Ирина Критская
Три судьбы. Часть 3. Ведунья

Глава 1. Семья

– Оставь!!! Оставь, не трогай меня, ненавижу. Прокляну, если прикоснешься, из-за тебя все.

Алла, зашипев, как дикая кошка, взлетела со стула, перевернув кружку с кислым молоком, врезала Димке по руке и, всхлипнув, выскочила за дверь. Марина вздохнула, украдкой глянула на Вадима, покачала головой. Тот потёр седые виски, вжал голову в плечи, как будто это ударили его, смущенно улыбнулся побелевшему Димке.

– Что ж тут сделаешь, сынок. Терпеть надо. Беда такая, она ж не выбирает на кого пасть. На кого Бог пошлёт.

Димка вдруг озверел, тоже вскочил, бросил на стол ложку, промазал, ложка упала на пол, заинтересовав здоровенного чёрного кота.

– Терпеть? Да я уж три года терплю, душу она мне вынула. Убил бы, пап, честное слово. Она меня ненавидит, а я? Я то как? Каждый день орёт, минуты нет спокойной. Жизни лишила! За что?

Марина (она стала совсем кругленькой, уменьшилась, как будто в два раза, настоящий колобок, постарела, но чёрные яркие глаза живости не утратили, по прежнему  с интересом смотрели на мир, как у молодого ежика) положила крохотную, не по возрасту морщинистую ручку на дрожащую руку Димки, погладила.

– Ничего, сынок. Ничего. Обойдётся. Она такую беду пережила, не каждая справится. Дитё потерять – горе такое огромное, вот и разум помутился. Ты лаской с ней побольше, лаской. Глянь, она и оттает, полегчает ей. Тихонечко, не спеша. Всё образуется.

Марина подкатилась на толстых ножках к Вадиму, присела рядом, пригорюнилась. Вадим приобнял жену, смущаясь чмокнул куда-то в край повязанного назад платка, туда, где он прикрывал розовое, совсем девичье ухо, кивнул.

– Правду Марина говорит, терпение и ласка нужны. Время, оно все перетрет. Помаленьку.

Димка слушал молча, он бы, наверное и согласился, но уж больно обида жгла. Он все понимал, после того, как умерла их доченька, всего то полгода от роду, он изо всех сил старался помочь Алле выдержать эту беду, сам еле вытянул, не спал ночами, слушал, как жена дышит, но в Аллу, как будто вселился бес. Врачи в районной больнице разводили руками, сделать ничего не могли, а Алла медленно, но верно сходила с ума. Вернее, с мозгами у неё все было в порядке, даже слишком, самое страшное, чего пугался даже выдержанный Вадим – приступы. Сначала отчаянья, потом неконтролируемого бешенства, после которых она пыталась наложить на себя руки. Димка бросил училище, перевез жену в село, устроился на работу в лесхоз, начал было доводить до ума их дом, который они с отцом уже выкупили, но оставлять жену одну на целый день было немыслимо, и на семейном совете, постановили, что все будут жить вместе. Тем более, что Лушин, а теперь Марины и Вадима дом был огромным, уютным и очень гостеприимным, места хватало всем. В комнате Луши оказалось  тесновато, тогда мужики разобрали стену, соединив две спальни – Машину и Лушину, благо стенка позволяла, когда-то эту перегородку делал Андрей, выделяя уголок маленькой дочурке. А теперь дом снова входил в свои первоначальные стены, становился  патриархальным, уверенным в себе, нерушимым – тем, которым он был когда-то давно, когда его строили на века.

Только вот хозяева были совсем не те. Марина теперь стала полноправной хозяйкой, а дом и не возражал. В её уверенных, пухленьких ручках все в момент приходило в порядок, находило свое место, выстраивалось по ранжиру. Тем более, что хозяин новый был хорошим – крепким, справным, даром, что прожил он здесь совсем недолго. То здесь, то там пылали его огненные, уже не такие, как раньше, подернутые сединой, но все равно заметные за версту, волосы, рокотал низкий, негромкий голос,  и все сразу приходило в порядок, вроде, как само собой.

Свадьбу они с Мариной не играли, стеснялись. Сошлись тихо, как будто скрываясь от людей, стыдно было на старости-то лет. Да и любви не было, какая любовь, так, поддержать друг друга хотели, подставить друг другу плечо, а кто если не они сами? Так и прижились рядышком, вроде так и было, грели друг другу душу, спасали от тоски и одиночества, да и сыновья радовались – легче немолодым людям вдвоём.

А тут  и Колька дом покинул, в город уехал, работу нашёл на стройке, хорошую, оплачиваемую. Да и женился там втихую, даже невесту показать не привёз, а потом и сам пропал, так, писал изредка пару строк для приличия. И вдруг в конце лета целое письмо написал, большое на двух листах. Читала его Марина вслух за вечерним чаем, читала вдумчиво, медленно, благостно, как Псалтырь, смотрела светло, иногда подымая взгляд, даже Алла на время перестала по шучьи скалить зубы, утихла, расслабилась, некоторое подобие улыбки разлилось на вечно сжатом, каменном лице.

Писал Колька, что больше в городе жить не может, что задыхается в тесноте и в духоте, что жена его, девочка деревенская, тоже измучилась, похудела, побледнела, болеть начала, и что они, пожалуй, к медовому спасу приедут, осядут  на земле. И что жить хотят с ними, в общем доме и просят их принять.

– Ну что, мужик! Стройка нам с тобой предстоит немалая. Давно кухню сподобить хотел большую, туда пристроим, к старой груше. А из этой кухни Кольке с женой спальню спроворим, окно расширим, да посильнее, чтоб светло было. Давай, засучай рукава.

Вадим смеялся вроде, но Димка уж знал отца, как облупленного – работа закипит! Его и самого это радовало, приедет Колька с женой, семья ещё окрепнет, а там, глядишь, дитё родят, может Алла и отмякнет помалу. Очунеется…

Так, несмотря на все невзгоды дом крепчал, большой двор врастал в землю крепкими, покрытыми мхом бревнами приземистых скотных сараев и птичников, по веснам надевал плотное белое покрывало цветущих вишен, слив, яблонь и груш, по осени краснел и золотился спелыми плодами, зимами спал в снегу, и только чёткие стежки тропинок, протоптанных быстрыми ногами хозяев, нарушали торжественную белизну.

Июль в этом году цвел  пышно и яростно, жара  часто перемежалась грозами, бешено налетающими с тёплым ветром, и затапливающими дождями улицы так, брести по ним можно было только босыми ногами, да по колено. Даже к дню Казанской иконы святой  Богородицы зелень на лугах и в садах не поблекла, сияла росистыми  изумрудами по утрам, заливала село ароматами по вечерам. До Медового спаса оставалось полторы недели, а пристройка была уж готова, осталось выложить маленькую печурку с плитой, перенести мебель, да побелить комнату молодых, чтоб посвежее. Марина съездила на пасеку, приехала оттуда на телеге, разукрашенной, как на свадьбу здоровый бидон меда. Сволок во двор крепкий парень, сын хозяина пасеки, белокожий, румяный, но немного не в себе, тронутый. Получив пакет пряников и конфет, заулыбался дурковато, стеганул коня и умчался, громыхая на ухабах.

Марина устало присела на лавку, сняла платок, обтерла лицо от пыли, внимательно глянула на Вадима, как-то растерянно стоящего у ворот.

– Случилось что? Что-то ты с лица спал…

– Да, Маринк. Чот люди болтают. Гаптариха тут прибегала. Говорит, её мужик в лесу Власа видал…

Глава 2. Подарок

-Да что-ты, милый. Померещилось деду, он вон, в магазе, чтобы сдачу считать двое очков надевает. А тут… прям разглядел. Быть не может, четыре года, иль больше прошло. Не вернутся они. Забыли нас уже.

Марина поправила Вадиму сбившийся набок воротничок рубашки, как бы мимоходом погладила по плечу.

– Ничего. Живём вроде, а у них свое назначение. Не нам судить, пошли, Вадимушка.

В доме было прохладно и тихо, только шуршал квач по заново оштукатуренной стене новой комнаты. Белила Алла, это было одно из немногих дел, которое не вызывало у неё всплеск бешенства, уж больно ей нравилось водить промоченным в подсиненных белилах мочалом по стене, а потом стоять, глядя, как серое пространство белеет, становится нарядным, свежим, чистым. Тогда у неё просветлялось лицо, уходила застывшая боль, становились мягкими губы, особенно когда она считала, что её никто не видит. Такое же преображение с невесткой Марина как-то видела и на лугу, когда она приходила проверить, как там Алла пасет коз. Это было ещё одно её любимое дело, она часами бродила с козами вокруг села и, несмотря, на жару, слепней, колючки и резкий степной ветер, она не торопилась домой, ходила до темна. Именно там, в лугах в Аллу вселялась девчонка, та,  которую и встретил когда-то Димка – весёлая, лёгкая шебутная, и которая так страшно и почти безвозвратно умерла в ней. Она носилась по лугу, что-то напевала, собирала охапками цветы, а потом бросала их на дороге, собирала снова, плела венки. Но только замечала чей-то взгляд, разом возвращалась в себя нынешнюю, становилась той Аллой, которую знали все. А Алла очень изменилась за эти годы. Худая настолько, что острые ключицы выпирали из-под любой одежды кривыми палками, а в дыру впалого живота можно было засунуть два кулака, она стригла волосы так коротко, как только могла местная парикмахерша Валька и красила остатки хной, смешанной с басмой в цвет баклажана. Ходила в свободных Димкиных штанах и рубахе-размахайке летом, напяливая на это или длинный, по колено вязаный свитер, или простеганную куртку с огромным капюшоном, или Лушину шубу, которую ей отдала Марина, в зависимости от сезона. В сухой и костлявой, как куриная лапа руке была всегда зажата тлеющая сигарета, и едкий дым, смешиваясь с ароматом резких, всегда одинаковых духов, которые привозил ей Димка из города, шлейфом тянулся за этой странной женщиной, делая её узнаваемой за версту.

–Вот и умница. Как побелила, аж все сияет. Лучше тебя никто белить не может, это я тебе точно говорю. Мастерица.

Алла выслушала Марину, по слегка дернувшимся вверх  углам застывших губ видно было, что ей приятно, закурила новую сигарету, щелчком выбив её из смятой пачки, хрипло буркнула

–Ладно. Проехали. Наговоришь тут. Святая Марина – миротворица. На обед кликни, я на дворе.

…

Утро сегодня было дождливым, настоящим осенним, за все лето такой погоды не видали. Одна радость, что по Гаптарихиным приметам это ненадолго, к Спасу развиднеется, а то прям беда. Марина встала пораньше, хоть и пять дней ещё в запасе, а работы полно, больно уж хотелось встретить сына да невестку во всеоружии. Да ещё и маковиков напечь решила, хоть и неправильно это, рановато, да пусть, детки ныне не особо веруют. Вот и надо было прошлогодний мак достать, проверить, промыть, да снова высушить, чтоб потом не возиться. Дождь лил, как их ведра, барабанил по крыше, но на чердаке было тепло и сухо, хоть ложись на толстый слой опилок, хоть спи – не замёрзнешь. Марина так и сделала – растянулась на старом одеяле, полежала чуток, но долго не выдержала, встала, полезла под скат – там у неё в низких сундучках да коробах запасы хранились.  Выбрала мешок с маком, хотела было уж спускаться, но глянула мельком в чердачное окно. Окно выходило прямиком на улицу, видно было вокруг все до самой реки, да и за рекой лес просматривался. И там, у самой реки, к мосточку, что соединял село и заречные леса, шёл по тропке человек. Да не просто шёл, бежал почти, подскальзывался на чёрных колдобинах, чуть не падал, сгорбился весь, сжался, защищаясь от резких порывов ветра, и длинные  волосы развевались над слегка сутулыми плечами.

У Марины мороз по коже – до мурашек колючих на спине, а ведь не наврал муж Гаптарихи. Влас! В деревню пришёл Влас, похоже пришёл один, крался по улицам одиноким волком, на глаза не показывался. А вот Маши, похоже, нет. Иначе бы не выдержало её сердечко бы, Марина это точно знала, забежала бы повидаться, глянула бы хоть одним глазком. Не пришла… Господи, не случилось бы чего нехорошего с бедовой её головушкой.

Марина так расстроилась, что села прямо на маленькую  скамейку  у чердачного окошка, вытерла навернувшиеся слезы, глянула ещё раз вниз. Странная картина заставила её откинуть шпингалет, высунуть голову из окна подальше, чтобы рассмотреть что творится внизу, у самой калитки. И с изумлением, переходящим в настоящий страх, увидела – одетая в длинный по пят плащ Алла аккуратно берет с лавочки большой туес, и из под тонкой брезентовой ткани,  защищающей свёрток от дождя, торчит край белого кружева.

Как Марина слетела вниз, она даже не помнила, наверное кубарем, чудом не уронив, так и оставшийся в руках мешок с маком и не рассыпав его по всей кухне. Столкнувшись с невесткой у входа, она отскочила в сторону, потому что лицо Аллы вдруг стало похожим на волчью морду, во всяком случае, бешено оскаленные зубы щёлкнули, грозясь перервать горло.

–Не трожь!!! Убери руки!!! Это мой ребёнок, тронешь, убью.

Алла держала крошечный свёрток, тесно прижав к груди, но уголок кружевного конверта откинулся, и на Марину удивлённо глянули круглые, небесно голубые глазки в обрамлении пушистых, светлых ресниц.

Глава 3. Уход Власа

Алла фурией унеслась к себе, грохнула дверью, оттуда послышался плач ребенка. Марина вскинулась было, хотела бежать за невесткой, но Вадим, все это время обалдело сидевший на лавке, вдруг прижал палец к губам (тише, не лезь), встал и пошел за снохой, аккуратно, крадучись, как большой хищник. Марина с ужасом наблюдала, как она закрывает за собой дверь, ожидая привычного визга, грохота, дикой истерики, но ничего не произошло, за дверью стояла тишина. Такое бывало, Вадим был единственным в их семье, кого Алла еще слушала, на чьи слова и уговоры реагировала более – менее адекватно. Минут десять, наверное прошло, а может больше, уже пришел и Димка, совершенно ничего не понимающий, уселся рядом, спросил, что случилось. На рассказ Марины даже не нашел что сказать, так сидел, замерев, как соляной столп.

Наконец, дверь потихоньку открылась, вышел Вадим. Он был все так же ошарашен, растерян, но смотрел немного уверенней, но самое главное – он нес на вытянутых перед собой руках туес, ступал аккуратно, стараясь не колыхнуть лишний раз свою ношу. Алла шла за ним и…на ее лице больше не было зла… Наоборот, нежная мягкость, такая, которая так красит молодых матерей, сгладила острые, резкие черты, как будто проявили неудачный, вроде, негатив, а фото вдруг получилось прекрасное. Даже обычной сигареты не было в руке, она несла вышитую атласом шапочку – нежные ромашки на белом шелке.

Марина не дыша дождалась, когда Вадим подойдет к столу, потихоньку подошла тоже, заглянула в туес. Крошечное личико, такое белое, с таким нежным, фарфоровым румянцем казалось кукольным, длинные реснички тихо лежали на пухлых щечках, отбрасывая тень. Золотистые колечки младенческих волос выглядывали из-под наспех и неумело повязанной ситцевой косынки, рот – ягодка алел – настоящая земляничка. Девочка спала, ей было около трех месяцев, и она была похожа на ангела. Марина осторожно вытащила дите из туеса, та посопела, сморщилась было, но плакать передумала. Из кое-как замотанных пеленок выпал конверт.

– Да. Там все документы, свидетельство о рождении, выписка из роддома. Я не хотел приходить, но…не смог…

Все разом обернулись, как по команде – в дверях стоял Влас. Если бы не волевой, колдовской взгляд, да длинные спутанные волосы до плеч, его трудно было бы узнать, так он изменился. Как будто не было мощного красивого тела, богатырского разворота плеч – в дверях стоял худой, изможденный старик с глубокими бороздами морщин у рта, жилистыми руками и впалым серым ртом.

– Не смотрите так – за все надо платить, и я выплачу эту цену. Жизнь таких, как я или длится вечно или обрывается разом. Все зависит от выбора пути. Я выбрал этот. Такой выбрала и Акулина. Маша же выбрала иной.

Димка, который просто впился глазами в лицо Власа, вскочил, хотел то ли что-то сказать, то ли броситься, но Влас выставил ладонь вперед, как когда-то Маша, и Димка остановился, врезавшись всем телом в невидимое препятствие.

– Маша родила ребенка против воли, много раз хотела его убрать из своего тела, но я не давал. Она билась со мной, как тигрица. Но я сильнее.

Влас помолчал, неуверенно подошел к столу, налил воды из графина, залпом выпил.

– Был сильнее. Тогда… Ну и она родила. Рожала трудно, хотела умереть, но тот умереть не может, на кого свыше иные планы. После родов она получила немереную силу. Такой не было ни у кого из нас – сносить горы и поворачивать вспять реки – могла бы играючи, если бы захотела. Вернуть кого -то из мира мертвых для нее больше не составляло труда, убить тоже – одним легким движением ресниц. Она испугалась этого. И…она ушла…

К Марине, наконец, вернулся дар речи, она прижала к себе девочку поплотнее, прошептала сипло, как будто у нее сдавило горло.

– Как ушла? Куда? А дите?

Влас сморщился, вроде его ударили наотмашь, потер жилистыми пальцами лоб, виски, на которых темными росинками выступил пот.

– Ушла… Куда? А туда, куда все наши уходят, которые выбирают вечность. Мы не знаем куда… У них тайный путь. Темный. А Агнесса осталась у меня. Я бы забрал ее… Да поздно…

В эту секунду, как будто вихрь вырвался откуда-то из темного угла комнаты – это Алла в ее длинном темном плаще одним прыжком бросилась к Власу, упала на колени, обняла его ноги, потом упала, прижалась губами к пыльным сапогам.

– Не забирай! Слышишь? Не забирай ее. Пощади!!!

Никто никогда не видел Аллу такой – дикое отчаянье – не злость, не ярость – настоящее отчаянье, смело все другие чувства с ее лица, голос звучал звонко и жалостно, слезы градом катились из полных боли глаз. Влас наклонился, поднял женщину, откинул капюшон с ее лица, поцеловал в лоб, прижал ладони к ее вискам, потом к затылку, отнял руки слегка стряхнул с ладоней невидимую паутину.

– Живи с миром, расти Агнессу. Она тебе Богом послана, не нами. Мы не достойны этого дитя.

Влас еще минуту постоял, держа Аллу за плечи, потом отпустил, подошел к Марине, коснулся лба девочки кончиками пальцев.

– Счастья тебе навеки, дочка. Расти. Прощай.

А потом, как будто морок отвел глаза – Влас медленно пошел в дверям, вышел во двор и растворился в дымке дождевой взвеси, вроде его и не было.

…

Среди бумаг, лежавших в конверте было все – свидетельство о рождении, карточка из роддома и записка Маши. В которой она полностью отказывалась от дочери по имени Агнесса и просила мужа и свою семью не оставить девочку на произвол судьбы. Участковый долго крутил бумажки, охал, крякал, потом плюнул и пробурчал

– А шиш с вами. Идите в отдел, записывайте, я позвоню туда. Сдавать ее – щас дел да бед не оберешься. Пока до нас власти доберутся, разбираться никто не будет. Пусть растет…

…

Вечером дождь стих, ласковая луна мягко светила в окна. Марина чуть постучала в двери спальни Димки и Аллы, и, дождавшись тихого “Да”, вошла, встав у входа. Димка спал на кровати, вытянувшись по швам и разинув рот, а Алла сидела у окна, повязав голову белоснежной косынкой, и держала девочку на руках. Агнесса мирно сосала грудь, шелковая шапочка в атласных ромашках аж подрагивала от ее усердия. Марина, подумав, что от всех переживаний у нее помутилось в голове , подошла ближе, Алла предостерегающе подняла руку.

– Тссс. Представляешь, у меня появилось молоко? Неужели так бывает?

Глава 4. Рассказ Власа

После затяжных, уже предосенних дождей выглянуло солнце, да так и осталось на небе – яркое, жаркое, как будто и не начался сентябрь, а радостный, зелёный июнь на дворе. Уходило оно, правда, спать пораньше, да и вставало неохотно, поздновато, но зато весь день светило яростно, иссушая зрелые травы. Вода в реке была теплой, просто парной, хоть купайся, но давно прогремел Ильин день, берега опустели, хотя неверующая молодежь все равно ныряла с тарзанок, не обращая внимания на ворчание стариков.

В день приезда Кольки с женой Марина с утра растопила печь, несмотря на дружную ругань домашних, но какие маковники в духовке, так, насмешка одна. Лепешку для них Марина только в печи пекла, именно там она получалась тонкая, равномерно поджаристая, но рыхлая, хорошо брала на себя мед, впитывала его, становилась прозрачной, запашистой и солнечной. А потом, когда Марина засыпала её слоем в пух разбитого мака, и она чуть застывала, хрустела ломко, аж слюнки текли, вкуснее не было выпечки.

Засучив рукава пышной кофты на полных руках, подняв волосы вверх, завязав их цветастой косынкой, Марина долбила мак в ступе, да так, что все её упругое, на удивление молодое тело ходило ходуном. Вадим, заскочив на кухню, вдруг крякнул по молодому, подкрутил рыжий ус, скользнул назад и чуть ниже, кхекнул

– Эх, где мои года! Милка дорогая.

Потом посерьезнел, сообщил обеспокоенно

– Алка к речке дите в коляске повезла. Отсюда видать, ты последи. Димку не видала? Сено сложить бы пора, то со второго укоса, иль Кольку подождем? Погниет же, жалко.

Марина ласково посмотрела на мужа, вот ведь хозяин редкий, успокоила.

– Да жди, что уж. Завтра и выйдете, втроем то сподручнее.

Потом хитренько глянула, щелкнула мужика по конопатому курносому носу легонько, ласково

– Коль не наберетесь на радостях, конечно. Вон бутылей набрал – еле в подпол уволокла.

Маковники уже были горой сложены в огромную, чуть не с ведро, глиняную миску, дышали медово-маковым духом, заполнив дом ароматом, как пришла с реки Алла. За эти несколько недель ее, как подменили – веселая, румяная, она даже поправилась, вся сияла молочно-розовой белизной, светилась изнутри счастьем, довольством. Она просто с рук не спускала Агнессу днем, ночью тоже спала рядом – уговорила мужа сбить ей кушетку, поставила рядом с люлькой и уходила ночью, укладывалась поближе к девочке, слушала ее дыхание. Малышка особенно и не доставляла беспокойства приемной матери – спала всю ночь, сопела носиком, днем же почти не плакала, смотрела по сторонам круглыми голубыми глазенками, улыбалась всем, весело гулила.

– Уже напекла? Ух, мастерица, ты Марина, хоть учись у тебя! Вкусней твоей стряпни никогда не пробовала, тебе бы в повара пойти. Димку не видела, пропал с утра.

– Что вы ищете вчерашний день? Нет вашего Димки, не знаю куда делся. Сбежал. Ишь ты, лиса, нахвалила.

Алла лукаво подморгнула смутившейся Марине, схватила маковник, сунула в рот, ,уворачиваясь от полотенца, которым Марина хотела ляпнуть невестку по округлившейся попе, крутанулась на одной ножке, отскочила, аккуратно и нежно вытащила ребенка из коляски, чуть подкинула , играя, и унесла в комнату кормить.

…Тропинка среди высокой травы, уже вставшей выше головы и почти засохшей была узенькой, почти забытой – некому было больше по ней ходить, да и мостик на ту сторону, к заброшенному давно домику почти обвалился. Димка выбрался к берегу весь обжаленный старой, уже похожей на деревья крапивой, постоял, расчесывая здоровенные волдыри на руках, чертыхнулся и осторожно, стараясь не наступать на гнилые доски пошел через мост. Домик Власа тоже зарос по крышу, кто не знал и не заметил бы с той стороны, но к калитке невысокого заборчика все же трава была примята, кустарник вырублен – человек явно проложил себе путь. Калитка была приоткрыта, дверь в домик тоже, и Димка, постучав для приличия, вошел в сени, потоптался в нерешительности, вдруг поняв, как глупо его появление – о чем говорить, что спрашивать. Хотел было развернуться, уйти восвояси, но в дверях, как будто материализовавшись из небытия появился Влас. В свободной рубахе навыпуск с косым воротом, широких штанах, заправленных в высокие мягкие сапоги, длинными волосами, повязанными на бледном лбу узким шнуром, он казался выходцем из какой-то старой книги – то ли сказок, то ли преданий. Он мотнул головой, приглашая Димку в дом, прошел следом, указал на лавку, плеснул в кружку какой-то душистый отвар, подвинул ее по столу к Димке

– Пей. Жарко надысь. Охолонешь. Ты про Машу узнать пришел? Я ждал…

Димка глотнул из кружки, кивнул. Отвар был приятным, прохладным, мятным, чуть сладковатым. Он сразу успокоил его, чуть замедлил бег колотящегося сердца, остудил горящие лихорадочно щеки.

– Не дает она тебе покоя, ведьма проклятая. Она меня иссушила, вон чего оставила. Не забудешь такую. Слушай, коль пришел.

Влас тоже присел, забрал волосы в хвост, выпил залпом настой из своей кружки, вздохнул.

– Она силу свою набрала сразу, после родов, так и быть не должно было , не по правилам пошло. Мы тогда в одном месте жили, там наших сход был, опытом делились, бывает у нас такое. Ну и обратили на нее внимание, как не обратить – такая сила в женщине раз в тысячу лет случается, а то и реже. Забрали в клан главных, учили с месяц, а когда она вышла – я больше ей не нужен стал. И дите тоже – мешало только. Это даже не ведьма получилась, такого и названия не найти – страшная она стала, всесильная. Ее в клан сразу приняли, и она с ними решила уйти, меня даже не спрашивала. В одну ночь собрались они, снялись , она только записку про дочь написала, да наговор сделала, чтоб я дите без молока материнского смог до первого жилья донести. И все! Как не было ее, Маши моей. Сейчас, наверное, так далеко, никогда не найдешь, как не ищи.

У Власа на лице была написана такая боль, что у Димки даже загорелось внутри, он, чтобы погасить этот пожар, глотнул еще из кружки, чуть легче стало.

– А ты, парень, никак искать ее собрался? Не надо. Бесполезно. Лучше дочь ее воспитай – в ней добрый свет, ангельский. Она спасенье ваше и награда – берегите ее пуще жизни. Ну и я послежу…Пока жив…

…

Уже солнце, ленивое в эту пору, скрылось за верхушками погрустневших деревьев, от реки потянуло влажным холодом, когда Димка пришел домой. А дома стоял дым коромыслом, в центре веселого оживления отбивался от желающих его поцеловать и потеребить повзрослевший, усатый Колька. А чуть в стороне, смущенно улыбаясь, стояла худенькая девчонка с косой – не знать, что она Колькина жена – прям подросток со школьной скамьи. Ее обнимала за худенькие плечи Алла и что-то шептала в розовое ушко.

Глава 5. Кипяток

-Не стой!!! Тащи кипяток, бочки шпарить будем, давай, поворачивайся.  Ишь, красивые, распарились на солнышке. Скоро обед, а мы ещё даже не рубили.

Марина вроде понукала невесток, но весело, без злобы, с шутками и улыбкой, и те не обижались. Поворачиваться, действительно, надо было побыстрее, солнце хоть и жарило по-летнему, да октябрь – не июнь, не успело взойти – уж и село. Длинный, прошпаренный добела стол, который мужики вытащили на улицу для удобства уже был завален нарубленной капустой, отдельно на двух табуретах стояло здоровенное корыто, в котором высилась горой натертая оранжевая морковь и, казалось, она освещает двор не хуже осеннего, обманчивого солнышка. А ещё янтарного света добавляла золотая антоновка, её намыли прямо в тазах, оставили подсушить на сквознячке, и она сияла желтыми боками, наполняя ароматным яблочным духом двор.

Все бегали суматошно вокруг бочек и столов, и только Агнесса была спокойна и радостна, на её ангельском личике то и дело сияла улыбка – светлая, чистая, по-детски святая. Она сидела в коляске, которую поставили посреди двора, укутанная в белый пуховый, завязанный крест на крест платок, в таком же белом вязаном капоре и казалась снежным сугробиком, откуда-то взявшимся посреди яркой золотой осени. Девочка сосредоточенно мусолила горбушку чёрного хлеба и стреляла синими глазенками по сторонам – кто куда пробежал, кто что принёс. Алла то и дело подбегала к ребёнку – то шапочку поправит, то платок перевяжет поплотнее, то просто чмокнет в румяную щёчку – оторваться от девочки было выше её сил.  Татьянка (жену Николая никто иначе и не звал – девчонка совсем, молоденькая, наивная, неумеха и озорница) тоже все время поглядывала  на ребёнка, её серый, остренький, как у мышки взгляд так и застревал в той стороне. Ах, завидовала молодая женушка деверя* сношенице**, ах – как хотелось ей такую куклу, да, видно, рановато.

Наконец, оторвав взгляд от девочки, Татьянка всплеснула руками, вспомнив, что ей поручено, рванула на кухню, и, пыхтя, показалась на крыльце, держа в худеньких руках огромный стальной старинный  чайник, из носика которого, как из паровозной топки вырывались клубы плотного пара.

–Это сюда, к крайней бочке, одна не тащи, сейчас  Алла  поможет тебе.

Маринка прокричала фразу звонко, громко, но непослушная невестка, как будто не расслышала, вздернула чайник, помогая рукам всем своим  щупленьким телом и, натянувшись струной, побежала через двор, держа парящее чудовище на вытянутых руках – прямо мимо коляски.  И осталось-то пробежать всего ничего, но нога Татьянки попала на камушек, она не удержала равновесие и, падая, толкнула чайник от себя. С диким визгом Алла бросилась к коляске, подставила руки,  падая наперерез, и  парящая струя, которая, судя по заложенной дуге, должна была плеснуть  точно на пуховый капор Агнессы, обварила ей кисти.  Но, прямо на глазах застывшей от ужаса Марины, кипяток, как заколдованный,  остановился в своём страшном падении, образовав паровое пустое облако вокруг ребёнка, и ни одна горячая капля не задела девочку.

Алла молча стояла у коляски и смотрела на свои руки. Багровая кожа медленно вздувалась пузырями, которые тут же лопались и становилась куском мяса, приготовленного к разделке. И тут Агнесса выпростала ручки в пуховых варежках, положила их на страшное красное месиво, и на глазах ожог начал уходить, светлеть, таять. Уже через пару секунд руки Аллы стали такими, как были до ожога, и только мокрые рукава байковой кофты напоминали о случившемся.

…

Тихий огонёк свечи ласкал взгляд, в темной спальне было тепло и тихо. Марина часто зажигала свечи, хотя деревенские этого не понимали, некоторые даже злобились – дом ведьм, одна померла, другая исчезла, теперь эта ведьмачит. А Марину свечи успокаивали, приносили долгожданное отдохновение, она под них расслаблялась и душой и телом. Вот и сейчас она полусидела на кровати рядом с дремлющим Вадимом, смотрела на трепещущий огонёк, думала

"Неужели опять… Акулина, Луша, Маша, теперь Агнесса… Почему это все на их семью, наказание за что такое страшное? Почему они, женщины их рода не могут жить спокойно и счастливо, рвут свои души на куски, уходят так рано? Ведь могли бы иначе, так мало надо для простого женского счастья, а нет…  И правду ведь говорили соседи, слово то какое правильное подобрали – "Нелюди".  Истинно ведь – не люди".

–Ты, Марин, нехорошо думаешь. Неправильно.

Вадим, оказывается не спал, мало того, он прочитал её мысли.

– Злобиться на них, на то, что они обладали таким даром низко. Они столько людей спасли, у смерти отняли, их только добром помнить надо. Даже эта крошка, смотри-ка.

Марина повернулась к мужу, отчаянные мысли ещё болели внутри, но боль уже становилась мягче, ручнее.

–Ты видел. Ты понял?

–А чего ж тут понимать…большого ума не надо. Все снова, Мариночка, готовь силы. Зато Алла не пострадала, спасибо крошке. Вон, сидят твои невестушки, шиповник перебирают. Лучшие подружки, несмотря ни на что.

–Слууушай, Вадь! Что делать – то с Агнеской  будем? Неужели опять ведьмака вырастет?

Вадим провел тёплой ладонью по щеке жены.

–Как что? Растить…

* деверь – брат мужа

** сношенницы – жены братьев друг другу

Глава 6. Теленок

-Агня!!! Агня!!! Где ты, безобразница? Мамка ищет везде, вот она тебе по попе толстой накидает. Беги скорее, не буди лиха…

Голос Марины звенел в вечернем, хрустальном воздухе и таял где-то высоко, среди окрашенных закатом нежных облаков. В этом году март был необычным, стояла не мартовская тёплынь, уже от снега не осталось и следа, на дорогах вовсю буйствовала распутица, и только к вечеру грязь сковывало морозцем, и можно было более менее ходить.

Алла ушла в сельпо, перед этим она одела девочку (как не крути, а удочерить при живых – то матери и отце девочку ей не дали, но между собой в селе все все равно считали Агнессу дочкой Аллы и Димки, приёмной, но дочкой) и отправила во двор погулять, наказав Татьянке глаз не спускать с малышки. Но Татьянка задремала, пригревшись на крылечке под низким, тёплым солнышком, а Агнесса, пользуясь свободной минуткой быстренько залезла в сарай. Она давно туда рвалась, но не пускали, уж больно грязно везде, да ещё и телок родился у Зорьки, мало ли.

– Татьян! Ну что ж тебе доверить нельзя ничего, просила же – смотри! Где вот эта засранка хитрая, ведь точно в коровнике! Сейчас мать придёт, будет нам с тобой на орехи.

Марина щёлкнула соню по захолодевшему носу, поправила ей платок, Татьянка, зябко ежась вскочила, мышкой пробежала по уже схватившейся к вечеру дорожке к коровнику и открыла дверь. Потом обернулась и поманила Марину рукой.

… На толстой скамье, сколоченной Вадимом из тяжеленной мощной доски, между ведрами, подойниками и разным скарбом сидела Агнесса, свесив вниз пухлые ножки в грязных по самые голенища сапожках. К своему четвертому году жизни она выглядела на удивление большой, кто не знал, давал ей больше – и пять и шесть лет. Алла наряжала девочку, как куклу, вот и сейчас из-под нарядной бело-розовой шапочки красиво выбивались белокурые кудряшки, пышно завязанный шарф стягивал воротник светлой цигейковой шубки и свисал вниз, грязным концом доставая почти до земли. Он явно мешал малышке, она его пыталась развязать, вытянула почти, но стащить не смогла, так и оставила купаться в грязи. Рядом с лавкой, упершись лобастой башкой в девочкины колени, стоял теленок и, наверное, если бы он был котёнком, то мурчал от удовольствия, потому что Агнесса, стащив пушистые варежки, двумя руками гладила его по голове, там, где вот-вот должны были набухнуть будущие рожки.

–Ишь… Помогает, глянь. Чешутся они у него, что ли?

Марина, замерев, смотрела, как Агнесса, нажав ладошками на голову телёнка, замерла на секунду, а потом, потрогав пальцем бугорок, кивнула, как будто сама себе.

–Нет, мам. Это она ему рога убирает. Слышала, наверное, что Димка с Колькой завтра обезроживать его собрались, вот и…

Татьянка осторожно подошла к лавке, тоже потыкала пальцем в черепушку бычка, развела руками, улыбнулась растерянно

–Всё… Нету… И делать ничего не надо. Спасла теля от нелюдства этого…Умница!

Марина, не веря своим глазам, тоже пощупала теленка, уже вызвав недоуменное беспокойство Зорьки – под пальцами больше не было бугорков, темечко было гладким, только жесткие завитки кучерявились, как ни в чем не бывало.

– Ишь ты. Мне даже стыдно стало – малая и то понимает, что рог лишать нельзя. Больно. Только мужикам разве объяснишь… Ироды…

Она сняла Агнессу с лавки, натянула на ее озябшие ручки варежки и повела домой. Да вовремя – в калитку уже входила Алла, с интересом глядя на процессию – и откуда же ведут ее измурзанное дитя?

…

– Татьянк, слышь. А вы что с Коляном, детей не хотите что ли? Уж больше чем три года прошло, а все никак. Мне прям хочется, то б ты родила, двое деток лучше чем одно. Я б и сама, да вот не могу. Отрожалась.

Татьянка с Аллой сидели у печки прямо на полу – сбросили перину с лежанки, уселись – так хорошо, тепло, ласково грел их беленый бочок, даже в сон бросало. Тем более, что на улице вдруг замутила- закружила снежной пеленой, разом сменив не по времени пришедшую весну вернувшаяся зима. В доме они были втроем – на диванчике, укрытая пуховым одеялом спала Агнесса – остальные уехали в город с ночевкой, шла ярмарка, а продать было чего – творога наделали и сыра, да яиц набрали несколько сот, не говоря уж о сушеных грушах, яблоках и сливах, которых летом навялили видимо-невидимо. Да и кабанчика забили, кролей с десяток – короче работы там хватит всем, а дома они и вдвоем справятся.

Татьянка грустно глянула на Аллу, потом шмыгнула носом и вдруг заревела – громко, отчаянно, как обиженный ребенок, да так, что проснулась Агнесса и села на диване, терла глаза кулачками, не понимая что происходит. Алла всполошилась, вскочила, плеснула кипяченой воды в стакан, сунула Татьянке в трясущуюся руку

– Да что ты! Бог с тобой! Что ты ревешь, как глупая, случилось что?

– Бросит он меня! Слышишь? Честное слово – бросит! Он тут так и сказал! Знаешь, говорит, я так о сыне мечтал, надо что- то делать! А что делать-то? Я уж и так и сяк! Ничего не получается!

Алла снова села на перину, прижала к себе Татьянку, хоть качай, успокаивай, как маленькую. Та прижалась потеснее, вся мокрая, то ли вспотела, то ли от слез, горячая, всхлипывала, затихая. Рядом присела Агнесса, тоже губки дрожат, вот-вот заревет, да и у Аллы уже глаза на мокром месте – настоящие дуры, хорошо мужики не видят. Так и просидели минут десять, пуская слюни, потом успокоились, посмотрели друг на друга – и правда, дуры. Агнесса отодвинулась, странно посмотрела ярко- голубыми глазами на Татьянкин живот, потом подняла взгляд выше, к шее, потерла ладошки и положила их на руки женщины.

– Теть Тань. Не плачь, это нехорошо. Там, на чердаке травки есть, я покажу какие. Мама тебе сварит, ты попьешь, ребеночка и родишь. Не плачь.

Татьянка замерла и, боясь отнять руки, сидела молча, чувствуя, как приятные, теплые токи поднимаются от ладоней девочки прямо к ее сердцу.

Глава 7. Цветочек

Глаза у Татьянки были прямо по полтиннику – круглые, огромные …. такие счастливые…. Она синичкой вспорхнула на лавку в хлеву, села, подобрав ноги, и молча смотрела, как Марина доит корову, но смотрела так, что у той загорелось место между лопатками – аж до горячего. Марина не выдержала, обернулась, и, увидев по детски-радостное личико невестки, усмехнулась

–Что, девочка? Случилось что? Ну, говори, не тяни.

Татьянка ловко соскочила с лавки, обняла Марину за плечи, шепнула на ушко. Марина выпрямилась, лицо у неё враз помолодело, порозовело, как будто ей плеснуло на кожу теплым утренним солнышком, расплылась в улыбке.

–Господи! Счастье же какое. И сколько уже?

Татьянка закрутилась на одной ножке, как первоклассница, вытянула руку и показала три пальца. Марина всплеснула руками и уставилась на плоский Татьянкин живот, как будто хотела что-то там разглядеть. Ну хоть немножко.

–Три месяца!!! Это же с марта, ещё Агнесса тогда….Помнишь? Ты Коле сказала? А? Он ведь так ждёт.

Татьянка кивнула, чмокнула свекровь в щеку, снова уселась на лавку, сообщила

–Мне врач велел парное молоко пить. Говорит, я худая очень и тонкокосная, таз маленький. И что мне надо витамины принимать, список написал. Коля уехал в город, в аптеку.

Марина кивнула, закончила доить, отцедила тёплое молоко в огромную белую эмалированную кружку, сунула невестке.

–Ну-ка давай! Пей. До донышка. Каждый день буду тебе молоко давать прямо с под коровы. Худая она! Откормим! Витамины! С аптеки! Да они вон, витамины, на кустах да деревьях гроздьями растут. Ишь, врач-грач…

… А на дворе стояло лето… Такого лета – пышного, тёплого, с яркими жаркими днями, перемежающимися с нечастыми грозовыми темными, после которых земля на улицах и в огородах парила влажным теплом, утром изумрудная зелень сияла отмытыми листьями, а мурава плотным, упругим, мягким ковром застилала обочины, склоны, улочки и переулки, забиралась в палисадники, не было давно. Незаметно подкрался июль, смородиновые кусты поникли от тяжести чёрных полновесных ягод, грозди красной и белой смородины просвечивали насквозь, пропуская солнечные лучи сквозь спелый сок и стыдливо показывали косточки, поздняя клубника еще ошарашивала ароматом нагретых в полдень ягод – земля дарила свои ценности щедро, не задумываясь.

Алла с Татьянкой при малейшей возможности, улучив минутку бежали к реке, взяв с собой Агнессу, забирались на свое любимое место – там, где под склоном холма старые ивы склоняли свои плакучие ветви до самой воды и прятали забытые деревянные мостки в своих шатрах – укромное, тайное, помнящее еще Лушу и Машу. Там, на небольшом пятачке у самой воды, которое прогревалось солнцем, расстилали одеяло на теплом песке, усаживали ребенка, а потом, наплававшись, ложились сами, и то ли мечтали, то ли дремали, блаженно прикрыв глаза белыми косынками. Агнесса долго не сидела, ей нравилось бродить вокруг, но она не просто ходила, она что-то рассматривала, искала, срывала какие-то травинки, растирала их в пальчиках, нюхала, даже пробовала на вкус. Потом набирала разных стебельков, листьев, корешков, раскладывала их на песке, разбирала по кучкам, что-то шептала про себя, смешно морща чуть вздернутый нос и шевеля розовыми губками. Алла лениво приподнималась на локте, следила за дочкой, очень ей были странны непривычные игры ребенка.

– Ганя, детка… (только Алла называла так девочку, нравилось ей это имя – нежное и кроткое). Что ты делаешь? Что это за травки? Ты знаешь их?

Агнесса поднимала серьезные голубые глазки, которые, как маленькие солнца лучиками были обрамлены пушистыми темно-пшеничными ресницами, кивала матери, показывала пальцем

– Эта – если болит голова, или животик. Эта – для тех, кто плохо спит. Эта – витаминка.

– Откуда ты знаешь это все, рыбка моя?

– Так тетя сказала.

Алла испуганно вскочила, села, притянула ребенка к себе.

– Какая – такая тетя? Ты разве забыла, что я тебе не разрешала разговаривать с чужими?

– Так она не чужая. Она хорошая, добрая. Она меня учит.

– Учит? А когда она к тебе приходит? А какая она? Только не обманывай меня, доченька, нехорошо.

– Она красивая, у нее платье блестящее, серебряное и коса длинная, как золотая. А когда приходит – не знаю. Ночью. Когда я сплю…

Уже и Татьянка очнулась от своей дремоты, тоже села, раскрыв рот смотрела на Агнессу, потом взяла голубой цветок, поникший на толстой, мохнатой ножке из одной из кучек, хотела понюхать, но девочка рывком подскочила к ней и выхватила стебелек из ее рук.

– Не трогай. Тебе нельзя. На эту.

И протянула тетке нежное соцветие темно-пурпурного цвета – растение пахло сладко и успокаивающе, навевая покой и радость.

– Под подушку положи, теть Тань. Или в мешочек зашей, носи с собой. Правда.

Девочка потеряла интерес к взрослым бестолковым девчонкам, отвернулась, собрала свою добычу, уложила в матерчатую сумочку, поправила косынку натянула тапки на босые ножки.

– Пошли. Баба Марина ругаться будет. И Андрюшка устал.

Алла всплеснула руками, шутливо хлопнула Агнессу по круглой попке.

– Ах ты выдумщица! Какой еще Андрюшка?

Агнесса положила руку на Татьянкин живот и тихонько сказала.

– Этот!

…

Дома Марина вытащила из косы Татьянки темно- красный, уже поникший от жары цветок.

– Смотри-ка! Вербена! Не часто в лугах встретишь, Луша любила их очень. Говорила – сильный оберег это. И где сорвали только…

Глава 8. Признание

Тихая река баюкала лодку ласково, чуть покачивая на еле заметных волнах, которые вдруг рождались на стремнинах и тут же исчезали, превращаясь в легкую рябь на спокойных разливах. Алла сидела на носу, на лавке, у нее в ногах на надувной подушке примостилась Агнесса. Девочка дремала, уткнувшись в колени матери, и Алла тихонько гладила ее по голове – всей в золотых кудряшках шелковых волос. Сентябрь в этих краях часто был прекраснее жаркого лета – теплые, бархатные дни, полные спелых ароматов, сменялись прохладными, но еще не холодными ночами, которые от света огромных мохнатых звезд, ясной луны или серебряного месяца казались прозрачно-сапфировыми, изукрашенными кружевом темно-фиолетовых ветвей еще не потерявших листву берез и кленов, а уже осыпавшиеся каштаны пронзали высокое небо мечами острых голых стволов. Димка обожал пробираться на лодке по тайным местечкам их красивой колдовской реки, а в последнее время это полюбила и Алла. Они часами любовались постепенно засыпающими берегами, молчали, да и говорить было не надо, слова бы только мешали. Но сегодня Дима вдруг прервал молчание. Убедившись, что Агнесса крепко спит, он тихонько, почти шепотом спросил жену

– Аллусь… А может быть нам о ребенке подумать? Что мы все боимся, притворяемся, врем сами себе? Ты же хочешь малыша, разве нет? И я… Я так о мальчишке мечтаю, прямо во сне вижу. А?

Алла подняла глаза на мужа, и такое страдание отобразилось в их потемневшей глубине, что у Димки аж захолонуло внутри, до боли.

– Знаешь, что мне гадалка сказала, Дим? Я тебе говорить не хотела, но раз уж ты сам… Сказать?

Димка мотнул головой, как упрямый бычок, почему-то слова застряли в горле и он лишь кивнул.

– Она сказала, что тогда – да, беда была общая. Но детей больше у нас нет не из-за меня… Это ты виноват…

Димка даже не покраснел, он вспыхнул пламенем, и через секунду нельзя было даже сказать, что горит ярче – его волосы или щеки, Алле даже показалось, что этот огонь отразился в спокойной воде и поджег ее.

– Что значит я? Я болен?

– Нет, Дим. Она сказала, что пока ты любишь ее… Машу, в смысле… Детей у нас больше не будет. Не сможешь ты сделать мне такого подарка…

Димка хотел что-то сказать, но у него снова слова застряли в горле, отвернулся, поднял весла и смотрел, как темнеющие берега скользят мимо, погружаясь в вечерний туман…

…

Этой ночью Алла уснуть не могла. Уже неделя прошла с тех пор, как они с мужем устроили дочку в отдельной комнате, нарядив ее не хуже спальни принцессы, и Агнессе очень понравилось ее новое жилище. Она, как взрослая маленькая женщина, все расставила по своим местам, разместила Лушины тетрадки и книжки, которые ей дала Марина, и, хоть читать у нее еще не очень получалось, она выделила им самое лучшее место в переднем углу, попросив отца пристроить туда новенькую резную полочку. Все это было правильно, девочке пора было привыкать спать одной, но Алла не находила себе места, часто ночью приходила к ее дверям, приоткрывала их, слушала, как ребенок дышит – хорошо ли, спокойно ли. Вот и сейчас, осторожно соскользнув с кровати, стараясь даже не шлепать босыми ногами по крашеному полу, на цыпочках она выскочила в коридор, тихонько открыла дочкину дверь и замерла, чувствуя как по спине пробежали ледяные мурашки. Окно у Агнессы было открыто, и при свете звезд профиль дочери и профиль мужчины с длинными волосами, забранными в хвост, были видны, как днем. Мужчина (Алла узнала Власа) медленно поднимал руку ладонью вверх, и на этой ладони как будто покоилась упавшая звезда, а Агнесса вторила его движениям. Вот он повернул руку ладонью от себя, так же сделала и девочка, вот он резко толкнул воздух, как будто защищал себя от невидимой опасности, и от такого же движения Агнессы упала и покатилась по подоконнику маленькая стеклянная вазочка…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.