Или сама держусь, что одно и то же.

А китайцы, надо сказать, как в обустроенные ряды перебрались, цивилизации хватили, так наглеть начали. Раньше, бывало, они товар на парусине затоптанной разбросают – падай на коленки, копайся и торгуйся до хрипоты, к обоюдному удовольствию. А сейчас не за товаром, а перед ним расхаживают, нахохленные, словно маленькие совы-сычики, головами настроженно туда-сюда вертят. Еще кое-где рядом с ними русские продавщицы стоят, с теми вообще не поторгуешься. Всё чинно-благородно, никакого азарта, сплошная суровая правда жизни. А в кармане – всего сто двадцать рублей минус четыре.

Ну, помаленьку начали. Там несколько пар детских носков выторговала, здесь – пару футболок, зелёную водолазку дочке, куртку на синтепоне сыну, и тут неожиданно деньги закончились. Как назло – то тапки дешёвые на глаза попадутся, то сумка приличного вида, почти задаром, вылезет… Ох… Прошли по рядам, собрались отчаливать. Сунула руку в карман, а там – рубль десять копеек. А на троллейбус нужно два рублика. И контролёрша неумолима, не лучше камуфляжных молодцев на входе, и сестринские корочки не помогут. Что делать? Сестра по карманам шарит, а я знаю – дело дохлое, нужно с какой-нибудь вещью расставаться.

Ладно, прощай, водолазка. Хотя я уж мысленно видела, как дочь в ладоши хлопает, тебя примеряя, ну да переживём. Во сколько мне эта водолазочка обошлась? Так, просили двадцать пять, я выторговала за четырнадцать. Китайскую продавщицу я хорошо запомнила, жаркие были торги. Протягиваю зелёный пакетик с водолазкой, говорю:

– Бери обратно.

Так, мол, и так, по-деревенски обстоятельно толкую, что мне на троллейбусе через весь город пилить надо, идти пешком в такую даль совсем невозможно, а денег – один несчастный рубль. Торговка моя, так бойко говорившая по-русски, вдруг совсем меня понимать перестала:

– Не понимай, – и всё…

Я уже иссякла, в горле пересохло, соображаю: где это мы носки брали? Там на одном носке дырка аккуратная красуется, попробую пару вернуть. Но тут моя сестра, ласково улыбаясь, достаёт своё красное удостоверение и говорит загадочно:

– Мы права-то свои зна-аем…

Тут к торговке речь русская сразу вернулась, кричит:

– Четырнацать-тринацать! Кака разница! – и кидает обратно знакомый мне зелёный пакетик, сверху – рубль. Сестра всё это одной рукой подхватывает, другой меня тянет:

– Пошли!

Быстро они друг дружку поняли, до меня позже дошло. Идём. Зажимаю в потной ладошке два рубля, сестра по пути еще сапожки успевает рассматривать, объясняет мне, что к синей форме только чёрного цвета обувь положена. Вид у неё решительный, и торговцы не смеют рыкнуть:

– Не берешь – нечего и в руки брать! – так они крикнули одной женщине.

Как же мы, однако, надоели им, такие, со ста двадцатью рублями в кармане. Хоте те, у кого приличные деньги, сюда не ходят. Да и то сказать, товар-то – бросовый…

Критическая точка

– Всё! Уезжаю! Сил никаких нет. Я Борю уже не ненавижу, просто видеть не могу, быть рядом не могу…

После таких речей героиня обычно нервно закуривает, но Тамара некурящая, Люба тоже. Они идут пить чай. Осень, в стеклянных вазочках красуется разноцветное варенье. Люба, полная, веснушчатая, разливает чай, вздыхает сокрушенно:

– Ну и куда ты, на зиму глядя?

– Сил никаких нет, – как заведённая, повторяет Тамара, черная, худая, с карими раскосыми глазами.

Люба ее понимает. Сама несколько раз задумывала побег. Даже принималась укладывать бельё в коробки. До посуды, правда, дело не доходило. Размолвка с мужем катилась до критической точки, и оба, вдруг осознав опасность, круто меняли поведение.

Медленно затянутая пружина обиды, остановившись, начинала, ускоряясь, раскручиваться в другую сторону, до полного примирения и умиротворения. Такого убедительного, что не верилось, что когда-нибудь снова захочется бежать друг от друга куда подальше.

– Знаешь, – уже спокойно прихлебывая горячий чай, говорит Тамара, – Я читала, есть такие браки, романтические. Люди встречаются – праздник сплошной. А вместе им жить противопоказано. Только в гости ходить.

– Как это, – у Любы круглятся глаза, – в гости ходить? А кто ему стирать-варить будет?

– Мамочка ты наша, – Тамара тянет рот в улыбке, – ты другой любви и не знаешь, только материнскую. Для тебя твой Толя – один из твоих детей.

– Да, – Люба сводит брови, – самый капризный ребёнок, великовозрастный. И к детям меня ревнует.

– Я и говорю, у нас другой случай. Я с этим, – Тамара пристально и мрачно глядит в одну точку, как будто видит «этого» в углу у холодильника, – живу, как на пороховой бочке. В любой момент – взрыв. Веришь ли, когда он уходит в запой и сваливает к своей мамаше, мы с Димкой отдыхаем. Вот и сейчас пьёт. Пропьётся, придёт, три дня будет тише травы. А потом начнется. Надо убегать, пока ему не до нас. Да, я Димке недавно игровую приставку купила. Ты ваучер бережешь, а я никому не верю. Обменяла на деньги, взяла приставку и антенну к телевизору. Теперь все Димкины одноклассники у нас толпятся. Пока отца нет, а то явится – всех пацанов из дома выгонит.

…Тамара и вправду собралась, наняла машину, и со всем накопленным добром скрылась в неизвестном направлении. Муж её протрезвел, и с досады перебил стёкла в доме.

Прошло семь лет. До Любы доносились редкие слухи, что Тамара снова вышла замуж, родила сына, со вторым мужем рассталась.

И вдруг в магазине услышала, как горластая Любина соседка спешит поделиться с односельчанами горячей новостью:

– Тамарка к мужу вернулась! Добра у ей – цельный камаз. И двое пацанов с ей. Второй-то Борьке неродной будет.

Следующий поход в магазин ещё больше прояснил ситуацию. Теперь перед сельчанами выступала сама Тамарина свекровь:

– Димка-то всё энто время писал отцу, тайком от матери, значит. Вот и выпросился – согласилась она вернуться. Боря и младшего принял как родного, не пьёт теперя, закодировался, городить стайку взялся, корову покупают. Тамарка с деньгами приехала.

… Раздался телефонный звонок и Тамарин голос, слегка измененный мембраной, прокричал в трубку:

– Любк, приходи в гости. Я не могу к тебе, обстоятельство одно есть.

Едва Люба переступила порог Тамариного дома, как тут же узрела «обстоятельство» – оно красовалось, сине-фиолетовое, у Тамары в пол-лица.

– Ничё он тебя приложил!

– Я на ночь мочу привязываю (Люба поморщилась), сойдёт скоро. Но в люди, сама наш народ знаешь, не покажешься.

Люба поставила на стол банку со сметаной. Тамара тут же эту сметану вывернула в вазу, поставила сахарницу, коробку с шоколадными конфетами.

– Во, больше угощать нечем. Щас чай налью.

– Да не суетись ты, – Люба вертела головой, – гарнитур новый, а ручки из чего? Блестят. Шторы красивые. Прибарахлилась.

– Ой, не говори, из-за этой рухляди теперь не знаю, как и уехать отсюда.

Люба хотела было сказать, зачем, мол, уезжать, но запнулась взглядом о синяк и промолчала. Скрипнула дверь, что вела в спальню, выглянул темноволосый малыш лет пяти, с Тамариными раскосыми глазками.

– Иди сюда, солнце, – Тамара посадила сына на колени, – видишь, запугал Юрасика, гад. Теперь маленький боится из комнаты выходить. Всё разваливается. Димка заладил – поехали к папке, поехали, он хороший, мне письма пишет, зовёт к себе. А тот недавно избил сына, Дима кричал «Ненавижу!»

Тамара наклонила голову, коснулась губами макушки Юрасика. Тот сосредоточенно высвобождал конфету из золотистой упаковки.

– Боря совсем психом стал. Я-то, дура, обрадовалась – закодировался… А он… Лучше бы пил… Озверел совсем. Ссорились раньше, но рук-то не распускал. Ему нравится, когда я нервничаю, злюсь. Видишь, – Тамара протянула красные, в волдырях, расчесанные руки – это всё на нервной почве! Я закрылась от него в спальне, а он кулаком разбил матовое стекло, ворвался, изнасиловал меня. Димка грозится, что убьет его.

Люба боялась глядеть в Тамарино лицо, молча помешивала чай. Наконец выдавила:

– Димка где?

– К приятелю ушел ночевать. Отпустила. Ему с чужими людьми лучше, чем с отцом. Родным. Знаешь, на Борю ещё эта влияет… Он же тут жил с какой-то хмарой. Она теперь его подкарауливает везде, науськивает на меня.

Да, маховик Тамариной жизни, по Любиным понятиям, давно переместился за все критические точки, за грань дозволенного. Измены, побои, насилие. Жизнь «на пороховой бочке», похоже, перешла в военные действия, необратимые и страшные. Слушать откровения подруги было невыносимо.

– Беги, Тамарочка! Тебе не привыкать собираться, переезжать. Может быть, ты и ошиблась, что уехала первый раз – лишила Димку отца, а Бориса – сына. Но теперь-то ты точно сделала ошибку, что вернулась. Барахла тебе жалко? Денег, в корову вложенных? Из-за этого тут торчишь?

– Да, как сказать…

– Вот и беги. Так жить нельзя. Это уже за гранью нормального.

Ещё раз Люба встретила Тамару в больнице – та пришла на приём с перебинтованными руками.

И, наконец, донеслась новость – Тамара уехала. Почти налегке, взяла детей, кое-какую одежду – и… спаслась.

Вернулась через два года, когда узнала о смерти мужа. Не торопясь, собрала всё, что осталось. Продала дом и коров, и уехала из родного села, в третий раз. Уже – навсегда.

Перья

Пока не приехал художник, студенты, будущие учителя начальных классов, на занятиях по изобразительному искусству просто-напросто разбирали учебные картинки из папок и срисовывали их, кто как может, на альбомные листы.

Художник оказался пожилым, грузным, с густой седоватой шевелюрой и усталым породистым лицом. На лацкане мешковатого пиджака краснел значок, на котором была эмблема – лира, перекрещённая кистью и пером.

Художник творил чудеса. Он подходил к избитой мелками доске, и.…

С шорохом и стуком из-под кусочка мела рождались линии, белая пыльца щедро сыпалась вниз. Линии оживали, казалось, что стремительные, уверенные штрихи проявляли, в негативе, то, что уже давно было нарисовано на доске. Это могло быть, например, изображение коня. Поначалу бестелесный, конь обретал плоть. Играли мышцы, развевалась грива, глаза посвёркивали из-под чёлки…

Но чудеса происходили редко. Обычно художник был вял и скучен. Он, наскоро объяснив тему, давал задание, и замирал над столом. Неподвижно смотрел в окно и был похож на большую старую собаку.

Болен он был, апатия месяцами гостила в его сумеречной душе. Да и жаль было тратить силы – рисование здесь считалось далеко не главным предметом.

Оживился он лишь однажды, увидев среди вороха бумаг рисунок Маши. Рисунок был неумелый, измучивший Машу. Комната в перспективе: окно, шкаф, железная кровать, дверь и стул рядом.

Маша билась над рисунком три дня. Делала наброски тонкими штришочками, как учил в детстве отец. Угадывала соразмерность интуитивно, и будто наяву была в той комнате, что выходила из-под карандаша. Предметы казались ей живыми, они вместе с нею мучительно переживали искажения и нарушение гармонии.

– Неплохо, весьма недурно, – задумчиво протянул художник.

Рисунки одногруппников были чистыми, ясными: Маша не раз видела, как в ход беззастенчиво шла линейка.

По сравнению с их творениями, Машин был расплывчат и грязноват. Художник долго держал его в руках, а потом отложил в сторону. В этот день он был оживлённее, чем обычно, и глаза его посинели, он даже шутил и балагурил.

Выполняя следующее задание, окрыленная Маша старалась изо всех сил. Но занятие отменили, художник куда-то уехал. Не появился он и через неделю. На столах снова возникли потрепанные папки.

… Соседка по столу срисовывала кувшин. Нажимала на карандаш так, что линии отпечатывались на двух листах снизу. Ей хотелось, чтобы рисунок ничем не отличался от учебной картинки.

Маша выбрала картинку с перьями. Дымчатые, пушистые, невесомые…

Она представила себе, что эти перья лежат на земле, и удивилась: они, нарядные, не теряются ни на зеленом, ни на рыжем, ни на черном фоне, и, в то же время, ничем не нарушают гармонию природных цветов.

На тех немногих занятиях, которые оставались до конца сессии, Маша рисовала перья. Они снились ей ночью: розово-палевые, золотистые, жемчужно-серые… Во снах они превращались в облака и пушистых кошек.

В школе вести уроки рисования ей не пришлось – учила детей выпускница художественного училища.

И репродукции, которые Маша собирала много лет, пригождались разве что на уроке чтения.

… «Сыну пригодятся!» – думает она, и отбирает у него, пятилетнего, карандаш, которым он изо всех сил нажимает на грифель.

– Не так! Линии должны быть лёгкими, как… перышки! Смотри… – и увлекается, не слышит, как сын просит:

– Дай, я сам!

Волшебство появления линий завораживает её, и она не хочет останавливаться…

Зимние самоцветы

В детстве у меня была книжка о том, как два мальчика искали сокровища. И картинка в ней: пещера, а там – самоцветы! Сияние от них, блеск, горят всеми цветами радуги…

«Вот она, настоящая красота!» – думала я тогда. А с годами поняла, что красота может быть в самом неприметном: льдинке, ракушке, радужном переливе крыла бабочки…

– Пойдём, Алёнка, сокровища искать, – говорю я второкласснице дочке.

– Пойдём! – радуется она, – А куда?

– В лес, зимний лес, – отвечаю я, и мы с Алёнкой отправляемся на прогулку.

Вот некоторые из наших драгоценных находок.

*****

Лёд на речушке Смолке отливает желтизной. Он лаково поблёскивает, в нём отражаются берёзки, что стоят, сгрудившись, в низине. Это – барышни в бело-розовых платьях, что пришли на бал и отражаются в сверкающем паркете.

*****

Вдоль берега лёд матовый, усыпан, будто солью, мелкими и крупными кристаллами инея. По нему распластались причудливые снежные перья. Они то собираются в тончайшей работы кружевные воланы, то изгибаются нитями стеклянной новогодней мишуры.

*****

На песчаном откосе желтеет ноздреватый хрупкий снег. Он лежит волнами, припорошен золотистой пылью, и кажется, что это не снег, а застывшая пена.

*****

Сосны на взгорке – крепкие, тяжёлые. Издали они похожи на неровные пирамидки с тупой верхушкой. Эти закаленные сосны мужественно стоят на самом краю откоса, и уверенность, спокойствие исходит от их могучих корней и неровных стволов. Ветки – что огромные медные щётки с перевернутой вверх густой щетиной. На одних соснах иглы светло-зелёные, короткие, на других – длинные, с голубовато-изумрудным оттенком.

*****

Рядом с богатырскими соснами тонкие берёзки кажутся ещё более хрупкими и беззащитными. Они толпятся боязливыми кучками, не приближаются к обрывистому краю. Мы заглянули в дупло одной берёзы. Там оказался лёд, необычайно чистый и прозрачный, как слеза.

*****

Снег в лесу расчерчен на неровные полосы – тёмно-голубые и ослепительно-жёлтые. Замшелые пеньки горбятся в лесу, словно бездомные кошки. На спину толстой скрюченной берёзы накинут короткий плюшевый плащ из мха лягушачьего жёлто-зеленого цвета с коричневыми крапинками.

*****

На опушке доживает свой век трухлявая берёза, снизу доверху облепленная грибами-трутовиками. Внизу они сидят густо, белыми ракушками. Повыше – разбегаются по всей берёзе, похожи на пластинчатые половинки сухих рыжиков. На самой макушке превратились в неровные кусочки чёрного бархата.

*****

Открытое, слепящее солнцем пространство. Белое полотно, на которое «не ступала нога человека», а только чуть видны машинные колеи, доверху заметённые снегом. Мы идем, и наст ломается с вафельным хрустом. Кусочки его, плотные сверху, с изнанки усыпаны пушистыми кристаллами, колючими и сладкими на вкус.

*****

Алёнка напоминает: а чёрное гнездо? А ступеньки из корней? А макушки моховинок, торчащие из снега, похожие на крошечный лес? А как кубарем скатились с горки в обнимку с кусачим Бимкой?

…Да, когда на обратном пути перешли Смолку, увидели на берегу сухие веточки полыни, в бубенчиках семян, снизу доверху опушённые инеем. Красота.

Сан Сеич

Дети зовут его Сан Сеичем. Хотя на самом деле он – Александр Алексеевич. Дети любят сглаживать языковые углы. А имена бывают – язык сломаешь.

Что до внешности, то я знала одного врача, по прозвищу «Угрюмый слон». Сан Сеич из той же породы. Невысокий, плотно сбитый, чуть сутулый, с большими лепешками ушей и обвислым носом, с мешками под маленькими печальными глазами.

Оба, и врач, и Сан Сеич – в халатах. Только первый в халате снежно-белом, из-под которого торчат черные, со стрелочками, брюки и дорогие кожаные туфли. Второй – в халате сером, штаны мешковаты, а башмаки невесть какого цвета, вечно обсыпаны опилками.

Сан Сеич – учитель труда. Скипидарный дух сопровождает его, как облако. Скипидаром и лаком пропах класс с ученическими верстаками. Между окнами в классе развешаны разноцветные таблицы, вдоль стены стоят стеллажи с инструментами. Напильники белеют самодельными ручками. Вровень с подоконниками тянутся полки, где дети хранят работы. Сан Сеич потом выберет из готовых изделий – что на продажу, что – на выставку, остальное раздаст авторам: авось, в хозяйстве сгодится.

Журнал и планы у Сан Сеича всегда в полном порядке. Но он, человек увлекающийся, сам себе программа. То с детьми скамеечки сколачивает, то на стареньком станке вытачивает матрёшки и солонки, то жестяными работами займется. И всегда его «заносит». Например, затеет доски разделочные мастерить – перепробует делать их различной конфигурации. Картонные шаблоны складывает в папку, до следующей «доскомании». А из другой папки бережно достаются рисунки и копировальная бумага. Целый месяц в это время не выветривается из мастерской запах жжёного дерева. Это трудятся под детскими руками два выжигателя, выводится контур рисунка, а после – узор по краю доски. Плывут слабые запахи акварели и гуаши. Просохшие дощечки покрываются олифой или нитролаком. От пахучего запаха щиплет глаза, и работать приходится или при открытых дверях, или вообще на улице. Но это один из самых прекрасных моментов в работе: краски под лаком мгновенно меняются, становятся яркими, насыщенными. Сквозь акварель проступает текстура дерева, по-новому оживают нарисованные листья и цветы. Готовые доски лежат на уличном столе, на лавке под окном и веселят глаз. Все рады, а учитель рассматривает работы придирчиво-внимательно, но видно, что доволен.

В другой раз Сан Сеич идет с учениками на берег реки, собирать причудливые коряги.

– Зачем? – искренне недоумевает директриса, – Надо деньги самим зарабатывать. На инструменты, лак, материалы. Жестяные совки и дощечки можно продать, деревянные ложки, солонки, с грехом пополам, тоже. А корешки, даже отшлифованные и покрытые лаком, кому нужны? Надо делать швабры, вешалки, противни и так далее.

…Дети носятся по берегу, выискивают в куче плавника заковыристые коряжки-загогулины, и счастливы. Старый учитель тоже счастлив. Он вдыхает запах тины, осоки и речной сырости, смотрит на россыпь голышей у воды, на небо. И глаза его – то цвета свинцового осеннего неба, то – синей речной воды.

Он думает о том, что через год-два на его место придет молодой учитель труда. И кто знает, что будет. Может быть, загогулины, что лежат на верхнем стеллаже и на шкафу, полетят в печку. Старенькие выжигатели немедленно перегорят от обиды за небрежное обращение. Школьная мастерская будет штамповать безликие, одинаковые кухонные доски и прочую утварь, готовить к продаже исключительно покупаемые вещи. И никто из детей не замрёт мечтательно над рисунком бабочки: «Сан Сеич, можно я её на свою досточку переведу?»… Пусть. Но из этих вот детей когда-нибудь вырастет такой Учитель, каким он и должен быть. Они не смогут забыть то, чему учил их старый трудовик.

…Шумит река, и детские крики – словно всполохи над тёмной водой.

Устинья

– Здравствуйте, баб Усть!

– Здравствуй, доча! Не признала тебя сперва… – Устинья долго смотрит вслед молодой женщине.

Признать-то признала, знакомое лицо, а вот как зовут… Однако, Степана дочка. Как быстро они нонче растут…

Глаза Устиньи старчески оплавлены: радужка тускло-коричневая, с оловянным ободком. Кожа на руках тёмно-кофейная, пергаментная, обтягивающая косточки.

Вечернее солнышко, тепло, Устинья и выбралась за ворота. Она смотрит на усыпанный сухой листвой садочек, на спиленный пенек яблони, с бурым срезом. Раньше к октябрю, как последние листья облетят, всё дерево было усыпано маленькими, но крепкими, блестящими жёлто-красными яблочками.

Устинья стоит, держась левой рукой за штакетник, правой опирается на палку. Палка отшлифована временем и её старческими руками – она часто гладит её, трогает, уложив на колени, когда сидит на кровати. Это уже вошло в привычку.

Сейчас палка обгорелым концом уткнулась в землю. Конец потому обгорелый, что Устинья шевелила палкой угли в печке. Недавно просыпались уголёчки, один укатился с жестянки, начал прожигать пол. Устинья успела залить его водой из чайника. Невестка, Нюра, теперь запретила открывать печку, пока не протопится. Можно только в щёлочку смотреть, как бьётся оранжево-золотой огонь.

Избушка Устиньи похожа на нору. Прокопчённая, тесная. Двойные рамы в окне уже много лет не вынимаются. Полы она исправно прометает, а мыть…

Как-то забегала Валентина, соседка бывшая, порошку пахучего, одеколонистого принесла. Промыла, выбросив драную клеёнку, стол, лавку, подоконник. Пол продраила – даже краску позапрошлогоднюю стало видно. Еще выбелить бы. Но Валентина как переехала на другой конец поселка, так и некому стало белить. А невестка, полная, рыхлая, сама не белит, людей нанимает.

– К тебе всё равно никто не ходит, – говорит она.

И она права. Раньше, когда была жива Савельевна, они часто гостили друг у дружки. Тогда Устинья была в силах выбелить свой домик, повесить чистые ситцевые занавесочки, напечь блинов на сыворотке и пригласить в гости любимую подругу. Она сама ходила в магазины, в хлебный – рядышком, и в «Промтовары» – дальний. Посылки собирала детям. К дочери ездила пожить, на месяц-другой… Пока были силы чем-то по хозяйству помогать. А теперь…

Устинья посмотрела на свои крохотные лёгкие ручки. Совсем в них силы не осталось. Даже самой не верится, что когда-то ими перестирывала бельё за четырьмя детьми. Погодки росли, народились, один за другим, перед самой войной.

Управлялась с граблями, вилами, лопатой, тяпкой, топором. Коров доила, тесто месила, шила, пряла и вязала, деток баюкала.

Теперь уж давно не шьёт, не вяжет. Её ножная швейная машинка жила у невестки, а теперь перекочевала в кладовку, они электрическую купили. А жаль, хорошая машинка, за ней бы ухаживать – ещё шила бы и шила.

Дети выросли, поразъехались, у внуков уже свои семьи. О правнуках она не знает ничего. Если приходят письма, Устинье их не показывают, не говорят, она и не спрашивает.

…Солнышко закатилось за соседний дом, стало зябко, и Устинья заковыляла в дом.

В избушке было тепло, Василий закрыл трубу. Устинья опустилась на кровать, та глухо скрипнула. Всё-таки хорошо ей тут, в избушке. У невестки с сыном, конечно, дома всё блестит, ослепнуть можно. На свежевыкрашенных полах половички настелены, шторы висят разноцветные, люстры сверкают. Радио играет или телевизор. Пусть. Когда гости к ним приходят – шум, музыка, гуляют.

Устинью к столу никогда не зовут, но она не обижается. Напротив, когда у них гости – это хорошее время. Особенно, когда к Нюре приезжают её дети от первого мужа. Тогда Вася, сын, приходит к ней в избушку.

Устинья рада – сидит Вася у стола, молчит. Будто в первый раз обводит взглядом тёмные стены, облупленный пол, говорит:

– Надо, старая, тебе ремонт сделать!

– Да куда ж тебе, с твоим ревматизмом – вон как руки повело, – отзывается Устинья.

Василий смотрит на свои широкие ладони с красными, искорёженными болезнью пальцами, вздыхает.

– Валентина обещалась прийтить, выбелить, – продолжает Устинья, – Можа и вправду прибежит…

Да что он, этот ремонт! Главное – зашёл, пусть посидит, даже не говорит ничего, уже радость!

Гости разъезжаются, и сын заходит всё реже и реже. Да и когда ему? Кормит кур, гусей, индюшек, в конторе сторожит – подрабатывает к пенсии. Некогда.

Нет, жить можно. Худо бывает, когда приходит болезнь. Тогда Устинья почти не поднимается, лежит тихо на кровати, дышит едва слышно, и слушает сердце. Оно стучит, а потом вдруг останавливается, тишина, потом начинает тукать снова. Или ей так кажется? Ведь как можно быть живой – и чтобы сердце не стучало?

Она лежит и смотрит на потолок в паутинках и трещинках, и на тёмную иконку в углу под самым потолком. Что там нарисовано – никто не знает, но Устинья заметила: когда она долго смотрит на неё, боль из сердца уходит, и становится легко, светло, мирно на душе. Икона несколько раз снилась ей, и тогда она вся сверкала, разноцветная, в камушках, и Богородица с Младенцем Христом смотрела на неё живыми глазами.

Невестка ещё в первые годы жизни с Василием несколько раз порывалась выбросить икону:

– На кой она тебе, чёрная доска, всё равно ничего не видно!

Тогда Василий заступился за мать, её оставили в покое, но с годами совсем Нюра подмяла мужа под себя, он при ней лишнего слова не обронит.

Когда болеет, Устинья почти не ест, и невестка выбрасывает остывшую еду собакам, громко ворчит. Как-то не было сил отозваться на Нюрины вопросы, и с той поры невестка решила, что Устинья оглохла. С тех пор она говорит громко всё, что вздумает, Василий её не одергивает, а Устинье как-то даже легче, что Нюра считает её глухой.

Еще лет пять назад Василий с Нюрой принесли в избушку чёрно-белый телевизор, себе они купили цветной. Телевизор маячил, маячил, потом в нём перегорело что-то, унесли. Продали, говорят, на запчасти. Василий после не раз спрашивал:

– Может, купить тебе маленький телик с пенсии?

Устинья наотрез отказалась. И не стала объяснять сыну, что у неё есть кое-что получше телевизора. В тишине, когда не мешал никто, приближалось, оживало прошлое. Выпуклое, яркое, с голосами, запахами, ощущениями… Вереницей шли картины, порою одна и та же по многу раз.

То видела, как пашет на быках. Дождь моросит, от мосластых бычьих спин пар веет. Пахнет сырой шерстью, прелой соломой, свежей землей. Плечи гудят от напряжения, руки саднит, пот заливает глаза, ноги скользят, вязнут – кирзухи тяжеленные, облеплены грязью…

Или – покос! Устинья – гибкая, сильная, румяная, с пшеничной косой. Солнце! Каждая былинка светится. Дух медвяный, полынный.… И глаза Федины жаркие, руки его родные, ласковые, сильные… «Любый мой! Родненький».

А пели как! На работу шли – пели, с работы – пели! Никто не заставлял, душа пела! Сколько в ней жизни было! Всё было не в тягость: в колхозе работать до упаду, прибежать домой – помыть, постирать, детей обиходить, а еще прясть ночами. Федюшу любила! Не дала война налюбиться вволю. В одном из первых боев его убило… В двадцать девять надела Устя вдовий платок.

Как пошли воспоминания, так жизнь словно вывернулась наизнанку. Сухонькая, маленькая старушка сидела на кровати, застеленной тёмно-зелёным покрывалом, в чёрной избушке, и ничего не видела вокруг. Вздыхала, шептала что-то, улыбалась, слезу смахивала. Устинья сотни, тысячи раз переживала одно и то же воспоминание, а потом оно ложилось на дно памяти, а взамен всплывало новое.

Она думала иногда: зачем повторяется? Ладно бы хорошее, а то иной раз явится такое.… Вот, как сынишку трёхлетнего хоронила… Два отрывка кололи сердце. Когда маленький затих, перестал дышать, а надежда всё не умирала.… И когда свежеструганный гробик опускали в темноту ямы…

С каждым повторением картинка становилась всё более ненастоящей, и показалось однажды, что всё случилось не с ней, Устей, а с другой, молодой бабой. И не она стоит безжизненно у края сырой насыпи, а смотрит издали, из толпы.

Тогда и поняла Устинья, зачем накатывает одно и то же. Распутываются узелки, что беспокоили душу. Хорошие воспоминания сначала донимали тем, что никогда не повторятся, тяжёлые – чувством вины и горечи. А теперь всё понемногу её отпускало, ото всего она отвязывалась. Пласт за пластом проходила её душа и всё легче, невесомее становилась.

Тело вот, напротив, стало совсем неуклюжим. Весной поскользнулась Устинья на крылечке, закапанном сосульками, покрытом бугорками льда. Упала, сломала ногу и руку в двух местах.

…Врач спросил, сколько лет. Невестка ответила, что восемьдесят два года недавно исполнилось Устинье Прокопьевне.

В стылой больнице Устинья скоро подхватила воспаление легких.

…Василий, грузный лысоватый мужчина, смотрел, как мечется по дому жена. Нюра копалась в бумагах, деньги достала.… Ушла, упомянув имя медсестры Файки.

Василий, как мать увезли в больницу, ни разу у неё не был. Идти было далеко, а тут весеннее обострение, колени распухли. Какая-то мысль не давала покоя. Остро вспыхнуло вдруг: вспомнил, как жена недавно говорила, что Файка помогла умереть больному раком отцу. О, Господи! Будто ледяной ком встал в груди.

Он тяжело встал, побрёл на улицу. Дверь в избушку была почему-то распахнута. Ветер, должно быть, раскрыл. Василий заглянул: по закопчённой печке, по тёмной кровати матери, по столу, по полу расхаживали их ослепительно-белые куры.

– Кыш! – закричал он. Выгнал птиц и опустился на кровать, она тяжело скрипнула. Обхватил голову руками и вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону. Глухой, надсадный вопль вырвался у него из груди, и вдруг в сердце горячо вспыхнуло, ледяной ком начал таять, и с неудержимыми слезами вылилось из глубины полузабытое слово: «мама!».

Печатник

В типографии – рабочий грохот. Постукивают, будто перебирая металлическими копытцами, громадины линотипы. Мерно ухает печатный станок.

За станком маячит длинная фигура печатника. Он сух и угловат. Мечтательные глаза – за стеклами очков. Он погружён в раздумья и грохочущее существо рядом очень даже его устраивает: не надо ни с кем разговаривать.

Он пишет стихи.

Опять ветра шальные над Россией

И перемены странные во всем.

Бог, где твоя любовная мессия?

Оставил нас, но мы страну спасем…

Он – стопроцентный романтик. Из тех, что за идею идут на смерть. Они горят и готовы к борьбе.

И если придет время, за их полупрозрачными фигурами замаячит кто-то тёмный и плотный, направляющий.

Печатник женат. Детей его почти никто не видел. Они тихи и диковаты, как идеи своего отца.

Жена его иногда заходит переговорить с мужем. Он – единственный мужчина в женском коллективе линотиписток и наборщиц, но ни ревности, ни настороженности она внешне не проявляет. Она – само безразличие и холодность. Это её вариант неприязни к мужниным сослуживицам.

Жена – маленькая, остроносая и черноглазая, с пучком чёрных гладких волос на затылке. Ей бы очень подошла красная косынка и куртка из кожи. И кирзовые сапожки. И революционный револьвер у пояса.

Она бы поставила мужнину начальницу, пышную рыжеволосую женщину, к стенке, и лепила бы в неё пулю за пулей: «За! Невыплату! Зарплаты!». И ни одна жилочка не дрогнула бы на её мраморном личике.

Когда они, муж и жена, вступили в новую партию, чей вождь беснуется иногда на трибунах и в парламенте, застенчивый муж увидел-таки свои стихи в «Народном голосе»:

Да, в партии нас тысячи достойных,

И миллионы будут вслед идти…

…Ухает станок, и почти бестелесный печатник сутулится рядом. Станок задает ритм, и плывут, слагаются строчки. В ту газету, которую он печатает, не взяли пока ни одной его строки. Но придёт время. Его время. Он верит в это.

На кривой козе

– На кривой козе не объедешь! Упёрся! – Саша с досадой бросил бумаги на стол.

– А что случилось? – сочувственно спросила Тамара.

– Вчера до трёх ночи расшифровывал запись на диктофоне, написал о вчерашнем митинге! – Саша уселся за компьютер темнее тучи, – Сан Саныч из четырёх страниц оставил полстранички! Говорит – ставьте побольше снимков, будет фоторепортаж.

Макар, щуплый журналист, с прокуренной рыжей бородкой, криво улыбнулся, показав желтые зубы:

– Тамарочка, пока ты по неоплачиваемым отпускам ездила, тут бури местного масштаба пронеслись. Вчера митинг был. Я фотал, Сашок с диктофоном у трибуны ходил. Ветрище, а людей уйма собралась. Причина такова. Слышала, поди, китайцы к нам пожаловали. Прикидывают, вороги, где лес можно почти задарма урвать. Лезут в нашу забайкальскую глубинку. Уже и квартирку сняли, и с главой администрации по лесосекам проехали… В договоре, как водится, прописано, что вывезут горельник. А на практике, как известно, попрут отборный круглый лес. Вот народ и поднялся.

Тамара, чернявая полноватая журналистка, посмотрела на Макара широко раскрытыми глазами, поднесла кулачки к щекам:

– Всего-то на недельку к больной маме съездила, а тут такое творится… На митинге, небось, снова Громов шумел больше всех, стучал палкой?

– Громов депутат, ему положено шум поднимать, и кроме него народ возмущался, – Макар похлопал себя по карманам, ища спички.

– Я самую суть написал, – подал голос Саша, – да где ж редактору понравится…Там главу администрации в хвост и гриву крыли. Мне на митинге наказывали всю правду написать! Не напечатаем – как и не было ничего. Как потом людям в глаза смотреть? А Сан Саныч говорит – нельзя печатать. Поисчеркал всё… Я к нему и так, и этак…

– Подумать надо, – хмыкнул Макар, – Надо как-то по-хитрому вырулить. Вот если бы сам Громов статью в редакцию принёс, никуда бы наш Саныч не делся. Опубликовал бы как миленький… Куда он против народного депутата…

– Громов на митингах орать горазд, – задумчиво протянула Тамара, – а на бумаге двух слов не свяжет. Я вот что думаю. Недавно попался на глаза рассказ экологов о том, что мелеют реки из-за вырубки лесов. И по китайцам, что они в других районах творят, информация есть. Да, Саша, дай мне свою статью о митинге, полную… Напишу материал. Только кто его Громову подсунет? Я с ним как-то не очень…

– Ну вот, – Макар довольно потёр руки, – пиши, а с Громовым я договорюсь…

Через два дня в редакции раздался стук палки и разнёсся зычный голос Громова.

– Где тут главный у вас? Я статью принёс! Пусть печатают!

Вскоре его бас рокотал в кабинете редактора. А через полчаса в кабинете журналистов возник сам взъерошенный главный редактор. В руке он сжимал тетрадные листочки, исписанные крупным почерком. Он посмотрел на уткнувшегося в компьютер Сашу, на отстранённого Макара, и остановил взор на Тамаре, которая смотрела на него со всевозможной приветливостью.

– Вот, Тамара Аркадьевна, перепечатайте, только сгладьте некорректные выражения, а ненормативную лексику уберите вовсе. Глава администрации, конечно, будет недоволен, но мы не имеем права игнорировать глас народа в лице депутата Громова.

И, сунув листочки Тамаре, исчез за дверью. Тамара едва скрывала ликование – текст, который переписал Громов, давно был в её компьютере, оставалось только разбавить его крутыми громовскими выражениями.

– А ты говоришь – «на козе не объедешь», – ухмыльнулся Макар, кивнув Саше, – и не таких объезжали!

Через неделю от китайской делегации в районе не осталось и следа. Глава района быстро понял, что если волна митингов и статей не спадёт, то до отставки недалеко. Притих. А Громов ходил героем.

Поросёнок

У деда Василия с бабкой Ульяной пропал поросёнок.

Домишко их – на краю деревни, у самого леса. Выскочил пострел из загородки – и пропал в зарослях, покрытых жидкой майской зеленью.

Дед с бабкой два дня искали, да без толку. Тогда дед удумал: поставил на окно, что выходит на деревенскую улицу, бутылку водки.

Взгромоздился на сельповское крыльцо и объявил очереди, что собралась за дешевым черным хлебом (время было доперестроечное):

– Кто поросёнка поймает – тому приз.

Мужики ринулись в лес. Уже темнело, как ввалились к деду с бабкой три измученных бегом односельчанина. Красные рожи ширились в улыбках, в мешке повизгивал порося.

– На, споймали. Давай приз!

Не успел дед мешок развязать, как за спасателями дверь хлопнула.

Вытряхнул полузадушенную животинку на пол – и обомлел.

– Мать, глянь-ка!

Бабка Ульяна ахнула и метнулась к двери, поросёнок с коротким визгом – в другую сторону, под стол. Хорошенький такой поросёнок, худенький, лохматенький, полосатый…

– Кабанёнок… Ну, дают!

…Мужики на сельповском крылечке доканчивали «приз», делились впечатлениями:

– Быстро он в лесу одичал-то, щетинкой оброс… А уж юркий, зараза, кое-как споймали. Верещит, носится кругами, но когда трубы горят… Сами понимаете…

С кем не бывает

Тётка Маня, толстая, в шлёпках, которые постоянно теряла в траве, выгнала утром корову на пожухлую луговину за село, откуда в восемь утра пастух забирал скот. Дело было осенью, но скот ещё пасли.

Уж подходила к дому, как вдруг увидела столб дыма над избушкой деда Василия. Бросилась бежать, переваливаясь, как утка, вспотев от испуга. Хотела подобрать слетевший шлёпок, да махнула рукой. Застучала в ворота – спят! Втиснулась в калиточку у палисадника, затарабанила в окно – рама затряслась. Дед сунул белую голову к стеклу.

– Горите!

Пожар затушили быстро. Угол дома только-только занялся, но пришлось разворошить по всей ограде завалинку.

– Удумал! – причитала бабка Ульяна, жена Василия, – Завалинки-то опилками засыпаны, а энтот… – она подбирала словечко покрепче, – Вчерась печку затопил, золу выгреб, и, с угольками, вывалил в завалинку… Вот скажи, ум у старого есть? Всю жись так – сначала сделат – потом подумат…

Дед только крякал и не оправдывался. А что скажешь? В начале лета случай поинтереснее был.

Ещё в прошлом году завёлся в доме его, что на болотине стоит, грибок в подполье. Забрался Василий в подпол, а там – как в страшной сказке. Все брёвна, доски снизу – в бело-розово-жёлтых кружевах. Вонь грибная стоит – не продохнуть.

Взялся дед с грибком воевать, а то и лето не закончится – сожрёт грибок доски, пол провалится. Для начала соскрёб кружева в старую ванну – почти с верхом вышло. В дальние углы пришлось ползком добираться, ладно, что дед, словно Кощей, тощий.

Далее стал думать – чем цветение грибной заразы остановить. Советы односельчан – со всех сторон. Для начала пробелил доски горячей известью. Но самые дальние углы – не достать. Не разбирать же пол, доски – толстенные, неподъёмные. Людей нанимать? Платить надо, на это дело скуповат был дед. Решил – сам справится.

Грибок после известковой атаки приутих. Но недели через две снова повеяло из щелей грибным духом.

Во второй раз измазал дед, как мог, углы солидолом. Вроде – затих вражина-гриб. А там и зима, для грибов не сезон. А нынче летом – по-новой война…

То ли посоветовал кто, то ли дед сам додумался, а взял он у соседа банку с бензином 92-м, и тряпкой, намотанной на палку, пробензинил грибные места.

Довольный, решил посмотреть, хорошо ли промазал углы. И… чиркнул спичкой…

Ладно, бабка случилась в кухне, покидала деду в подполье, причитая, половики с полу и куртки с вешалки. Забил огонь…

С той поры грибка в подполье – след простыл. Дед потом долго хвастался, как он кардинально от грибной напасти избавился. Эпизод с половиками и бабкиными воплями он, конечно, не упоминал.

Про оплошность с завалинкой тоже бы никто не узнал, если бы не тётка Маня. Ну да, с кем не бывает…

Медсестра

Под Новый год Михаил Константинович заболел. Поднялась температура, к тому же давление зашкаливало.

Вторые сутки он проваливался в полузабытьё, выныривал из него, и тогда, выпив таблетки, огромным усилием воли заставлял себя встать, сделать что-нибудь. В первую очередь – протопить печь и накормить Шарика, что сидел в вольере.

Морозы стояли свирепые. Но он не чувствовал холода, видимо из-за температуры, только лицо горело. И ноги плохо слушались, были ватными. Шёл, стараясь не шататься, за дровами к поленнице, носил их в специальной сумке из железных прутьев. Шарику давал корм. Дома топил печь, даже гоношил что-то из еды. В тепле быстро «раскисал», торопился лечь, и проваливался в беспамятство.

Жену Михаил Константинович похоронил пять лет назад. Так и жил деревенским бобылём. Дети, две дочери и сын, наперебой звали его к себе, он отказывался. У них свои семьи, свой уклад, а он пока, слава Богу, сам себя обслужить может.

– У тебя там небо незнакомое, – сказал он старшей дочери в последний её приезд, – а здесь я пробегу по лесу, петельки на зайцев поставлю, в деревне в магазин схожу – вот и день прошёл. А у тебя что делать? На лавочке сидеть? Не поеду.

Всё бы нормально, да вот, захворал. И не знает никто.

За два дня до Нового года он очнулся ночью. В кухне, как обычно, горел свет. С кровати хорошо видно было, что открылась входная дверь, вошла женщина в шубе.

Михаил Константинович не удивился. Двери он не запирал, боялся, что, если умрёт, то никто не сможет попасть в дом. Женщина деловито сняла шубу, под которой оказался белый халат.

«Врачиха, или медсестра, – с удовлетворением подумал Михаил Константинович, – как только узнали, что я тут болею, один? Незнакомая, наверное – из райцентра».

Медсестра заглянула в комнату. Немолодая, лицо миловидное, спросила:

– Как Вы себя чувствуете?

– Голова кружится, – с усилием проговорил он.

Она внимательно вгляделась в его лицо, и вдруг в её глазах мелькнуло смятение, черты исказились.

– Знаете что, – сказала она, и в голосе послышалось беспокойство, – я ведь, кажется, не к Вам! Я ошиблась! Мне нужно в другой дом, – и она махнула рукой в сторону кухонного окна.

В той стороне, под горой, действительно, было несколько домов. Не обращая внимания на Михаила Константиновича, она быстро оделась, неслышно закрыла за собой дверь. А его снова подхватили волны болезни, властно утянули в забытьё.

Утро было ярко-сияющим, переливались ледяные узоры на окнах. В сенях кто-то громко топал, стряхивая снег. Дверь со скрипом распахнулась.

– Ты чо эт, дед Миш? Никак заболел? – горланил Толька, что жил под горой, – У тебя под воротами сугроб намело. Кое-как пробился через баррикаду! Снег три дня назад был, а ни следочка, только до поленницы и обратно натоптано. Ты чо, не выходил никуда?

– Да вот, расхворался чего-то, – слабым голосом откликнулся хозяин.

– Значит не знаш, что сёдня ночью дед Пахомов помер.

Дед Пахомов жил с Толькой по соседству, под горой же. И Михаил Константинович сразу вспомнил медсестру.

– Это к нему, значит, медсестра приезжала… Не спасла, значит…

– Кака медсестра? Никакой медсестры, никто к нему не приезжал. Они за фельдшерицей Ниной бегали, так она явилась, когда уж поздно было.

– Погоди, ко мне ночью заехала одна, врачиха ли, медсестрица ли, в белом халате. Как тебя видел.

– Ну, дед Миш… У тебя ж ни следочка в ограде! Она что, по воздуху прошла?

И подумалось тут, а ведь и Шарик не взлаял ни разу, и дверь не скрипнула, а она визжит, хоть уши затыкай, надо дёгтем смазать.

И перепугалась, что ошиблась… Не к нему шла, а под гору… Не медсестра, значит… А тогда – КТО?

Отцовские рассказы

Отец мой, Михаил Павлович Храпов, – изумительный рассказчик. Сейчас он проживает в семье моего брата, и мы общаемся по телефону.

Не устаю удивляться его ясной памяти и жизнелюбию, и нет-нет, да хватаю ручку, чтобы записать что-то интересное из его воспоминаний. Своим детям, а потом и внукам, он умел так рассказать уже знакомые сказки, с новыми подробностями, что дух захватывало.

Когда был учителем в школе, а я была в числе его учеников, преподавал географию, биологию, и так мог увлечь рассказами класс, что мы и после звонка не хотели расходиться.

Географию и биологию очень люблю. Всё благодаря отцу, его дару рассказчика. О чём он нам только не поведал! У него – богатый опыт охотника и исследователя, дома были журналы «Вокруг света», «Юный натуралист», «Охота и охотничье хозяйство», какие-то ещё по естествознанию и путешествиям. И всем самым интересным, после прохождения основной темы урока, он делился с нами. Помнятся рассказы о таинственных ниндзя, шаманах и индийских факирах, о животных других стран и племенах…

У отца были справочники-определители птиц, зверей, рыб, бабочек. Увидев какого-то зверька, пичугу или жука, он обязательно доискивался – кто это и как его зовут. Много лет изучал растения.

Рассказывать он может бесконечно, и, как и в детстве, мы понимаем, что это – импровизация, творчество. Да, реальные события, факты повторяются, но каждый раз обрастают новыми подробностями, ветвятся, перетекают из одной темы в другую. К сожалению, отец не записывает своих устных рассказов. Но кое-что мне удаётся сохранить на память.

Отцовские рассказы я вычленяю из долгой речи, как-то сжимаю, компоную, иногда несколько художественно обрабатываю, бережно сохраняя суть. Так рождаются законченные рассказы.

Северные байки

Пригнись, Тимофей!

Ханты-манси – северный народ. Озёрный, речной, живет в основном рыбалкой, охотой, оленеводством… То, о чём рассказываю, было лет пятьдесят назад. Сейчас, конечно, времена иные.

Однажды на охоту за утками отправились с хантом, соседом.

– Пригнись, Тимофей, – говорю я ему, – видишь, утки летят. Могут нас заметить, отвернут.

– Зачем? – спокойно отвечает хант Тимофей, – Если Хозяин их нам послал – будут наши. А если другим охотникам – не будут наши.

Хозяин

Ханты верят в Хозяина. Видел сам, как однажды приносили ему в жертву собаку – раскроили псу живот, внутренности вынули и подняли собаку на высоком шесте.

Однажды попал на место святилища. Стоит избушка на сваях, вокруг, на шестах, туши жертвенных оленей. А я знаю, что разрешается бывать в святилище далеко не каждому. Я попал случайно – шёл по весеннему льду по реке на лыжах, и вдруг лёд стал уходить под воду. Едва успел выскочить на берег. Выбрался, а тут – жертвенник. Рассказал потом хантам. А они:

– Лёд провалился – это тебя Хозяин предупредил. Не ходи больше туда.

У них с каждой речкой, протокой, любым озерком связана какая-то история: «Женщина шла, с ребёнком, в этом озере пелёнки мыла – нельзя воду пить. А в этом – ноги мыла, тоже пить нельзя» – и будьте уверены, что воду, действительно, пить нельзя, из-за химического состава опасна для здоровья.

Бабушка

Делятся они по родам, и в жены берут девушку из другого рода. Платят за неё выкуп. Если денег мало, то жена может убежать обратно в родной дом. Приходится доплачивать.

– Где жена твоя, – спрашиваю ханта.

– Убежала. Денег мало дал.

– Заплатишь, а она снова убежит.

– Нет, опять не убежит.

И точно, на другой день вижу – сидит у очага.

Хант обычно называет жену «моя бабушка».

– А у тебя бабушка есть?

– Нету, не женился ещё.

Пьяные щуки

Ханты знали, когда сезон на какой вид рыбы, зверя. Но настало время, когда сокровенные знания стали хранить только старики.

– Когда щука пьяная пойдёт?

Отвечают: в такое-то время.

Есть ранней весной период, когда богатая кислородом вода попадает под лёд, и ожившие щуки выходят сонные, обессиленные. Их легко загнать в сети-ловушки, обратно они выбраться не могут, собирай руками.

Еда

Питание у хантов – сезонное. Они не делают больших запасов. За зиму худеют неимоверно, ходят, как живые тени, ветром качает. Весной, когда идёт рыба, едят, едят, и недели за две набирают вес так, что вместо глаз – щелочки. Ребёнок запросто может один съесть таз рыбы.

Рыбу самых нежных сортов едят прямо в лодке, сырую, очистив от шкуры, разложив на весле, приправив солёным тузлуком (рассолом).

Щуку за рыбу не считают.

– Нет рыбы.

– А ты что ешь?

– Это не рыба, это щука…

Оленя разделают так, как не под силу опытному мяснику. Не пропадёт ни одна жилочка, ни одна косточка – всё пригодится в хозяйстве, всё найдёт применение. Особая речь – о шкурах.

Шкуры

Качество шкуры – в зависимости от возраста оленя. Шкурки оленят – пыжик, самые нежные, дорогие. Шкуры молодых оленей-подростков идут на одежду. При этом у каждого участка шкуры – своё назначение. Так, камус, шкурки с ног – идут на обувь. У шкур старых оленей одно назначение – «постель». На них спят, ими укрываются.

Раскололи

Иду по берегу реки – знакомые ханты сидят около двухцилиндрового лодочного мотора. Подошёл, посмотреть. Ахнул.

Рассказывают:

– Всё по инструкции делали. Сказано в книжке: отвернуть все болты, и мотор расколется.

Действительно, должен «расколоться», то есть раскрыться. Только они убрали болты вкруговую, а центральные забыли выкрутить.

– Мы ждём, он не раскалывается. Поставили топор, ударили по нему. Он раскололся! Но не в том месте, где нужно…

Что ты будешь делать…

Ханты – как дети. Я очень полюбил этот народ. Когда на Север стали завозить водку, а после – спирт, да некачественный, народ стал вымирать.

Всё думаю о том, как связаны человек и природа, и как хрупка эта связь. Нужно беречь друг друга и то, что рядом. И тогда места под солнцем всем хватит.

Озёрные ханты

Перевалишь Обь – высокая гора. Берег материковый, правый. Рыбзавод, пилорама, колхоз – картошку садят. Где лес убрали – поля проваливаются. Вечная мерзлота растаяла, грунт проседает. В тайге – ёлки, лиственницы, мох – не растаивает.

Напротив села Мужи – предгорье Северного Урала. Река, острова, протоки, заливные луга, камыши… В реки заходят рыбы муксун, питаются личинками комаров.

На речных островах лесных пригорках жили семейства хантов, ловили рыбу. Зимой полуголодные, летом – глаза не открываются от жира.

Весной ловили рыбу и тут же её сырую, свежую, жирную, разделывали на весле и ели.

Избушки – бревенчатые, потолка нет, палати, крыша из полубрёвен, укреплённых берестой.

Наверху, на палатях, хранился инвентарь, сети. Посредине жилища был очаг, костёр, или железная печка.

Ханты держали коров. В холода запускали корову в дом.

Спальный отдел в доме – пол покрыт осокой, шкурами. Из осоки искусно плели ленты, сшивали их и получались циновки, коврики. Мебель – низкие столики, у которых отпилены ножки. Сидели вокруг стола, подогнув ноги калачиком, чай пили. Мне приходилось по несколько дней жить там, они там все полукопчёные от дыма.

Летом ханты плавали на другие острова, ловили рыбу. Ставили 41 палку, наматывали берестяные полотна. Скрепляли жилами, которые проваривались в рыбьем жире, не лопались. Посередине чума устраивался костёр.

Жили в чумах по несколько семей, отделялись пологом.

Приходилось мне ночевать и у оленеводов, зимой. Чум – ещё поверх летних намотано из шкур, примерно на одну треть или четверть до верха. Верх закрывать не положено. Посередине – печка. Раскочегарят – из берестяных рулонов жир вытапливался. А на ночь – в меховые палатки. Волосы примерзали.

Разогреют печку, оттают, пьют чай. Глядишь – ребёнок голышом на четвереньках выполз… В таких условиях жили.

Стадо оленей ездовое держат отдельно. Оленевод выйдет пописать – олени бегут, лижут мочу.

Озёрные ханты, в основном, рыбаки. А плавать – не умеют! Грех плавать, никого они не спасают, если кто упадёт в речку. Тонуть начнёт, провалится, нельзя ему, по их поверьям, руки подавать. Считали – попадёт к Хозяину, в рай. В водное царство. Почётная смерть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.