# Сбитые кулаки

Денис Александрович Игумнов

Сборник рассказов, объединённых темой брутального насилия – зверя, от которого не защититься, не скрыться, который притаился в подворотне, подъезде, парке, спрятался за монитором компьютера и даже за гробом.

Молодой гопник, совсем того не ожидая, получает заслуженное вознаграждение, которое не может оценить по достоинству. Компания школьников сталкивается в заброшенном НИИ с своим материализовавшимся оранжевым страхом. Экстрасенс, участвуя в телевизионном шоу, встречает будущего диктатора и разрушителя мира. Боец штурмует со своим подразделением раз за разом одну и ту же высоту, пока не открывает главную тайну этой безумной войны. Девственник, погружаясь в порно-фантазии, становится жертвой собственной неудержимой эротомании. Работяга, задержанный за пьяную драку, знакомится с самим дьяволом. Зрелый мужчина получает от молодой любовницы дар, которым он обязан поделиться или исчезнуть.

Содержит нецензурную брань.

## Сбитые кулаки

Что может быть лучше вечернего времени суток? Первая суета спешащих с работы людишек прошла, а холодное ночное безлюдье пока не наступило. А лучше обычного субботнего вечерка – только время с двадцати ноль-ноль до полуночи пятницы. Зимой под подошвами ботинок нагло хрустит снег, если повезёт, а так предательски хлюпает слякоть или шуршат сухие листья. Летом пахнет доступным трахом. Осень и весна – любовь моя, можно не париться с выбором одежды – переход из одного состояния в другое. У разных шизиков обостряются болезни, а у меня возникают новые желания. И в любое время года я занимаюсь тем, чем хочу. Наверное, вы не знаете, но кровь имеет разный цвет и зависит он от того, какой на дворе месяц. И процесс мордобоя тоже имеет свои характерные отличия в разные времена года. Суровый, словно поедание мёрзлого мяса, зимой и почти мистический осенью-весной. Летом же, когда лох падает, это похоже на смерть, мне всегда кажется, что он больше не поднимется, так и останется лежать, пока его не найдут утренние падальщики, рабы системы – прохожие, спешащие отбывать наказание на рабочем месте, за мелкий прайс добровольно соглашающиеся лишиться свободы.

Мне всё равно, кто передо мной (нами): нас всегда значительно больше. Количество друзей на улице имеет значение, я знаю, а он, рано или поздно, всё равно ляжет. На дело я могу выйти и один – размяться. Правда состоит в том, что, когда нас много и количество пацанов переваливает за цифру два, всё приобретает иной смысл. Поверьте, дело не в получаемом преимуществе, когда мы вместе, или а мандраже, когда я один, просто так веселее. Авторитетов для меня нет и быть не может. Например, в моём подъезде живёт Серёга по кличке Рябой, он солдат одной из бригад, настоящий бандюган. Здоровый от природы кабан, в нашем микрорайоне его все знают. И что? Да мне по хрену. Плюнуть, растереть и забыть. Вы думаете, я ему должен дорогу уступать? Хе! Было так: я спускался по лестнице, он поднимался (дом у меня пятиэтажный, лифта нет), прёт вперёд танком, никого не замечает, ну я тоже упёрся. Рябой даже махаться не полез, так удивила его моя сопливая строптивость. Посмотрел, само собой, недобро и проговорил:

– Здоровье тебе недорого? Или ты обколотый?.. Выскочка, уйди с дороги, пока совсем не сломался.

– Позже добазарим. Спешу я. – Не стал вступать с ним в дискуссию. Показал Рябому, что, типа, я покруче его буду. Смех.

Отпихнул его и, не обращая внимания на его грозное сипение, вышел на улицу. Лишь открывая в подъезде дверь услышал, как он, отойдя от шока, наведённого моей наглостью, прокричал мне вслед (бежать за таким пацаном посчитал он для себя не солидным, в падлу то есть, но спустить такое без всякого тоже не мог):

– Всё, конец тебе, бродяжка. Не забудь купить себе белые тапочки.

Ситуация серьёзная, такие братки слов на ветер не бросают, требовалась действовать на опережение. Я вызвонил тройку своих дружков, из тех которое поотчаянней, – отморозки, одним словом, глухие, плять, в смысле – на всё им класть, как штрафники. Зачёт. Легонько, без лишних закошмариваний обрисовал ситуацию и предложил план. Им идти поперёк Рябого не очень-то и хотелось, я это знал и поэтому забодяжил ситуацию в таких красках, что они, ничем не рискуя, могли кинуть взрослого дяденьку бандита, и, вдобавок, поживиться за его счёт. Расчёт был простой – как только стемнело, один из нас, хорошенько шибанул автомобиль Серёги, и он, само собой, завопил взбесившейся кобылой. Увидев из окна, как его BMW разносит в хлам какой-то малолетний пэтэушник, вооружённый битой Серёга как был в домашних дырявых джинсах и майке, так и выскочил в подъезд, а там его уже ждали мы, также не будь дураками, – с битыми. Предусмотрительно на первом этаже мы вывернули лампы и, когда он вбежал в тьму, то натолкнулся на сюрприз. Поколотили мы его славно, так, что он сразу отправился на два месяца в больничку. Дураков, как говорится, учат, а быков и подавно. Это я не про себя, это я про Рябого, однозначно. Естественно, после своего возвращения домой он и думать обо мне забыл. Нападение на себя – опасного такого и здорового, – списал на группировку конкурентов. Мудила грешный. А мы обули бандоса на швейцарские часы и три золотые печатки. Все трофеи я отдал пацанам, мне и морального удовлетворения вполне хватило.

Занятие уличным гоп-стоп в мои девятнадцать лет было для меня сродни искусству, я таким образом, понимаете ли, самовыражался. Вершина пищевой цепи. Не отягощённый цепями моральных принципов, идеями, свободный зверь, стопроцентное воплощение улицы в отдельно взятом человеке. Короче, я воплощаю собой саму идею эволюционного отбора. Доходчиво объясняю? Мне никто не нужен, и я сам ни от кого ничего не требую. Если надо, то и так, без всяких там требований и разрешений, возьму.

Сегодня меня и моих пятерых друзей пригласили на вечеринку. Такой же конкретный пацан, как и я, только из соседнего района, праздновал днюху. Он знал нас, мы знали его. Вместе в техникуме учились. Достаточно информации? – всё, точка.

Встретились с друзьями под вечер около входа в парк. Осень, конец сентября. Как раз то, что мне надо, чтобы чувствовать себя свободным. Решили не ехать на автобусе кругом, а пойти напрямки через парк.

Идём. Под лёгким ветерком облетали ресницы жёлтых листьев; гнёзда фонарей, фальшиво маскирующихся под старину, лучили острый клыкастый свет на отполированное недавним дождём зеркало асфальта. Мой мир. Мои правила. И тут, наверное, чтобы вообще стало хорошо, из бокового рукава аллеи вышел парень – он сразу оказался чуть впереди нас. Мой внутренний локатор засёк цель. Наш клиент. Мы с друзьями понимали друг друга без слов, переглянулись, и самый горластый из нас – Петя Саутин – прокричал:

– Стоять! Слышь! А ну, иди сюда!

Парень, одетый в косуху, вздрогнул спиной, но не обернулся и ускорился. Мы, не сговариваясь, рванули за ним, сократив дистанцию, обошли с двух сторон. Лох – высокий с мягким лицом (по мне жопа, а не лицо у него, тоже мне мусчинка) потенциальной жертвы, воткнув бананы портативных наушников, слушал музыку на смартфоне. Дорогу мы ему преградили, а он, баран жертвенный, и остановился. А что поделаешь? Не зайцем же от нас по кустам скакать. Не солидно. Я схватился за провода наушников и вырвал их у него из ушей.

– Эй, ты что, так и оглохнуть можно. Нельзя, – притворно посочувствовал я ему. Каюсь – нехорошо, но что поделаешь, такова жизнь.

Из болтающихся на уровне коленей серых колонок динамиков визжал старинный хеви-метал. Кстати, терпеть не могу эту лабуду.

– Ты откуда такой взялся? – спросил один из моих молодцов-подельников.

– Из дома, – ответил парень. Голос у него оказался с баском, а вот звучал он всё равно как мышиный писк.

– Остряк. Ты местный?

– Да, здесь я недалеко живу, – обрадовался парень, покрасневший из-за своего предыдущего неуклюжего ответа, надеясь сойти за своего, хотя какой он свой даже для своих, фуфел.

– Дай закурить, – попросил я.

– Не курю.

Ха, ответ не верный. Впрочем, в данной ситуации верных ответов не существует. Примите, как данность, на заметку.

– А почему? – злобно вопросил я.

Наш металлист не успел удивиться, скажем честно, не уместному вопросу, как ему прямо в глаз прилетел мой кулак. Он, не пытаясь сопротивляться, сразу закрылся руками, защищая голову, формой мне напомнившую огурец. Такое глупое поведение никак помочь ему не могло, мои верные нукеры поспешили присоединиться к расправе.

Оставив лежать изрядно помятого металлиста на тротуаре, отобрав у него телефон, сняв с тела куртку (так, для прикола, мы её потом в первый мусорный ящик засунули. Зачем нам такое допотопное дерьмо? Да и палиться нам ни к чему), и напоследок пнув по несколько раз его по копчику (ненавижу толстожопых, голова, что задница, а жопа всё равно, что мешок с говном), таким не хитрым образом подняв себе настроение, продолжили путь дальше. Идём, не спешим, курим (сигарет-то у нас своих навалом – это я всё к прошлому моему вопросу).

На хате дым коромыслом, все, сука, пьяные. Начали праздновать часа два назад. Гремит музыка (шансон, попса, рэп), всем на всё плевать. Захотел отлить (пива надулся, три бутылки, пузырь поджало), а в туалете себе в ягодицу ставит машинку с мутным вихрем под стеклом хмырь один бритый. Я его пару раз видел у нас в шараге: про него все знали, что он этой сладкой гадостью балуется, сам навострился её варить. Ладно, хрен с ним, пускай и дальше белого друга сракой пугает. Зашёл в ванную, думаю, отолью в раковину, а там, ёпт, трахаются. Лобастый такой парнишка, не снимая кепки, поставив раком кого-то, наклонив в сторону ванны, жарит – вроде как девку. Почему – вроде как? Сейчас объясню. Я сначала обознался слегка. Каюсь, привиделись педики. У тёлки сисек почти нету, размер – нулёвка с минусом – и стрижка под мальчика. Потом разобрался. Мешать им не стал, вернулся в туалет. Там конченный нарконавт, слава моим могучим яйцам, закончил закачивать в себя самопальный озверин и прибывал в прострации короткого прихода. Дешёвка. За шкирку я его вытащил в коридор. Сделав свои дела, вернулся в большую комнату, плюхнулся на диван, махнул сто граммов водки – тоже яд, но не так быстро ломает, отсрочку по здоровью даёт, а там сам будь не дурак. Хозяин квартиры, именинник, успел набраться и, перевоплотившись в бескостную медузу, лежал тихонечко в уголке и пованивал. Для него праздник кончился, а для меня только начинался.

Пришла парочка из ванной. Пацан был чем-то недоволен, потянул деваху в угол. Началась разборка между влюблёнными. Интересно, чем она ему не угодила? В рот не взяла? Атмосферка сгущалась, запахло свежими люлями. Я такие вещи нутром чую. Не успел я оглянуться, а плоскодонка моя от мощной затрещины плюхнулась на пол, а её дружок принялся охаживать её тощие бока ногами. Мне лично на эти разборки фиолетово. По натуре я не рыцарь. Просто упускать такой повод почесать кулаки не стоило. Подскочив к лобастому, прямой ногой заехал ему в живот. И дальше понеслось, поехало, покатилось. Признаться, люблю драться в закрытых помещениях. Уважайте чужую слабость. Противнику деваться некуда – ни убежать, ни позвать на помощь толком нельзя. За пять минут мы вшестером всех остальных разложили дохлыми тушками, добавили, так сказать, красненького в серые тона убогой обстановки квартиры.

Забрав с собой оставшиеся целыми бутылки крепкого бухлеца, свалили из разорённой хаты на свежий воздух. Подышать и освежиться никому из нас не мешало. Народу на улицах к десяти часам осталось совсем мало, а нам много и не надо. На детской площадке распили пару бутылок водки, согрелись душой; ясный перец, потянуло на приключения. Район чужой, нами мало изученный, от чего по-своему привлекательный. Заводит. Приятное чувство близких неожиданных приключений будоражит молодую кровь. За каждым углом могла нас ожидать прекрасная, чудесная встреча. Шлялись минут двадцать, пока не наткнулись на возвращающегося с тренировки спортсмена. Ух, бля, самое то. Фигура ладная, широкоплечая. Спортивный костюм, белая крутка с надписью завитками «Россия». Чёрная шапочка с жёлтым гербом – двуглавым, свирепо раззявившим клювом, орлом (такие раньше называли пидорками – мне она сразу приглянулась). Он шёл из спортивного комплекса, недавно построенного и смахивающего формой на серую шайбу, и до сих пор, несмотря на позднее время суток, сияющего огнями десяток окон невдалеке. Серьёзный товарисчь. Судя по его уверенной, пружинистой походке, ходячая опасность, но не для нас, а для лохов и пьяни подзаборной. Я одел перчатки с зашитыми в них свинчатками и двинул к нему.

– Привет, – перегородив дорогу, проявил я правильную вежливость.

– Ну, привет, – нехотя ответил спортсмен, пытаясь меня обойти.

Он шаг в сторону – я шаг в сторону, он остановился – я тоже замер. И мои ребятки, чуть вдалеке, в трёх шагах от нас, как наши собственные размноженные вечером тени, повторяют за нами все движения точь-в-точь.

– Куда спешим? – продолжил допрос я.

– Слушайте, вы часом ничего не попутали?

– Не-а. Путают лошадей. А ты разве не знал?

– Хорошо. Прежде, чем вы начнёте летать, хочу предупредить, я мастер спорта по кикбоксингу.

– Ой, да ну, – я обернулся к пацанам, сделал большие, по-идиотски восхищённые глаза, потом посмотрел на спортсмена и сказал: – Нельзя так порядочных людей пугать, инфаркт можно п-п-п-получить. Может автограф дашь? Хотя нет, я, знаешь, передумал. Придётся тебе за нехороший базар ответ держать.

Мой трёп отвлёк его немного. А этого «немного» нам было вполне достаточно – Лёша Шаров воспользовался этим и, обойдя его, набросился на кикера с тыла. Хорошо так приложился к его затылку. Спортсмен покачнулся, но остался стоять на ногах. Крепкий оказался, не врал, значит, про мастера. На него посыпались со всех сторон удары. Он, отбросил сумку в сторону, сгруппировался и стал выбрасывать кулаки, голени и колени в ответ. Руками, ногами, локтями. Двоих моих приятелей срубил сразу. Но уследить за всеми нами, он, увы (ага, ха ха ха), не мог: место на пятачке под фонарём голое, прижаться спиной не к чему, поэтому ему тоже доставалось. Дун! – я зарядил ему свой фирменный свинг в висок, он упал, тут же вскочил, получил коленом от кого-то в живот и от меня добавку по рёбрам. В ответ он влепил мне лоу-кик. Долбаные сандалии, действительно умел он приласкать, – нога отсохла сразу. Я закусил удила, схватил спортсмена за шею, стараясь скрутить, другие навались со спины. Завалили. Он опять предпринял попытку встать. Упорный, дубина. Мы второй раз не совершили той же оплошности, не дали ему подняться и пинками отправили его назад – на жёсткое заасфальтированное ложе. Везенье мастера на этом закончилось. Уличные короли, словно кони, затоптали выпавшего в бою из седла всадника. Вскоре он пришёл в непотребное состояние паралитика. Мои друзья подустали раздавать футбольные удары по безжизненно обмякшему телу. А я не устал. Снял перчатки: теперь они перестали быть мне нужны, я хотел чувствовать собственной кожей чужую боль поражения. Поверьте, это лучше, чем секс, намного лучше. Нагнувшись, я подтянул спортсмена за грудки левой рукой, а правой стал всаживать удар за ударом, пока костяшки на моих кулаках на стали полностью сбиты. Представьте теперь во что превратилась физиономия нашего чемпиона. Эх, люблю я, когда кулаки сбиты в кровь, ощущаю себя всемогущим. Всемогущим!

Вечер заканчивался, мы повернули домой. Из нас из всех больше всех пострадал Шаров: спортсмен успел хорошенько жахнуть его ногой в жбан. Одна половина кумпола Шарова опухла, выперла сплошной шишкой, можно сказать, второй башкой. Прям как в том бою, когда Лебедев отхватил знатных звиздюлей от одного престарелого стероидного негра. У остальных дымилось пару ссадин, синяки и плюс моя гематома на бедре, – ничего того, что требовало бы скорой медицинской помощи. Награды, полученные за смелость в бою. Хорошо провели время. Чистое насилие, не замутнённое наживой, – абсолютный кайф. Но шапочку я всё же взял. А как же иначе? Мой трофей. Ребята обшманали карманы, нашли какую-то мелочёвку – поделили. И кто после этого чемпион? А, я вас спрашиваю – кто? Это я мастер реального уличного спорта, а не этот мясной мешок, валяющийся у моих ног. Мастер.

Движение – жизнь. Простая истина, в которой я убеждаюсь каждый день. Чем, скажите, такой стиль прожигать отмеренные мне судьбой дни плох? Лучше и занятия в современном городе придумать нельзя. Риск – скажите вы. Да никакого. Надо быть полным идиотом, чтобы попасться в кривые лапы к нашим доблестным ментам. Заявления идут подавать в отделение лишь немногие пострадавшие, остальные же предпочитают, утерев кровавые сопли, заползти обратно в нору и там (сдохнуть, мои им пожелания. Кому такие нужны?), отлежавшись, поныв, вернуться на пастбище и дальше жевать травяную жвачку. Уличные камеры мешают, конечно, проявлять доблесть в бою, но надо, друзья, знать места – слепые зоны – и тогда твоё существование в сером обернётся жизнью в цветном блокбастере на 24/7.

Бей пока молодой! Утром я всегда встаю рано, без относительно того, как поздно лёг вчера. Терпеть не могу валяться в постели. Одно дело покувыркаться с грудастой красоткой, по-другому – шкурой (зачётное название для сучек, очень подходит к их продажной сути), и совершенно другое – бока отлёживать. Каждая секунда, проведённая дома, мне казалась потерянной навсегда и зря. Спать я не любил и от своих сновидений тоже не был в восторге. Всё это для хлюпиков, не умеющих схватить себе на пасть кусок по её размеру. Пособий мне не нужно, деньги сами ходят по улицам, а я за ними. Ать два, ать два, ать… Доставай деньжата, свинья. Не люблю, кстати, богатеньких, такие высокомерные черти по началу, хорошенько получив в нюх, сразу начинают скулить и просить – хуже лошков себя ведут, честное слово – сначала пугают дружками, связями, грозят, а потом ноют, словно им не нос сломали, а целку порвали.

Позавтракав, родители ещё дрыхли (выходной), уже в семь утра я появился на улице. Размявшись припасённым заранее пивком, поехал в гости к одной знакомой лапули – девки сочной, влюблённой в меня – семнадцатилетней давалке Рите. Хотелось ей по-простому, по рабоче-крестьянскому, вдуть. Достать до желудочных гланд. Я знал, её родители ещё вчера укатили на дачу, а Рита осталась. Меня ждала. В девять я был уже у неё. Встретила меня в синей кружевной ночнушке, заспанная, тёплая, молочно-спелая. Обрадовалась шкура. Хо хо. Ну и я, как истинный джентльмен, ответил ей взаимностью. Там, прямо в прихожей. Для начала. Не буду не нужными подробностями засорять вам голову, скажу лишь, что плотскими утехами занимался с ней до самого позднего вечера. Иногда требовалось отвлечение, и секс был той самой отдушиной. Которая позволяла мне перезагружаться.

Выйдя от неё, вдохнув через раздувшиеся от запахов ночной прохлады ноздри воздух, замешанный на осенней прели, арбузной прокисшей мякоти, разбросанной неизвестным неумёхой рядом с подъездом, достал сигарету и с упоением затянулся. Жила моя Рита на отшибе, недалеко от МКАДА, дом стоял на отдельном островке неким отщепенцем-бродяжкой, несколько в стороне от остальных домов района, сбившихся в подобие стаи. Путь мой лежал к ним, точнее – к автобусной остановке, на другом конце микрорайона. Хожу я быстро, прогулочного шага не терплю. Спеша между домами, около одного подъезда увидел сидящих на лавочке пацанов. Пять-шесть отборных особей моей породы. Стафорды, Питбули, Ротвейлеры, Доберманы. Зверь чует зверя и обычно обходит, если нет у него к родственникам особой надобности, стороной. И я, ничего не боясь, гордо прошествовал мимо. Но видно сегодня у них образовалась эта самая пресловутая надобность – голод на красные происшествия. Они, молча, в известной мне манере, снялись с нагретых их поджарыми задами мест и, молча же, последовали за мной. Через минуту я услышал до боли знакомое:

– Эй, приятель, притормози-ка. Разговор есть.

Бегать от неприятностей я не привык, но к таким неожиданностям готов не был. До последнего, до этого почти хрестоматийного "приятель притормози-ка" был уверен, что сегодня мне ничего не грозит. Ведь главная горилла в джунглях – это я. Так всегда было и так всегда будет. Я бессмертен, пацаны – разве по мне это не видно? Все должны чувствовать опасную острую вонь вожака, ментально исходящую от меня. Как же они этого не учуяли-то? Косяк.

– Не, пацаны, базара не будет. Хотите, после перетрём, – попытался я перехватить инициативу, и сразу расставить все точки над стрёмным "и".

– Чё?.. Оборзел совсем. Не будет для тебя никого после, – повысил голос до баса детина с выпирающей вперёд челюстью неандертальца и таким же первобытно узким лбом. Чем-то он мне Шарова напомнил, красавчик. Но интеллекта ноль, не понимает сути жизни нашей.

Двое из моих преследователей забежали вперёд и встали, перегородив дорогу. Остальные трое подошли, и я, волей-неволей, повернулся к ним. Встал боком, так чтобы контролировать и тех, и этих.

– Не по понятиям так честных прохожих пугать. Можем стрелку забить, там величиной бицепсов и померяемся.

– Ты кого учить собрался? Ты здесь чужой. Давай карманы выворачивай, а там посмотрим, кто кому стрелки назначать будет, – возмутился низкорослый широкоплечий крепыш, похожий на кабана.

– А ты чё мент, чтобы меня шманать?

– Смелый какой. Откуда к нам, из каких краёв такая генеральская борзота прибыла?

– С какой целью интересуешься?

– Ого. Ха Ха Ха, – заржал их заводила, тот, что остановил меня, – высокий, с пудовыми кулаками, лягушачьим широким ртом. А за ним засмеялись и остальные. – Ух какие слова мы знаем. Скажи ещё.

Мне всё стало ясно. Ребятки всё уже решили и сейчас разминаются перед началом праздника святого кулака – моим вероятным обучением манерам вести себя у них на районе. Благородно, но глупо. Ну ладно, они, суки, не знают с кем связались. Потом всех найду, кровью умываться станут. А сейчас я ух удивлю. Я рванулся вперёд, туда, где стояли двое. Схватил одного за грудки, резко вздёрнул и заехал ему лбом в переносицу. Попал точно, вмазал с характерным хрустом. Промял ему хрящ в харю. Убью, мать их, всех перебиваю! Убью! Убью тебя, сука! Мысли крутились взбесившимся волчком. Второму ударил в колено, он взвыл и освободил путь к отступлению. Я рванул и тут же растянулся на тротуаре. Подоспевший приятель первых двух, тот самый кабанчик, подставил мне подножку. Не успел я перевернуться, как на мне уже заплясали. Черти, блять! Я перевалился на бок и под градом ударов, успевая лишь защищать голову, закрывая её блоком высоко поднятых рук. Мои рёбра трещали от пропущенных ударов, почки ойкали, во рту появился металлический привкус, и всё же мне почти удалось встать. Смог! Я король! Я распрямлял правую ногу и только оторвал от асфальта левое колено, как моя голова взорвалась. Вспышка, потеря зрения в красном сплошном зареве. Треск, мгновенный костяной скрежет и на меня опустился кромешный саван в сё облегчающей, всепоглощающей тьмы…

– Очнулся? – сказал склонившейся над койкой с лежащим на ней высохшим до состояния дистрофика бородатым парнем одетый в белый халат врач. Голова его пациента, обмотанная в несколько мягких слоёв бинтами, лежала на подушке, а конечности, заключённые в панцирный плен хрустящего гипса, висели на поддерживающих их специальных нитях с грузиками, и всю конструкцию балансировали хитрые, поскрипывающие рычажки и колёсики.

– Ум-м.

– Тихо, сильно не напрягайся. Тебе вредно. Ты у нас третий месяц. Ослаб. Потихонечку. Ну? – доброжелательно подбадривал пациента лепила.

– Еее я? Сё со ой? – что означало – «Где я? Что со мной?»

– Чудо, что ты вообще очнулся. Знаешь, тебя трубой, залитой свинцом, по затылку шарахнули. Расплодилось у нас в стране подонков, ничего не поделаешь. Куда мы катимся?.. Перелом основания черепа, понимаешь. При такой травме выживает один из ста. Счастливый случай («Может быть, счастливый. Сейчас всё решится», – подумал врач).

– Ава я ооой очу. – «Мама я домой хочу».

– М-да. Какая же я тебе мама. Бедный, – разочарованно промямлил энтузиаст от медицины. Он ожидал ещё одного чуда. Потратил столько времени и вот тебе на. Результат -хуже некуда.

– Бука, о мне пихоил бука. Я омой очу, – и внезапно вполне явственно добавил: – Весна. – А, потом снова зашамкал: – Иушки дай, ай, ай. Мнеееее. А аа, аааааа!

Врач дотронулся до лба пострадавшего, проверил температуру, бесцеремонно оттянул пальцем вниз нижнее веко. Пациент сразу заплакал сильнее – захныкал, как маленький. Всё ещё принимая своего лечащего врача за маму, парень запричитал: "Ава, не адо. Ет, ет". Доктор, записал что-то на бланк, закреплённый на планшете и, повесив его в ногах на спинку кровати, заметно приуныв, задумчиво пробурчал себе под нос.

– Такие повреждения не проходят без последствий. Жаль. Молодой мальчик, а теперь на всю жизнь слабоумным останется. Дурачок слюнявый, какая обуза для матери. (А про себя подумал: "Лучше бы его убили".)

## Оранжевое Людоедо

Заброшенное здание закрытого пять лет назад НИИ по изучению высшей нервной деятельности окружал забор из унылых бетонных плит, изъеденных кариесом дождей, стужи ветра. Ещё недавно, чтобы до института добраться из города, следовало тридцать минут трястись на автобусе, а затем – идти ещё пятнадцать минут, переть по грунтовой дороге. Теперь же в пятистах метрах от него построили новый микрорайон и доступ любопытствующим стал открыт. Смотреть особо там было не на что: трёхэтажный, с обваливающейся штукатуркой, с глубокими царапинами, казалось, нанесёнными какими-то неизвестными чудищами, серый особняк, постройки начала двадцатого века, с густо заросшими решётками оконными проёмами. Дополняли картину общей заброшенности заложенные кирпичами двери и двор, заваленный гнилыми перьями мелкого мусора – вот, пожалуй, и всё – ничего примечательного. Да ещё на двухскатной крыше имелась надстройка в виде повторяющей форму крыши будки с тёмным отверстием ничем не прикрытой отдушины. Единственный свободный вход оставленный, по недосмотру, потенциальным жуликам-карликам. Почему карликам? Да потому, что обычный среднестатистический человек, отнюдь не богатырского телосложения, сложившись, допустим, в три погибели, навряд ли бы смог протиснуться сквозь такое отверстие внутрь. Взрослым людям здесь точно делать было нечего. Экскурсий сюда всякие предприимчивые городские сталкеры не водили, и отдельные любознательные граждане сюда тоже не заглядывали. Отсутствие интереса объяснялось высоким забором и мрачным видом заброшенного особняка, а больше – неизвестностью объекта. Мало ли таких зданий гниёт в Подмосковье.

Другое дело – детское любопытство. Ребятишек тянет в такие места магнит экзотических выдумок, пришедших к ним из призрачного мира полуночного одеяла. Они исследуют мир на окружающих их и доступных им образцах, до которых, что важно, они способны дотянуться без посторонней помощи. Они хотят приключений – кратковременных моментов будоражащего душу ужаса, искренне уверенные, что с ними ничего, ни при каких обстоятельствах, не может случиться плохого.

Вадик, Кирюха, Гриша – ровесники, достигшие прекрасного, зыбкого двенадцатилетнего переходного возраста – моста между беззаботным детством и тревожной юностью. Довеском в их компании присутствовал девятилетний Ромик – брат Кирюхи – самый младший, самый шебутной из них. Познакомились ребята этим летом. Их родители переехали в новый район в июне, а сейчас заканчивался август: за такой срок детям представилось не мало случаев хорошенько узнать друг друга. В детстве дни тянутся долго, а людей узнаёшь быстро. Все они были детьми из небогатых семей, а значит сословных предрассудков между ними не стояло. Гриша – мальчик из неполной семьи, жил с мамой. У остальных отцы были, хоть и зарабатывали не миллионы: их новое жильё фактически принадлежало банкам. А значит разъезжать по югам пока возможности не представлялось. Всё лето в городе: хорошо ещё, что от ЖК "Васильевская Роща" всего два шага до самой крупной лесопарковой зоны области. За неполные три месяца мальчишки успели крепко сдружиться. Друзья облазили всю доступную им цивилизацию двора и ближайших окрестностей, изучили каждый закуток, каждую щель. А совсем скоро они пойдут в новую школу и друзья, которыми они обзавелись летом, им отнюдь не помешают влиться в школьный коллектив.

Ребята давно обсуждали поход к старому дому, но всё никак не решались – то одно их отвлекало, то другое. Сначала новые электронные игрушки, потом первые опыты с сигаретами. В июле уж было решились, так Вадик – их штатный заводила – заболел ветрянкой. Скоро 1 сентября, учёба, столько свободного времени на далёкие экспедиции больше не будет и до следующего лета можно забыть о походе. А пойти очень хотелось, они сами не заметили, как их желание успело обрасти фантастическими предположениями и надеждами.

– А что там в доме? – наверное в сто первый раз задал этот вопрос Ромик.

– Призраки, – с серьёзным видом сказал Вадик.

Мальчики сидели прямо на столе для игры в настольный теннис, стоящем на спортивной площадке, и резались в карты. Большую часть свободного времени мальчики проводили во дворе – на улице. Лето в этом году выдалось солнечное, и цвет их кожи приобрёл приятный золотистый оттенок. Вот и сейчас они сидели, сняв майки и подставив спины дневному жару. Вадик, самый старший из них, всегда весёлый, хулиганистый заводила; рыжий – к его веснушкам недавно прибавились следы от пережитой болезни – оспины, которые белыми ямками рассыпались по всему телу. Говорила же ему мама, что оспины нельзя расчёсывать, а он, как всегда, всё сделал по-своему. Его внешность пострадала несильно, время сгладит и отшлифует последствия ветрянки. Для друзей же это вообще не имело значения. А девчонки его по-настоящему начнут интересовать, в лучшем случае, лишь спустя год. Своим самым близким новым другом (в прежнем дворе друзей у него тоже хватало) он считал Гришу. Он был слабее и Вадику нравилось ему покровительствовать, за что тот щедро платил ему придуманными им самим рассказами – переиначенными сказками, страшными историями. Гриша бы и так их рассказывал – ему хотелось быть в центре внимания, но Вадику льстило думать, что он их придумывает специально для него, ведь все свои рассказы Гриша всегда начинал, обращаясь персонально к нему. Гриша, всегда взлохмаченный, с ободранными коленками (цена рассеянности); с пятнами на одежде (выходил-то во двор он одетый всегда в чистое, а через час уже становился грязным, как поросёнок. Как он умудрялся так себя заляпать? – загадка); всегда считающий облака и ворон; худенький, с острым носиком и большими, удивлённо раскрытыми, ярко серыми глазами.

Кирилл и его младший брат Рома мало походили друг на друга. Об их родстве говорила лишь одинаковая круглая форма головы с упрямым подбородком в придачу. Кирюха, высокий для своих лет, неуклюжий, из-за неумеренной любви к сладкому поднабравший лишних килограммов к двенадцати годам, кудрявый шатен, и маленький Рома, ещё блондин, который уже начинал темнеть, приближаясь к цвету волос своего брата, но приближался с наименее возможной скоростью черепахи. Рома упрямый мальчик, не по годам развитый, во всём желающий походить на старших товарищей, с одногодками практически не общающийся, поджарый, глаза карие, нос вздёрнутый, верхняя губа короче нижней, отчего видны крупные верхние резцы. Когда он волновался или чего-то не понимал, как сейчас, он приоткрывал рот, отчего белый сахар зубов становился блестящим. Он не понял, о чём говорит Вадик и переспросил:

– Какие призраки?

– Замученных в институте людей. Заключённых, – включился в обсуждение вопроса Гриша. Печь его творчества мгновенно начала выпекать пирожки фантазий. – Точно говорю, над ними там опыты ставили. Проект назывался "Око Вельзевула"!

– Разыгрываешь.

– Сегодня пойдём – сам увидишь.

– Что увижу? Что? – заволновался Рома.

Гриша открыл было рот, чтобы продолжить наращивать на кости истории мясо очередной страшилки, когда увидел недвусмысленную гримасу на лице Кирилла. Он делал ему знаки бровями, словно бы говоря – "Давай заканчивай, приятель. Он ещё маленький".

– Да ничего. Шутка, – отступил Гриша. Взгляд его по-прежнему горел, и он хотел продолжить, но он уважал желания друзей и рвущееся наружу подробности о несуществующих призраках пришлось оставить на потом, например – на сегодняшний вечер.

– Пошли сегодня. Чего откладывать? – скинув последние карты, предложил Вадик.

Ребята доиграли. Дураком остался Рома. Собрав карты, Вадик начал медленно тасовать. Так и не дождавшись реакции на его предложение, он его повторил:

– Мы же давно хотели. Посмотрим, может там ноуты-планшеты разные остались?

– Вечер скоро. Нас могут хватиться, – возразил Кирюха.

– Брось. Мы быстро – туда и обратно. За час управимся, – встал на сторону Вадика Гриша.

– Да пойдём. Мама сказала, чтобы мы к восьми домой вернулись, – присоединился к мнению товарищей Рома.

– А сейчас только шесть. Да и делать нечего. Карты эти надоели давно, – продолжал приводить аргументы Вадик.

– Хорошо, пошли, – сдался Кирилл.

Дети стояли перед дверью чёрного хода. После того, как они перелезли через бетонный забор – в этом им очень кстати помогло растущее рядом дерево, чьи ветви удачно нависали над внутренним двором института, – то немного растерялись. На окнах решётки, а парадный вход заложен кирпичом. Кирюха сразу засомневался в успехе затеи и заговорил о том, что неплохо было бы вернуться домой пораньше. Остальные его не поддержали и продолжили поиски. Обойдя здание, ребята обнаружили ещё один вход. Старая деревянная дверь, обитая листьями жести, выкрашенная в коричневый, отвратительный цвет запёкшейся, подгоревшей на чугунной сковороде крови. Но не примитивный сарайный вид двери привлёк их внимание, а рисунок, непроизвольно, липучкой для глаз, прикипевший к себе их взгляды. Нанесён он был краской из баллончика прямо на бурую поверхность жестянки. Тёмная фигурка в рясе, с зигзагом оскаленного рта на оранжевом пятне облака, заменяющего ей голову, излучающую оранжевые лучи, расходящиеся в ширину полосами, переходящими в мандариновый туман.

– Кто это? – проявил в очередной раз любопытство Ромик.

– Молчи, – приказал ему брат.

Вадик поднялся по сбитым ступеням крыльца, и за вертикальную скобу когда-то блестящей стальной ручки потянул дверь на себя. С ожидаемым противным скрипом она открылась. Но, увы, за ней обнаружилась та же кирпичная кладка. Вадик замер на месте. Первым увидел её Гриша – дыра в правом нижнем углу. Всего пяток кирпичей не хватало. Взрослому человеку нипочём бы не протиснуться. Другое дело ребёнку – вполне по силам. Если тебе не старше четырнадцати, и ты не переросток, то можно попытаться.

– Ну что, полезли? – спросил и одновременно констатировал предстоящее всем действие, как непреложный и, в общем-то, свершившейся факт, Вадик.

Не дожидаясь реакции друзей, он первый опустился на четвереньки и в два приёма протиснулся внутрь. Через мгновение, показавшееся мальчишкам, оставшимся снаружи, вечностью, он высунул голову из дыры и позвал:

– Чего застыли? Давайте по одному, – увидев, что Гриша сделал маленький шажок вперёд, произнёс Вадик. – Кирюха, ты первый. Покажи пример Ромику.

Кирюхе пришлось не легко, всё-таки он обладал среди них самыми большими объёмами. Ободрав локти и загривок, кое-как, подгоняемый животным страхом, внезапно защекотавшим живот и подмышки, вполз в пыльную полутьму. За ним быстро забрались семейкой пронырливых мышек и остальные мальчики. А где есть мыши, то где-то рядом обязательно бродит и кот. Дети вошли в чужой дом.

Их встретила серая тишина. Они стояли в закутке, каждый инстинктивно прижимался к соседу. Впереди их ждал светлый прямоугольник открытой двери, ведущей дальше, внутрь здания. Пыльный пол с маленькими штришками вмятин, оставленных лапками вездесущих грызунов. Дети, не осознавая этого, следуя этим тайным подсказкам животной шифровки, пошли внутрь здания института. Коридоры, повороты, гладкие стены без намёка на то, что скрывается за ними, выкрашенные в противный болотный цвет, ещё коридоры. Они вышли в холл с центральным входом, заложенным теми самыми кирпичами, только теперь они смотрели на них изнутри. С этого ракурса они выглядели иначе, домашнее, что ли, больше походили на декоративные нашлёпки фальшивого очага старого камина.

Внутри царила прохлада, не свойственная бушующему разноцветьем августу снаружи. Аж мурашки поползли по коже.

– Туда! – как всегда взял на себя инициативу первопроходца Вадик.

Он показал на дверь, пытающуюся спрятаться сбоку от лестницы на второй этаж. Вообще, внутренняя планировка здания походила на расположение помещений в частном особняке, а не в НИИ. Вадик, не оборачиваясь, смело двинулся к двери, друзья потянулись за ним.

Ребята очутились в большой лаборатории. Тяжёлые тумбы столов, светло-коричневые деревянные шкафы с реактивами, похожие на допотопные продуктовые буфеты, змеевики, приборы неизвестного назначения с множеством шкал, весы, много весов – электронных, аптекарских, пружинных.

– Ух, ты! – обрадовался Ромка.

Мальчишки разбрелись по помещению лаборатории. Всё им было интересно, всё им было в диковинку. Первым нашёл необычное Гриша (везло ему на такие штуки, ничего не скажешь). Он вскрикнул, и позвал приятелей:

– Ребза, идите сюда! Смотрите, что я нашёл.

К нему подбежали. На столе стояла стеклянная миска, а в ней плавал самый настоящий мозг. Думательный орган крупного млекопитающего, возможно, человека – серый, с розовыми прожилками, похожий на перезревший и случайно мутировавший грецкий орех, мозг.

– М-да. Он человеческий? – поинтересовался Вадик.

– Вадя, ты еще спрашиваешь? Конечно, самый настоящий – людской. А иначе зачем он здесь? Свиным и говяжьим место на базаре.

– А что в чашку-то налито? – с этими словами Кирилл наклонился и понюхал бесцветную жидкость. – Фу, воняет старыми носками.

– Спирт, наверное, – предположил Вадик.

– Не-а, – в свою очередь, понюхав, сказал Гриша. – Это формалин. Им покойников перед похоронами обрабатывают, чтобы раньше времени не сгнили и не воняли.

Ромик стоял молча. Раскрыв максимально широко наивные глазёнки, он с открытым ртом слушал старших ребят. Не выдержав, он спросил:

– А он чей?

– Кто? – удивился его брат.

– Ну, он, этот мозг.

– Не наш – это точно, – усмехнувшись, проговорил себе под нос Вадик.

Страшная находка должна была бы охладить исследовательский пыл ребят, но парадоксальным образом она их лишь развеселила. Мальчишки приступили к обыску, попутно набивая карманы разной ерундой – маленькими блестящими гирьками от весов, запаянными ампулами с разноцветными порошками, резиновыми трубками и всякими другими заковыристыми железяками. Большие бутылки с жидкостями их не интересовали, и даже отпугивали. На почти всех наклеенных на них этикетках изображался скалящейся в безудержном веселье череп. В прошлом учебном году они все начали изучать химию (кроме Ромика) и имели представление о кислотах, щелочах и прочей едкой опасной пакости. Ни к чему она им. Хотя… А вот карбид, магний или натрий могли пригодиться.

Закончив исследование лаборатории, они перешли в другую комнату. Там ничего интересного не оказалось. Железные шкафчики и скамейки. Очевидно, здесь раньше находилась раздевалка. Им хотелось найти что-нибудь этакого, и они заспешили на второй этаж. Каждый хотел первым найти сокровище: чувство соперничества взяло вверх в детских сердцах над страхами, и вскоре они разбрелись по комнатам. Гриша и Ромик зашли в совсем маленькую узкую, вытянутую к зарешеченному окну, комнату, похожую на поставленный на бок шкаф. У дальней стенки пылился необычный агрегат, состоящий из хаотично нагромождённых друг на друга колб, шлангов, проводов, моторчиков. Центром, сердцем устройства была прозрачная полутораметровая колонка. Внутри неё что-то темнело жирными загогулинами. Заинтересовавшись, дети подошли поближе.

– Фу, – сморщился Ромик. – Они дохлые?

– Конечно, дохлые.

Колонка, заполненная чем-то вроде коричневой мази, сверху до низу была нашпигована котятами, точнее вполне сформировавшимися эмбрионами нерождённых котят. По виду зародышей можно было определить, что их достали из мам-кошек всего за несколько дней до рождения. Что тут с ними делали? Ясно, что ничего хорошего.

Пока они рассматривали забытое учёными страшненькое добро, непонятного назначения, царящая в помещениях института тишина постепенно уступила место слабым звукам, начинавшим существование на грани слуха, кажущимися не совсем реальными, а скорее выдуманными подсознанием, напитавшимся зловещей атмосферой заброшенного НИИ. И постепенно звуки превращались в беспокоящий шёпот.

– Ой. Что это? – поинтересовался, прижавшейся вплотную к товарищу, Рома. Он испугался и его органы чувств, у первого, как самого чуткого, забили дрожь тревоги.

– Ты о чём?

– Ну, это – шшу шууу шу шу шу шшууу… Ты разве не слышишь?

Гриша склонил голову на бок и прислушался. Теперь и его локаторы уловили шёпот. Он воспринимает эти звуки, как не несущие в себе никакой угрозы. Скорее для него они похожи на шуршание. Он решает, что это мыши, мигрирующие между стенами. Их что-то потревожило, вот они и проявили излишнюю дневную активность. Но природа творческого начала от Гриши требует другого объяснения – на ум моментально приходит выдумка:

– Это местный Шушушулька. Ничего страшного, так он с нами общается. Днём он добрый, интересные истории рассказывает; если захочешь, попросишь его, он любую тайну тебе откроет.

– А ночью? Какой он ночью?

– После заката он меняется, становится злым. Главное – до темна отсюда свалить, иначе он захочет оставить тебя у себя в гостях навсегда… Ведь ему одному здесь так одиноко.

– Уже вечер. Смотри, солнце садится, – показал пальцем на изменившейся за пыльным окном мир Рома. Улица там приобретала мягкие краски, окутываясь золотой дымкой, натягивая на себя тени, предупреждая и приглашая всех детей вернуться домой. – Я хочу домой.

– А-а, испугался?

– Ничего я не испугался. Просто нас мама ждёт. Она ругаться будет, если мы с братом опоздаем.

– Трусохвост! Девчонка. Не ссы, здесь нет никого, – подначивая малыша, воскликнул, притворно нахмурившейся Гриша.

– Не, я домой.

Рома открыл рот, чтобы ответить, но не успел, его прервал призывный крик его брата, раздавшейся из соседней комнаты.

– Ребята! Эй, идите скорее сюда!

В то время, когда Гриша и Рома осматривали колонку с кошачьими эмбрионами и спорили о природе услышанного ими шёпота, Кирилл зашёл в соседнюю комнату и нашёл там голубой стеклянный шарик и кучу битой посуды в придачу. Взяв себе шарик и оставив осколки, он перешёл в следующую комнату. Кроме массивного письменного стола и пучков ветвящихся по стенам труб, там больше ничего такого интересного не было. Зайдя сюда, Кирилл почувствовал себя дурно. Ноги подогнулись, рот заполнила горечь, а предметы стали приближаться и удаляться, приобретая особую чёткость, которая шелестела шёпотом. Он хотел убежать, но, по какой-то причине, продолжал упрямо идти вперёд, к столу.

Остановился Кирюха лишь тогда, когда из-за стола ему навстречу вышло жуткое существо. Ростом с него, – ну, может быть, всего на пару сантиметров выше, – но в два раза шире в плечах – потусторонний штангист с четырьмя руками. Дополнительные укороченные трёхпалые конечности росли спереди прямо из паха и сзади – прямо из копчика. Первое, что бросалось в глаза – был его рот – зигзаг короны выступающих вперёд серых, как и вся поверхность кожи, губ, и над ними, на месте носа, кожистый провал, заполненный набившейся туда грязью. Глазницы съели большую часть покатого лба и отсвечивали зеркальной пустотой. Глаза, как таковые, отсутствовали, оставшиеся от них глубокие воронки покрывало нечто вроде тонкого слоя металлизированной фольги. В пространстве между зеркальными стенками блестели-плясали завораживающими оранжевыми отблесками кривые отражения несуществующих в реальности вещей и тварей. Они двигались, дрожали, расплывались, исчезали и появлялись вновь. Крутилось бесконечное кино небывалой потусторонней жизни с вкраплением кадров из недавнего прошлого института.

Кирилл замер. Очарованный спиралями оранжевых образов, он впал в состояние сна наяву. Существо двинулось навстречу. Треугольные лепестки его губ разошлись, раскрылись, как у цветка, и застыли в горизонтальном положении, обнажив прозрачные изумрудные зубы белой акулы. Челюсти приоткрылись и стало видно, что зубы растут в три ряда уходя в даль хищно подрагивающей розовой сопливой глотки. Кирилл, наверное, так бы и остался стоять, пока его не схватило это, обладающее силой гипноза Людоедо, но он заметил, как из влажной темноты горла выползали полчища маленьких чёрных, размером с малиновые зёрнышки, жучков и быстро расползалось по всему телу этого жуткого существа. Очнувшись от наваждения, он отпрыгнул к двери и заорал что есть мочи:

– Ребята! Сюда! Скорее идите сюда!

Не дожидаясь прихода подмоги, Кирюха выбежал в коридор и, не переставая звать друзей, сам заспешил к ним. Первый к нему присоединился Вадик, а за ним из лаборатории с котятами выскочили и его младший брат с Гришей. Они обступили его и наперебой начали спрашивать: