Пятнадцатое воплощение
Исторический роман
Тамара Ла

Посвящается

замечательному человеку и спортсмену – Д. В.

© Тамара Ла, 2022

ISBN 978-5-0056-1169-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вавилон. Эллада. Индия. 411 год вавилонского летоисчисления от начала царствования Набунассара. (336 год до н.э.)

Утренние розовые и синие тени испещряли склоны гор. Шиповник ронял ярко розовые лепестки, осыпая дорогу, ведущую из Экбатаны в Вавилон. На юго-западе ярко белели горные вершины. Впереди открывалось взгляду фиолетовая тень ущелья реки Оронт.

Едва конный караван из пяти жрецов, двух женщин и семи охранников спустились в ложбину и начали пересекать русло давно пересохшей речки, как на них со всех сторон из-за скал ринулись разбойники. Охрана вступила в сражение. Отчетливый стук мечей и ожесточенные вопли пронзали ясную тишину.

Черный от загара и грязи разбойник на светло-гнедом, поджаром коне подскакал к жрецу Абалиму и сходу схватил его за одежду на груди.

– Снимай украшения, толстая свинья!

– Но у меня больше ничего нет, – пролепетал жрец и уцепился обеими руками за золотое ожерелье, то ли снимая, то ли защищая его.

На худом лице разбойника глаза лезли на лоб от злобы. Он замахнулся мечом на Абалима, но сбоку налетел охранник. Разбойник вонзил в него меч, проткнув руку насквозь, и бросился на следующего всадника, закутанного в женские покрывала. Темно-гнедого коня этого всадника раненый яван-охранник цеплял за тонкую золотую уздечку, стараясь завернуть в сторону дороги. Справа другой охранник, с разрубленной головой пав на придорожные камни, бился в агонии. Безобразный от злобы и грязи разбойник протянул руку, заорал:

– Снимай покрывало!

Вскидывая морды, кони пятились от умирающего охранника. С хищной резкостью рванув, грязная рука сорвала светло-сиреневое покрывало. Обнажилось прекрасное лицо юной девушки. Алмазно-светлые глаза – точно хрустально чистая вода в горном источнике – с презрительным юным бесстрашием взглянули на разбойника. Растерявшийся и ошеломленный, он замер, а в этот миг охранник слева с криком вонзил меч ему в шею – захлебнувшись кровью и стоном, разбойник схватился за горло и свалился с коня на камни, уставил замирающий взгляд в голубое небо.

– Бей их! – в тот же миг раздался повелительный голос жреца Дашалима – сидя на белой лошади, он хватил витой плетью по лицу ближнего разбойника, а другой рукой стал размахивать длинным кинжалом.

Это стало переломом схватки – охранники, было дрогнувшие, накинулись с новой силой на грабителей и убили нескольких из них. Уцелевшие разбойники поскакали прочь в разные стороны.

Спасшиеся путники столпились вокруг Дашалима, еще тяжело дышавшего в приступе воинственного задора. Затем жрец, спешивший во главе каравана в Вавилон, бережно вложил обратно в ножны кинжал, который нынче не привелось пустить в ход. Успокаиваясь и озирая своих спутников, видя, что все целы, кроме одного убитого явана, он распорядился своим внушительно звучащим голосом:

– Убитого охранника пусть схоронят его товарищи. Перевяжите двух раненых и садите их на коней – довезем их до постоялого двора, оставим там, а сами поспешим далее: ведь через пять дней мы должны быть в храме Набу – благословенного Бога Земли и Неба!

Он подъехал к юной девушке и бережно закрыл ее лицо покрывалом, торжественно возгласил:

– Дочь моя, да отвратит Владыка Жизни от тебя все несчастья!

И волею богов группа путников благополучно добрались в Вавилон.

В Персидском Царстве после долгого царствования Артаксеркса Оха и его смерти настали беспокойные времена. Но борьба за власть среди ахеменидских царевичей, слухи о смерти царя Оарса, затем известье что всевластный евнух Багой возвел Дария, сына Арсама, на престол Царя Царей – всё это совсем не затрагивало внутреннюю жизнь храмов огромного Вавилона.

В числе семнадцати девушек Таллат находилась в храме бога Набу. Прохлада толстых стен укрывала их от палящего солнца полудня.

В резном деревянном кресле, в длинном сером одеянии восседала перед ними жрица, она проверяла насколько хорошо юные посвященные запомнили заученные вчера и позавчера гимны и их познания в перечислении священных имен Бога Мудрости. Девушки сидели перед ней на пестром, с длинными кистями, красно-желтом ковре. Им – от тринадцати до шестнадцати лет. В большинстве – из знатных семей Вавилонии и Междуречья. Они уже посвящены в ранг младших жриц, а через два дня – в самый длинный день года – им предстоит пройти испытания следующего посвящения. Ненавязчиво изучая каждую из девушек, жрица говорила:

– Мы обучаем вас всему, что можно передать словами, которые звучат в наших храмах из поколения в поколение, из уст в уста, но высшее знание вы будете обретать в снах и внутренних видениях и откровениях, соответственно своим духовным достижениям.

В долгом неторопливом разговоре юные жрицы слушали наставницу в сосредоточенном внимании. И замолчавшая Старшая жрица со спокойной любовью оглядывала их прекрасные лица. Ведь это те, кто пройдя высшие ступени Посвящения, со временем заменит их, теперешних владычиц сокровенного знания; именно на них пал прямой выбор богов, указавших на своих будущих служительниц. И девушки, немного смущенные, ощутив в ласковой и заботливой задумчивости жрицы свою будущую ответственность за хранение и передачу знаний, придвинулись ближе, чтобы еще внимательней внимать ей.

Лишь пятнадцатилетняя девочка, сидевшая в центре, не шевельнулась, невозмутимая в своем совершенстве. Струящиеся светлые одежды, черные змеистые косы, светоносные алмазы глаз. Уже третий год Таллат проходит обучение в храмах: сначала в храме богини Нинмах, затем главная жрица Богини привела ее в храм Набу – божества Высшей Мудрости, порожденного самим собой, хранителя таблиц божественных и человеческих судеб.

Таллат всегда чувствовала себя вознесенной над всеми. Как блеск большой ослепительной звезды, ее духовное и физическое совершенство пронизывало всех, находившихся рядом с ней. Как в глубинах святилища на груди божества сверкает амулет Силы, так среди всех выделялось ее лилейной чистоты лицо и светоносный взор.

Жрица знаком отпустила всех, кроме Таллат, устремила на нее пристальный взгляд, вдохновенно произнесла:

– Мы выбрали тебя пройти второй круг Высшего Посвящения. Ты войдешь в священное число двенадцати избранных, семь откровений ждут тебя. Тысячелетиями тайные знания ждут тех, кто будет рожден внимать им… После Великого посвящения твое пробудившееся сознание будет само стремиться восходить на вершины Мудрости – это дорога, ведущая дальше смерти, из прошлых твоих жизней в будущие рождения. Каждый из нас, избранных, совершенствуется по-своему, и одновременно это наше общее восхождение. Мы верим: ты вступишь на путь главного посвящения, как в знакомые тебе места, узнаешь заново дорогу, уже знакомую тебе в прошлом. Высшие откровения и высшие познания уже живут в ритме твоего сердца, в крови и душе – ты лишь заново вспомнишь их.

Таллат неподвижно светлела в ароматном сумраке храмовой комнаты, будто дивная лилия на ладони Бога. Несколько лет проведя в храмах Вавилона и Барсиппы, она чувствовала взаимопроникновение себя и Знания, царящего в храмах древней земли, раскинувшейся между горами Востока и пустыней Запада, между горами Севера и южным Морем Восхода. С каждым шагом Таллат восходила на все более высокую ступень и воспринимала это как должное, не удивляясь, – так белоснежный цветок растет и тянется только к Солнцу.

Она с рождения избрана и приближена к себе Богами, и гордая этим, на все внехрамовое взирала свысока. С детства внушили: ты – знатнее и прекраснее всех. Выше нее – только небо. Она принимала Знание и Поклонение, как принадлежащие ей по праву.

Отец Таллат – Марисар, сын Синнесия, родом из одной из самых знатных семей Вавилона. Мать – Зелина – персианка знатного рода Зарангов, родственного Ахеменидам.

Марисар был большим другом семьи Дария, сына Арсама. В Персеполе в доме Дария он впервые увидел Зелину. Они полюбили друг друга чуть ли не с первого взгляда. Оба – благородные, красивые. Но для того, чтобы быть вместе, им пришлось пойти наперекор их родителям и родственникам.

Марисар умер во время персидского посольства в Индию —умер во время праздника Жасмина. Зелина сумела вернуться в Вавилон вместе с дочкой и с прахом любимого мужа в урне. Но смерть любимого человека и скорбный долгий путь домой истощили ее силы, и вскоре она умерла. Великая любовь ее и Марисара развеялась, как дым.

Памятью об их любви осталась четырехлетняя девочка. Зелина и Араманта из рода Ахеменидов с детства были подругами, и поэтому Араманта взяла к себе маленькую Таллат, с любовью воспитывала ее вместе со своими дочками. Ее мать Сизигамбис тоже относилась к дочери Зелины, как к своей внучке.

Таллат жила в семье Ахеменидов до десяти лет, когда оракул храма Набу в Вавилоне велел ее родственникам признать дочь Марисара, как законнорождённую. И Таллат, как избранная Богами, стала чаще жить в Вавилоне.

Пройдя первое посвящение, она получила титулы «Дочь Неба» и «Звезда Зари».

Через месяц в Стране Ариев (Персия), с тем же сознанием исключительного совершенства своей души и тела, Таллат предстала перед своей персидской «матерью» – Арамантой, сестрой Дария, нового Царя Царей. Затем пошла навестить Сизигамбис.

Пасаргада – город-крепость в долине реки Пульвар у подножия гор Загра. Это город Ахеменидов, казна, родина Кира Великого, здесь – его дворец, его гробница. Вокруг дворца с царской роскошью насаженные раскинулись сады. Среди густой зелени для полдневного отдыха высились красивые расписные павильоны – прямоугольные беседки с крышами, подпертыми колоннами.

Сизигамбис сидела среди деревьев и цветов, под алым, расшитым золотом, тенистым навесом. Вокруг – лилии, яблони, лимоны, сирень. Темнокожая рабыня с золотым обручем на волосах, медленными, плавными движениями обвевала мать Царя опахалом.

Светлое лицо Сизигамбис еще более осветляла седина в длинных косах светло-льняного цвета, ниспадавших из-под прозрачного головного покрывала. Умные голубые глаза смотрели на стоявшую перед ней прекрасную юную девушку.

После смерти родителей Таллат воспитывалась в семье Сизигамбис наравне с ее внучками и детьми других родственниц. Сизигамбис любила дочь вавилонского вельможи, как родную, во всем потакала ей и не препятствовала, когда Таллат подолгу стала проводить время в храмах Вавилона.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, как люди любующиеся друг другом, наслаждающиеся величием положения Старшей и величием красоты Младшей. Сизигамбис произнесла с оттенком легкой укоризны:

– Ты не приехала в Персеполь на праздник Нового Года.

– Мне предстояло посвящение.

– Ты прошла его?

– Да.

Таллат очень стройная. Черные и блестящие, как шелк, косы. Алмазы глаз – ясные и прохладные в летний жар, и ослепительно белая кожа. Ее тело и ум выточены, как хрусталь в горных ручьях.

Она сказала, что вскоре поедет в город Сарды вместе с госпожой Ариенис: та, вместе с детьми погостив в Пасаргаде, теперь возвращается к своему мужу – сатрапу Лидии.

– Я вернусь в Персию еще до Праздника Возвращения Света, Царица.

– Езжай, дочь моя, если желаешь. Боги Персии и Вавилона благословят твой путь. Хотя я могла бы спросить, – с легкой усмешкой добавила Сизигамбис, – почему ты хочешь ехать в такую даль – на западный край нашего царства.

После двух месяцев ритуальной аскезы Таллат чувствовала свою особенную проясненность, недоступную всем другим совершенную чистоту. Она словно находилась на недосягаемой высоте над всеми и сквозь весь окружающий мир смотрела на нечто прекрасно сверкающее вдали. Но вдруг она опустилась на колени и по-детски прижалась к ногам Сизигамбис.

– Царица, жрецы совет жрецов дает мне поручение, и я не могу от него отказаться!

Руки Матери Царя ласково легли на ее голову.

– Не печалься и не беспокойся, я понимаю твое положение. Все мы имеем в земной жизни обязанности, порой несовместимые с нашими желаниями.

Мимо них по дорожке, вымощенной красным и белым камнем, прошествовала знатная женщина в сопровождении свиты разодетых служанок. Все они низкими поклонами приветствовали Мать Царя. Сизигамбис и юная вавилонянка, любуясь друг другом, не обратили на них внимание.

Белоснежные белые лилии разливали благоухание своего сладкого аромата. По аллеям прохаживались павлины и влюбленно распускали красочное великолепие хвостов. Лучи жаркого солнца блестели на жесткой листве кустов. Между пышными кронами деревьев ярко голубело горячее небо Персии и виднелись синие цепи гор, а над ними прекрасной белизной сияли заснеженные вершины Загроса.

На обратном пути в Вавилон Таллат миновала Персиду, затем прекрасный город Сузы – позади остались его стены и холмы, увенчанные крепостью, храмами и дворцами.

В полдень на второй день выезда из Суз небольшой караван Таллат растянулся пестрой лентой по широкой «царской» дороге – издали видны на ней яркие одежды и цветные чепраки коней. Вдоль дороги величественно высились огромные, с широкими кронами ореховые деревья.

Караван обогнал стремительно скачущий на темно-караковом коне всадник в светло-красной одежде.

Мардиец – начальник охраны каравана – откинул покрывало с головы, обнажив узкое горбоносое лицо; концом плети указал ехавшему рядом евнуху Балишану на спешащего вскачь всадника.

– Вон как мчится, и жара ему не помеха!

Слушая быстро удаляющийся топот копыт, мардиец прищурился, оглядел поросший лесом отрог холма справа возле дороги, оглянулся на двух вооруженных охранников позади себя, ехавших, покачиваясь на конях и прикрывших глаза от дремоты. Посмотрел на пустынную до дальнего поворота дорогу позади. Глянул вверх: в жарком небе высоко парили две большие птицы – грифы. Обесцвеченные временем, но зоркие, пронзительно-светлые глаза начальника охраны зорко обвели весь этот словно тающий в солнечном мареве пейзаж, и вновь он прикрыл жестким плащом лицо – будто скрыл, пряча, клинок в ножны.

Ехавший рядом евнух в широком, розово-желтом вавилонском одеянии всё смотрел на одинокого всадника впереди: он уносился в голубую дымку дали, как опавший розовый лепесток шиповника уносят волны реки. Балишан так засмотрелся вдаль, что звуки неторопливо движущегося каравана – звяканье уздечек и бубенцов на лошадях и мулах, удары копыт, редкие возгласы людей и служанок, – на время перестали существовать для него.

Потом он удобнее уселся на широком крупе своего светло-рыжего высокого жеребца и, повернув его назад, в середине каравана подъехал к повозке Таллат, влекомой двумя мулами. Заботливо спросил:

– Госпожа, не нужно ли тебе что-нибудь?

От солнца, пыли и чужих взоров со всех сторон тщательно укрытая плотными занавесями, Таллат не ответила. Балишан поехал рядом с повозкой и расслабился, прикрыл глаза, чтобы в приятных мечтах-размышлениях подремать, покачиваясь на неторопливо ступающем коне.

Через вавилонскую седмицу дней прибыв в Город Городов, Таллат сидела напротив жреца Набушара – он один из ее духовных отцов-наставников и присутствовал на ритуале принятия ею жреческого сана. На стене храмового покоя в красных и синих тонах чередовались фигуры крылатых богов и героев, борющихся с чудовищными зверями и побеждающих их.

Узкобородое, морщинистое, с полуопущенными веками лицо старого жреца в золотистом свете светильника отсвечивало медью, точно бездвижная маска. Он не поднимал глаз от кольца, лежавшего перед ним на круглом низком столике. Тяжелую золотую оправу кольца венчал большой розово-лиловый кристалл – внутри него солнечным цветом сияла шестилучевая звезда.

На лице жреца двигались одни губы; медленно, с паузами он произносил слова, давая Таллат последние наставления перед поездкой в Лидию.

– Во второй день месяца Ташрит ты должна в Эфесе передать Кольцо человеку, на тыльной стороне ладони которого будет выжжен знак Огня.

Пальцы жреца начертили в воздухе знак, а затем коснулись тяжелого кольца и остались лежать возле него, словно впивая исходящую от из него могучую силу. Продолжил говорить:

– В день Сатурна через пророчество Посланца Бога мы испросили совета Богов, и они указали, что ты – юная высоко-посвященная жрица – достойна выполнить их волю и передать Знак дальше по пути его предназначения.

Взор жреца, выражающий удовольствие и гордость, не отрывался от кольца. Как размеренные капли, ронялись слова в бездонную и священную храмовую тишину

– Никто, кроме нас, посвященных, не знает великого значения этого Кольца. Даже если ты умрешь в дороге, или кольцо станет добычей грабителей, все равно Знающие и Посланные вновь найдут и обретут Его. Знак Великого Действия доставлен сюда через высокие горы и огромные просторы, и сейчас громадные расстояния пространства и времени все еще лежат между Кольцом и теми местами, где ему суждено побывать и пребывать, пока Талисман вновь не вернется туда, откуда начался его путь. Сила и стремление этого Талисмана неудержимы, как река, низвергающаяся с гор. Его воздействие необратимо – как падающий с края скалы водопад он сорвет лавину предстоящих миру событий.

Длинные бледные губы жреца изогнулись в улыбку удовлетворения. Помолчав, по-прежнему не отводя взгляда от драгоценности, сказал с волнением:

– Смотри же на него, дочь моя, ибо лишь немногие видели и увидят въяве Великий Знак!

Он поднял кольцо, почти с видимым усилием оторвав его от столешницы. В полумраке запереливался кристалл, из всех своих глубин изливая лилово-розовые и золотые потоки света.

Кристалл словно вбирал вглубь себя все взгляды, все слова, и одна из его граней уже ясно отразила предстоящую в Эфесе сцену…

Пестрая шумная толпа заполняла набережную Эфеса перед широким, сияюще-голубым разливом моря. Посреди давки и многоязычного гомона толпы рабы, мерной поступью шагая, несли несколько носилок с знатными женщинами. Супруга сатрапа Мифрена, ее четыре дочери и две гостившие у нее знатные девушки приехали из Сард в Эфес, чтобы посетить Храм Великой Богини Артемис, которую персы отождествляли со своей Анахитой.

Среди толпы зевак – воин или ремесленник. Грубый серый плащ, скрепленный на плече аграфом с резным грифоном, закрывал его левую руку и тело до колен. Правая рука обнажена и вся в шрамах. Пышные волосы зачесаны назад. Полуседая волнистая борода. Не спуская глаз с одной из знатных девушек, – персиянки с лицом, полузакрытым прозрачным покрывалом, – он шагнул вперед, протиснулся ближе к носилкам. Его темно-серые глаза, твердые как темно-серый камень, и светлые, алмазно сияющие глаза девушки сошлись, точно острия мечей.

Он оттолкнул не ожидавших этого двух важных охранников в египетских шлемах и вооруженных вавилонскими мечами, пробился сквозь свиту рабынь и мгновенно проник к носилкам юной персиянки – две руки на один-единственный миг соединились. В тот же момент от толчков слуг и воинов незнакомец отлетел обратно в толпу, как камень из пращи, но на ладони Таллат уже не лежал тяжелый Талисман Богов.

В этот же час в сотнях парасангов от Эфеса в Индии все небо заливал алый, жарко пылающий закат. Под ним на оранжевой земле раскинулся военный лагерь: два войска утром выступили друг против друга, готовясь к битве, но к вечеру раджи заключили мир. Воины устроили праздник перемирия.

В большом кругу воинов танцор в черно-красной маске кружился под стук барабанов – мягкий и горячий, точно неудержимое биенье сердца.

Рамалли, опираясь о копье, стоял поодаль. Беззаботно переговариваясь с друзьями, он видел со своего места, как между разгорающимися кострами мечется пламя танца и зрителей, следящих за ним с подбадривающими вскриками, с возбужденно блестящими глазами и раздувающимися ноздрями.

Ярко-красный, борющийся с подступающей тьмой, кровавый разлив заката сливал воедино землю, небо, сверкающие языки пламени, разгоряченные плавные и резкие движения танцора, ритм барабанов, колышущиеся движения зрителей, воинов вокруг Рамалли, смеющихся на шутку начальника отряда Алишпура и хриплый голос кого-то позади, бранящий слугу.

– Рамалли! Пойдем к Мадхуке, – позвал его Билхана от другой группы воинов.

Вообще здесь в войске их шестеро друзей из варны (варна – сословие) воинов из одного села: с детства они росли в домах по соседству, теперь год за годом вместе участвуют в военных походах.

Друзья неторопливо пошли между шатрами, расставляемыми слугами. Жаркое дыхание вечера растекалось по обнаженным, бронзово-красным от закатного света грудям, рукам и ногам воинов, по густым травам и кустам. Оранжево-красный разлив света лежал на всем, но земля уже начала странно чернеть, заставляя Рамалли и Билхану вглядываться себе под ноги.

Они добрели до края лагеря. Здесь тропа начинала сбегать в большую долину, потонувшую в ало-красной мгле, и от этого равнина впереди казалась бесконечно уходящей на запад. Навстречу закату по тропе, огибавшей военный лагерь, шагал высокий старик. Его худое тело, длинная белая борода и белая набедренная повязка густо вызолочены светом. На ходу подняв правую руку, указывая на долину, спокойный и доброжелательный путник спросил воинов:

– Дорога ведет в нижнее село?

– Да, почтенный отец, – ответил Рамалли, а Билхана, поправляя на груди перевязь меча и висевший через правое плечо лук, подтвердил слова друга и добавил:

– Если ты поспешишь, святой отец, то еще до полной темноты достигнешь улиц села. Мы с полудня пришли оттуда.

Перейдя тропу, Билхана весело заговорил с тремя выставленными на дозор воинами, то и дело из щегольства вставляя в свою речь словечки из наречья страны Пауравов.

Рядом с кустом белозора стоя по колено в траве, Рамалли смотрел, как между полей, залитых шелковисто красным светом, величественно размеренным шагом удаляется потомок святых риши – отчетливый бронзовый силуэт его вырисовывался на фоне густо-красного неба.

Над головой пролетело несколько больших птиц, снижаясь к группе высоких деревьев, растущих справа от тропы.

Между тем Билхана увлеченно рассказывал дозорным об утреннем происшествии, делал быстрые жесты, и подталкивал Рамалли локтем в бок, требуя подтверждения.

Пока они разговаривали, жаркая черная ночь накрыла землю. Всюду ярко загорелось пламя костров. У шатров военачальников быстро и бесшумно сновали фигурки прислужниц и женщин-телохранительниц, разносивших в плошках зажженные светильники и подносы с едой. Простые воины ложились спать, укладываясь на траву.

Между тем Билхана горячо заспорил с Мадхукой и другими об игре в кости, и обратно в центр лагеря Рамалли пошел один.

От одного из кружков воинов слышался напевный голос сказителя. Не накидывая на себя плащ, Рамалли сел в тесный круг слушателей, подбородок положил поверх рук, скрещенных на поднятых коленях. Теперь вместо заката огонь красил красными горячими бликами его темное, высокое тело, слегка крупную голову, темные большие глаза. Глядя в костер, Рамалли слушал уже не раз слышанные отрывки из сказания о сокрушительной вселенской борьбе потомков Бхараты и одновременно думал о своем, погруженный в созерцание ослепительно горячей жизни огня…

Местные раджи тоже то и дело вели друг с другом бесчисленные стычки-войны, и дел воинам всегда хватало. Если не было похода и боев, то их заменяли постоянные тренировки, показательные единоборства и соревнования. Все воины – от знати до простых – любили игру в мяч. Так же любимое развлечение и тренировка – охота.

Их шестеро друзей-воинов из одного села. Дружба молодых мужчин, плечом к плечу участвующих в сражениях. Билхана-Лев вскоре перейдет на службу к царю Магадхи, а пятеро других будут по-прежнему неразлучны. В общую дружественность, скреплявшую их, каждый привносил свое: Нагха – пробивную таранную силу, Шарад – веселье и дерзость, Марури – самоуверенность, Мадхука – нетерпеливость, задиристость, Рамалли – быстроту ума и любознательность.

Всем пятерым было радостно отдавать свои молодые силы военной жизни.

Их теперешний военачальник – из высокого рода кшатриев Уджайна. Варуман по прозвищу «Вира» (Вира – храбрец, герой) заслужил свою славу множеством своих подвигов и ранений, полученных в недавних, но уже прославленных певцами походах. Варуман – темнокожий, невысокий, немного полноватый, на коротких ногах ходит слегка переваливаясь. На круглом лице – прямой нос, полные губы.

Варуман очень дружен с многочисленными окрестными правителями, часто ездит к ним в гости, а когда зимой большой караван с посольствами из Варанаси и Великой Патны направился в Страну Ариев, Варуман поехал вместе с послами, взяв с собой десять своих воинов. Пятеро друзей попали в это число.

Персия. Вавилон. 412 год вавилонского летоисчисления (335 год до н.э.).

За три месяца индийский караван прошел торговыми дорогами через Забул, Ортоспану, одолел просторы Дрангианы, Мидии и в начале весны прибыл в столицу огромной западной державы.

Персеполь был построен два века назад на каменистой равнине, окруженной волнистыми линиями голубых гор.

Великолепная и величественная столица Персии восхитила индийцев.

Среди всех дворцов огромный Царский Дворец – самый прекрасный. Всех поражали благородно светлая красота его гигантских залов для торжественных церемоний и праздников, царственная роскошь сотен залов и комнат. На фоне безоблачного лилово-синего неба вырисовывались прямые линии высоких порталов и стен. На светлом песчанике стен – множество красочных рельефов с изображениями царей, придворных, воинов.

Вокруг Священной Столицы разросся целый лагерь из шатров многочисленных посланцев, прибывающих со всего Царства на празднование персидского Нового Года. Среди всех индийцы ходили с полуголыми загорелыми торсами, в набедренных повязках от пояса до колен; на их перевязях вдоль боков висели мечи и кинжалы. Они наслаждались своим пребыванием в Персеполе, хотя в сухой жаре Персии индийцам не хватало влажности их родины.

День за днем они видели вокруг себя представителей разных народов. Любовались прославленными низийскими конями, украшенными золотом, алыми лентами, чепраками, расшитыми драгоценными каменьями. В бесценных одеяниях проходили по улицам знатные персы, увешанные золотыми ожерельями и серьгами, в сопровождении целых толп своих слуг. Златокудрые и голубоглазые персианки прятали красоту своих лиц за покрывалами.

Переводчики и несколько индийцев, давно живущих а Персии, рассказывали, что Царя Царей выбирают из самого знатного рода Ахеменидов. День и ночь он проводит в ослепительной роскоши, всегда разодетый в алые, шитые золотом одежды. У него – десять тысяч личных телохранителей, тысяча всадников, 15 000 слуг, 365 наложниц, каждую из которых он по очереди посещает один раз в году, точно солнце – день. Впереди Великого Царя всегда идут глашатаи, за Царем – толпа придворных: одеватели, постельничьи, носители скамеек и паланкинов, ковростелители, врачи, писцы, записывающие каждое его слово. Услышав всё это, многоопытный Варуман сказал, что, скорее всего, Царь Царей – лишь символ огромной державы, а настоящая власть находится в руках семи главных советников и двадцати трех сатрапов, составляющих Царский Совет.

В первый день персидского месяца фервердина торжественное шествие посольств из всех народов, вельмож и гостей направилось по ста ступеням двухпролётной лестницы к «Воротам Всех Стран». По обе стороны арки Ворот величественно вздымались два огромных крылатых быка с прекрасными человеческими лицами, увенчанными царственными тиарами.

Пройдя через Врата и портик, шествие миновало широкую площадь и вступило в огромный Зал Приемов – Ападану, окруженную портиками с трех сторон.

Семьдесят две стройных розовых колонны в сорок локтей высоты подпирали потолок Ападаны из вызолоченного кедрового дерева. Вершины колонн венчали протомы: симметрично расположенные, с подогнутыми ногами резные туловища быков, львов и грифонов.

Знатные гости и посланцы, прибывшие из всех уголков Царства и окрестных стран заполнили зал.

Тогда раздвинулись алые занавеси, и появился сорокапятилетний Царь Царей Дараявауш (Добронравный), сын Арсама. Все, кроме его ближайших родственников, пали ниц. Владыка Персии прошел в центр залы и воссел на золотой трон. На семи его ступенях встали семь главных советников, а вокруг разместились начальники сатрапий, веероносцы, царская родня, друзья, сановники, евнухи, маги, казначеи, почетная стража в золотых доспехах.

В одеждах, сплошь усыпанных драгоценностями, Царь Царей находился в центре Ападаны, как олицетворение мощи и богатства всего Царства.

Индийцы со своего места смотрели на нового, всего лишь год назад избранного владыку Персии и за блещущим сверканием его одежд и головного убора почти не различали черт его лица.

Началась торжественная церемония приветствий Царя Царей, подношение ему дани и подарков со всех концов державы, распростершейся под солнцем и луной на тысячи парасангов. Блистающее великолепие всего Царства словно воплотилось сейчас зримо в Ападане. Благородная простота розовых колонн и черных базальтовых дверных проемов еще ярче оттеняла блещущую роскошь одеяний и сверкающих украшений. Смотря во все глаза, Рамалли любовался всем окружающим, разглядывал величественных царедворцев и знаменитых людей, чьи имена громко произносил переводчик, указуя на них Варуману.

По окончании парадной церемонии Царь Царей и его гости перешли в соседний Стоколонный зал, и начался пир. ЦарьДараявауш восседал во главе огромного стола. Индийцам досталось место в середине. Слуги разносили еду в блюдах и чашах с чеканными орнаментами, вино – в рифленых золотых ритонах с головами львов, в кувшинах с ручками в виде крылатых зверей. На гостях переливались драгоценности браслетов, серег, украшений. Звучал многоязычный радостный гул.

Поздним вечером индийцы через «Ворота Всех Стран» вышли из Дворца. Косые теплые лучи солнца освещали огромных быков, двухпролетную лестницу, стены, ограждающие великолепный дворцовый комплекс.

Варуман остановился и стал смотреть поверх строений и улиц на запад. Стоя позади сбоку своего военачальника, Рамалли видел часть его щеки, плечи в шелковом одеянии, золотое ожерелье на шее.

Варуман постоял, потом молча, ничего не говоря сопровождающим, начал спускаться по лестнице, слегка уставший от долгого праздника.

Индийские воины пошли по правому пролету. Их удлиненные тени бесшумно заскользили по пологим ступеням, по светло-желтому песчанику стены, увенчанной поверху белыми треугольниками выступов.

В вечерней мирной тишине дворцы и улицы Столицы выглядели величественными и незыблемыми.

На следующий день посольства начали разъезжаться. Варуман решил проехать в Междуречье и повидать знаменитый Вавилон. Соскучившиеся по движению индийцы за восемь дней прискакали из Персеполя в Сузы – очень древний город, столица некогда могущественного царства Элам. Сейчас Сузы – одна из столиц Персии. Царь Царей живет здесь несколько месяцев в году.

Дороги, соединяющие все концы Царства, очень удобные и, будто вены, соединяют все сатрапии страны. Через каждый парасанг (примерно пять километров) расположен постоялый двор. Государственные вестники-ангары неслись по этим дорогам как стрелы, сменяя друг друга на каждой станции. Индийским гостям сказали, что почта в Персии – самая быстрая на свете.

Мимо высоких, заснеженных восточных гор индийские кони спустились к равнине, раскинувшейся вокруг двух могучих рек, подобных Инду или Ганге. Земля здесь – будто сплошной сад. Всюду – зелень, сады, финиковые пальмы, платаны, ячменные и просяные поля, орошаемые водой многочисленных каналов.

В отличие от буйного изобилия родных мест природа Вавилонии показалась индийцам более однообразной. Пыль, жара, мутно-желтоватая вода рек и каналов. Рамалли удивляло бесцветье жаркого неба.

На пятый день пути через многолюдные предместья въехали в Вавилон – самый прославленный и огромный город на свете, как уверяли чужеземцев все местные жители. Но Варуман имел свое мнение и сразу сказал:

– Наши города и столица Паталипутра – красивее!

Едва приехали в Вавилон, как по приказу военачальника его помощник Ирани отправился на рынок и купил для раджи двух наложниц – добавил к третьей, взятой им из Суз, – а также юную рабыню с побережья Западного Моря – для воинов.

Все поселились на постоялом дворе возле Кишских ворот, рядом с большим храмом. Для охраны ночью по двору бегал злой ослик. Однажды он покусал торговца из Ашшура, поздно вернувшегося после пирушки. Ослиный громкий рев будил по ночам спящих, но Рамалли лишь смеялся этому. Ему ушастый охранник очень нравился – у него такой свойственный всем ослам симпатичный и добродушно-лукавый вид.

В отличие от двухсотлетнего Персеполя, Вавилон (Bab-ili – «Врата Богов») имел несколько тысячелетий легендарной, почти несравненной ни с чем истории. На протяжении множества веков этот город – свидетель бесчисленных событий, он пережил множество человеческих поколений.

Город окружали две стены высотой в 60 и 30 локтей. В этих стенах – восемь главных ворот. Посреди города текла широкая река Евфрат. На обеих ее берегах – многочисленные прямые улицы с глинобитными домами, множество знаменитых храмов, площади, сады, предместья. В центре – зиккурат Этеменанки «Дом Основания Неба и Земли», 400 локтей в длину и 400 в ширину. Семь его гигантских уступов, облицованных глазурованными кирпичами разного цвета – белый, черный, красный, синий, алый, серебряный, лилово-голубой – вздымались к знойно белесому небу. Там, на самой вершине сверкало золотом святилище главного бога Мардука и его жены – Богини Утренней Зари: Рамалли так и встрепенулся, услышав это, он с детства посвящен Богине Утра.

Индийцам объяснили, что в праздники верховные жрецы поднимаются по трем лестницам на вершину Башни, где живет священный змей и находятся золотое ложе и золотой стол, поставленные для Бога – ведь временами он спускается с неба и живет в своем святилище. В определенные дни года самая красивая жрица Города поднимается на вершину Башни, и Бог проводит с ней ночь.

Гигантский зиккурат Этеменанки ранее венчали золоченые рога, а рядом в большом нижнем храме – священной Эсагиле – возвышалась золотая статуя бога Мардука в 12 локтей высоты, а так же стояли золотая статуя его жены, и его золотые трон и стол в 800 талантов весом. Все это золото персы увезли в свою казну, а Эсагилу велели разрушить в знак наказания Городу, более ста лет назад восставшему против их владычества.

Двадцать дней, пока Варуман занимался торговыми делами через своих слуг из варны вайшьи, его воины каждое утро проезжали коней, а затем среди тесноты и шума постоялого двора невозмутимо занимались боевыми упражнениями по три-четыре часа. Всё остальное время шатались по огромному городу, несмотря на весну пыльному и душному. Глазели на товары, свезенные сюда со всех стран, толкались по переполненным паломниками дворам многочисленных храмов и часовен. На улицах, площадях и рынках любовались прославленными пышнотелыми блудницами с большими, подведенными глазами, с необыкновенно светлой кожей. В отличие от женщин Индии, в Междуречье и Персии лишь блудницы и рабыни ходили с открытыми лицами. И вообще жители от пыли и солнца закутывались в длинные одежды, тщательно следили за чистотой тел и волос, любили пользоваться миррой и сандалом. Горожане – коренастые и бородатые, себя они называли «детьми Вавилона». Состоятельные вавилоняне поверх льняных хитонов надевали шерстяные одеяния, а сверху накидывали пестрые накидки; как люди торговые и деловые, они носили на пальцах перстни с самыми разнообразными печатками, в руках держали резные жезлы.

Роскошь дворцов и домов богатых жителей пряталась за высокими глинобитными стенами. Лабиринты широких и узких улиц выводили к огромным храмам – из их настежь открытых дверей струились дымные потоки курящихся благовоний, заглушая запах крови и внутренностей разделываемых жертвенных животных. Храмовые большие дворы и многокомнатные комплексы окружали главные святилища – таинственно полутемные, недоступные простым смертным.

Кипенье жизни с утра до ночи бурлило в Вавилоне – множество людей наполняли его площади, улицы, базары. Караванные дороги вели сюда со всех восьми сторон света.

Завороженные многолюдьем, обилием самых удивительных товаров пятеро друзей толкались целыми днями на рынках, подолгу простаивали перед оружием разных стран, до одури споря об их достоинствах или восхищаясь мастерством, сотворивших их людей.

В 12 день луны в Новом Городе они вышли из винной лавки – долго играли в кости, но теперь им пришлось спешить, пока на ночь не разъединили деревянный мост через Евфрат. Перейдя на левый берег, они углубились в переулки, направляясь к большой улице, ведущей к Кишским воротам. Быстро вечерело, и яркие звезды уже проглядывали в вышине ясного неба. Справа над плоскими крышами и стенами поднялось зарево – предвестье луны, встающей на юго-востоке.

Перед выходом на широкий проспект воины наткнулись на почти голую блудницу с пышно распущенными волосами, обступили ее и с помощью расхожих слов и жестов договорились с ней о плате и поделили ее тут же под стеной чьего-то садика – раскидистые ветви инжира свешивались из-за стены.

– Бросим кости! Узнаем чей черед! – со смехом решил Шарад.

Рамалли выпало быть третьим. Сначала всё было мирно, но потом из-за платы разгорелась ссора. Женщина потребовала денег больше, чем ей дали, она вцепилась в хохочущего Шарада и угрюмого Нагху и стала громко вопить, зовя к себе на помощь или ругаясь по арамейски. Мадхука решил не вмешивался в эту свару, зато Рамалли умерил ссору, сунув женщине еще один кусочек серебра, и полусонные воины вновь побрели в густой тени улиц. Раза два в конце улиц мелькали яркие факелы ночной стражи, да кое-где за стенами слышались голоса веселой компании, допоздна горланящей песни.

Рамалли шел, мечтательно смотря на звезды – сверкающие гроздья их выступали из черной бездны неба и ярко горели над огромным городом, за стенами домов которого таилась жизнь множества людей, манящая индийца своей непознанностью.

Найдя ворота гостиницы запертыми, воины влезли на более низкую ограду соседнего дома, через нее спрыгнули на двор, вымощенный кирпичом, и, негромко переговариваясь, пошли в потемках искать вход в свою каморку. Чей-то привязанный у стены пес громко залаял, преграждая им путь в коридор.

– Эй! – присвистнул Марури и топнул ногой.

Собака, рыча, всё кидалась им под ноги. Шарад пнул ее. Следом подошел Нагха – свирепый и неукротимый воин с широченными грудью и плечами; вьющиеся волосы разметались по его гладким плечам, густейшая борода окружала пышным полукругом лицо. Он с размаху вонзил свое, неразлучное с ним копье в псину, пригвоздив к дощатому настилу порога. Марури прервал мурлыканье песенки и негодующе вскричал:

– Что ты делаешь? – Он свел длинные, гибкие как плети лианы, брови, нахмурившись. – Да поразит тебя Варуна! Позорить благородное оружье кровью этой гадины! Да я задушил бы ее двумя пальцами!

В полутьме коридора послышался насмешливый голос Мадхуки.

– Пусть Нагха благодарит Индру, что это не в Персии, где псы священны, как петухи у нас.

Шарад так и покатился со смеху – даже привалился к стене, чтобы вдоволь похохотать, а затем весело пригрозил:

– А вдруг эта псина принадлежит персу – с тебя сдерут шкуру за непочтение, Нагха!

Нагха проворчал что-то, входя в угловую каморку для воинов и валясь на циновку. Рамалли, тоже не снимая кинжала и повязки с бедер, вытянулся рядом с ним на постели, не участвуя в перебранке между Шарадой и Мадхукой о том, кто из них в темноте ногой задел кувшин и разлил воду. Едва он перевернулся навзничь и уткнулся лицом в руку, как тут же заснул счастливым, глубоким сном, уже ничего не слыша и не видя.

На следующий день Варуман, закончивший свои дела, узнал от проезжего торговца, что в полнолуние из Экбатаны должен выйти большой караван, направляющийся в страну Магадхи. Варуман объявил своим спутникам, что завтра утром они выезжают, чтобы нагнать караван.

Его помощник тут же перепродал двух мулов и двух лишних рабынь знакомому бактрийскому купцу, с товаром отправляющимся в добрый для себя день, в западные страны: по рассказам путешественников, там, в пятнадцати днях езды, находится берег моря, а вокруг моря расположены богатые и прославленные своей древностью мелкие и крупные царства.

За несколько последних месяцев воинам надоело безделье, и они соскучились по родине – быстро собрались в дорогу.

Еще до рассвета перекусив финиками и запив их водой (один Мадхука выпил красное ячменное пиво, понравившееся ему в Вавилоне), они вскочили на коней и через улицы, полные кипучей суматохой начинающегося дня, в толпах путников, всадников, караванов, носильщиков, повозок, по бесконечным предместьям и полям выбрались на дорогу в Куту.

Варуман ехал впереди на рыжей лошади. Второй его любимый конь – темно-гнедой, с золотистой гривой – шел за ним в поводу, покрытый ярко-красным чепраком, расшитым золотыми цветами.

Небольшой караван торопился. Уже к вечеру возле Описа всадники переправились через Тигр и, торопя коней, поскакали на ночевку в недалекую Эшнунну. В ясной вышине неба заблистали золотыми лучиками первые далекие звезды. Впереди в синей дымке вырисовывался горный хребет Загра. Именно через эти горы разматывающаяся нить дороги в дальнейшие дни поведет их на плоскогорья Ирана, где за Экбатаной, по пути в Парфию, Варуман предполагал присоединиться к индийскому каравану.

В этот час торжественное хоровое пение наполняло святилище Бога Набу в Вавилоне. Перед статуями Богов распевали хвалебный гимн жрецы и жрицы – жены и дочери Бога. Среди них – Таллат, дерзко совершенная в своей красоте.

Месяц назад в весеннее равноденствие она прошла вторую ступень Главного Посвящения и заняла свое место в великой череде избранников, имеющих Знание.

Наследие древней и устремленной в будущее Мудрости связывает посвященных по всей Земле в единое сообщество.

Ей говорили:

– Как по ступеням «Лестницы Неба» восходят на вершину, чтобы слиться с божеством неба, так душа восходит по ступеням совершенства к свету высшего постижения. Большинство людей идут по мелким ступеням обычного, доступного им, земного знания. Но не мы.

– Зашифрованные символы Мироздания вечны, и переплетение их создает один-единственный Знак Истины-Вечности. И обязательно найдется создание, чья душа способна уловить его и постичь.

– Люди называют богов многочисленными именами, но сами боги не то, что о них думают люди. Владычицу Мира все окружающие народы именуют «Иштар» (Звезда), Ишхара, Нана, Астарта, и будет еще много других ее имен, но свое настоящее имя ведает лишь сама Богиня. Знай, цифра – гораздо более точное выражение сути божества!

И помни, что даже самые священные храмы и города – всего лишь внешняя оболочка мира, не заслуживающая особенного внимания. Истинные мудрецы живут в глубине своей души – целого мира, вмещающего Вселенную и потому бескрайнего. За целую вечность ты не сможешь пролететь от одного края своей души до другого.

Вечером в своем доме Таллат сидела в кресле. Держала на узкой ладони статуэтку египетской девушки, присланную персом Мазаком: помощник египетского сатрапа Сабака постоянно слал ей из Мемфиса почтительные послания и многочисленные дары.

С ласковой и загадочной улыбкой смотрели на нее широко открытые глаза египетской жрицы, выточенной из дерева и ярко раскрашенной. Смуглоту обнаженных рук, шеи, ступней статуэтки оттеняли белоснежное одеяние, обтягивающее идеально правильное тело, и разноцветные широкие браслеты и ожерелья.

Прекрасное лицо было пышно обрамлено черными волосами. Круглые щеки, тонкие чуткие ноздри, чуть приподнятые к вискам огромные, блестяще черные глаза, и губы, улыбающиеся невыразимо счастливой и загадочной улыбкой.

Таллат сказала:

– Я хочу поехать в Египет.

Ее новый наставник Мардукшаддин – они знакомы с Праздника весеннего равноденствия – восседал напротив. Его массивное, сильное тело облегал ярко голубой льняной хитон, расшитый по вороту и подолу желтым узором. Синевой отливали черные кудри волос и бороды. На выпуклой груди – золотая цепь с рубинами, в ее центре – золотая пластина, украшенная сложным узором из драгоценных камней. Эта пластина – знак высокого сана жреца.

От статуэтки Таллат подняла взгляд на наставника, спрашивая:

– Правда ли, что сила, заключенная в мемфисских пирамидах и символах на их боках, влияет на четыре стороны света?

Красиво полные губы Мардукшаддина потянулись в ласково снисходительную улыбку. Держа в руках, он загорелыми пальцами перебирал грани конусовидного розового амулета; не поднимал закрытых глаз, словно опьяненных созерцанием своей души и видений, возникающих в ней. Медленно заговорил – словами, словно драгоценными камнями выкладывал маяки дороги в ночной тьме.

– Даже малейшая пылинка влияет на Вселенную – исчезни она, и она весь мир исказится… не говоря уже о больших творениях, созданных по велениям избранных мудрецов. Уродливые строения вносят резкий диссонанс в мелодию земной сферы, прекрасные улучшают наш мир – как башня Этеменанки, дворцы Персии, пирамиды Египта…

Он раскрыл непроглядно черную глубину больших глаз, всегда будто погруженных в созерцание блаженных видений, – его глаза раскрылись, словно раскрылись дивные черные цветы. Смотрел на Таллат, свободно проникая в ее душу. Потом сказал:

– Тебя влечет страна пирамид. Твое совершенство подходит Египту – во многом равному Вавилону, наследнику Божественного Знания, полученного нашими мудрецами от богов еще в глубокой древности.

Жрец вновь прикрыл ресницами глаза и, помолчав, заговорил, продолжая долгую мудрую беседу:

– Знай же, юная посвященная, вокруг нас нет этой комнаты, этих стен, земли, всего, что ты видишь или о чем думаешь, нет тебя и меня, есть лишь всеобъемлющий поток Силы, по виткам времени ведущий себя к совершенству. Мы составные звенья этой Силы.

Не следует обращать внимание на мнимое разрушение чего-либо. Ты видела возле Суз развалины священного эламского города. В такой же прах давно погрузились южные города нашей земли… Всё внешнее – всего лишь легкая занавесь, закрывающая от нас реальный мир. Ты ясно должна видеть то, что находится за ней… Можно часами говорить о тайнах мироздания, но Время и Безвременье, тайны Истины ты постигнешь лишь сама – если сможешь возвыситься до них. Обретение Знания – это постоянное восхождение к Высшему. Тебе открыт этот путь, так иди же по нему, любимая сестра моя.

Не придавай значения жизни или смерти вокруг – рушатся царства или возникают… Вся земля вокруг устлана прахом мертвых; толпы людских поколений и других бесчисленных созданий проходят по ней летучими тенями. Но для нас главное – из века в век передача Знания истинно посвященным, с рождения избранным. Многое из этого Знания уже утрачено или по-настоящему не понимаемо нами, но Истина никогда не умирает. Мы – ее носители. Она вокруг нас – за внешним ликом всего окружающего. Всё, что видишь, – отблески на лике Истины, зашифрованный путь, ведущий к ней, – неторопливо и красочно говорил дивноглазый жрец.

Таллат слушала и раскрывшимся сердцем сознавала: она – одно единое с Миром, она – красота совершенного Мира.

– Когда он обнимает меня, я прямиком попадаю на седьмое небо!

– Что ты там видишь?

– Там ничего-ничего нет! Просто одна прозрачная тьма!

– Тогда, наверно, это не седьмое небо, а какая-нибудь область низшего мира.

– А почему тогда мне так хорошо там? – поинтересовалась Иддиль.

– Потому что эта область мира соответствует тебе, – ответила Таллат.

Подруги говорили, лежа на коврике под легким навесом среди роз, левкоев, мака и миртов – в саду, где царит полдневная жара, и слышно журчанье воды. Это предместье Бит-шар-Бабили на берегу Евфрата. Между высокими серебристыми тополями видна широкая водная гладь – как огромный поток жизни, река Евфрат ежесекундно струит мимо свои волны.

Иддиль – новопосвященная жрица Богини Наны – делилась впечатлениями о своей новой жизни. Три седмицы назад ее супругом стал самоуверенный, красногубый молодой человек – сын богатого жреца.

– Я подсчитываю: сколько раз он меня ласкает! Кладу бисерные бусины в шкатулку, и за двадцать один день уже восемьдесят четыре раза! Последние два раза только что этим утром. Смотри, сколько бисера уже на дне!

Она тряхнула синей стеклянной вазочкой, с улыбкой глядя на катающиеся по дну крупные и мелкие бусины. Ее черноволосую головку украшают золотые подвески, серьги, шпильки с лазуритовыми миниатюрными фигурками богинь, стоящих меж деревьев и зверей. Иддиль заявила:

– Я буду всегда после любовного соединения класть сюда бусины и считать, чтобы к концу жизни знать точно, сколько раз я имела мужчин!

Та, чье храмовое имя «Дочь Неба», «Звезда Зари», с легким презрением видела, что стремление подруги наслаждаться чувственной жизнью слишком эфемерно и не выдержит испытание временем. Но сейчас на миг проницая будущее, она и через двадцать лет увидела подругу по-прежнему уверенной, полной жизненных сил… Что ж, пусть будет так. Иддиль достойна этого.

Увлеченная Иддиль без стыда твердила о ласках двух тел, рассказывала все подробности.

А Таллат, не менее дерзкая в своей невозмутимой чистоте, смотрела на течение реки между зеленых берегов и словно через иные – не свои – глаза видела изменяющиеся лики будущих событий, видела течение Времени и над всем – двуединый лик Божества, ласково взирающий на нее.

Разгар лета, жара Сузы – сюда переехал царский двор.

Царский дворец в Сузах – это великолепные строения из ливанского кедра, украшенные мидийским и бактрийским золотом, серебром и бронзой из Согды, слоновой костью из Эфиопии, Индии и Арахосии.

Таллат находилась в свите Матери Царя.

Видения иной жизни не оставляли ее – от самых простых до сложнейших, невыразимых и неописуемых словами. Ночью она вставала на край веранды возле перил и словно улетала в видения – отзвуки прошлых и будущих событий напряженно ловила ее душа! Наступал миг, когда она словно растворялась между небом и землей, переставала помнить, кем является она, видящая все это. Бытие смешивалось с небытием, прошлое с будущим.

Она словно переставала существовать, но перед ее неподвижным взором скользил отчетливый поток возникающих явлений…

От края до края пустынная земля, в закатной дымке клубящиеся облака, по степи неистово скачущие всадники… Когда они останавливают коней, Таллат ясно – на расстоянии вытянутой руки – видит их лица, знаки царской власти на переднем всаднике; их губы шевелятся, произнося друг другу слова, их глаза смотрят прямо на нее, но совсем не видят ее.

…Яркие цветы сада перед незнакомым храмом, по верхнему краю его белых стен – яркие зеленые и золотые полосы узоров. Таллат – гигантского роста и стоит в воздухе лицом к храму – ее ступни находятся на уровне цветущих верхушек кустов, а голова – выше кровли. Это было единственное видение, в котором она видела саму себя со стороны.

Видения не зависели от ее воли и жили своей собственной жизнью, и чем чище было ее сознание, тем отчетливей и ярче разгорались они перед ней.

Однажды ночью на вершине трехступенчатой башни-беседки Таллат пронзительно ясно увидела вокруг залитые солнцем просторы Персии, и среди них – запустелые развалины, полные диких зверей. Словно через тысячу лет она очутилась здесь! Мучительное осознание исчезновения всего прошлого!

Увидела будущее и вернулась в настоящее – вновь ее глаза видели сад и в свежем ароматном дыхании ночи высящиеся вокруг дворцы. Она опустилась на колени, неподвижно стала глядеть на сияющее великолепие звезд, из дали вечности созерцающих великолепие земного царства…

Через месяц жизни в Сузах Мать Царя и знатные женщины посетили зверинец. Здесь держали ланей, львов, и других животных, выловленных в окрестных степях и лесах.

Сизигамбис остановилась недалеко от входа, разговаривая с женой брата Царицы Статиры, а так же со своей давней подругой Аристомой – родственницей Артабаза, главы царских приближенных. Рабыни держали над ними зонты и опахала. Между тем царевны и их знатные подруги развлекались созерцанием могучих львов и бросали им кусочки вареного мяса. Лица девушек совсем не прикрыты покрывалами, ведь сейчас рядом нет незнакомых знатных мужчин. Все они разряжены в яркие одежды, щебечут звонко, как птички.

Вокруг цвели сады, а в жгучей синеве неба таяли лиловые и белые облачка.

В плавно струящейся прелести движений Таллат прошлась по аллее, обсаженной лимонными деревьями, вернулась к Матери Царя. Вокруг, как всегда, множество слуг. Толпы евнухов, как обычно, наполняют женскую половину Дворца, всюду сопровождают знатных женщин. Таллат с детства приучили не бояться евнухов и слуг.

Поодаль стоят воины – они охраняют зверинец и Дворец. На стражниках – пестрые кандии (кафтаны), темные анаксариды (шальвары). Длинные рукава одежд покрыты железными чешуйками, сверкающими на солнце, точно рыбья чешуя. Они держат короткие копья, вооружены акинаками – короткие мечи в дорогих резных ножнах.

Таллат, находясь возле Сизигамбис, незаметно, не поворачивая головы, смотрела на молодого воина слева, на его ярко освещенную солнцем безбородую щеку, на оранжевую, с узорной каймой, одежду. Вдруг воин покосился на нее смелыми глазами, и на ярком солнце сошлись их взгляды, разошлись, затем вновь они взглянули друг на друга.

Возгласы страха и удовольствия раздались со стороны шалившей стайки девушек царской крови: темногривый лев прыгнул, стараясь достать верха ямы, огороженной каменной стеной.

Сделав два шага поближе к внучкам, Сизигамбис продолжала с Аристомой разговор о распоряжениях по уходу за садом и способах лечения двухлетнего, заболевшего сына Царицы Статиры. Таллат слышала их слова, но не слушала их. Она стояла очень стройная, глаза чистые и светлые, как горный ручей, ярко-черные волосы, заплетенные в косы. Солнечный свет высвечивал голубизной светлый шелк ее длинного одеяния.

Теперь воин стоял ближе. Золотая молодость его лица всем бросалась в глаза. Сильные бедра юноши обрисовывались в складках одежды, будто изогнутый лук, и дерзкое желание кружило голову Таллат: хотелось положить плотно ладонь на его бедро и ощутить сквозь легкую ткань кандия и шальвар горячую силу и тяжесть мышц!

Царевна Статира, быстро перебирая по песку аллеи маленькими башмачками, усыпанными драгоценными камнями и жемчугом, подбежала к Сизигамбис и со всего разбега бросилась обнимать бабушку, целуя и тормоша.

– Позволь нам поехать посмотреть охоту!

Прервав беседу, Мать Царя с улыбкой положила длинные, поразительно изящные руки в широких рукавах одеяния на белокурую голову внучки.

– Красавица моя, а откуда ты знаешь о завтрашней охоте?

– Знаю, знаю! Мне Анфратена (распорядитель царского дома) сказал! Позволь же нам посмотреть! – смеясь и ласкаясь, настаивала царевна.

– Что ж, свет глаз моих, я попрошу его, чтобы вас взяли.

– Я тоже хочу посмотреть, – сказала Таллат, от воина оборачиваясь к Сизигамбис.

– И мы! И мы! – закричали остальные знатные девушки.

Охота состоялась в парасанге от Суз в излучине реки Улей.

Воины из личной почетной охраны Матери Царя верхом на высоких и сильных, парфянских конях, прославленных по всему царству и даже изображенных на рельефах лестницы Ападаны, окружали полукругом веселую стайку пестро одетых всадниц: здесь собрались юные царевны, дочери знатных семейств, их няньки, наперсницы, евнухи, служанки, рабыни. Одежды и украшения сверкали на солнце, соперничая красками и блеском с яркой синевой неба и с цветами, густо алевшими среди свежей зелени трав.

На окаймленной деревьями луговой равнине растянулись цепью загонщики: сейчас они погонят дичь в огороженное место, где стоят знатные охотники с луками – оттуда доносились веселые выклики, звон тетивы, посвист стрел, отрывистый топот игриво скачущих, сытых коней.

С небольшого возвышения группа весело переговаривающихся всадниц смотрела на знатных охотников, многие из которых их родственники – отцы, дядья, братья, женихи. Позади женщин толпа разряженных евнухов и слуг тоже громко гомонила. Таллат обвела взглядом лица всадников охраны. Тот молодой воин сидел верхом на темно-кауром, почти черном, коне.

Когда загонщики погнали ланей, юные всадницы, толпясь вокруг двух царевен, передвинулись вперед, – одни смеялись и взвизгивали, у других возбужденно сияли глаза и раздувались ноздри. Цепь охраны тоже переместилась, и, вдруг оглянувшись, Таллат увидела, что воин находится совсем близко – значит, он понял ее влечение! Почти в гневе она смотрела поверх ушей своего светло-золотистого коня, ничего не видя перед собой. Если бы он подъехал еще ближе, осмелился протянуть руку к ней, она с яростью ударила бы его по руке плетью!

– Глянь туда, моя госпожа, – раздался за ее правым ухом голос Балишана, и его толстая ладонь, по запястью отороченная лазоревым рукавом парадного одеяния, показала направо: охота началась.

Среди женщин поднялся крик и смех, когда зазвенели тетивы луков, засвистели стрелы, и начали падать пораженные животные. У знатных персов охота – одна из главных занятий и забав.

После полудня охота кончилась. Женщины повернули коней к Сузам. Переполненные впечатлениями, ехали, смеясь, болтая и перебивая друг друга, потеряв царственный порядок. Няньки и слуги ехали позади тоже в беспорядке. Царевны понукали своих коней, то и дело порывались скакать вперед, увлекая за собой всех остальных. В общей оживленной суматохе Таллат ехала, сдерживая коня, не торопясь, не оглядываясь.

Когда во дворе Дворца евнухи и рабыни стали снимать с коней знатных всадниц, Таллат увидела, что воин остановил коня у ворот и смотрит на нее. Успокоенная возвращением, она большене взглянула на него, пересаживаясь с крупа коня на руки Балишана. Усталых всадниц разносили по покоям на полдневный отдых – наступало самое жаркое время дня.

Жара. Она сидела на синем ковре – на переплетении его ярко-розовых и светло-серых узоров. С высоты большой террасы – сквозь ее балюстраду – во всей красе был виден роскошно цветущий сад. Из внутренних комнат и из дверей зала, полу-заслоненных занавесями, доносились звонкие девичьи голоса и звуки песни, которую разучивали знатные девушки и за смехом и шутками никак не могли разучить.

Таллат сидела, поджав под себя правую ногу, сцепив пальцы рук на поднятом колене левой ноги, торс слегка откинув назад, голову чуть склонив вперед. Полы светлых тонких одеяний и длинные черные тонкие косы, как змеи, свернувшиеся кольцами, неподвижно лежали вокруг нее. Она не шевелилась. Таллат казалась полностью законченной и самодостаточной, как прекрасный узор ковра, к которому невозможно ничего добавить… Но она думала о воине, и ей казалось, что по телу бегают мурашки озноба.

Прошло несколько дней.

Их неожиданная встреча состоялась в коридоре возле бокового выхода в сад. На стенах коридора, сложенных из светло-кремового известняка, ярко выделялись раскрашенные рельефы: торжественное шествие знатных царедворцев.

Воин в замешательстве остановился перед Таллат, но тут же шагнул ближе к ней. Она без малейшей боязни взглянула на него. Молодой воин сразу крепко притиснул ее спиной к стене, целуя в подставленные ему губы. Несмотря на все одежды, впервые чужое горячее тело стало столь близким к ней, и впервые же возникло сильное, осознанное влечение именно к этому человеку. Ясное осознание всего предстоящего.

Одновременно взглянули в глаза друг друга, ощущая желание еще большей близости – сегодня же.

– Госпожа, я весь твой… – прошептал он.

– Ночью приди ко мне, – сказала Таллат.

В текучей плавности и бесшумности движений она прошла к себе. Воин ушел из коридора, прежде чем его заметили возле женской половины дворца.

Вечером, чтобы не идти в охраняемый стражей сад, он проскользнул по крыше большого здания, спрыгнул на ниже расположенную крышу павильона, дошел до стены следующего строения, дотянулся до угла веранды изацепился за ее перила.

Из-за жары постель Таллат разложена возле занавешенного выхода на веранду – здесь, распростертый поперек дверного проема, спал и храпел во сне Балишан, лежа на боку, подложив пухлую ладонь под толстую щеку.

Заслышав легкий шорох на веранде, Таллат поднялась с постели и, бесшумно по коврам пройдя комнату, чуть приоткрыла дверь в коридор – возле порога спали нянька, второй евнух и две полуголые девочки-рабыни, разметавшиеся в крепком сне. Она отступила, вновь прикрыла дверь; переступив через Балишана, вышла на веранду и, быстро перебирая кончиками босых ног, подбежала к тонким колоннам, подпирающим крышу, и взялась за рукав одежды воина, перелазившего через перила, словно помогая ему.

Жаркая ночь. Ни единое дуновение ветерка не колыхало воздух и занавеси. Вслед за ней воин прошел в комнату. Таллат повернулась к нему.

– Клянись, – прошептали ее губы, а рука поднесла к его губам перстень со знаками, известными только посвященным. Не сводя с Таллат глаз, молодой воин прошептал клятву верности и поцеловал кольцо и ковер у ее ног. Затем встал.

– Меня зовут Арешат. Я из рода Асмурга, из племени марафиев.

Он растормошил ее одежды, добираясь до тела. Дикая гордость вдруг прорвалась в нем. Он изо всех сил сжал ее в объятьях.

– Тебя не отдадут мне, но я никому тебя не отдам! Ты – моя!

– Да, да!

Она прижалась к нему. Арешат сорвал с себя одежду и, с необузданной силой бросив Таллат на спину, со стоном сквозь стиснутые зубы приник к ней.

Утром она проснулась из-за того, что Балишан сидел рядом и сдержанно – чтобы не услышали в коридоре, – плакал и вопил, бия себя кулаком по лицу.

– Зачем ты сделала это, госпожа моя?! А если узнают Царицы?! Что тогда будет?! Его надо убить немедленно – я сам ткну его кольцом с отравленным жалом или позволь мне велеть верным людям расправится с ним!

В надменном спокойствии Таллат несколько вавилонских минут смотрела на своего слугу глазами, загадочно ясными и бесстрастными, зажегшимися обжигающе холодным светом; затем встала и запахнула ночную полупрозрачную одежду. Положила ладонь на мокрое от слез лицо евнухи и толкнула слегка – он, как толстый мешок, повалился перед ней на ковер, заслонив дверной проход.

– Встань, – сказала она, высоко держа подбородок, – приведи в порядок постель и себя.

– Хорошо, госпожа, – сказал Балишан, всхлипывая и приподнимаясь, – но я боюсь, что госпожа Царица и другие узнают…

Ее нестерпимо ясные глаза сверху опустились на его лицо – на него словно хлынула успокаивающе прохладная волна.

– Никто не узнает, ведь ты никому не скажешь. – Она показала на столик, заставленный посудой. – Возьми эту золотую чашу, я дарю ее тебе.

– Хорошо, госпожа. – И одной рукой прижимая к груди чашу, а второй отирая опухшие от слез глаза, Балишан тяжело привалился к стене, пропуская Таллат мимо себя на веранду. Он начал обтирать себе лицо и поправлять одежду, прежде чем начать мыть и расчесывать свою госпожу.

В чуть прохладной свежести сияющего утра Таллат в легких светлых одеждах встала у перил и с высоты поверх сада глядела на прекрасные земли Элама – на далеко простирающуюся зеленую равнину между двух синих рек, на иззубренные, серо-голубые в прозрачных тенях, цепи гор, непрерывной и отдаленной стеной протянувшиеся с севера на юг к Персеполю и Пасаргаде. Ее прекрасные светоносные глаза находились вровень с их заснеженными вершинами.

Она не оглянулась на мягкие шаги толстой няньки – рабыни-киликийки.

– Госпожа, Великая Царица зовет тебя присутствовать при ее одевании, – с поклоном сказала киликийка.

– Ты слышишь. Балишан? – не оборачиваясь, спросила Таллат, не сводя глаз с сияющих под солнцем горных цепей, захваченная утренней свежестью и своей юной, неиссякаемой полнотой жизни.

– Да, госпожа, – раздался послушный голос евнуха, – сейчас же принесу тебе одежду. Какое платье ты хочешь надеть?

Таллат сбросила ночное одеяние и села на постель. Балишан и рабыня начали расчесывать и заплетать ей косы, умывать, одевать. Прибежала самая младшая из рабынь и то с одной стороны, то с другой подставляла им ларцы с бусами и украшениями.

Когда служанки ушли, Таллат с невозмутимым лицом взглянула на Балишана и велела:

– Скажи Арешату, что теперь он придет ко мне через пять дней – в новолуние.

– Как ты желаешь, госпожа, – склонился он в поклоне.

Она прошла мимо него в коридор и, окруженная раболепной толпой служанок и евнухов, направилась в покои Матери Царя.

Горячий разгорался день. Таллат любила, как змеи, сухую жару Элама.

Персия. Вавилон.413 год вавилонского летоисчисления (334 до н.э.).

Всю зиму жили в Сузах. Сизигамбис и Араманта пили воды целебного источника. Царь Царей Дарий вместе с супругой переехал в Вавилоне и оттуда слал подарки Матери, сестре и детям.

Сияющая, быстрая пришла весна. Всё расцвело. Таллат не раз, накинув на себя темное покрывало, выскальзывала из Дворца. Вне города ее ждал Арешат, садил на своего коня.

Вдвоем они уезжали в степь. Спрыгнув с коня, Арешат нетерпеливо привлекал ее к себе.

Под голубым солнечным небом лежала черная земля, вся в вспышках алых, желтых, синих цветов, и среди них – они, живые, как цветы. Их горячие, впаянные друг в друга тела. Сосредоточенное, точеное лицо Арешата, его закрытые глаза. Улыбающиеся губы.

Стрелы Солнца, падая с высоты, пронизывали их, заливали сияньем всё вокруг, тесно связывали небо и землю, и всё казалось чудесной картиной, расшитым ковром с узором волшебной красоты.

В этот день на коне Арешата они поднялись выше в согретые солнцем, скалистые предгорья. Слева внизу открылось взгляду ущелье – на дне его сверкала горная речка, где-то севернее сливающаяся с эламской священной рекой Улеем.

Возле подножия скалы привязав коня к вязу, они поднялись на уступ скалы, обливаемый слепящим светом и жаром солнца. Таллат смотрела, как воин снимает с себя верхний кандий и расстилает его, кладет рядом меч, лук; придвинувшись, целует и обнимает ее ноги – то в сильнейших объятьях стискивает, то едва смея прикоснуться; грудью приникает к ее коленям и, запрокидывая голову, смотрит ей в лицо, не обращая внимания, что солнце с вершины неба нестерпимо сверкает ему в глаза.

Лицо Таллат было очень ясно. Она стала смотреть на розовые от зноя скалы, фиолетовые тени дальних ущелий. Она смотрела так внимательно, будто видела нечто за всем этим окружающим. Руки Арешата стиснули ее с новой силой. Она опустила на него взор. С плеч по шелку одеяния на руки юноши черными змеями соскользнули ее косы. Кольцо его рук всё страстней стискивало ее, и она приникла к нему.

В знойной тишине встречались и долго не расходились губы, не разлучались тела.

…Накинув на плечи длинный кандий воина, Таллат встала на край скалы – горячее солнце и сухой жар ветра обласкивали настежь раскрытое им тело. Арешат встал позади, ревниво обнял ее. Без капли страха она смотрела с высоты обрыва вниз и в вверх – в безгранично свободный небесный простор.

Затем она повернулась и посмотрела на Арешата прохладной чистотой глаз. Сообщила:

– Мать Царя и ее свита едут через два дня в Вавилон.

Пораженный известьем воин отступил на шаг. На молодом чеканном лице мелькнуло легкое замешательство и страдание, не гармонирующие с точеной силой его черт.

– Я не знал, я думал… А ты?

– Конечно, я еду с ней.

– Значит, мы разлучаемся?

– Да.

Она повернулась и с ослепительного полдневного света и шума заполненного паломниками двора вошла в густую тень коридора. С каждым шагом внутрь храма шумное кипенье многолюдных вавилонских улиц и площадей отдалялось перед глубокой тишиной и прохладой внутренних покоев.

Лучистой звездой засверкал впереди светильник. Служитель с поклоном раздвинул перед Таллат блестящий кожаный занавес входа, и в отблесках четырех-пламенного светильника навстречу ей ласково раскрылись бездонно-черные глаза жреца Мардукшаддина. Таллат сделала приветственный поклон. С прошлого лета она впервые вновь увидела своего высоко-посвящённого наставника. Только вчера вечером прибыл в Великий Город огромный царский караван, с которым она приехала сюда из Суз.

Рядом со жрецом за трапезой сидит жрица – тоже ее наставница. Таллат села напротив них. Посреди столика лежал знак, правящий современным миром, – пятиугольник Мардука.

Жрец, опустив веки, отягощенные черной каймой длинных ресниц, спокойно молчал и потягивал легкое красное вино. Жрица ела творожные лепешки со сметаной и смотрела на огонь светильника, наполненного кунжутным маслом. Они молчали, и душа Таллат опять входила в созвучие с реально ощутимой тишиной храмовых покоев, исполненной священного значения. Вдыхала аромат сложно составленного курения. Отдыхала, словно добравшись до долгожданного убежища и приюта. Настраивалась на особенный лад восприятия, зазвучавший в ней с начала Посвящения три года назад. Осознала, как ей не хватало храмовой тишины и умных бесед посреди тщеславного безделья царского двора в Персии.

– Моя сестра по посвящению, приготовила ли ты себя к восприятию сложных понятий, к длительному посту и сосредоточению? Готова ли ты к следующей ступени восхождения и познания? – спросил Мардукшаддин, вплетая низкие тона голоса в тишину покоя.

– Да, – четко и звонко прозвучал ответ.

Жрица напомнила:

– Ты пройдешь суровые испытания, недоступные большинству из нас.

– Я жду этого.

Налитые бездонной чернотой, дивно большие глаза жреца устремились на Таллат, красные полные губы тронула ласковая улыбка.

– Тогда три седмицы дней мы проведем в беседах и безмолвии. А в седьмой день месяца Айяра ты предстанешь перед Богами.

При вступлении на следующую ступень Посвящения необходимое откровение пришло к Таллат естественно-неотвратимо, точно новый вздох, точно одеванье в новые одежды.

После этого Таллат продолжала жить в храме Набу. Здесь с ней – только Балишан и десятилетняя девочка-рабыня. Иногда она наведывалась в свой дом в квартале Кадингирра. Домом ее умерших родителей управляет старший дядя – тоже жрец высокого посвящения.

Изредка, на колеснице, запряженной двумя мулами, Таллат приезжала в Летний Дворец, где в прохладе садов с бассейнами, в охотах и празднествах жила царская семья. Там она почтительно приветствовала Мать Царя и навещала Араманту. Это были лишь краткие отлучки. Всё остальное время она полностью проводила за толстыми стенами в надежной глубине огромного храма, посвященного Богу Мудрости.

Днем она почти не выходила на солнечный свет. Каждую ночь поднималась на крышу-террасу с наставниками – старшим жрецом и старшей жрицей, тщательно учившими ее общению с небом и звездами. Она запоминала их имеющие сокровенный смысл имена и заклинания, необходимые при общении с неземным миром.

Дни проходили за днями. Разучивались тайные слова и знаки, отшлифовывались необходимые знания, что будут верными помощниками в дальнейшем совершенствовании.

Познавались важные символы, заменяющие множество обычных слов, священные понятия, которые передаются лишь устно и для постижения которых обязательно необходимо свое собственное высокое прозрение. Сознание заполняли сложнейшие понятия, изменяющие душу, вылепляющие ее, точно вазу из глины. Они наполняли сознание, точно великаны пространство тесного дома – сначала становилось тесно и душно, пока не найдешь в себе силы, скопленные долгим сосредоточенным отрешением, расширить восприятие, чтобы вместить следующую, еще бо́льшую величину знания.

Находить всё новые силы для своего внутреннего роста. Постоянное продвижение вперед – это мучение и счастье, невыразимые ни на каком языке. Бережное настраивание себя, и последующее восхождение, в котором душа живет точно отдельно от тела, вне огромного Города, вне земли, парит над землей – проникает на высочайшие высоты, где в вечном, пронизанном светом пространстве сияют неведомые на земле символы красоты и силы. И, оттуда возвращаясь, Таллат чувствовала удивительный покой; возникала невероятная близость к земному окружающему миру, словно она сама смогла его сотворить. Эти ощущения были очень устойчивыми. Всегда в ней оставалось внутреннее спокойствие, мудрость, неотвратимая готовность идти дальше. Она входила в узор Знания – сливаясь, растворяясь в нем.

Кроме этого Таллат участвовала в священных церемониях разных храмов, присутствовала на утренних и вечерних ритуалах.

В святая святых святилищ в глубокой тени, прорезанной полосами света из маленьких боковых окон, или озаренные яркими огнями светильников стояли статуи Богинь и Богов. В праздники эти статуи выносили на дворы, заполненные молящимися почитателями.

Но и ежедневно внутри храмов свершались многочисленные обряды, и звучало громкое хоровое пение жрецов и жриц, повергая в экстаз самих участников. Важные толстолицые жрецы громогласно пели гимны, восхваляющие Богов. Их крепкие, здоровые груди вздымались в мощных вздохах и выдохах. Румянощекие, окаймленные пышно вьющимися волосами и бородами, лица горели воодушевлением. Сверкали глаза, вперяясь перед собой и словно пронизывая стены, взгляды устремлялись в Высший Мир.

А после окончания богослужения жрецы и жрицы расходились из святилищ и шли заниматься многочисленными делами богатых храмов, имеющих большое влияние на торговые и политические дела Вавилонии. Они делили туши быков и баранов, приносимых в жертву верующими, принимали от них приношения, распоряжались поступлениями съестных припасов из сел, отданных в храмовые владения, руководили приготовлениями пышных трапез и подносили их Богам (эти трапезы потом «доедали» сами жрецы), обсуждали городские новости, шли на улицы, в другие храмы, в дома богатых верующих. А вечером важной поступью жрецы вновь сходились в святилища, чтобы перед Богами вновь загремели слова молитвенных гимнов, потрясая слух стройностью и силой голосов, – гимны, обращаемые к Божествам с ежедневной хвалой их силе и благодарностью за их покровительство. Часто эти гимны пелись на священном языке двух-трех тысячелетней давности.

Вместе с жарой в храмы ежедневно проникали многочисленные слухи-толки о событиях в Городе и во всем Царстве: об изменении цен на зерно или финиковое вино, об интригах в жреческих и торговых кругах Вавилона и окрестных городах Междуречья. Кроме этого доходили слухи о борьбе разных группировок при дворе персидского царя Дария, а так же о каком-то мелком царьке, напавшем на западные приморские сатрапии – о сражении с ним персов возле реки Граник. Сатрапы Сарды и Ионии выставили малочисленное войско, сражались вяло и потерпели поражение. В сражении среди других знатных воинов погиб брат Царицы Статиры, а также Арбупал – внук прежнего царя Артаксеркса. Судя по слухам этот царек яванов теперь желает захватить ионийские города. Царский совет обвинил сатрапов Лидии и Фригии в бездействии и велел собирать новое войско.

Обо всем этом и о многом другом судачили жрецы и жрицы, хотя, казалось бы, что отзвуки внешних событий должны не достигать – точно в далекую даль – огороженных высокими стенами, прохладных храмовых покоев.

Высокопосвящённые жрецы обычно упоминали о внешних событиях, как о чем-то малозначимом и столь же снисходительно относились к интригам внутри храмов, где во множестве ежедневных дел и идей сталкивались человеческие характеры.

Они говорили младшим жрецам и ученикам, отвечая на их вопросы и рассеивая недоумение:

– В наших храмах много зависти, интриг, свар, борьбы за власть, что дает множеству людей, поверхностно судящих, утверждать, что Боги не живут в храмах, полных взаимных обид и ожесточенного властолюбия. Но это также смешно, как говорить, что Солнца нет на небе, когда тучи закрывают его; столь же далеко от правды, как торжественный язык молитвы далек от рыночной брани. Все суетные обманы и сплетни обычны и неизбежны; они – будто грубая шелуха вокруг ядра ореха. В любом храме, помимо центра, собравшего элиту немногих избранных, всегда есть множество людей, малопригодных к духовному развитию и занятых исключительно делами, подходящими к их низкой духовности. Не обращайте на это внимание, не искореняйте этого, ведь каждый человек выбирает ту жизнь, на которую способен, и из обычных людей никогда не сделать возвышенных святых и избранных. Низшие жрецы всего лишь грубая оправа, оберегающая драгоценный камень Центра, и вы возвышаетесь над ними, будто вершина Башни на широких ступенях основания. Они всего лишь основание вашего величия и избранности. Более того, вероятно и вы сами тоже будете участвовать в интригах – поток движения жизни один и тот же и увлекает с собой всех нас, но при этом вы будете знать в чем суть движения и властно направлять его в нужном вам направлении. У любого действия есть низшая и высшая сторона, часто не замечаемая обычными людьми, но вы должны ясно видеть всё это.

Как дождь впитывает земля, так западали в память слова умных наставников.

Таллат сидела в маленькой комнате. Узкий проход, выходивший во внутренний дворик, заслонила массивная фигура, и, пригнув под притолокой голову, увенчанную жреческой тиарой, вошел Мардукшаддин. Унизанными кольцами пальцами придерживая широкое и длинное одеяние, он сел возле Таллат. На плечи жреца пышной гривой ложились черные кудри, блестящие завитки ухоженной бороды спускались на широкую грудь. Драгоценные бусы унизывали его шею в пять рядов, изумрудные серьги были вдеты в уши.

– Ты закончила свои занятия со старшей жрицей, – утвердительно сказал он.

– Да. Сегодня она отправляется в Сиппар, город Солнца.

– Скоро – в день Набу – мы поплывем по Евфрату в Ур, к самому древнему храму Луны. Луна – божественное растение Небесной Мудрости, растущее из самой себя. Еще за много столетий до нашего времени в Уре богу Луны и Мудрости были построены храмы и священная башня. Древние звали бога Сина – Наннаром – «Отцом» – так написано на священном языке в книгах наших храмов.

Взглянув на знаки, лежавшие перед Таллат на столике, Мардукшаддин отметил:

– Ты изучаешь символы Иштар.

– Я хочу понять какое значение в духовном восхождении имеет телесная любовь женщины и мужчины. Мне странно, что у избранных не рождаются дети, тоже отмеченные избранностью.

Жрец помолчал, раздумывая. Заговорил, как всегда неторопливо и красочно:

– Опьянение чувствами всегда готово загореться в жилах каждого из нас. Яростная чувственность не различает возраста, зрелости или незрелости тела. Свою грубую чувственность люди могут утолять с животными. Но зачем тебе знать это? Разве ночью тебя посещает демон ночной любви Лилу? Разве Лилу – Ашэма-дэв (Асмодей), как зовут его ассирийцы и мидийцы – подходит к твоей постели и вонзает в твои зрачки свой возбужденный взгляд? Разве тебя волнуют и лишают рассудка знаки плодородия? – Мардукшаддин указал на один из самых обычных и распространенных: по верхнему краю стенной росписи повторялись розетки из шести шаров вокруг седьмого, расположенного в центре. – Или этот? – показал на широкую восьми лучевую звезду Иштар, вырезанную на кроваво-рубиновой печатке своего перстня.

Таллат отрицательно покачала головой, в раздумье сказала:

– В эти весенние месяцы в храмах устраиваются священные браки – в чем их смысл? Я думаю, что браки – священные и простые – занимают очень много места в жизни людей. Не мешают ли они?

Ласково взглянув на светоносное совершенство ее лица, Мардукшаддин сказал столь же ласково:

– Чувственная жизнь занимает огромное место в нашей жизни, также как еда и питье. Жизнь тела столь же приятна, как и жизнь души, но как внезапный водоворот в ночной реке, она более скоротечна и не имеет особенного значения, кроме размножения. Ты задала мне все вопросы, возлюбленная моя сестра?

– Да, брат мой.

– Тогда едем сейчас в храм Гулы. Ради этого я специально зашел за тобой.

В полдень следующего дня, в этой же комнате, две жрицы и Таллат сидели за столиком и ели ячменные лепешки с финиковым медом. Запивали чистой родниковой водой, наливая ее в глиняные бокалы из кувшина.

За порогом комнаты перед ними зеленел залитый солнцем садик весь в цветах и в журчании ручейка. В рамке дверных косяков кусты и цветы казались яркой картинкой.

За садом, сквозь боковую арку прохода был виден другой внутренний двор и колонны, подпирающие деревянную галерею на втором этаже. Под галереей пробегали храмовые служанки и слуги, пронося священную утварь в главный двор – там жрецы готовились к обряду жертвоприношения.

Таллат вышла из комнаты, пошла по коридору. За ней следом тут же поспешил Балишан – затопал своими башмаками по мощенной дорожке вдоль галереи. Оживленно задал вопрос:

– Госпожа, правда ли, что послезавтра мы плывем в Ур и Урук?

Он предвкушал свои домашние распоряжения по отъезду и уже озабоченно думал: какие вещи взять в дорогу.

– Ты позволишь мне взять всё, что я считаю нужным?

Таллат кивнула, и Балишан поспешил на главный двор. Остановившись возле ступеней узкой лестницы, ведущей на второй этаж в книгохранилище, она смотрела, как посреди мелких храмовых служителей и рабов Балишан важной поступью шествует к воротам из храма.

Смотря вслед Балишану и на улицу, виднеющуюся в раскрытых воротах, Таллат вспомнила о своем утреннем посещении Летнего Дворца – там она узнала, что царский двор переезжает в семистенную Экбатану, потому что жарко становится в Вавилоне в месяце Сиване (апрель), к тому же скоро месяц Аб – месяц сильной жары.

Сизигамбис сидела на возвышении в окружении своей свиты. Сквозь прозрачные занавеси, окружавшие веранду, лился ясный, точно серебряный свет, на яркие ковры и одежды. Опахалами рабыни неустанно навевали прохладу на Мать Царя Царей. У ее ног пристроились шестилетняя дочка ее младшего сына и ее подружка. Девочки тихо переговаривались; склонив головки, показывали друг дружке какую-то серебряную игрушку.

Перед верандой на зеленой лужайке знатные десяти-двенадцатилетние девочки под ритмичную мелодию бубнов и свирелей учились хороводному танцу – прелестные угловатые движения юных ручек и ножек, сияющие лица и глаза. Они танцуют в цветущем саду, пронизанном солнцем, и сами девочки в розовых, зеленых, белых одеждах – словно цветы.

Рядом с Сизигамбис сидела мать вельможи Камбиса, только что этим утром приехавшая из Ионии. Как небесные реки возвращаются к своим истокам, так все женщины царского двора возвращались к Матери Царя. После долгой беседы две пожилые женщины молчали. Таллат опустилась на ковер перед Сизигамбис и сказала:

– В начале осени я тоже приеду в Экбатану, Царица.

Удлиненное, прекрасное, несмотря на морщины, лицо Сизигамбис обратилось к ней. Мать Царя сказала:

– Я думаю о замужестве тебя и Орксина, сына Гистана. Уже через год может состояться ваша свадьба. Что ты скажешь об этом?

Орксин – близкий родич Ахеменидов; ранее царь Артаксеркс Ох желал выдать за него одну из своих дочерей. Таллат ни разу не видела Орксина вблизи, но ей это всё равно. Вскользь, на один миг она подумала о молодом воине, оставленном ею в Сузах – его чеканный, точно вылитый из золотистой бронзы, облик предстал перед ней, но с таким же ясным выражением лица она смотрела бы в этот момент на цветущий мирт или сандал, на многолепестковую розу, на темно-зеленый стройный кипарис в своем или чужом саду. Она наклонила голову в почтительном поклоне, спокойно ответила:

– Будет так, как ты желаешь, Великая Царица…

На Великий Город быстрая нисходила ночь. Балишан и рабыня принесли воды и, раздев Таллат, начали купать ее в ароматной воде. Вытерли и уложили на постель в углу комнаты. Наскоро омылись сами, немного поели и, спеша поспать, вытянулись на коврике поперек входа в спальню. По привычке Балишан вооружен длинным египетским кинжалом, спрятанным в широком рукаве.

Во вторую стражу ночи Таллат проснулась и поднялась на храмовую крышу-террасу, осталась наедине с собой и небом. Сверкающими гроздьями звезды нависли над заснувшим огромным городом, над его храмами, домами, струящимися водами Евфрата, дворцами и садами. За последние месяцы, когда многоученые жрецы и жрицы показывали Таллат нужные звезды и учили общению с ними, небесные светила стали близко знакомыми ей. Их силы, влияющие на судьбы мира, пронизывали ее; их тайные имена вплетались в ритмы ее памяти, чтобы постепенно стать ее неразрывно постоянными спутниками.

Из черной далекой бездны звездные лучи ярко ощутимым, безостановочным потоком света струились по телу Таллат, соединяли ее с тайными знаниями, погружали в свои ослепительные глубины, и на готовный отклик души шлифовали знающее сердце, точно драгоценный камень.

Слегка закинув назад голову, в простой льняной одежде, которую она носит в храме, Таллат сидела на поджатых ногах, неподвижно внимая Небу. И звездный свет всё ярче сиял в ее глазах.

Переливающийся небесный свет омывал ее душу, насквозь пронизывал тело, и наконец, сверкающим потоком затопил сознание, объединяя с собой…

Таллат очнулась и медленно переменила позу. Звездное небо и она вновь временно разделились. Очередной раз Таллат ощутила изменение в себе после общения со звездами: высветились ее мысли, она – словно сосуд новой формы, налитый по самые края кристально прозрачной водой.

Таллат медленно повернула голову, над пропастями улиц, смутно различимых внизу, погруженных в жаркую тьму, глядя на восток, где близилась заря. Со стены, окружающей храмовый двор, донесся легкий стук древка копья – это страж тоже всматривался в посеревшую кромку горизонта. Она встала и спустилась внутрь храма, вновь погружаясь в его темноту и безмолвие.

– Да будет плавание ваше счастливым и успешным, о высокочтимый Мардукшаддин, и благородные жрецы и жрицы! – последний раз прокричала благие пожелания провожающая толпа жрецов.

Длинное судно под большим цветным парусом отплыло от причала. Вокруг на светло-голубых водах Арахту (так назывался Евфрат в пределах Вавилона) пестрело множество торговых кораблей, прибывших в Великий Город с верховьев и низовьев Тигра и Евфрата.

Массивная фигура Мардукшаддина водрузилась на корме под легкую тень цветного навеса. Румянец покрывает округлые, холеные щеки жреца. Длинные черные ресницы густой каймой окаймляют глаза. Блестят умащенные ароматами, тщательно завитые завитки длинной бороды. Золотые серьги с сапфирами на золотых крючках подвешены к ушам. На могучих плечах переливается сине-зеленый шелк длинного одеяния, золотыми узорами прошитый по вороту и подолу.

Напротив него восседали еще два жреца: толстый – юный, и пожилой – тонкий и худой; несмотря на разницу возраста и веса, они необычно похожие выражением лиц. Оба важно щурили глаза, одинаково торжественно держали свои жезлы.

На почетном месте слева от Мардукшаддина на подушках устраивалась поудобнее верховная жрица могущественной богини Иштар-Нингал, возвращающаяся из Вавилона в Ур. Глубокие морщины, залегшие вокруг глаз и прорезавшие пухлые щеки жрицы, тщательно замазаны мазями, но на ярком солнце особенно отчетливо видны. Рядом с ней – Таллат. Балишан, завернувший свое полное тело в желтую ткань хитона, высился сбоку от своей госпожи.

На скамеечку возле правого борта села молодая, ярко-черноглазая красавица. Это новая главная жрица вавилонского храма Гулы-Ишхары, благодаря влиянию своей родни недавно заменившая прежнюю и очень старую жрицу, умершую от болезни в месяце Нисане.

Вызывающе красивая жрица Гулы отправилась в плавание в красном наряде, перехваченном по талии широким вышитым поясом. По обе стороны ее лица ало-розовым огнем светятся сердоликовые серьги.

Жрица Нингал затаенно неодобрительно посматривала на новую жрицу Ишхары, но жрецы (не говоря уже о слугах и моряках), иной раз позабыв обо всем, неотрывно пялились на почти смертоносно прекрасное лицо красавицы. Ярко-малиновые, необыкновенно четкого очерка, остро-красивые губы у нее!

Довольный легким отплытием и благоприятным днем Балишан встал возле левого борта и, сложив руки на поясе, стал глядеть на скользящие быстрые воды большой реки-кормилицы, на проплывающие мимо стены дворцов, башню Этеменанки, крыши знаменитых храмов, тянувшиеся вдоль восточного берега. Затем Балишан увидел, как приблизился квартал Литаму, показался конец городских стен. Затем судно проплыло мимо Нового Канала, пригородов, мимо места переправы на западный берег, откуда дорога вела в Дильбат и Барсиппу – там богу Набу построен огромный зиккурат и прекрасный нижний храм Эзида.

Затем по обеим берегам неторопливо потянулись пригороды, зеленые сады и поля, всюду среди них виднелись дома земледельцев и вавилонских богачей. Балишан засмотрелся на всё это, а потом глубоко вздохнул – так приятно скольжение судна по гладким водам в освежающе веющей прохладе.

Разгар дня, разгар летней жизни. Вон, под густой, шелестящей кроной платана – дом земледельца; во дворике видны мулы, нагруженные корзинами с зерном, люди суетятся вокруг, а там дальше за полем по дороге движется большой караван, и кто-то впереди едет на колеснице в алой накидке…

Между тем тонкий и толстый жрецы, сидя рядом, дружно обсуждали проводы и жаловались главному жрецу:

– Жрецы Х. и Х. не очень громко желали тебе счастливого пути, достопочтимый Мардукшаддин! А жрецов из храма Адада вовсе не было среди провожающих!

Мардукшаддин, плывший с важным поручением от высшего жречества Города, шевельнул тяжелыми веками, окаймленными густой каймой длинных ресниц, лениво приоткрыл глубокую черноту глаз. Их сонной красотой взирая на речную даль впереди, неторопливо и торжественно изрек:

– Боги благословили мой путь – миссия моя будет успешна, несмотря на происки всех завистников и недоброжелателей!

– Я уже несколько раз плавала в Ур, – объявила всем молодая жрица Гулы, обмахивая лицо розовым душистым платком.

Жрица Нингал недовольно посмотрела на красавицу. Умная, та ответила ей насмешливо безмятежной улыбкой.

– Я пить хочу, – заявила она своей старой, преданной рабыне: готовно стояла возле нее в темно-красном хитоне и бордовой головной повязке. Служанка тотчас склонилась над корзиной и, из кувшина налив доверху бокал, подала прохладное и сладкое питье своей госпоже. Жрица мелкими глоточками принялась пить напиток, и враз замолкшие жрецы вновь мечтательно и жадно уставились на губы красавицы, прильнувшие к краю кубка.

А Жрица Нингал с гордостью и любовью посмотрела на Таллат, прижала ее к своему боку.

– Мы взяли тебя с собой, высокопосвященная, чтобы ты увидела священный с сотворения мира город – древний, как вся наша земля!

Она опекала Таллат с материнской любовью. К тому же они состоят в кровном родстве через двоюродную бабушку – знаменитую жрицу храма Шамаша в Ниппуре, умершую два года назад. Знатные семьи Вавилонии и всего Междуречья хорошо знали и изучали свои родословные; многие из них претендовали возводить свой род чуть ли не к Солнечным царям первых допотопных династий.

Сейчас она не сводила глаз с Таллат, негромко говорила:

– Мы так горды тобой, твоими высокими совершенствами, высокопосвященная избранница Богов! Мне доверили огромную честь привезти тебя в Ур – великие жрицы полны нетерпения увидеть тебя в самом первом храме, построенном на Земле. Они уверены, что наша встреча будет находиться под покровительством Богов, что ты взойдешь на новую ступень познания, сможешь пройти там, где нам не дано, ибо Ночь Полнолуния близка, дочь моя! – И дальше жрица заговорила еще тише: – Всё готово к Великому Празднику. Скоро-скоро будут подняты с алтаря Богини лежащие там издавна сокровенные знаки ее вечного владычества над Небом и Землей, раздвинутся вдруг завесы и возгорится священный огонь… – вдохновенно шептала жрица, и вдруг тревога холодком проскользнула по всему ее телу: внезапно она ощутила насколько не подходит загадочная сила ее слов, полная тайных, скрытых глубин, солнечному, сверкающему еже-мгновенной красотой полдневному миру, и жрица оборвала себя, наложила на губы знак заклятия. На ее указательном пальце острым холодно-голубым огнем сверкнул сапфир. Среди многочисленных колец жрицы есть печатка с странным, словно очень простым, не прозрачным камнем – на нем вырезана и очерчена черной каймой двенадцати лучевая звезда и еще несколько тайных знаков.

Вдоль бортов струилась быстрая вода, обгоняя судно, стремясь к Южному морю, увлекая за собой корабли и барки мимо пышной зелени садов и полей с виднеющимися всюду финиковыми пальмами.

Вавилония – сплошной цветущий сад и плодороднейшая хлебная житница между двух могучих рек, соединенных каналами. Небо почти круглый год пылает жаром, согревая равнинные земли, обильные щедрыми урожаями, трудолюбиво взращиваемыми десятками поколений людей.

Через несколько часов барка с жрецами ненадолго причалила к берегу возле небольшого храма бога Нинурты, чтобы пополнить дорожные припасы. Прибежавший из амбара местный жрец попросил взять его с собой до Ниппура: ему нужно привести оттуда уворованного у него осла: воры пойманы, и начальник города передал жрецу, чтобы он забрал свое имущество. Мардукшаддин разрешил.

Поплыли дальше. Жрецы сидели под навесом, бросая на встречные суда исполненные важности взоры, любуясь зеленью берегов, струящимися водами великой реки, множеством больших и малых судов, снующих вверх и вниз по ее течению. Все три женщины не боялись солнца и жары – жрица Гулы свежа, точно нарцисс, сбрызнутый росой, растущий возле ручья! – и наслаждались полдневным светом, завораживающим блеском воды.

Медленно и спокойно проплывали дни в плавании на юг. На четвертый день по западному берегу за зеленой, сузившейся полосой полей потянулись рыжие земли пустыни.

В знойной тишине полудня причалили к пристани и на повозках поехали в Ур. Вокруг древнего города под белесым небом раскинулась пустынная степь, поросшая редкой травой. Вдали мутный горизонт предвещал пустынную бурю. Вдоль Евфрата темнели пальмы.

Ученые жрецы, читавшие древние хроники, знали, что тысячелетия назад священный Ур стоял на самом берегу моря, потом море отступило далеко на юг, так же как Евфрат изменил свое течение и стал течь на три парасанга восточнее.

Ур – столица Сина, бога Луны, ему посвящена древняя высокая Башня (Гиг-пар-ка), во многом отличающаяся от архитектуры современных зиккуратов Месопотамии. Два ее нижних яруса – черные, третий – красный под цвет земли, на нем сапфировой глазурью стен и позолоченной крышей сверкает главное святилище. Широкий нижний ярус украшает густая зелень сада. Башню окружали храмы Сина и его супруги богини Нингал, склады, жилища жрецов, за множество сотен лет разросшиеся в сложный комплекс залов, двориков, всевозможных дворцовых и вспомогательных помещений.

Сейчас все эти строения снова запущены и ветшают, хотя всего двести лет прошло с тех пор, как царь Навуходоносор построил здесь новые здания, да и царь Набонид тоже немало сделал для восстановления величия Ура. Он даже хотел перенести столицу Вавилонии именно в этот древнейший город земли. Зато персы, презиравшие и не ставившие ни во что богов Междуречья, прекратили здесь всякое строительство, век назад они переселили сюда персов-переселенцев, притесняли местных жрецов, и величие Ура приходило всё в большее запустение. Лишь жрецы помнили о былом огромном значении своего города.

В большом постоялом дворе у подножия Башни прибывшие жрицы и жрецы помылись и переоделись. Прошли в квадратный храм Эгишширгаль. Посредине его двора устроен большой каменный алтарь. Навстречу им из центрального прохода показалась группа встречавших жрецов. Здесь немало и жриц, приветствующих возвращение своей начальницы.

Главный жрец Ура – очень высокий, благородного вида пожилой человек. Он слегка склонил голову под высокой тиарой, приветствуя значительных гостей.

Румяный Мардукшаддин расцеловался с ним, начал передавать хвалебные приветствия от вавилонских жрецов.

Балишан, стоявший в толпе слуг, еще в Городе слышал, что жрецы Вавилона недовольны политикой главного жреца Ура, хотят на это место посадить более ловкого жреца Г. Может быть, именно поэтому главный жрец Сина сдержанно ответил на приветствия Мардукшаддина. Из длинных рукавов малинового одеяния жреца видны его темно-загорелые, удлиненные пальцы; на среднем пальце кольцо с большим хризолитом испускаетяркое сверканье зелено-желтых лучей. Жрец повернулся и молча повел гостей в большой зал. По-прежнему не произнося ни слова, сел во главе стола. Все приступили к трапезе.

Перед хозяевами и гостями служители поставили блюда с жареным мясом и луком-пореем, кушанья из голубей и горлинок с разными приправами, несколько сортов пива, просяную кашу, пирожки с творогом, финики, сыр, инжир, разные фрукты.

После еды Мардукшаддин омыл руки в поданной чаше с водой, вытер салфеткой алые губы и первый приступил к разговору. Он передал главному жрецу Сина просьбы и предложения жрецов Вавилона. Местные жрецы отвечали ему своими претензиями, и вскоре завязался оживленный спор. Глаза жрецов засверкали, бороды затряслись, голоса повысились. Лишь главный жрец Сина и Мардукшаддин молчали. Мардукшаддин полуприкрыл веками опасную силу своих глаз и с задумчивым видом поглаживал свою роскошную бороду. Оба жреца ждали, пока выговорятся остальные, чтобы самим вступить в разговор, важный для храмовой жизни Междуречья.

Поднявшись из-за стола, жрицы вышли из зала. Беря Таллат под руку, жрица Нингал, с улыбкой сказала:

– Пусть наш могучий бык-воитель Мардукшаддин ведет жаркий спор с жрецами, а нас, дочь моя, ждут дела, посвященные Богине. Нам пора идти.

Жрицы шеренгой двинулись по коридору. Молодая жрица Гулы-Ишхары пошла впереди всех. Ее длинные черные волосы переплетены в сложную прическу с множеством украшений, шпилек, подвесок и увенчаны подобием короны, сплетенной из золотых нитей. Она первой переступила порог коридора и вступила в квадратный зал-дворик.

Здесь главную жрицу Нингал и двух ее вавилонских спутниц встретили четыре жрицы высокого сана. Все они обменялись торжественными словами-знаками людей, приближенных к Богине. Затем все вошли в узкую длинную часовню и перед статуей Богини зажгли дорогие ароматы – голубой густой дым заполнил зал.

Пестрая шеренга жриц покинула часовню и направилась дальше. Они миновали маленький дворик, над которым медным котлом нависло красноватое, точно медь, вечернее небо, вошли в следующее за ним помещение и продолжили свой путь в тайное святилище Богини, углубляясь в сложный лабиринт залов, часовен и комнат древнего храма Нингал…

Индия. 336—335 годы до н.э.

Полгода назад вернувшиеся из Персидского царства, Рамалли, Шарад и Марури втроем перешли на службу к радже Дакшипатхе, набравшему в свое войско много доблестных воинов.

В конце лета Дакшипатха отправился помочь соседнему правителю, борющемуся против южного царя.

После месяца стычек, отступлений и наступлений небольшое войско Дакшипатхи возвращалось домой в разгар осенней жары. Ведущая домой дорога вынырнула из приречных зарослей и пошла петлять между редких рощиц и отдельных приземистых деревьев, окутанных светло-зеленой листвой, росших на равнине, протянувшейся от реки Чамбал до светло-голубых, южных гор Виндхья

На третий день пути впереди показался городок, расположенный возле речки – в месте ее слияния с рекой Бетв. Этот городок – центр владений раджи Дакшипатхи.

Бетв – один из многочисленных притоков священной Джамны (Ямуны), в свою очередь на севере сливающейся с Великой Гангой, Матерью Рек.

В полдень следующего дня войско прибыло в столицу, и царь распустил воинов по домам. Рамалли сразу поспешил в расположенное неподалеку село и вскоре, спрыгнув с коня, ввел его во двор родного дома, радостно улыбаясь навстречу своим родственникам, жене и детям, выбежавшим его встречать.

Замечательно тенистые тиковые деревья в легком ветерке колыхали свою листву над домом и двором, обнесенным высокой каменной стеной. За северной оградой по камешкам оврага журчит ручей, а за южной стеной и равниной видны горы – удивительно ровной голубой полосой тянется горный массив Виндхья – обиталище великой богини Парвати.

В полдень жарко даже в тени травяного навеса в боковом дворике, где лежал на циновке Рамалли. Лежа на боку, подперев голову рукой, он смотрел, как его жена Нандана в ярко-розовом одеянии готовит на очаге обед и одновременно присматривает за играющими рядом с ней детьми – своими и племянниками.

Рамалли женился пять лет назад, охотно доверясь решению родни и своей матери Мадумати. Ему было тогда 17 лет, а Нандане – 15. Родня выбрала ему в жены девушку из хорошей семьи, живущей в западном конце селения. Нандана в самом деле легко вошла в большую семью, оказалась заботливой и ласковой женой, хлопотливой помощницей своей свекрови – стала точно еще одной из дочерей Мадумати. Четыре месяца назад Нандана родила второго сына.

У Рамалли – несколько старших и младших братьев и сестер. Большинство из братьев обзавелись семьями, и все вместе живут в родном доме. Их отец – Амирам, сын Васути, погиб десять лет назад – в большой войне северных царей он сражался на стороне Маурьев и был убит в битве при Ганге. Рамалли было тогда 14 лет.

Детство его, братьев и сестер прошло, окруженное любящей добротой родителей, их умелым и доброжелательным воспитанием. Ненавязчиво взрослые обучали детей спокойному восприятию окружающего мира, уважению к родным и старшим, доброжелательному отношению ко всем существам на свете. Сейчас Рамалли начал осознавать, что, наверное, именно это детство и юность, окруженные теплом любви, дают ему постоянную внутреннюю силу и способность к духовному развитию, к широкому и бесстрашному восприятию мира. В нем нет страха перед жизнью и смертью. «Страх – самое худшее», – не раз слышал он из уст своих учителей-наставников в воинских искусствах. Не ему бояться бога смерти Ямы-Антика (Уничтожающий), крылатых демонов-ракшасов, и богини Арати, по ночам присасывающейся к мужчинам, вытягивая из них силу.

От любви к миру, общения с родными, дружбы с товарищами – горячее ощущение полноты жизни.

Глубокая, всосанная с молоком любящей матери, любовь к прекрасной родной земле. Любовь к буйно-щедрой красоте природы, неустанное любование ею.

Индия – словно сказочная страна Света Двипа! Зеленые равнины и горные леса, синие реки, льющиеся меж берегов, поросших густой зеленью деревьев и кустов. Пьяняще душистые запахи деревьев и растений, осыпанных бесчисленным множеством цветов. Города и села, красивые черноглазые и черноволосые люди в легких ярких одеждах, маленькие храмы под высокими шапками крыш, символизирующие лесистые горы с пещерами.

Рамалли горячо любил ослепительный свет дня и тьму жаркой ночи, слепящие лучи священного солнца и волшебный, мягкий свет Луны. Каждый день восторженно встречал сияние зари, а вечером радостно прощался с Солнцем. Засыпая под яркими звездами ночи, Рамалли просыпался перед рассветом и, тихо встав среди спящих товарищей в походе или дома среди родных, выходил в сад и, замерев, ждал появления солнца. Стоял во тьме, пока, раздирая черный покров ночи, в пленительно ослепительной красоте не показывала себя всему миру Ушас – вечно юная, вечно прекрасная, всем показывающая свою нагую красоту Дева-Заря!

Он всегда испытывал глубокую любовь к священной красоте Огня. Он любил каждый листок, каждую травинку, каплю воды в реке, каждый изгиб облака и реки. И, наверно, из-за этого в любом бою и поединке Рамалли не ощущал безнадежного ужаса перед смертью. Жизнь для него – мощный, щедрый к нему поток, наполненный любовью к прекрасной земле и ее обитателям.

Поэтому он не имел разрыва между душой и телом, развитием своей души и боевой жизнью великолепно подготовленного воина – то и другое любовно дополняло друг друга. Погружался ли Рамалли в отвлеченные размышления, внезапно захваченный ими, или в бою, сжимая в руках меч, погружал его в тело противника – для него в этом не было противоречия. Он ясно сознавал, почему в глазах брахманов и святых мудрецов выглядит преступным и невозможным убиение любого живого существа, но сам он не видел ничего плохого в столкновениях вооруженных людей – в их кровопролитной борьбе друг с другом. Бережное сохранение жизни и ее жестокое обрывание – едины и прекрасны в составляющей мировой узор Игре-Лиле. Убийственный удар острия кинжала, вскрывающий тело и выпускающий кровь жизни, и прекрасное слово, точно определяющее Истину, по своему действию одного происхождения, равно прекрасны своей пронзительной отточенностью.

Каждый день и час Рамалли принимал, как щедрый и прекрасный дар Мира.

И все же Рамалли, этот высокий, темно-загорелый воин, доброжелательный и спокойный, с дружелюбными внимательными глазами, отличался от своих боевых товарищей, тупо обособленных от всего, кроме войны, и Рамалли уже осознавал это свое отличие. Воины вокруг него способны воспринимать только войну; словно животные, они даже не осознают себя отдельными личностями, – им незачем это. А Рамалли сознавал насколько неудержимо влечет его любознательность к каждому своему и чужому поступку, смыслу и значению дня и ночи, каждого попадающегося на дороге камешка. В родном селе он нередко беседовал со всеми уважаемым брахманом Вишнувиртой.

За свои 60 лет Вишнувирта полностью выполнил 4 предназначения человека. В юности – это изучение Вед, в зрелости – быть главой дома и семьи, затем отшельником постигать араньяки – толкования Вед, и, наконец, странствовать, отдавая накопленные знания ученикам. Брахманы считались самыми умными и уважаемыми членами общества.

Арии – «благородные» – тысячу лет назад пришли с севера на земли Ирана и Индии, и ныне их потомки населяли Индию – множество племен жило здесь со своими языками, обрядами, богами и легендами, и одновременно всех их связывала единая ведическая культура, живым словом постоянно из рода в род передаваемая учителями-брахманами сыновьям и внукам.

Роскошно яркая красота природы породила дивные сказания о богах, героях, мудрецах, – невиданный, ни с чем несравнимый размах воображения. Красочные представления и отточенные идеи наполняли сказания и философские системы Индии – от самых сказочных, до предела насыщенных буйной земной жизнью, до умопомрачительно сложных абстракций-идей, которым предаются в уединении своих лесных жилищ мудрецы-аскеты.

Брахманы хранили и развивали учение о существовании мира, бесчисленное число раз возникающего и разрушающегося в круговращении времени-Калы. Единому ритму рождения и смерти подвержено всё – от биения и пауз пульса до периода, составляющего бесчисленное множество лет.

Знатоки Вед утверждали:

– Жизнь нашего земного мира делится на 4 периода-юги. Самой первой и лучшей была Крита-юга. Сейчас уже почти три тысячи лет длится Кали (Черная) юга – самая худшая и последняя из юг. Человечество снизошло с высот совершенства Крита-юги к нашему времени всеобщего невежества и озлобления.

– Как любое существо, Вселенная вновь и вновь переживает цикл рождения, развития и смерти. Вечную тройственность бытия мы носим в своей душе. Эта триединность Бытия выражена в трех понятиях саттва-раждас-тамас: энергия созидания, энергия сохранения, энергия разрушения. Каждый процесс после своего начала переходит в фазу покоя-равновесия, а затем его постигает разрушение, расчищающее место для начала нового творения, и этому круговороту подвержено всё в мире. Разрушение – это начало нового процесса, оно – свойство и основа каждой юности, необходимое человеку для сотворения чего-либо нового. Столь же необходим период равновесия перед началом нового цикла становления-разрушения.

Наиболее просто сотворение мира было выражено в легенде о том, как Агни-Огонь и Сома-Жертва образовали в водах Космического Океана яйцо – золотой зародыш мира, из его серебряной половины возникла Земля, из золотой – небо. Над всем этим миром стал царствовать Индра – бог, установивший порядок, а вместе с ним – многочисленные боги и богини.

Другие мудрецы считают, что движение мира, его начало, развитие и конец – это вселенский, символический танец Шивы-Рудры (Ревущего) – великого творца, хранителя и разрушителя мира, доарийского бога дравидов.

В другой, не менее красочной, поэтической и философской символике мир – это творение Вишну, восседающего на кольцах космического Змея Шеши. В конце кальпы (период существования мира) Шеша просыпается и сжигает обветшавший мир огнем своего дыхания.

Огонь («Вестник») занимал центральное место в народных и философских представлениях. Огонь священен, как олицетворение жизни, он – ее создатель, разрушитель и вечный хранитель. Огонь – это любое движение, изначальная форма жизни, ее начало, развитие и конец. Единственный из всех он – Джатаведас – «Знаток всех вещей».

В Индии рано возникло учение о перевоплощении души – частицы вечного огня, переселяющейся из одного тела в другое. Это учение развивалось сначала, как тайная доктрина, сокровенная от всех, но с течением времени оно стало доступно всё большему числу людей, ищущих знания о смысле жизни.

– Родители дают человеку лишь форму тела, а вселяющаяся в него душа, оживляющая его и покидающая в момент смерти, не знает гибели, потому что она часть Великой Вечности, – сказал Вишнувирта Рамалли, зашедшему к нему по пути на центральную площадку для воинских упражнений.

Брахман добавил, подчеркнув:

– Знай, твоя душа – частица вечного и великого огня.

Разговаривая, они сидели на пороге хижины, стоящей на окраине села.

Жаркая осень. Мирная послеполуденная тишина царила всюду. Едва слышно шелестела над ними листва деревца амалаки. Позади и сбоку хижины росла рощица гранатовых деревьев и высокое дерево манго. Густые ветви деревьев согнулись, увешанные плодами.

– Тщательно соразмеряй свои поступки и мысли с последствиями, – наставительно сказал брахман. – Не радуйся своему счастью и не горюй в несчастье, ибо то и другое лишнее в глазах истинной мудрости. – Он смолк и, погрузившись в безмолвие, устремил зоркий взгляд на дальние поля и извивающуюся по ним дорогу.

Рамалли, державший ножны с мечом на голых коленях, в свою очередь взглянул на группу всадников, показавшихся на въезде в село.

Вдруг сбоку он заметил подкрадывающегося соседа-приятеля – сквозь высокие кусты, осыпанные розовыми мелкими плодами, мелькнуло его светло-загорелое полуобнаженное тело. Далипур одним махом, точно тигр, бесшумно перескочил каменную изгородь и начал вдоль нее подбираться поближе.

Неуловимо легким движением вставая и с легким шелестом вытянув из ножен широкое, сверкающее, словно зеркало, лезвие меча, Рамалли двинулся ему навстречу: слегка пригибаясь, наклоняя плечи внутрь.

Готовые к нападению, они пристальными немигающими глазами выбирали уязвимые места для поражения. На груди Далипура ярко блестит амулет Шивы – покровителя мужской силы. Мгновение – и Далипур в прыжке взвился в воздух. Рамалли увернулся от обрушивающегося сверху разящего удара, мгновенным перекатыванием по земле направо избежал второго удара и, вскакивая, отразил третий…

Оба воина, делая опаснейшие выпады, то отступая, то вскидываясь в прыжках, кружились вокруг друг друга, словно в боевом танце. Демонстрировали лучшее боевое искусство, распространившееся по Индии с далекого южного Керала.

Старый мудрец поднялся и, взяв с собой зонт от солнца, вышел из тени хижины, и неторопливой, исполненной достоинства поступью, направился по тропинке-улице к храмику, укрывшемуся в густой роще разросшегося баньяна – наступало время принести бескровную жертву Огню.

А воины продолжали свой поединок: без устали метались на фоне изумрудно яркой зелени кустов и травы. Один – загорелый до темноты, другой – золотистый, как мед. Делая паузу, уравнивая дыхание, не сводя глаз, двигались друг против друга, выбирая лучшую позицию, а затем вновь обменивались неистово стремительными ударами хищно нацеленных мечей. Борьба на краю жизни и смерти. Смертельно опасная игра, словно вселенский, вечный и совершенный танец бога Шивы – Создателя и Разрушителя Мира.

Несмотря на изнеженный, томный вид, Далипур – воин кровожадный и свирепый, но сейчас их поединок – только игра. Оба сдерживали последние смертоносные движения; уловив просчеты-ошибки «врага», или делая убийственный выпад, издавали предупреждающий крик; возгласами радости отмечали замечательно-сильные и ловкие удары друг друга.

Индия.334 год до н.э.

Быстро прошло несколько месяцев, и в конце зимы – самое относительно прохладное время года – Дакшипатха отправил своих воинов по селам собирать недоимки. Урожай крестьяне собирают два раза в год – зимой и летом, – и его шестую часть обязаны отдавать правителю.

На въезде в очередное село, воины тут же разбились на группы и бросились обыскивать хижины и дворы. Из крытых травой жилищ высыпали многочисленные крестьянские семьи: хозяева с родителями, женами и детьми. Все они кричали и плакали. Рагхубир во главе группы, в которой был Рамалли, направил коня к первой хижине на своем пути, отрывисто велел хозяину:

– Грузи повозку зерном и вези Дакшипатхе!

Вскоре по всему селу поднялся переполох. Не слушая криков и слез селян, воины и их слуги рыскали всюду и тащили корзины с рисом, просом, фруктами: загружали ими повозки, самые предприимчивые шарили по домам и дворам и в свою пользу брали кувшин с молоком и всё, что на глаза попадалось.

У Рамалли не было желания рыться в поисках припрятанных крестьянских запасов и, поглядев, как другие это усердно делают, на беспокойном от тихой езды гнедом жеребце он поехал к центру села.

Его нагнали остальные воины, впереди – Рагхубир, недовольно ворчавший, что найдено мало запасов, и что селяне многое успели припрятать по укромным местам, теперь и не найдешь всё, что они спрятали.

Воины подъехали к деревенскому храмику. Окружавшие его высоченные тамаринды усеяла многочисленная стая тараторящих попугаев – их разноцветные перья выделялись на темной листве, точно яркие плоды. У подножия тамариндов виднелся домик под высокой крышей, с черной тенью узкого входа – местное скромное святилище, как обычно состоящее их двух комнат.

Рагхубир дернул поводья, направляя темно-рыжего коня к толпе собравшихся крестьян, крикнул, указывая плетью на святилище:

– Вы спрятали зерно там!

Староста выступил вперед и сказал:

– Господин, уверяю тебя, это запретное место, никто чужой не смеет входить в святилище нашего Бога!

Белобородые старики внезапно осмелели и заслонили дорогу воинам. Это возымело действие на Рамалли, и, спрыгнув с коня, он остановился, но Рагхубир без промедления ударил ближнего старика рукоятью плети по голове и велел воинам разогнать толпу плетями и ударами тупых концов копий.

Вместе с другими воинами Рагхубир немедля вбежал по двум ступенькам в храмик. Оттуда выскочили юноша и девочка: держа в охапку, прижимая к груди священные предметы, принадлежащие Богу, они бросились бежать по улице. Следом за ними появились воины, нагруженные тяжелыми корзинами. Рагхубир торжествующе крикнул воинам:

– Я так и знал, что эти дурни спрячут часть урожая под защиту Бога!

Но затем его лицо со сведенными бровями, с шрамом, извивающимся по щеке и лбу, вновь стало хмурым. Между тем староста, сев на траву возле ступенек, начал обвязывать разбитую голову тряпкой. Остальные крестьяне собрались вокруг него.

Младшие воины и слуги потащили корзины к повозке, а Рагхубир сел на своего огненно-рыжего, горячего коня – с белыми ногами, с ослепительными сполохами света в глазах. Проезжая мимо Рамалли, бросил ему упрек:

– Ты, что стоял здесь без дела? Жалеешь крестьян? Я всё скажу в отчете Алишпуру! – пригрозил он и поехал по улице.

Сбор недоимок продолжался. Сельчане могли только бессильно наблюдать, как воины шарятся везде и тащат всё, что под руку попадается.

Наконец, воины кончили грузить повозки всяким добром и поехали прочь из села. В конце всех Рамалли вел своего коня в поводу. Приятель Марури подождал его и с высоты своего белого коня указал на раненого старика и крестьян вокруг него.

– Они не соблюдают то, для чего рождены! Значит, должны быть наказаны! Почему ты не хочешь наказывать их? – с любопытством спросил он.

Рамалли не знал, как выразить владевшую им жалость и чувство несправедливости, что у бедных людей отнимают их последнее добро, и потому он молча сел на коня и направил его вслед за всеми. Поравнявшись с ним, Марури весело продолжал говорить:

– Мы защищаем крестьян и их поля, благодаря нам на их земле – покой и порядок, они трудятся без опаски, не опасаясь никаких разбойников и потому обязаны отдавать часть урожая радже.

– Смотря какую часть. У крестьян почти ничего нет, нынче – неурожай.

– Правитель велел, значит, пусть отдают. Правитель лучше нас знает, есть урожай или нет его! – весело сказал Марури.

Рамалли взглянул на него, удивленный, что Марури говорит убежденно и всерьёз, а не в шутку, хотя по своему обыкновению с веселым видом.

Почти месяц воины занимались сбором недоимок, и Рамалли стал свидетелем многих жестоких расправ и несправедливостей.

В начале весны вернувшись в родное село, он невольно заговорил об этом с брахманом Вишнувиртой и спросил: почему люди делятся на бедных и богатых.

Вишнувирта был уверен, что ничего особенного в общественном неравенстве нет, что так и должно быть.

– Крестьяне обязаны выполнять все обязанности, налагающиеся на них, и за всё это в следующей жизни они возродятся в более высокой касте, – пообещал он труженикам села и начал объяснять:

– Существует 14 миров высших и 14 миров низших. Совершенствование всегда ведет личность к лучшему положению и состоянию. Отсутствие духовного развития по кармическому закону неуклонно отбрасывает душу человека всё ниже и ниже в его падении. Всё преданное восхождению восходит и стремится к вершине, а все, отказавшиеся от него, спускаются в самые низшие слои мира.

– Могут ли все люди стать высокоразвитыми и равными друг другу? – спросил Рамалли.

– В эпоху Крита-юги все существа были совершенными. В наше время Кали-юги это невозможно, – отметил брахман.

– Люди низших каст гораздо многочисленнее нас, значит, путь самосовершенствования доступен не всем?

– Мы живем в мире, придуманном не нами. По единому закону живут боги, люди, демоны, животные. Благо ожидает всех преданных свету, приверженцы же тьмы ставят себя под непрестанные удары Кармы. Таков закон мира.

На худом бритом лице Вишнувирты – кожа темно-загорелая, сухая и морщинистая. Высокий и прямой брахман восседал под развесистой бакулой на скамье из дерна. В тонких, загорелых дочерна руках держал четки. Небольшие темные глаза в оправе чистых белых белков смотрели перед собой на мир зорко и строго. По пронизывающему взгляду, по прямой манере держаться, сразу видно что Вишнувирта сознает свое врожденное и благоприобретенное познаниями право повелевать окружающим миром.

Рамалли сидел перед ним на траве на поджатых ногах, пытливо и выжидательно смотрел на брахмана.

Перед хижиной проходила дорога, а за ней раскинулись поля. Посреди поля далеко видные всем росли три высокие, ширококронные ашоки в оранжево-красных цветах. Ашока —дерево прияка (приятная)! Увидеть ашоку – праздник для глаз и души. Недаром имя ашоки означает «беспечальная».

В небесной синеве таяли по утреннему розовые, пышные облачка. За полями у подножия южных гор ярко белеют и розовеют леса, охваченные безудержно красочным цветением весны.

Рамалли сказал, что в окрестных городках слышал беседы шраванов – мудрецов, критикующих деление общества на варны, толкующих о несправедливости власти раджей и брахманов и их претензий на непререкаемую власть.

Глядя перед собой вдаль, Вишнувирта уверенно сказал:

– Кастовый строй Индии подобен крепко построенной пирамидальной башне, в которой каждый кирпичик имеет свое место. Стоит разрушить кастовую систему, и окружающие нас люди потеряют смысл жизни, станут бессмысленной толпой, не ведающей своего прошлого и будущего, словно стая обезьян будут обречены жить жалкой жизнью в сборе пищи и постоянных драках за нее. А в нашем обществе всё устроено с мудрой предусмотрительностью.

Все наши варны равны между собой в своем значении. Брахманы накапливают и передают мудрые познания из поколения в поколение, следят за правильностью обрядов-ритуалов, необходимых для гармонической связи людей с высшим божественным миром. Руководствуясь их мудрыми советами, кшатрии правят народом с помощью воинов, и под защитой царей и войска вайшьи – ремесленники, земледельцы, – живут согласно установленным правилам, мирно занимаются своими делами, и поэтому уже тысячу лет государства Индии процветают и укрепляются. Каждый человек среди нашего общества знает свое положенной ему по рождению место и живет согласно своему предназначению.

– Мне говорили, что в царстве Персии и в других странах вокруг нас нет нашего деления на варны. Почему в этих странах нет каст?

«Дваждырожденный» не взглянул на жадно ждавшего ответа Рамалли, глядел на дальнюю пестроту цветущих лесов. С непоколебимой уверенностью ответил:

– Деление людей существует везде и всюду. В мире животных, людей, богов, демонов всегда возникает иерархия – распределение по низшим и высшим достоинствам. Кроме этого, все окрестные страны имеют более короткую историю, чем мы, и поэтому официальная разбивка общества на касты просто не успела там закрепиться.

– Но зачем нужно это деление?

– В упорядоченном мире легче жить. Обычные люди живут будто в постоянном отупении, без всякого понятия о смысле того, что делают. Косная невежественная масса большинства народа должна подчиняться указам высших наставников и руководителей. Без этого государство не сможет существовать. Само движение мира по круговороту времени градирует всё существующее, ставя во главе сильных и умных, всегда ведущих за собой всех слабых и малоспособных.

– Но справедливо ли это деление? Шудры и вайшьи, не говоря уже о хариджанах (неприкасаемых) часто недовольны своим положением, испытывают свою униженность по сравнению с двумя высшими варнами. Им запрещено многое, что позволено и доступно нам.

На Рамалли пристально обратились блестящие и строгие глаза брахмана, они – точно завораживающие глаза змеи. Глядя в глаза Рамалли, Вишнувирта отчеканил:

– Люди рождаются в низших варнах не случайно! Свои предыдущие жизни они прожили скверно и недостойно, и за это законом Кармы ввергнуты в низкую жизнь трудящихся, нищих, калек и преступников. Те из них, кто пойдут путем очищения своей жизни, в своем будущем рождении воплотятся в лучшей варне, а иначе они будут вновь и вновь воплощаться из худшей жизни в худшую, ибо действие всегда влечет за собой противодействие. Те, кто ропщут на предназначенный им удел, те еще больше уродуют свои души и совершают все более низкие поступки. Подобное всегда тянется к подобному, грязь – к грязи, свет – к свету. Вот почему, все дела низших каст запретны нам: мы должны не обращать внимание на низших людей, не общаться с ними, ведь их злоба и зависть – заразительны и разрушительны для них самих и для окружающих их людей.

– Но люди испытывают зависть и злобу в любой варне. Среди наших правителей этого очень много.

Удивленный его словами брахман снова обратил к Рамалли темную, изрезанную морщинами, маску лица. Его острый взгляд скользнул по лицу воина, точно провел по нему черту прохладной кисточкой.

Вишнувирта был неприятно удивлен словами Рамалли, но, подумав, признал некоторую его правоту.

– Да, низкие желания и поступки могут проникнуть в любую душу – стоит лишь им позволить это сделать, но мы, брахманы, всегда готовы указать правителям на их ошибки, – с гордостью сказал он.

Тогда Рамалли спросил:

– Может ли человек родиться в неподходящей ему варне?

Вишнувирта отверг это предположение.

– Нет, этого не может быть. Законы Кармы всегда абсолютно точны, безупречно выверены во всем.

– Но какой смысл во всем этом? – спросил Рамалли.

Мудрец снова перевел на него взгляд и даже слегка отклонился назад, чтобы лучше видеть его лицо – молча, держа руки на коленях, сидел. Потом изрек:

– Вся наша жизнь, смерть, война и мир, – это создание и отображение глубинных процессов, видимых лишь посвященным в сокровенные тайны бытия. Всем же остальным людям все происходящее в их жизни всегда кажется непонятным. Лишь настоящие мудрецы прозревают истинный смысл явлений жизни и смерти. Всем остальным это не дано, – не без торжественности заключил брахман.

Рамалли понял, что Вишнувирта непоколебимо уверен, что настоящее знание доступно только избранным людям, – не таким, как простой воин, но Рамалли все равно был очень благодарен брахману, что тот снизошел до ответов на его вопросы.

Беседы с умными людьми он запоминал, их слова жадно вбирал в себя.

Множество сказаний, вер, философских систем наполняло жизнь людей по всей Индии, и Рамалли чувствовал, что смысл, истину можно найти, что она всегда существует для ищущего, стремящегося к ней человека.

В следующем месяце находясь в столичном городке, где Дакшипатха собирал все свои воинские силы, готовясь к походу на западного раджу-соседа, Рамалли в свободное время не уставал слушать диспуты разных мудрецов.

Бродячий аскет-шраман отвергал авторитет Вед и право брахманов на духовное руководство народами. Он решительно утверждал:

– Мы не в состоянии постичь смысл событий, происходящих с нами, потому что единого закона для всех нет! Боги живут по-своему, люди – по-своему. Иногда их миры совпадают и пересекаются, но не более того. Боги смертны, как и люди, и их существование тоже наполнено всякими позорными делами. Поэтому они не достойны нашего поклонения. Преклоняться перед ними не стоит. Человек ничем не хуже их.

Он смотрел в глаза заинтересованно слушавшего Рамалли, точно в самую глубь раскрытой души, видел, что его слова доходят до Рамалли, – словно при блистании зари семена готовно падают в вспаханные борозды поля. Они сидели в саду перед небольшим прудом, и шраман показал на лотосы, чьей прекраснейшей ало-розовой красотой они любовались.

– В одном цветке лотоса больше истины, чем во всех Ведах! Зримый нами мир – это открытая настежь Книга Мудрости. И каждый при желании способен ее читать. Давно уже, Рамалли, я не подчиняюсь ничьим чужим убеждениям, следую лишь своим желаниям и порывам. Душа каждого из нас – свернувшаяся в клубок Вселенная – вся целиком!

– Ты говоришь поразительные слова!

Бородатый и густоволосый шраман только белозубо и радостно рассмеялся на его удивление и продолжал излагать свои головокружительно смелые идеи.

– В своих прозрениях я постиг много удивительных тайн. Жизнь Вселенной проносится быстрее мгновения, вся Вечность – всего лишь без конца повторяющийся один-единственный миг! Нет ни добра, ни зла, ни жизни, ни смерти, ни тени, ни света – всё это жалкие выдумки людей. Существует лишь прихотливо вьющийся поток Лилы-Игры, пронизывающий весь мир!

Шраман без устали излагал свои идеи всем, желающим его слушать. Его убежденность в своей правоте производила сильное впечатление на всех слушателей.

Шраман прилагал много усилий постичь Время – он считал его творцом и двигателем всего мира. Он познакомил Рамалли с понятием Времени-Калы. Символ Калы – вращающееся колесо дней, ночей, лет, тысячелетий.

Время создает, хранит и уничтожает мир. Боги, люди и все другие создания – всего лишь жалкие рабы Времени, рабски подчиненные ему. Но те, чья душа, воля и ум – сильны, всегда будут отказываться подчиняться диктату Времени. Шраман считал себя таким человеком, он сам стремился обрести власть над временем.

Раньше он жил и на севере и на юге Индии, а теперь шел на запад, чтобы в горных пещерах в длительных медитациях и аскезе предаться постижению новых тайн.

Понятие Времени стало сильно занимать мысли Рамалли. «Понимаю ли я уже смысл окружающей жизни, или еще нет? – спрашивал он себя. – Зачем я живу, и почему всё именно так, а не иначе?»

Дакшипатха собрал, наконец, достаточное войско и в разгар весны внезапно двинул его на западное княжество. Блистая дорогими доспехами, украшениями и нарядами шла в поход разнаряженная конница. У воинов – тщательно ухоженные тела и волосы, стройные станы украшены ожерельями и поясами. За почти женственной, тщательной ухоженностью их тел и лиц – привычная кровожадность наполняет души.

Кроме конницы войско составляли боевые колесницы и многочисленная пехота.

Первые отборные части, руководимые дядей раджи, после полудня подъехали, палимые горячим солнцем, к переправе через Бетв. Синие речные воды текли меж берегов, усыпанных цветущими лесами и зарослями. Пока переезжали реку вброд, произошла задержка, но очутившись на другом берегу, отряды вновь быстро двинулись вперед и несколько йоджан (одна йоджана – около 12 км) двигались вперед без всякой остановки.

Следующие несколько дней войско продолжало стягиваться к излучине реки Чамбал.

Кругом – равнинные места, буйная зелень лесов с манговыми, коричными, гроздичными зарослями. Саловые деревья с целебной корой, сандалы с душистыми цветами и белой древесиной. Стоял месяц мадху (март), и бесчисленные цветы коврами покрывали землю и деревья.

Посреди всей этой красоты раджи и их воины занялись войной и вели постоянные стычки.

Все окрестные правители гордо именовали себя царями, хотя владения их часто можно было окинуть одним взглядом.

Главное сражение произошло на приречной равнине за два дня до полнолуния месяца мадхава (апрель). Противник Дакшипатхи – раджа Харидатта из известного рода Маурьев, когда-то бывших царями древнего царства Аванти. Он выставил в бой всех своих воинов и нанял слонов у своих северо-западных соседей за рекой Чамбал.

Сражение началось с утра. На глазах своих правителей воины сражались охотно.

Пущенные вперед слоны Харидатты смяли первые ряды лучников, но завязли в середине пехоты. В это время помчавшаяся в обход конница Дакшипатхи громила правый фланг врага – теснила его в топкие прибрежные места, – но затем раджа отозвал конницу на помощь своему центру.

К вечеру войска разошлись на прежние позиции. На несколько дней завязался спор о победителе. Тогда призвали судьями уважаемых местных брахманов, и после недолгого обсуждения те решили, что битву выиграл царь Харидатта.

Дакшипатха отступил, но вскоре по дороге домой он и его военачальники, недовольные исходом похода, решили напасть на земли южного соседа. Предлог для нападения нашли в том, что здешний князь, проводя жертвоприношение во время прошлогоднего Осеннего праздника, своими неумелыми действиями оскорбил богов и брахманов. Придрались к этому и в тот же день вторглись, разоряя села и угоняя стада.

Царь Видохья, не растерявшись, ответил тем же: направил свои отряды разорять земли грабителя Дакшипатхи. Всё выходило по древней мудрости: «Ты идешь, завоевываешь земли врагов, враг приходит, завоевывает твои земли».

Всё лето с переменным успехом продолжались стычки.

После разгрома второй части войска Дакшипатхи Рамалли, раненый в руку и оставшийся без коня, убежавшего вместе с отступившей конницей, был вынужден в одиночку пробираться к своим. В обход дорог шел по краю зарослей, густо растущих вокруг озера, чья гладкая вода ослепительно сверкала под солнцем. Было жарко, но Рамалли не снимал доспехи, прикрывавшие его грудь, спину и живот. На нем – перевязь с мечом и кинжалом, а набедренной повязкой Рамалли затянул рану – чужое острие копья остро проскользнуло по его по левому боку, задев ребра. Ранка – неглубокая, и легкий воспаленный жар, наполнивший тело, порой даже чувственно приятен Рамалли.

Ночью перешел поле риса, на краю его улегся в борозду. Его воспаленному телу приятна прохладная, сочащаяся влагой земля. Погрузился в забытье.

Очнулся под утро, когда начинался рассвет, и впереди за равниной и за озером обнаженная Заря-Ушас всем показывала свою сияющую, девственно свежую красоту. Привстав, опираясь на правую руку, Рамалли радостно-приветственно улыбался ей.

Начался новый день. В рощице радостно щебетали птицы, прозрачное небо словно таяло, поднимаясь в высоту. Вся картина мира вокруг сияла дивной красотой, словно поэма, исполненная невероятно сильного смысла и значения.

Рамалли поднялся на ноги. На пропитанной влагой почве остался темный след – ночью кровь просочилась из раны. Машинально он подгреб на пятно землю, прикрывая кровь. С высоты своего роста оглядел местность – ни одного человека не видно. Направился к зарослям, темной полосой протянувшихся к северу и вскоре достиг их.

Это был негустой лес с красными сандалами и акациями катеху. Берега речки, текущей посреди леса густо поросли темноствольными тамалами. Очутившись под их сенью, Рамалли встал на колени и с привычной неторопливостью и не жадностью напился воды, одновременно не теряя внимания ко всем звукам вокруг: перекличке птиц на вершинах крон, тихому журчанью затененной протоки. Оттолкнувшись ладонями от влажной земли, встал, сгибом локтя вытер мокрое от пота лицо. Слегка затянувшийся порез на ребрах, теперь больше, чем вчера, томил его ноющей болью.

Пошел вдоль речки и вышел на тропинку, где на водопой ходит скот, по ней направился к восточному краю леса, где должен находиться дозорный отряд одного из военачальников Дакшипатхи. Двигался, пригибаясь под ветвями деревьев и кустов, придерживая их или отводя рукой в сторону. Жаркое безмолвие царило вокруг, лишь пересвист всё замечающих птиц сопровождал Рамалли. Тонкая и длинная змейка показалась из травы. Он подождал, пока священное животное переползет траву – змейка неторопливо извивалась желто-зеленой лентой. Любовался гибкостью ее движений и яркостью раскраски. Вновь пошел дальше.

На небольшой полянке увидел большие белые цветы: густо осыпали они заросли высоких кустов и словно ослепляли взгляд своей кричащей яркостью. Полюбовался этой слепящей белизной. Белый цвет поэты считают бесстыдным: ведь он примет на себя любую краску, всегда готов перекраситься в любой цвет – но, чтобы там не говорили поэты, цветы все равно казались Рамалли волшебно прекрасными.

Пошел дальше и вскоре за ближними деревьями на лесной опушке стали видны шатры военного стана. Возле тропы стоял дозорный, он предостерегающе свистнул и натянул лук. Рамалли окликнул его, подходя. Теперь он вновь был среди своих.

Утром отряд снялся с места и направился в сторону Красного Холма. Рамалли находился в одном из передовых отрядов пеших воинов. По обе стороны дороги стенами зеленели высокие кусты и травы. Внезапно из засады выскочили вражеские воины и набросились на небольшой отряд. Не давая окружить себя, воины отбивались. Пыл нападавших вдруг ослаб, и они вновь скрылись в зарослях.

Воины смогли перевести дыхание, а затем, неся с собой раненых, вновь поспешили на соединение с основным войском. Выйдя на большую дорогу, быстро двигались по ней и после полудня были уже вблизи Красного Холма.

Навстречу им по небу стремительно надвигались черно-синие, погромыхивающие тучи, и вскоре они обрушили на землю бурный ливень со слепящими молниями и грозными раскатами грома.

Ливень мутными потоками воды соединил небо и землю.

Первая после летней жары гроза громовым шумом и сверканьем молний возвещала, что на смену палящей летней жаре пришел сезон дождей.

Хлынувший дождь радовал воинов, как знак окончания похода. Они укрылись под высокими и раскидистыми кадамбами. Откликаясь на хлынувшую с неба влагу, кадамбы вдруг расцвели – все разом ощетинились пушистыми, оранжевыми шариками цветов.

Дождь еще не кончился, а воины уже зашагали дальше. Шли, положив копья на плечи, или опираясь на них, скользя босыми ногами по мокрой земле, с разливающимися всюду потоками и лужами. В зеркалах воды отразилась быстро светлеющая небесная бирюза.

Вскоре отряд присоединился к войску раджи. Утром Рамалли вновь вошел в состав отряда Алишпура. Нашелся и его конь, после боя прибежавший к своим. Рамалли звал своего гнедого коня Пратамукута – Увенчанный Блеском.

Дакшипатха завяз в войне, как оса в меду, или как осел в болоте; терпел поражение за поражением. Ньяса – его дядя – начал подговаривать военачальников отстранить его племянника от власти, но Дакшипатха сам вдруг умер, проболев три дня острой лихорадкой. На общем военном совете военачальники решили немедленно прекратить бесполезную войну с Видохьей. Ньяса, временно ставший во главе войска, не стал возражать. Он был обескуражен внезапной смертью своего племянника. Взяв тело Дакшипатхи, он поспешил домой впереди всех, чтобы устроить похороны.

Весть о мире сразу разнеслась среди воинов. Все были довольны, что война кончилась замирением. Сразу стали собираться домой.

Через два дня пути утром отряд Алишпура приближался к переправе через Бетв. Восток впереди призывно алел. Рамалли мечтательно смотрел на разгорающуюся зарю. Всегда больше любил розовотелую Зарю, чем пронзительный, пронизывающий жаром зрак Сурьи-Солнца.

Утро – любимое время дня. Вот и сейчас нагая богиня Ушас всем показывала свое сияющее розовой юностью тело, разодрав черные, усыпанные звездами покрывала ночи. Ушас – вечно прекрасная Солнечная Дева, открывающая дорогу новому дню, старящая мир людей на еще один день.

Рамалли, Марури и Шарад, как обычно, находились рядом. Всадники ехали молча, лишь Шарад беззаботно посвистывал под дружный топот конских копыт. Все в отряде знали: сегодня к вечеру или завтра утром будут дома.

Вскоре подъехали к переправе. Вода в речке поднялась после недавних ливней. Слуги начали искать брод и распугивать крокодилов, лениво лежавших у воды. С другого берега приплыла лодка, полная весело шумевших крестьян.

Рядом с отрядом воинов ждала своей очереди сесть в лодку группа бродячих артистов и танцоров. Рамалли проследил за восторженным взглядом друга и увидел красавицу-танцовщицу с тонкой талией, с гибкими широкими бедрами, во всем подобная храмовой статуэтке Богини.

Черные длинные косы, перевитые украшениями, уложены в сложную прическу. Сильные бедра, маленькие ладони и стопы. Гибкая, как змея, и сильная, как пантера, красавица всем позволяла любоваться собой. Ароматное, ярко-красное соцветие ашоки словно пылало в ее черных волосах.

Ее черноглазая, черноволосая красота врезана в яркую глазурь неба и текучую синеву реки, точно драгоценная картина.

Рамалли, как и все, смотрел на красавицу, и от чрезмерной красоты этой женщины ему было почти больно. Точно от солнца хотелось заслониться рукой. Острое радостное предчувствие своего предстоящего впереди счастья и горя, жизни и смерти…

Марури толкнул его локтем в бок.

– Что, понравилась?

– Да! А тебе?

– Еще как! Она будто луна, сверкающая в полнолуние! Опьяняющая чаша вина! Хотел бы я, чтобы она сверкала в моем доме! А ты?

Рамалли, не отвечая, гладил широкую, сильную шею своего гнедого коня.

– Я бы тоже хотел! – воскликнул Шарад и тут же огорченно осекся, добавил: – Но…

Воины вокруг него невольно расхохотались, зная: дома Шарада ждет очень ревнивая женушка, не позволяющая ему и взгляда бросить на всех других женщин, кроме себя!

В это время лодка с артистами отплыла от берега, а передние ряды отряда начали входить в реку.

Дожидаясь своей очереди, Рамалли, Марури и Шарад придержали своих сильных, просящих движения коней. Воин позади них спросил друзей:

– Когда вернемся домой, что будем делать? Останемся служить у дяди Дакшипатхи?

Рамалли и Марури молча и согласно кивнули. А Шарад вдобавок к этому с недоумением пожал плечами:

– А иначе, что нам делать? Нам все равно кому служить, лишь бы он раджей назывался!

Перейдя речку, кони вынесли всадников на более высокий берег. За приречной рощей открылась взглядам широкая равнина. А за ней на юге синели горы Виндхья – обиталище богини Парвати. Горы были черно-синие из-за нависших над ними грозовых туч. Рамалли взволнованно смотрел на них, раздувая ноздри, вдыхая ароматы множества цветов и пахнущий дождем и речной влагой воздух.

После переправы конница продвигалась вперед до самого вечера и только тогда остановилась на ночлег, когда небо запылало гигантским, ярчайшим пожаром заката – такого же цвета, как оранжево-красный цветок ашоки, вплетенный в черные волосы красавицы-танцовщицы.

В начале сезона дождей вернувшись домой, Рамалли узнал о гибели одного из своих младших братьев: он служил в войске восточного правителя за рекой Кен и погиб в недавнем сражении. Рыдания и слезные причитания наполняли родной дом.

Прошло около месяца…

Рамалли стоял в боковом дворике, осененном знакомыми с детства чампаками – чуть-чуть шелестела их листва в знойно-влажном дыхании дня. Между беседкой и амбаром он стоял в узком проходе, поросшем ковром изумрудно-зеленой травы. Вокруг беседки кусты жасмина лили свой сладкий чувственный аромат. Белоснежные душистые цветы жасмина – любимые цветы Рамалли и его жены Нанданы.

С главного двора слышно, как старший брат учит своего подросшего сына владению мечом: доносились негромкий стук деревянных мечей, поучающие замечания брата и звонкий, веселый смех одиннадцатилетнего мальчика.

За стеной в садике играли дети, а затем среди голосов племянников и своего старшего сына Рамалли раздался голос его матери – Мадумати. Знакомые с детства, ласковые интонации ее голоса проникли в сердце Рамалли. Благодарный, он всегда помнил с какой неизменной любовью и добротой Мать относилась ко всем своим многочисленным детям, а теперь и к внукам. Со спокойным наслаждением вслушивался в напевный голос матери. Взяв на колени четырехлетнего внука Радмику и его сестренку Брамику, Мадумати стала напевать детям песню о великих героях Махабхараты – древнего сказания, слагаемого в Индии еще до того, как тысячу лет назад арии заселили здешние земли.

Обхватив затылок ладонями и сплетенными пальцами, и прислонившись спиной к прохладе стены, украшенной узорами бархатистого наощупь мха, Рамалли слушал пение матери и большими темными глазами глядел поверх крыши за село: там над зелеными купами садов красиво высились три пирамидальные ашоки, а еще дальше за равниной взволнованно чернели южные горы – предвестье грозы, наползающей на небо с запада – вот-вот, еще немного, и на все окрестные земли обрушится ливень, с шумом изливающий потоки воды, прекрасно грозно бьющий во все стороны слепящими копьями молний.

Зачарованно слушая задушевно ласковый голос матери, Рамалли благодарно сознавал, что во многом благодаря ей их большой род крепко спаян. Никогда в их многочисленной семье нет споров и криков. Все родные с любовью и уважением относятся друг к другу… Для всех родственников их дом – надежный оплот. И в то же время Рамалли впервые подумал, что привязанность к нему матери сильна, но не больше и не меньше, чем к другим ее детям: погибни он, как брат, в бою, Мадумати, конечно, погорюет, но все равно быстро утешится. У нее много детей и внуков, которым нужна ее ежечасная забота и ласка. Поплакав по нему, как по брату, Мать продолжит жить по-прежнему, вся в семейных делах и ласковых заботах о близких.

В ясности этих мыслей не было печали. Рамалли подумал об этом без всякой горечи, наоборот, чувствовал облегчение и утешение. Простая истина, что в семье все любят друг друга, но по отдельности мало что значат для всего Рода, утешала и успокаивала. Из-за его возможной гибели крепкий стержень семьи ничуть не ослабнет, и вместо него его сыновья и внуки продолжат жить и быть опорой семьи. Значит, сам по себе он не важен семье. Значит, ничего не привязывает его к родным…

И Рамалли продолжал с удовольствием прислушиваться к знакомому с детства напеву, не сводя широко раскрытых глаз с грандиозной, черно-синей панорамы надвигающейся грозы.

Напев Мадумати подхватила ее старшая невестка, и теперь два женских голоса, красиво переплетаясь, дружно и негромко выпевали:

О, великий Аджадева, о великий Аджадева,

Ты превзошел богов в отваге и силе…

Вечером семья собралась в большом дворе на ужин. Нандана и другие женщины принесли кушанья: ячменные лепешки со сметаной, фрукты, молоко.

После ужина и омовения лиц, рук и ног все улеглись спать.

Ночь. Рамалли отодвинулся от заснувшей Нанданы, – осторожно, чтобы не разбудить ее, – и перевернулся на спину, глядя на лунный свет, ярко пробивающийся сквозь резную листву растений, заплетших решетчатый навес кровли.

Небо и земля были промыты недавним ливнем. Кругом царила тишина.

В ночных тенях и пятнах света он лежал без мыслей и ощущений, словно растворялся в окружающей черноте, не имеющей границ и очертаний.

Утром поехал в столичный городок проведать друга – Билхана-Лев в войске Варумана участвовал в походе на Уджайн и там был ранен в ногу.

Сразу за северной окраиной села темно-гнедой конь Рамалли, шедший широким плавным шагом, прошел по мостику над оврагом и вышел на дорогу, поднимающуюся на плоскогорье.

На жемчужно-розовом небе смутно белели узкие облачные полосы. Предрассветная песчано-розовая дымка покрывала все поля и окрестности.

Недалеко от дороги девочка-подросток, в накинутой на тело дырявой одежке, в сером платке на голове пасла осликов. В розовом тумане все ослики казались темно-коричневыми. Пастушка стояла с посохом в руке. Тонкие серебряные браслеты блестели на ее запястьях. Рамалли знал, что она из семьи гончара. Он придержал коня, спрашивая: цела ли боковая дорога после недавнего разлива речки и берегового оползня. И смело и доверчиво пастушка взглянула на него, отвечая, что дорога в порядке.

Внезапное сочувствие к жизни этой девочки охватило Рамалли. Он снял с руки золотой браслет и, наклонившись с коня, протянул ей, даря.

– Возьми! Это тебе подарок к твоей помолвке.

– Спасибо тебе, господин!

Поехал дальше. Сочувствие к жизни людей и вина, что он не может одарить всех радостью и счастьем, всё чаще охватывали Рамалли, и он ничего не мог с этим поделать.

В городке навестил друга, а затем вместе с Марури, его женой и сестрой отправился на другой конец поселения к своему троюродному дяде. Старший сын дяди и его юная жена нарадоваться не могли на своего только что родившегося сына. На праздник рождения первенца-наследника счастливая семья созвала всю родню и друзей, наняла много музыкантов, актеров, танцоров.

Рамалли подарил будущему воину дорогую перевязь, выложенную розетками из рубинов, а Марури – кинжал из знаменитой стали южных мастеров. Этот длинный кинжал называли садхикой – Дочь Меча. Воины постоянно применяли на практике самые разнообразные орудия убийства и знали все их преимущества и недостатки. По первому взгляду определяли настоящее оружие от подделок.

Веселые гости заполнили весь двор, и угощались щедро выставленными угощеньями.

Кулачные бойцы показывали свою силу и верткость, хоры певцов состязались друг с другом. Как томительные и веселые стоны звучали звонкие песни-переклички девушек и юношей.

Отведав праздничной еды и поучаствовав в общем веселье, Рамалли подсел к знакомому брахману – новорожденный воин является ему дальним родственником.

– Почему люди живут в страданиях? – уже не в первый раз задал он интересующий его вопрос и так же, как и от Вишнувирты, получил знакомый, уже не раз слышанный ответ.

– Людям нужно терпеливо сносить наказания за свои ошибки и преступления, накопленные в своих прошлых жизнях, ведь благодаря этому они заслуживают себе награду – лучшую жизнь в будущем.

– Существуют ли эти перерождения на самом деле?

Престарелый брахман наслаждался общим весельем, легкой прохладой дня и вкусными, сладкими и сочными фруктами, которые он неторопливо прожевывал на пошатывающихся зубах. Приветливо посмотрел в большие, с чувственным влажным отблеском глаза Рамалли. Терпеливо пояснил:

– Существа, достигшие высот духовного совершенства – такие, как боги и святые риши – прозревают, как свое далекое, предстоящее им будущее, так и свое прошлое существование, и поэтому, в отличие от нас, знают свои былые жизни – благодаря их прозрению нам и известно о перерождениях наших душ из одного тела в другое.

– Если моя будущая жизнь зависит от прежней, мне непонятно, как я могу отвечать за прежнюю жизнь, если я даже не помню ее, – пришло в голову Рамалли возражение.

– Наше невежество и наше незнание не имеют значения, – беззаботно отвечал премудрый старец, – за нас, Рамалли, уже всё решено, от начала мира до его конца все пути Вселенной расписаны заранее.

– Значит, я и кто-либо другой не волен что-либо изменить?

– Не бери на себя заботу об этом, сын мой, – посоветовал старец, благодушно наслаждаясь приятным часом жизни, – переложи ее на плечи Того, кто всё это сотворил и затеял. С великой мудростью устроены миры богов, ракшасов и людей, и всюду мудрецы управляют обществом, воины защищают его, две остальные варны питают и обслуживают. Белый цвет – цвет брахманов, красный – воинов, жертва коня и человека взаимосвязаны и равноценны, – с привычной поучительностью и напевностью произносил брахман слова посреди окружавшего их веселого шума.

– О чем это вы говорите? – весело спрашивал Марури, в тоже время с шутками отбиваясь-отмахиваясь от наседавших на него жены и сестры, влекущих его снова в общий хоровод.

– О перерождениях.

– Э, нам ли об этом думать, Рамалли! – воскликнул Марури, – Наше дело носить оружие и воевать!

Затем он вспомнил:

– Рамалли, я и забыл тебе утром сказать: наш новый раджа набирает войско для похода на Видохью! Скоро в поход отправимся! А теперь идем-ка в хоровод!

Веселый праздник завершился только поздно ночью.

На следующий день после полудня Рамалли пришел к дому правителя, окруженному большими садами.

Со смертью Дакшипатхи его династия пресеклась, и без того коротко правившая. Дядя Дакшипатхи рассорился со всеми и был вынужден стать изгнанником и уехать в соседнее царство. Новым правителем знать выбрала Атарангу, чей знатный род знаменит в округе, и чьи предки правили здешними землями несколько десятков лет назад. Атаранга – знаменитый воин, во время правления Дакшипатхи живший в царстве Магадхи на берегах Ганги, откуда родом его старшая жена. Участвуя в боевыхпоходах этого большого царства, он и прославился своими воинскими талантами и умениями.

Начальник стражи Рамир сказал Рамалли, что раджа желает лично знакомиться со своими самыми храбрыми воинами. Он предложил ему войти в отряд телохранителей раджи.

Крепкогрудый, с серьгами, свисающими до плеч, с многорядными бусами на груди, с жестким темным лицом, лоснящимся на скулах, Рамир бросил еще несколько слов слугам, которым давал распоряжения насчет приготовления к празднику, а затем сделал Рамалли знак следовать за ним. Они прошли внутрь просторного дома.

В небольшой квадратной комнате правитель, обнаженный по пояс, поджав ноги, сидел на высоких подушках низкого дивана, стоящего перед раскрытой дверью в цветущий сад, где по аллеям гуляли павлины. Из сада веяло душистым ароматом цветов и легкой прохладой осеннего дня.

Слуга мелкими шажками приблизился к порогу центрального входа и, колесом согнувшись, в поклоне коснулся лбом циновки пола.

– О, владыка! Твоего внимания просят Рамир и воин, пришедший наняться в твою свиту.

– Пусть войдут, – не взглянув в его сторону, велел раджа.

Рамир шагнул вперед, а Рамалли остановился у порога и по обычаю преклонил колени, приветствуя правителя.

Маска лица Атаранги с полуопущенными глазами хранила надменно незыблемое спокойствие. Обнаженный торс, шея и руки раджи, покрытые золотисто-коричневым загаром, столь разукрашены ожерельями и узорами золотого пояса, что на этом фоне на его коленях Рамалли не сразу заметил большую пушистую кошку светло-песчаного цвета. Кошка сидела на подогнутых задних и вытянутых передних лапках и, судя по некоторой неопределенности позы и рассеянному спокойствию взгляда, устремленного в сад, находилась в коротком промежутке между сытным обедом и блаженством послеполуденного отдыха. И, действительно, зверек начал умащиваться спать: улегся на бок, подобрав под себя пушистые лапки и сверху обернув их пышным, длинно шерстистым хвостом, и тут же прикрыл глаза, погружаясь в сладкую дрему.

Атаранга несколько раз коснулся кошачьей шерстки пальцами маленькой твердой руки – поглаживал прекрасное животное, затем повернул к Рамалли голову, увенчанную по черным длинным волосам золотой диадемой. В упор глянули его глаза – словно черная чистая вода, прозрачно блестящая в лунном сиянии.

– Подойди, – четким голосом велел раджа и спросил:– твой отец служил моей семье?

– Да, великий господин, Амирам, сын Васути служил в войске твоего отца 20 лет назад. – Рамалли не знал: стоит ли добавить, что 11 лет назад отец сражался на стороне Маурьев в большой войне северных царей и погиб в битве возле Ганги. Вместо этого сказал:

– Отныне я рад служить тебе, государь.

Раджа задал еще несколько вопросов и погрузился в молчание. Лицо его было полно благородного спокойствия. Чеканная золотисто-коричневая маска его лица приковывала внимание совершенством точеных линий и незыблемой уверенностью в своей власти над всем окружающим. Развитое тело Атаранги блестело точно полированный камень и, видимо, обладало каменной твердостью мышц. Он – один из самых лучших воинов в своем войске.

Охваченный благодарностью, что этот человек позволил ему приблизиться к себе, Рамалли невольно снова поклонился, и вновь устремил на раджу бесстрашные и доброжелательные глаза.

Из глубины дома приглушенный расстоянием донесся взрыв веселого смеха, а затем страстные и звонкие женские голоса затянули ритмично быструю песню – она зазвучала отдаленно и красиво.

– Мне нужны преданные воины, – по-прежнему четко и коротко сказал Атаранга и вновь повернул лицо к цветам, заканчивая разговор.

Рамир и Рамалли еще раз поклонились и вышли.

С этого дня Рамалли был назначен в отряд царских телохранителей.

Через несколько дней новый раджа предстал перед всеми горожанами на Празднике Осени. К толпе, собравшейся на дворцовой площади, он вышел в золотых украшениях, в золотом шелку одеяния. Впереди своей свиты и телохранителей стоял вместе со своими двумя сыновьями: мальчиками семи и восьми лет в воинских красных поясах, с маленькими позолоченными мечами и луками.

Атаранга на полголовы ниже Рамалли и других высоких воинов, но поразительное, врожденное сознание своей исключительности наполняет его, словно силой богов.

К нему подвели удивительно красивую белую лошадь с изящной маленькой головкой на круто выгнутой шее. Раджа сел на лошадь и, блистая украшениями и желтым шелком одеяния, проехал по улицам среди приветственного шума нарядно разодетых горожан.

Затем на площади началось праздничное гуляние.

Разряженные воины азартно принялись исполнять боевой танец. Блещущие украшения рук, ног, головных уборов и почти женственная красота их лиц лишь подчеркивали горячую силу их сильных развитых тел. За красотой и плавностью танца – свирепая и привычно кровожадная сила.

Воины разгорячились в танце. Их глаза жаждали вида боя, ноздри раздувались, словно ловили запах крови. Тела рвались в жестокий и беспощадный бой.

Но этой осенью и зимой военный поход не состоялся. Атаранга и Видохья заключили мир. Вместо похода в начале осеннего месяца читра (сентябрь) Атаранга отправился в священный город Варанаси, чтобы навестить своего тестя – князя, отца его старшей жены. Он хотел погостить у него несколько месяцев, а зимой вернуться домой.

Рамалли оказался среди сопровождавших его воинов.

По реке предстояло плыть недолго, поэтому лошадей взяли с собой. Четыре забитых до отказа корабля направились вниз по течению Бетва, а потом по синим волнам Джамны поплыли мимо берегов, заросших густыми лесами.

В центре переднего корабля под ярко-алым шелковым навесом восседал Атаранга. Себе на колени он положил любимый меч и иногда поглаживал обнаженное лезвие кончиками маленьких твердых пальцев. Чеканное лицо его почти всегда хранило выражение полного спокойствия, почти презрительного в своей надменности. Держался с неизменной и непринужденной свободой представителя высшей варны. Он – дваждырожденный, прошедший обряд «второго рождения» и в гордом сознании своего превосходства почти не замечал «низших» людей, с рождения призванных служить ему. Глядел поверх воинов и слуг, привычно повинующихся любому его жесту и слову.

Атаранга всегда полностью владел собой, что давало ему постоянную уверенность в себе. Сильный, как тигр, и умный, как брахман. Величавая неподвижность, в минуты боя сменяющаяся бешеной силой движений. Из всех царей и военачальников, виденных Рамалли, Атаранге больше всех подходило звание царя.

Среди окружавших его воинов – строжайшая дисциплина, без ведома своего раджи воины и слуги ничего сделать не смели.

Сплавлялись вниз по реке шесть дней до большого и знаменитого города Каушамби, затем четыре дня неторопливо ехали верхом по дороге вдоль левого берега Ганги. Здесь на огромной равнине царила полноводная голубая Мать Всех Рек и ее многочисленные притоки. А далеко за равниной находились невидные отсюда Гималаи, гигантской каменной и ледяной громадой, ограждающие Индию с севера.

В священном городе Варанаси находится прославленный храм Шивы-Всепобедителя. Первый раз Рамалли видел этот город 12 лет назад, когда приезжал сюда вместе с отцом и старшим братом. Теперь приехал сюда второй раз и очень рад этому. Это один из самых знаменитых и древних городов Индии и по преданию основан самим богом Шивой.

Город «Наси» (Отраженный божественный свет) раскинулся на берегу светло-голубых волн широко-струящейся Ганги, – с дворцами и садами, с каскадами вод, льющихся в бассейнах. Дворцы, точно горы, возвышались над роскошными садами. На берегу Ганги располагались многочисленные храмы с купальнями. Ни один другой город, казалось, не мог соперничать с Варанаси, даже персидский Персеполь, виденный Рамалли два года назад, по сравнению с ним был слишком мал и выглядел скорее, как Дворец персидских царей, чем настоящий столичный град.

В свободное время Рамалли отправлялся бродить по улицам и площадям. Мужчины, как везде в жаркой Индии, одеты лишь в набедренные повязки, а женщины – в длинных ярких платьях. Множество актеров, танцоров, мастеров кулачного боя. Устраивались бои петухов, баранов, быков, слонов. С древности популярна игра в кости – для нее строили специальные игорные дома, ею увлекались и знать и народ.

На улицах и рынках – множество проповедников своих вер и учений. Джайны, утверждающие исключительность над всеми своего пророка-кшатрия Махавиры Джины. Много сидхиков – последователей Будды Гаутамы, сына царя племени шакьев, и его учения, распространяемого в Варанаси и его окрестностях.

Недалеко от набережной на северном краю площади Рамалли остановился послушать одного из сидхиков. Рослый, с развитым телом Рамалли почти на голову выше окружавших его людей. Но взгляд у него – открытый и дружелюбный.

Сидхик громко, во всеуслышание говорил:

– Будда открыл путь освобождения спасения для себя и для всех нас! Наш учитель объявил общность веры и обычаев для всех людей и народов. Он отверг любую жестокость к людям и животным, он выступил против жертвоприношений животных и деления общности на варны и касты. Он объявил равноправие всех людей независимо от рождения и пола!

Невысокий круглоголовый сидхик говорил увлеченно и горячо, блестя черными глазами, быстрыми жестами тонких пальцев подчеркивая свои слова. Собравшиеся люди слушали его, а вдали за городом на горизонте между жаркой синевой неба и землей, точно бело-голубые громады Гималаев, мерцали белые облака в голубых тенях.

Индия.333 год до н.э.

После возвращения из Варанаси прошло несколько месяцев. Войн с окрестными царями пока нет, и всё это время с начала весны Атаранга провел в своей столице. Дома он целыми днями ничего не делал, пальцем не шевелил. Проводил время в тишине сада в тени беседки перед прудом с ароматными цветущими лотосами. Сидел или лежал в одной ткани, обтягивающей бедра, в широком золотом ожерелье на груди, с золотой диадемой над чеканно красивой неподвижностью лица. На коленях держал кошку или любимый меч. Несколько раз в день слуги приносили ему еду: не осмеливаясь коснуться своего господина взглядом, они приближались к нему, согнувшись колесом, и ставили перед ним подносы с едой и напитками. Уединение своего царя советники осмеливались потревожить лишь по самым важным делам.

Атаранга очень молчалив. Говорил редко и мало. Злые языки насмешников из его противников утверждали, что Атаранге нечего сказать, что, как и у его отца, в голове его пусто, как в тыкве-горлянке.

После захода солнца Атаранга укладывался спать в саду или на ночь уходил в покои одной из своих пятерых жен и десяти наложниц.

Непререкаемая власть Атаранги наполняла весь дом и сады. Лица даже низших слуг – важные, исполненные значения своего приближения в великой особе властителя.

Пьянящее цветение весны закончилось, в лесах и садах смолкли томные призывы кокилы (индийская кукушка), и настало жаркое лето.

Потом лето прошло, и настал сезон дождей. Полились освежающие ливни.

…Доносящиеся из дворцового сада мяукающие крики павлинов словно подчеркивали и усиливали безмолвие знойного полудня, погружали в сонное забытье. Всюду царит полдневная жара, и никого не видно на дворах и дорожках.

На траве в тени пышно резной листвы молодого дерева нима Рамалли лежал на животе, голову положив на руки, и смотрел на игру солнечного света в листве окружавших его деревьев.

Неподалеку возле больших тополей, окружавших конюшни, слышался голос бродячего сказителя, рассказывающего воинам и слугам о приключениях мудреца Ваджранги. Неугомонный Шарад вставлял свои шутки и реплики, потешавшие слушателей и сердившие рассказчика.

От нечего делать Рамалли вспоминал события прошедших месяцев. Он уже более полугода живет в столичном городке и столько же времени не был дома. Ничего в своей жизни ему не хочется менять. Служить у Атаранги ему нравится. Почетно находиться в числе воинов, приближенных к радже. И сытая жизнь, разнообразимая лишь боевыми упражнениями, вводила Рамалли в ленивое оцепенение, в блаженный покой. И все же внутренне он не был спокоен. Как тревожное громыханье и ослепительное полыханье грозы его неизменно волновало и манило яркое разнообразие жизни, всего, что он видит и слышит. Красота жизни и, то, что стоит за ней, влекли его.

….Глаза устали взирать на солнечное великолепие дня, и он уткнулся лбом в скрещенные руки, смотрел теперь в землю: там между травинок хлопотливо взад-вперед бегали два муравья: они без конца что-то перетаскивали, роняли и опять тащили. Пронизывая крону нима, солнечные лучи падали на голые лопатки, спину и ноги Рамалли. Ленивая тяжесть разливалась по телу, но нынешняя лень не беспокоила Рамалли, ведь через декаду дней, войско выступит в поход, и посреди движения он без труда стряхнет с себя одурь бездействия. Другое сейчас волновало его: ему вспомнился вчерашний разговор с молодым брахманом Йогешварой, с которым он сдружился и в свободное время часто навещал его, жившего в доме главного советника раджи.

Родом с берегов Наранды Йогешвара отказался служить местному царю, порицая его за недостойное поведение, и пришел жить в столичный городок Атаранги. Здесь молодой брахман стал известным толкователем Вед. Он занят тщательным изучением древних рукописей и делает к ним комментарии.

Йогешвара часто говорил о значимости строгих правил для каждого человека и всего общества в целом.

Всё индийское общество и каждую семью скрепляли многочисленные обряды: рождение ребенка, наречение ему имени, первое кормление рисом, первая стрижка волос, свадьба, рождение детей, похороны. Особенно торжественно отмечалось посвящение мальчика в свою варну – по своей значимости это событие считалось вторым рождением. За десятки сотен лет в индийском обществе выработалось множество правил общения.

– Все эти обряды и религиозные идеи не дают всем и каждому спокойной безбедной жизни, тогда зачем они нужны? – допытывался Рамалли.

– Обряды и правила общения дают нам ощущение защиты и устойчивости окружающего мира, так же как физические упражнения развивают в воинах непоколебимость воли, – отвечал пышноволосый и стройный, молодой брахмачаррин. Он верил без сомнений, что соблюдение правил и обрядов необходимы для большинства людей. Лишь мудрецы-отшельники, ставящие себя выше всех, способны игнорировать общество.

Рамалли перевернулся на спину, перелег на более прохладное местечко в траве – на переместившуюся в сторону тень от дерева, – согнутую в локте руку положил на лоб и глядел в голубое небо, пышущее ослепительным жаром-светом. Мир сиял, как драгоценный камень. Лишь когда Рамалли видел Красоту Мира, ему становилось легче жить. Но реальна ли эта красота? Или она всего лишь отблеск чего-то иного? Что присутствует за Майей-Иллюзией всего видимого?

Он закрыл глаза и невольно прислушался к словам сказителя, с красочной образностью повествующего о подвигах Ваджранги, и в такт словам перед закрытыми глазами невольно возникали яркие представления борьбы и подвигов, разворачивающихся на фоне красочных пейзажей Индии.

За пятнадцать последних лет Рамалли побывал во многих окрестных землях – от гор Виндхья до Варанаси.

Он любил эту жаркую землю глубокой и ровной любовью сына к своей щедрой и прекрасной Матери. Любил синие разливы могучих рек и извивы бесчисленных речек, горы, гордо возносящие короны своих вершин в небо, неудержимо буйную зелень лесов, слепящую красоту весеннего цветения, несравнимую ни с чем. И когда он слышал с детства знакомые и новые красочные легенды, то для него неразрывная с ними природа Индии сама представала дивной сказкой. Именно здесь души поэтов и философов, влюбленных в могучую красоту природы, порождали сказания о богах, тремя шажками пересекающих бесконечную протяженность Вселенной, и истории о мудрецах-аскетах, завоевывающих мировую власть подвигами неслыханного самоотречения и самообладания. Легенды о красавицах, одним своим взглядом сводящих с ума любого бога – даже самого творца Вселенной. Роскошно-яркая, безудержная в цветении природа сама подсказывала мысли о вселенском размахе битв, ведущихся между богами, о героях, отдающих немыслимо высокую цену за свою власть и любовь.

Сама природа словно творила и подсказывала дивные сказания о самом невероятном, духовном и телесном могуществе. Индия – сад наслаждений богов и арена их состязания. Заливаемая ливнем солнечных лучей или грозовым дождем, в опьяняюще густых ароматах цветения, в своей неистовой силе и расцвете она порождает в населяющих ее людях легенды о великой мудрости и великом могуществе, в тесном объятье в единую печать красоты сливает божественные, земные и нижние миры.

Только необъятно могучая и прекрасная природа могла породить представления о солнцеликих Адитьях – толпу сверкающих молниями сынов Рудры: в бурях и молниях мчатся они по небу, изливая потоки воды на землю; похождения несравненной и своенравной Урваши – вершине женского обаяния и силы! Богиня Кали – владычица жизни и смерти, вечно жаждущая жертвенной человеческой крови, и Лакшми – сокровище красоты, любви и счастья. Великолепные демоны и герои, непобедимые в своих поразительных победах и разрушительных поражениях.

Глубокая любовь к окружающей земле и ее красоте всегда поддерживала Рамалли, давала ему силу. Философские учения, которые он впитывал в себя и боевой путь воина одинаково сильно дополняли друг друга. К чему бы он не тянулся, это не нарушало его внутреннего равновесия, потому что он тянулся только к близкому себе.

Дожди закончились, и воины начали готовиться к походу. Гнедой конь Рамалли заболел, и он велел слуге отвести Пратамукуту домой, надеясь, что там он выздоровеет. А в поход он поедет на недавно купленном белобоком и кауром двухлетнем жеребце. Рамалли всегда ласково относится к животным, детям и женщинам.

В первый день месяца азвина войско выступило в поход.

Конница Атаранги впереди пехоты ворвалась в столицу восточного царства. Захват владений местного раджи был стремителен и внезапен. Толстяк Касива – потомок рода Каси – взгромоздился с помощью слуг на коня и поспешно бежал через задние ворота. Чужие воины ворвались в его дворец, разгоняя вопящих слуг и женщин, ища, ловя и убивая сыновей царя и его родню.

Атаранга подъехал к крыльцу на белой лошади, с гривой, хвостом и ногами выкрашенными в красный цвет – цвет войны. В сопровождении Рамира, Рамалли и еще нескольких воинов вошел в главный зал. Ему показали сокровища захваченной казны, а затем по обычаю захвата привели пятнадцатилетнюю дочь Касивы.

Царевна вошла, оглядываясь на разбегающихся служанок, не понимая, что такое случилось вокруг. Невысокая, с уже пышной грудью и широкими бедрами, с тоненькой талией, она держала в руках игрушку – золотую куколку. Украшенные золотой диадемой волосы ее были рассыпаны по голой спине шелковисто черной волной. Недоумение и удивление, были в ее больших, как у лани, глазах. Всю жизнь ее нежили, холили, баловали, и она даже не подозревала, что сейчас с ней сделают чужие и жестокие люди.

Рамир схватил ее и бросил на ковер перед Атарангой – она упала, точно лента, беззвучно и гибко. Ее темные, точно лишенные разума глаза, удивленно расширились. Рамир велел Рамалли:

– Придержи ее.

Сев на ковер, Рамалли сильными загорелыми коленями зажал девушке голову, а ее руки заломил на свои бедра и смотрел, как Атаранга – он не снял с себя ни диадемы, ни оружия, – разорвал тонкие шальвары царевны, обнажив юные и широкие бедра, и налег на ее тело. До этого изнеженное лепетавшая что-то, царевна вскрикнула от боли – может быть, первый раз в своей жизни. Рамалли почувствовал, как напряглось всё ее тело.

Он смотрел, как его любимый господин познает-оскверняет дочь Касивы, любовался ритмом его движений, почти бесшумным ровным дыханием; лишь в конце на лице раджи появились капельки пота. Но ведь они могли выступить и из-за жары. Поднимаясь, Атаранга поднял голову, и взгляды их встретились. В черных глазах раджи не было никакого расслабления, которое Рамалли знал в себе после порыва чувственности, соединяющего тела мужчины и женщины. И все же презрительно спокойная маска лица Атаранги словно слегка дрогнула – мгновенная беспомощность, казалось, мелькнула в его взгляде, брошенном из-под ресниц на Рамалли.

Подождав, пока слуга завяжет на нем пояс, Атаранга покинул зал. Теперь Рамалли пожалел рыдающую девушку – царевна перевернулась на живот и полза по ковру, хватаясь пальчиками за его густой мех, с залитым слезами лицом ничего не видя перед собой. Несмотря ни на что, девушка была прекрасна, точно неразумный зверек, походя обиженный прохожим человеком. Наклонившись, Рамалли погладил ее по голове и поспешил за Рамиром и другими воинами, а к царевне с воплями и рыданиями поспешила подбежать толпа нянек и рабынь, до этого заливавшаяся громкими рыданиями за порогом зала. Многие женщины принялись кричать проклятия вслед захватчикам, призывая все кары на их головы.

Привычно придерживая ножны двух мечей на боках, Рамалли выскочил на крыльцо, перед которым слуги держали коней за поводья, быстро сбежал по ступенькам и сел на своего коня, смотря на то, что творится вокруг.

Радже Касиве пришла поддержка – могущественный военачальник Карна-Кубджа прискакал с отрядом воинов, набранных из ближних сел, и с ходу во дворе дворца напал на захватчиков.

Слева яростно бились между собой отдельные группы пеших воинов. Дом справа горел бездымно-ярко, на фоне небесной синевы обвитый высокими полосами пламени. Пожар разгорался и был готов перекинуться на ворота и дворцовые сооружения.

Слуги усадили Атарангу на его белую лошадь, и он обнажил меч, во главе своих воинов бросаясь в бой.

Вслед за ним воины вскакивали на коней и вступали в сражение. Со двора бой перекинулся на площадь. Вскоре всюду среди улиц и садов завязались отдельные стычки. Лишь к вечеру отряды Атаранги отстояли захваченный ими дворец и выбили отряд Карны-Кубджи из городка.

Во время боя отряд Алишпура поредел, и Атаранга на время передал ему треть своих телохранителей. В их числе и – Рамалли.

Утром следующего дня отряды Атаранги принялись усердно прочесывать ближние селения в поисках Касивы и его приближенных.

Всюду в окрестностях запылали поджигаемые села, их жители бросали свои жилища и разбегались во все стороны, спасаясь, кто как мог.

Отряд Алишпура прискакал в обезлюдевшее село. Рыская всюду, воины сновали меж покрытых травой хижин. Узкие улочки густо заросли изумрудного цвета травой, а сами хижины окружали сплошные стены из зарослей и высоких деревьев.

На краю села Рамалли вышел на поляну, и двое воинов, в тени высокого нима сидевших на земле возле стены хижины, при неожиданном появлении Рамалли прервали оживленный разговор, вскочили на ноги, и, оскалив зубы, и с быстротой и рычанием тигров кинулись на него.

Несколькими стремительными ударами меча поражая-убивая первого, Рамалли пришлось одновременно боковыми ударами отбивать меч второго врага, нападающего слева.

Еще пара ударов, и второй воин тоже повалился вперед, будто споткнувшись, с остановившимся взглядом широко раскрытых глаз. Схватка вышла столь короткой и стремительной, что Рамалли даже не успел рассмотреть лиц воинов, лишь их руки и мечи мелькали перед ним в бешенной игре поединка.

Ему на помощь выскочили на поляну еще двое воинов. Все вместе они вбежали в хижину, но, увидев там лишь сбившихся в кучку испуганных женщин и детей, выскочили обратно на свист-зов начальника, собирающего свой отряд.

Раджа Касива ускользнул от погони и бежал к соседнему царю, и вскоре он сговорился с ним – своим бывшим заклятым врагом – пообещав за отвоеванное царство отдать часть своих земель. И через полмесяца на границе трех царств сошлись в бою войска Атаранги и двух раджей-союзников.

Битва началась с раннего утра. Воины союзников упорно наседали на центр, где находился Атаранга с двумя отборными отрядами. К полудню ничей перевес не был достигнут, и Атаранга послал за подкреплением, но оно почему-то не подходило.

Бились в ожесточенной тесноте. Слышались тяжелое хриплое дыхание напряженных людей, яростное всхрапывание и взвизгивание разъярённых теснотой лошадей, звон сталкиваемых мечей и стук копий о щиты, прерываемые сдавленными или резкими криками злобы и боли. Яростный шум битвы порой напоминал ритм страстной до боли песни. Запах пота людей и лошадей, запах крови и нагретого на солнце железа.

На правом крыле группа всадников обороняла тяжело раненого зятя Атаранги. Алишпур велел половине своего отряда пробиться к ним на помощь. Рамалли, Марури и другие пробились туда и помогли вынести с поля боя зятя Атаранги, а затем вновь вернулись в бой.

Еще час бились без передышки, спасая друг друга. Не осталось ничего, кроме сражения. Всё это время Рамалли краем глаз видел, как слева в центре бьются Атаранга и окружавшие его воины. Наседавшие отряды союзников начали теснить и окружать их. Тогда, наконец, Алишпур, как главный военачальник правого крыла войска, велел начать отступление.

Перед Рамалли темно-смуглый, ослабевший от раны, воин с трудом, непослушными руками заносил меч. Рамалли вонзил острие меча глубоко ему в левый бок и, освободив себе путь, бросился пробиваться к Атаранге и его воинам. В тесном месиве битвы пробиваясь к радже, рубясь налево и направо, Рамалли видел, как мечи и копья врагов заносятся там все гуще, как в Атарангу со всех сторон вонзаются мечи…

Отбиваясь сам, Рамалли обрушил удар на голову воина перед ним, и в это же время в его правый бок сзади воткнулось широкое лезвие копья. А удар палицей по левой стороне шлема выбил сознание из его головы. Рамалли успел схватиться за правый бок, попытался повернуться… Он еще помнил, как начал падать на шею своего темногривого коня, но после этого наступил мрак – всё окружавшее застлалось наползшей со всех сторон вязкой тьмой…

Очнувшись и увидев над собой небо, по положению солнца не сразу понял, что без памяти пролежал на земле недолго – час или чуть больше, но вокруг всё изменилось: залитые кровью тела убитых воинов и лошадей в разных позах устилали землю. Поле боя было покинуто живыми людьми. Его каурого коня не было рядом: недавно объезженный, он еще не привык к Рамалли, и, вероятно, был рад вновь обрести свободу, и сразу ускакал прочь, бросив упавшего всадника.

Отдаленный шум боя доносился сразу с нескольких сторон: видимо, сражающиеся воины распались на отдельные группы.

Ни доспехов, ни шлема, ни двух мечей, ни длинного кинжала с рукояткой из слоновой кости, при нем не оказалось, только боевой пояс и ремни перевязей, украшенных золотыми розетками, перекрещивались на голой груди, залитой чужой и своей кровью. Плохо соображая, что ему теперь делать, Рамалли приподнялся, держась правой рукой за бок – загустевшая кровь уже еле сочилась.

Стоял и оглядывался вокруг – вся местность вокруг словно изменилась – он не узнавал ее. Впереди и справа бугристые холмики скрывали от него происходившее там побоище – судя по шуму, оно было немноголюдное.

Слева за пронизанными солнцем рощицами и поднявшимися клубами пыли тоже слышались крики людей и топот коней. Поодаль сбоку более густые заросли ярко зеленели по пологому склону холма. Густая желто-зеленая трава окружала его подножие.

Земля, по которой, спотыкаясь, пошел Рамалли, была размокшей от крови и взрыхленной конскими копытами.

От сильной кровопотери из бока, а особенно из руки, слегка кружилась голова, но раны не были слишком глубокими. Острое жало копья разворотило ему мякоть правой руки, а затем между железными пластинами доспеха сзади-сбоку пробило ребра насквозь, по счастью не задев легкие.

На боль от ран Рамалли привычно не обращал внимания, и прежде всего, еще не совсем придя в себя, машинально наклонился, чтобы взять первый же, попавшийся ему под ноги меч, но левой рукой едва приподнял оружие, как тут же выпустил рукоять из ладони, едва не смеясь над своим бессилием – его ослабевшая рука совершенно не может держать оружие. Но все же он вновь взял меч и кое-как затолкал его в ножны. Наощупь поискал на поясе длинный кинжал, но видимо воспользовался им в битве.

Проковылял вперед несколько десятков шагов и с более возвышенного места ему стало видно, что впереди по полю шныряют вражеские воины, срывая с убитых оружие и украшения. С отяжелевшим телом и бессильными руками Рамалли не мог сразиться с ними. Правой рукой он не мог двинуть без острой боли, левая тоже была бесполезна.

Прятаться, как мышь, в зарослях или густой траве и ждать унизительной смерти, когда его обнаружат и умертвят, он не желал.

И Рамалли стоял во весь рост в предельном спокойствии и с проясненным взглядом.

Уже несколько раз за годы разных войн, Рамалли не имел выбора и ждал своей гибели в мужественном бесстрашии.

Осознанная смелость перед смертью всегда жила в душах воинов – их наполняла уверенность в благе смерти, обретенной в бою. В прошлых и настоящих битвах постоянно гибли их предки, деды, отцы, братья, и потому воины не видели особенного несчастья в своей собственной гибели. Их души постоянно лелеяла и утешала мысль, что прекрасная цель их жизни – это погибнуть в бою, как погибли их родственники и друзья, как погибнут в будущих битвах их еще не выросшие дети, внуки и правнуки. Все воины рождены для этого: убивать и быть убитыми.

Поодаль возле склона холма тек широко и мелко разлившийся ручей, до самого своего дна прогретый жарким солнцем. Вокруг ручья возвышались кусты дхавы, густо осыпанные пурпурными цветами, а между Рамалли и ручьем красовался весь в цветах душистый куст жасмина, и красота и чистота его отрадно белеющих цветов сейчас была почти болезненна для глаз Рамалли. Рамалли не мог сейчас наклониться и вдохнуть аромат жасмина, но невольно подступил поближе, чтобы быть возле красоты любимых цветов.

В это время из-за рощицы появилась группа всадников. Их военачальник, опустив поводья и небрежно покачиваясь, ехал на светло-золотистой молодой кобыле с черной гривой и хвостом. Точно разбойник или ракшас, главарь до самых глаз зарос жесткой щетиной черной бороды, густо торчащей по сторонам его темно-загорелого лица.

Воины, до этого собиравшие добычу и приглядывавшиеся к Рамалли, теперь указали главному всаднику на раненого чужого воина. Главарь и сам увидел его, но сначала сделал вид, что смотрит по сторонам, а затем вдруг уставился на Рамалли, ткнул в его сторону плетью, зажатой в руке, и повелительно заорал:

– Эй, ты, подойди сюда!

Рамалли обошел куст дхавы и подошел к чужим воинам. Главарь отряда слегка свесился к нему с коня, его масляно-темные глаза бегали по сторонам, шныряя вокруг лица Рамалли, а потом он прямо уставился ему в глаза, громко похвалился победой:

– Наш раджа Касива уже снова в своем дворце, он – вновь наш владыка! А ваш Атаранга бежал прочь! Мы вас всех перебьем! Мы – воины Карны-Кубджи, мы – непобедимы, мы выкупов за жизнь не берем, мы своими и чужими жизнями не торгуем! – гордо заявлял он.

Рамалли на это нечего было сказать. Он ждал, что будет дальше. Достойное, смелое спокойствие воина понравилось главарю. Его широкое, грязно-потное лицо раздалось вширь от улыбки. Он хотел еще что-то сказать, но вдруг с воплями на них вскачь налетела группа каких-то всадников, и все конные и пешие «непобедимые воины» бросились бежать врассыпную, а всадники помчались вскачь дальше, преследуемые по пятам другой вопящей конной группой.

Рамалли остался стоять между неистово мчащимися в погоне всадниками – с бешенной быстротой мелькали вокруг него крупы коней и силуэты всадников; один из них, проносясь сзади, взмахнул мечом, чтобы на всем скаку срубить Рамалли, но концом острия лишь рассек ему мускулы спины. Дернувшийся Рамалли ощутил мгновенную боль от левого плеча до правого бока, и оглянулся вслед ранившему его всаднику, провожая его взглядом больших, чуть печальных глаз на спокойно сосредоточенном лице.

Всадники вихрем пронеслись по поляне и скрылись за зарослями. Рамалли вновь остался один. Он подошел к ручью, с трудом наклонился и смочил водой запекшиеся, не размыкающиеся губы, а затем выпил несколько глотков воды. От горячего блеска воды его затошнило, и, как от режущей боли, смыкались глаза. Подобранной тряпкой кое-как завязал бок и спину и по следам проскакавшего отряда двинулся в обход холма.

Поднявшись на бугор, определил в каком направлении идти к знакомым местам. Вскоре он дошел до края леса, вдоль которого смог выйти на дорогу, ведущую к своим. Все его раны начали сильно болеть, тело бросало то в жар, то в холод.

Вскоре он добрел до знакомого села. Сельчане сказали:

– Раджа Атаранга погиб – недавно наши воины проезжали здесь и везли с собой его тело – он весь был изранен.

Рамалли закрыл глаза ладонями, заслоняясь от ослепительного сиянья дня.

Да, провал похода оказался полным, войско было разгромлено, много воинов убито и ранено, и сам Атаранга, как и многие, окружавшие его телохранители погибли смертью настоящих воинов.

Сельчане повели Рамалли в лес, где живет отшельник-целитель.

Он восседал посредине поляны. Не страшась обрушивающегося сверху полдневного зноя, сидел на пьедестале своих скрещенных ног в позе лотоса – ступня левой ноги лежит на развернутом правом бедре. Худой и несгибаемо прямой. Его длинные черно-седые волосы были собраны в тяжелый узел на голове. Густая борода свисала до живота.

Мудрец устремил просветленные черные глаза на Рамалли и дружественно улыбнулся ему.

Из покрытой травой хижины вышла ученица и помощница отшельника: высокая девушка с толстой черной косой до пят, в бледно-розовом одеянии с темно-розовой каймой по краю подола. Она тут же подошла к Рамалли и начала внимательно разглядывать его раны на боку и руке; едва касаясь, провела по ним тонкими чуткими пальцами. Выпрямилась и, глядя ему в глаза с состраданием, которое столь прекрасно в женских глазах, сказала нежно звенящим голосом:

– Мы поможем тебе, воин! Твои раны не столь опасны, как выглядят!

Рамалли почтительно наклонил голову перед девушкой, покоренный ее стремлением немедленно помочь ему.

– Я знаю. Я благодарен тебе, сестра!

Девушка скользнула в хижину, поманив Рамалли за собой. Он очутился в прохладной тени и по знаку девушки улегся на травяное ложе. Его голова раскалывалась от боли, все мысли туманил жар, а по груди и спине ползал, разливаясь все шире, ледяной озноб.

Помощница святого риши начала готовить целебную мазь, обмывать раны Рамалли и накладывать на них лекарство. По черным, гладким волосам девушки скользил яркий зеленоватый отсвет, в больших и прекрасно удлиненных черных глазах блестел огонек сосредоточенного внимания. От ее бережно прикасающихся, удлиненных ладоней струилась успокаивающая сила.

Снаружи слышались почтительные голоса крестьян, благодаривших своего лесного покровителя за помощь в ниспослании обильного урожая. Они поставили перед отшельником корзину с подношениями и цветами.

Поверх мази наложив повязки из длинных полосок льняной ткани, девушка с удовлетворением оглядела дело рук своих и еще раз нежно и сострадательно улыбнулась в глаза Рамалли – в тени хижины блеснул белоснежный сполох ее улыбки. Белизна ее белков – точно белые цветы, виденные Рамалли после боя – это было совсем недавно! – но казалось, минула уже вечность. Он закрыл глаза, позволив себе, наконец, погрузиться в забытье лихорадки, стремительно отдаться ее тяжелому знобящему жару, будто удлиненным, удивительно нежным ладоням ученицы отшельника…

Когда он очнулся, было утро или вечер – косые, тепло-жаркие лучи солнца пронизывали сплетенную из ветвей стену, но Рамалли не мог определить с какой стороны они светят: с востока или запада.

Нечто приятно-теплое лежало на его левой руке и левой стороне груди. Пальцами правой руки нащупал тугие, сухо-теплые переплетения, и не сразу понял: это спящие змеи свернулись кольцами на его груди и сбоку тела – спят. В семье Рамалли тоже держали ручных змей и прикармливали диких: в праздничные дни женщины обязательно ставили угощение с рисом перед их норами.

Он лежал на спине, вытянувшись всем телом, боль в ранах почти не ощущалась, и заливавшее его бессилие было странно приятным ему: не хотелось двигаться ни телом, ни мыслью. Блаженное расслабление наполняло его. С наслаждением вдыхал пахучий запах свежей травы пальмарозы, окружавшей его, затем вновь погрузился в забытье – сознание ускользало от него, точно лодка, увлекаемая водами Ганги, легко уплывает в море…

Громко-звонкий щебет множества птиц наполнял лес.

Пользуясь радостной свободой движений почти выздоровевшего тела, Рамалли быстро прибрал травяное ложе, чистой повязкой из куска льняной ткани обвязал бедра, надел на плечи и грудь перевязь с ножнами – под его левой рукой пристроился чужой меч. Все это еще вчера было тщательно вычищено и вымыто им. И оглядев себя, нагнувшись, вышел из низкого проема хижины на жаркий свет дня и, подойдя к отшельнику, сидевшему на охапке травы, преклонил перед ним колени, прощаясь.

Покорный зову своей души, мудрец давно живет в лесном уединении и, отрешенный от всего мира, предается аскезе, в долгих размышлениях и медитациях оттачивая свое постижение Истины, проникаясь единением с Высшим и Единым.

Иногда он и две девушки – его ученицы – оказывали помощь в лечении приходившим больным крестьянам или путникам. Девушки жили в ближнем селе; высокую, нежноголосую, звали Дамияна, вторую – Радхика.

За декаду дней Рамалли преисполнился глубокой признательностью отшельнику за беседы с ним и его умные советы.

Мудрец учил Рамалли проводить время в медитации, дающей просветленность сознанию, учил правильно направлять потоки энергии в теле для скорейшего выздоровления и лучшего заживления ран.

Сейчас в четвертый день нового лунного месяца Рамалли готов покинуть лесное жилище.

В своей несгибаемо-прямой и недвижной позе, мудрец был погружен в высокое отрешение от всего мира, его полузакрытые глаза были устремлены вглубь себя, а губы изгибала улыбка внутреннего удовольствия. Тем не менее, он почувствовал присутствие Рамалли и из непостижимо далеких глубин своего отрешения вернул свое сознание на лесную поляну. Отрадно просветленными глазами взглянул в глаза Рамалли, поднявшего к нему свое слегка крупное лицо.

Вокруг них в игре солнца и зеленых теней сиял лесной день. В неугомонном звонкоголосом щебете птиц звенела пьянящая радость жизни.

Словно из далекого далека, светлым взором глядя на Рамалли, мудрец произнес своим ровным, всегда безмятежно звучащим голосом:

– Приходи вновь ко мне, сын мой. Не воюй больше. Твоя душа отказалась от кровопролития.

Слова эти, точно прохладная струя ветерка в дышащем зноем дне, проникли в душу Рамалли вместе с пением птиц и сиянием света. Вошли в него, точно сверкающий меч погружается в сделанные специально для него ножны.

– Я хочу вернуться к тебе, святой отец, но… – Рамалли запнулся, охваченный противоречивыми мыслями и желаниями.

Он перевел взгляд на игру солнечных пятен на траве возле своих колен, захваченный раздумьями о будущем. Если он сложит с себя оружие, откажется от пути воина, как отнесутся к этому его родные? На протяжении нескольких поколения почти все мужчины в его роду проводили в боях всю свою жизнь, воевали до самой своей смерти.

Удлиненные губы отшельника тронула легкая улыбка. Он снова закрыл свои наполненные светом глаза. Лучи солнца то освещали его лицо, то золотисто-зеленые тени скользили по его загадочно отрешенному лицу. В безмятежном спокойствии прозвучали его слова:

– Как начинается рассвет солнца, так неотвратимо приходит решение выбора. Ищущий истину обязательно придет к ней.

Рамалли согласно, еще ниже склонил голову, в почтительном поклоне коснулся лбом земли и, встав, быстро пошел по тропинке, вьющейся между деревьями. Шел выпрямившись, с развернутыми плечами. Солнечные тени скользили по его смуглому телу, неугомонный птичий щебет сопровождал его, будто радостно поющий хор.

На выходе из леса увидел высокие и ярко-зеленые стебли пальмарозы. Сильный и острый аромат этого растения всегда давал Рамалли особую свежесть восприятия, бодрость и ясность. И сейчас прежде, чем покинуть лес, он наклонился и глубоко вдохнул в себя сладко-пряный аромат листьев пальмарозы, а затем, уходя, посмотрел на тропку, ведущую вглубь леса, к жилищу отшельника – ему очень хотелось когда-нибудь вновь прийти сюда…

В столичном городке Рамалли присоединился к отряду Алишпура. Военачальники сплачивались вокруг младшего брата Атаранги, забравшего власть в свои руки, пока не подрастут сыновья убитого раджи. Между тем беглый военачальник Ньяса сговорился с царем Видохьей и готовил вторжение для отстаивания своих прав на престол – предстояли новые сражения, победы и поражения.

Рамалли прожил в городке полмесяца. Коня с оружием ему прислали из дома.

О Марури пока ничего не было известно, кроме того, что он попал в плен. Шараду в бою отрубили правую руку по локоть, и жена увезла его залечивать рану в Северное село, к своему отцу, известному лекарю. Шарад решил стать учителем воинского мастерства, ведь левой рукой он владеет не хуже правой. Союз друзей распадался, и с этим ничего нельзя было поделать.

Обновленная к Рамалли возвращалась его телесная сила. Но как никогда прежде, он отчетливо видел изменения в своем отношении к жизни. Все чаще ему представлялось бессмысленным подчиняться силе, заставляющей людей сбиваться в вооруженные стаи и насмерть биться друг с другом. Он смотрел на свои руки и уже не желал видеть в них оружие.

Настоящее вокруг – слишком знакомо ему, и не обещает ничего нового.

Становилось ясно, что наилучшее, что сейчас ждет его впереди: гибель в одной из битв, но все битвы уже не раз казались ему бессмысленными. Не идти же в битву только ради обретения своей смерти!

Неотвратимое развитие души требовало новых впечатлений и новых форм воплощения своей жизни.

Атаранга был его любимым раджей, лучшим военачальником, и после его гибели лучшего уже не будет. Рамалли был настолько предан Атаранге, что, выйдя живым из кровопролитной битвы, не желал служить другому радже.

Гибель Атаранги и отрешенная жизнь в лесу настроили его на новое восприятие своей жизни, завершили его внутренний душевный переход.

После полнолуния он отправился домой навестить родных, жену и детей. Из жилища воинов выйдя во двор арсенала, накинул на голые плечи и спину красную шерстяную накидку и, подойдя к гнедому Пратамукуте, стал отвязывать его от коновязи. Он поедет домой налегке. Оружие и доспехи слуга привезет позже.

Один из трех воинов, в тени тополя игравших в кости, – Далипур. Он тут же подошел к Рамалли, погладил морду его темногривого коня.

– Рамалли, ты домой едешь?

– Да.

– Передай тогда привет моим родным. Скажи: я тоже скоро приеду.

Рамалли согласно кивнул. Они дружески обнялись, и Рамалли вывел темно-гнедого коня на улицу и, вскочив на него, направил его в сторону южной дороги.

Вскоре выехал из городка. Вдоль дороги возвышались высокие деревья, теплый ветер налетал порывами и своими мягкими крыльями трепал-перебирал ветви и листву деревьев, гриву коня, гладил лицо, грудь Рамалли, его сильные и загорелые, голые до колен колени.

Жил в родном доме до новолуния. Все это время ходил в соседнее село, где в доме торговца велись интересные беседы с разными проезжими людьми. Торговец – большой любитель разговоров с путешественниками.

Уже несколько дней у него жил последователь Учителя Будды, с берегов Инда шедший в Варанаси. Рамалли несколько раз слушал его рассказы и беседовал с ним, и настал день, когда он сказал ему:

– Учитель, позволь мне сопровождать тебя, стать твоим учеником и спутником!

Нестарый, коренастый и широкоплечий, уроженец Западной Индии улыбнулся на величанье его «учителем». Он сидел в садике, в тени персиковых деревьев и, пользуясь щедростью хозяина дома, ел паджу – жареный рис – и потягивал освежающий напиток из сока плодов бильвы. Живо ответил:

– Не величай меня учителем! Я сам нуждаюсь в духовном наставлении и именно поэтому иду в Варанаси. Так что пойдем завтра вместе искать Свет Знания.

Подошли еще люди и тоже заговорили с пенджабцем. Рамалли спокойно молчал, думая о своем уходе от прежней жизни.

Так с дерева с желанной легкостью падает с дерева созревший плод.

Выход из касты воинов, разрыв с прежней жизнью и, значит, вместе с этим лишение привилегий, его совсем не беспокоили. Не побоялся остаться вне закона и правил своей варны. Давно отбросивший уродства страха, Рамалли не мог бы назвать вещи, которая может его устрашить. Его вообще ничего не страшило.

Но своим родным он сказал лишь, что, пока заживают его раны, он хочет еще раз побывать в Варанаси.

Наутро он и пенджабец отправились в путь. На десятый день пришли в многолюдный и великолепный город на берегу прозрачно-светлой Ганги.

Одна из буддийских общин размещалась в простом глиняном домике между лавками стекольщика и глиняной мастерской. Глава общины – человек, известный в Варанаси, – бывший торговец из восточной Индии. Рамалли сказал ему:

– Я хочу познать учение Будды.

Сингхара, высокий, круглолицый и большеглазый, посмотрел на него пронизывающе острым взглядм, оценивая силу его стремления. Медленно и сурово сказал:

– Важные повороты жизни требуют мужества. Ты был воином. Не раскайся и не пожалей о прошлом на полдороге.

Рамалли ответил:

– Моя жизнь воина осталась в прошлом. Я настолько люблю жизнь, что больше не могу убивать какие-либо ее создания.

Сингхара кивнул, лицо его смягчилось. Слова Рамалли понравились ему.

– Конечно, мы примем тебя в общину. К нам приходят многие, ищущие правильные пути жизни, и мы никому не отказываем в общении. Время покажет, сможешь ли ты вместить в себя учение Будды.

Рамалли присоединился к общине. Через месяц он встретил на рынке односельчанина и через него послал своим родным весть, что отказывается от воинской службы и домой не вернется.

Осенью двое его старших братьев и Нандана приехали в Варанаси, но не смогли уговорить его покинуть буддийскую общину. Нандане Рамалли предложил присоединиться к нему, но она отказалась сменить обеспеченную жизнь на бродяжническое нищенство и со слезами умоляла мужа вернуться домой. Рамалли сочувствовал ей, но вернуться не мог.

Учение Будды было молодым по сравнению с другими вероучениями Индии.

Последователи Нового Учения выступали против абсолютной власти брахманов и кшатриев, утверждали равенство прав мужчин и женщин, призывали к бережному состраданию ко всему живому и к праведной, отвергающей алчность и зависть, жизни.

По их словам основатель Учения родился два столетия назад возле подножия Гималаев в Капиловасту. Царевич Сиддхартха Гаутама из рода Шакья отверг земную жизнь с ее скорбями и страданиями и, покинув родину, живя в бедности и скитаниях, посвятил всю свою жизнь поискам выхода из окружающего зла. Ему было 40 лет, когда он обрел желанную Истину и вступил на путь спасения себя и всех людей. Во время медитации под развесистым деревом Бодхи к нему пришло духовное откровение. В Оленьем Парке Сарнатха (10 км от Варанаси) он произнес свою первую проповедь, во всеуслышание объявил Четыре Благородные Истины:

– Жизнь – это страдание.

– Причина страданий – жажда жизни.

– Есть Путь избавления от бремени страданий.

– Путь спасения – это достижение состояния, в котором отсутствует страдание.

После этого Гаутама начал свои проповеди по селам и городам. Появившиеся ученики дали ему имя Будда – пробудившийся, просветленный. После его смерти ученики продолжили распространять идеи Учителя, создавали всё новые общины – сангхи.

Учение, простое и ясное, сводилось к главному выводу: всё живое и неживое во всех четырнадцати мирах подвержено Закону-Дхарме: всё рождается, и всё умирает, все существа страдают от рождения и смерти, счастья и несчастья. Аскеза-тапас и чувственная жизнь плоти одинаково низменны и бессмысленны, но Учитель Будда смог показать всем людям Благородный Срединный путь, по которому должно следовать каждое живое существо посреди житейской суеты и затягивающей трясины всеобщих заблуждений. Нужно отвергнуть все ложные ценности и, благодаря этому, перестать быть пленником бессмысленной жизни, разомкнуть замкнутый круг Колеса Дхармы, в бесконечном круговороте которого обречены вертеться боги и люди, животные и демоны, всё видимое и невидимое в близких к нам и безмерно далеких мирах.

Будда говорил:

– Земная жизнь всё равно, что дом охваченный пожаром, всё в ней, словно иллюзорно тающие тени, мираж. Всё – как струящийся от жары воздух. Все наши страдания возникают от внимания на эти преходящие тени. Жизнь и смерть, счастье и горе – ничто перед Вечностью. Устремитесь мыслью к Вечности.

– Жизнь приятна для всех, все стремятся к жизни, все боятся смерти. Поставьте себя на место других, нельзя ни убивать, ни понуждать к убийству.

– Как воды океана имеют лишь один вкус, так и мое учение имеет лишь вкус освобождения.

Учителя сангхи наставляли учеников:

– Не подчиняйтесь своим радостям и бедам, – эти чувства преходящи и ложны. Смотрите поверх них, освободившись от их тисков, только тогда вы сможете правильно оценивать себя и все окружающее.

– Обратите всё свое внимание только на вечное и неизменное. Лишь о вечном надо помнить. Вечность – это не жизнь и не смерть, а нечто, что пребывает всегда.

Это было учение, объединяющее людей, освобождающее от поклонения богам и догмата обрядов. Духовное пробуждение зависело от самого человека – только своими собственными стараниями человек может освободиться от оков повседневности.

Каждый день с рассвета последователи Будды Шакьямуни выходили на многолюдные улицы: проповедовали слова Учителя и занимались сбором еды и подаяний – всё это шло в общую казну и пользование.

Все члены общины очень заботливо относились друг к другу.

Среди других наставников Сингхара пользовался самым большим авторитетом. Родом из городка возле Патны, он десять лет назад разорвал связи со своей кастой торговцев. Изучал философию авкетов «Горящей звезды», пока не стал преданным почитателем учения Будды. Своим примером и поведением привлек немало последователей Срединного Пути.

Сингхара – высокий и мускулистый, со скульптурными чертами красивого лица. Изучая религии, он пришел к выводу:

– Каждая вера проходит три ступени развития: дела, вера, желание чуда. Вначале вера требует от человека действий, строгого следования избранному пути, затем начинается верность религиозной идее, лишенная действий, и, наконец, человек начинает требовать от своего бога мгновенного исполнения его желаний, и если этого не происходит, разочаровывается и меняет веру.

Именно к Сингхаре Рамалли обращался, когда искал разъяснений.

– Страдания очень сильно ранят душу – какой смысл в этом? Почему природа наказывает все свои творения страданием и смертью? Почему горе и боль столь неиссякаемы? – спрашивал Рамалли и большими глазами внимательно и серьезно смотрел на учителя.

– Горе и радость – это лишь внешнее проявление незримой нам скрытой сути, – терпеливо отвечал Сингхара. – Мы не в состоянии помешать страданиям причинять нам боль, но мы можем перестать замечать их. К этому и призывает нас Будда Гаутама.

Они сидели в конце маленькой галереи с поджатыми ногами на тонкой циновке, расстеленной на глиняном полу. Доносящийся из-за забора шум улицы и близкого рынка совсем не мешал их разговору. Со двора отрадно веяло легкой прохладой рано наступившей зимы.

Рамалли задал следующий вопрос:

– Но даже если я перестану обращать внимание на страдания свои и окружающих людей, от этого они не исчезнут, тогда какой же смысл в не замечании горя? Ведь оно наглядней всего в окружающей нас жизни.

Сингхара согласился с ним.

– Да, жизнь полна трудностей, и мы должны иметь силу для их преодоления. Для этого и существуют религии и философские учения. Вера, которой мы посвящаем свою жизнь, всегда должна делать нас сильными. Уверенность в себе дает способность к духовному самосовершенствованию, потому что только своими собственными усилиями мы можем помочь себе, – подчеркнул он. Острая точность его слов подходила его волевому, собранному, словно у воина, лицу.

– Брахманы тоже говорят, что каждый человек ответственен за свою жизнь, и только сам человек может помочь себе. В чем же отличия их слов от учения Будды?

– Я недавно живу в Варанаси, – медленно сказал учитель, – с учением Гаутамы я познакомился восемь лет назад и сразу понял, что наше учение доступно всем людям, а брахманизм, следование учению Вед, – это наследие старых времен, когда людей разделяли множество запретов и ограничений. В нашем учении все люди равны и достойны знания и освобождения. Будда Гаутама – не бог, и учение его доступно всем.

– Изучающие Веды брахманы говорят, что главное в жизни: нужно умереть заживо, чтобы освободить себя от обыденной жизни; по их словам разорвать круг Кармы можно лишь единением души с Абсолютом, – сказал Рамалли, стараясь выразиться, как можно яснее. – Я слышал, что некоторые последователи Будды тоже призывают своих учеников к строгой аскезе, полному отречению от земной жизни, но все самоограничения кажутся мне ложными: стоит ли отвергать что-либо только потому, что человек не в силах иметь это на самом деле?

Сингхара с интересом выслушал его и в свою очередь спросил:

– Что лучше: изнывая от жажды и зависти, свести свою жизнь в ежедневное невыносимое страдание и погоню за иллюзорными удовольствиями, или отказаться от всего вызывающего напрасные желания и страдания?

– Не желать никому ничего плохого, но и не отказываться ни от чего хорошего, что встречается на пути.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Свет нашего Учения я чту всем сердцем, но, по-моему, Красоту Учения можно постичь не только объединением людей в общины, но и через всё разнообразие жизни отдельного, мыслящего человека. Красоту своей души можно постичь и в полном одиночестве, так же как в специальной обстановке разных посвящений, намеренно и осознанно вызываемой путем торжественных обрядов, массовых танцев и ярких представлений.

Сингхара подумал над смыслом его слов. Согласился:

– Так и случается со всеми, идущими по Срединному Пути. Наш Срединный Путь ясней и проще многих других. Уединение от мира достигается не только отшельничеством. Можно и в гуще жизни сохранить незамутненную чистоту своей души. Но этот путь гораздо сложней, доступен не каждому, так как требует большей затраты духовных сил на самоограничение себя от окружающего невежества. Вот почему ученики брахманов уходят в леса, джайны и наши ученики объединяются в общины, чтобы совместной жизнью и примером помогать друг другу, – заключил он.

В своей комнатке погруженный в сосредоточенную медитацию Рамалли шевельнулся и пришел в себя – во дворе прозвучал легкий удар в колокол, призывающий на беседу с учителями и вечернюю трапезу. В коридоре послышались шаги сидхиков, спешащих из своих келий выйти во двор. Рамалли замешкался, завязывая набедренную повязку, а затем поспешил присоединиться ко всем.

Усевшись во дворе в тени дерева, все слушали неторопливые, спокойные слова пожилого наставника:

– Братья мои, вы познали тщету своей жизни. Лишь познав ее и отвергнув прошлое, мы можем встать на путь своего освобождения.

Жизнь на земле – непрерывное страдание и необходимо отречение от всей прежней жизни, всего прежнего своего поведения, от всех своих желаний, ведущих лишь к несчастьям и разочарованиям. Только отречение избавляет и освобождает от бремени страданий и ведет к просветленному постижению настоящих стремлений нашей Души, которой воистину не нужно ничто земное, и которая всегда стремится лишь к своему полному единству со всей Вселенной. Человек, не желающий следовать главному желанию своей души, совершает великое преступление перед миром и собой, и его ничтожная жизнь не имеет никакого значения перед Вечностью. Лишь великое и Вечное имеет значение, и лишь оно заслуживает нашего стремления.

Вместе со всеми Рамалли внимательно слушал наставника.

Уже четыре месяца он живет в общине возле Нового Рынка. Слегка похудел, стал словно выше ростом. Охотно привык в скудной еде, короткому сну, бодрому дню, к своим новым товарищам, собравшимся в сангхи из города и его окрестностей. Раньше все они принадлежали к разным варнам и кастам, имели самые разные занятия. Например, сосед Рамалли слева был шудрой самого низшего разряда – служил помощником похоронщика, сосед справа – родственник кшатриев из Паталипутры – столицы царства Магадхи. Одна из женщин была гетерой в веселом доме. Сам наставник – из семьи рыбаков. Но отныне прошлое для учеников Срединного Учения не имело значения, каждый из них жил по новому.

Рамалли ясно сознавал, что его жизнь должна быть столь же прекрасной своей завершенной цельностью, как жизнь Будды и других мудрых людей. Внутри него будто вспыхнул и ровно горел чистый огонь веры, уничтожая все ненужное и наносное.

Вавилон. Сирия. 414 год по вавилонскому летоисчислению (333 г до н.э.).

Знаменитый и огромный Вавилон жил своей обычной жизнью, наполненной множеством событий. Вдобавок ко всему рядом с ним раскинулся многолюднейший военный лагерь: царь Персии и персидские военачальники собирали сюда войска, готовя поход в Сирию.

Арешат, сын Асмурга, находился в отряде отборных воинов, приведенных сатрапом Ариобарзаном из Персеполя в Вавилон в третью седмицу месяца Элула (август-сентябрь). Прошлым летом в Персии в своем родном селе Арешат женился, взял себе двух жен, и от одной из них у него уже родился сын.

Едва прибыв в Город Городов, Арешат поспешил узнать, что дом Таллат находится сразу за храмом Иштар Агадеской в Кадингирре. Кадингирра – очень древний квартал, недаром он сохранил в своем названии имя, которым очень давно при своем зарождении именовался Вавилон. В этом квартале живет много знатных семей.

Закутанный в плащ воин провел на улице всё утро и, наконец, увидев вышедшего на рынок Балишана, дал ему несколько персидских золотых монет и умолял передать Госпоже весть о нем. Ни в чем не нуждающийся Балишан роздал деньги нищим возле стены разрушенного персами храма Мардука, но, вернувшись домой и представ перед госпожой, он не утаил, сказал, что знакомый ей и обожающий ее персидский воин сейчас находится в городе.

Погруженная в ясную невозмутимость Таллат не ответила ему. За прошедший год она почти забыла Арешата, заслоненного яркими впечатлениями храмовой жизни. Лишь после вторичной просьбы Арешата Балишан осмелился еще раз упомянуть о нем своей госпоже.

Помолчав, Таллат сказала:

– Приведи его. Я хочу посмотреть на него.

В послеполуденное время дня, посвященного Нинурте, Балишан провел Арешата через боковой дворик в одну из передних комнат дома и поспешил сообщить Таллат об этом.

Она разбирала в древних книгах записи о шумерских церемониях в честь Наннара – бога Луны и не очень охотно оставила это занятие. Босые ножки бесшумно пронесли ее по толстым коврам комнат в боковой коридор. Рука сопровождающего ее по пятам Балишана тут же слегка отодвинула многоцветный тяжелый занавес, чтобы госпожа могла видеть Арешата, а он ее – нет.

Воин стоял возле края расстеленного в комнате розово-красного ковра. Темно-коричневая вавилонская накидка была накинута поверх его персидской одежды, опоясанной поясом с мечом. Арешат замер в стройно недвижной позе, лишь быстрые взгляды бросал по сторонам. Смелой молодой силой дышало чеканное лицо.

Таллат словно не ожидала увидеть Арешата столь прекрасным. Словно забыла о его красоте и сейчас вновь вспомнила.

Балишан терпеливо придерживал складки занавеса, сдерживал дыхание, волнуясь волнением своей госпожи, готовый к любому ее решению. Волосы Таллат распущены по спине, и Балишан кончиками пальцев левой руки бережно поправил длинные пряди, чтобы они лежали еще красивее.

Таллат чуть дрогнула от этого его прикосновения и выскользнула за занавес, почти не шевельнув его складки. Балишан, довольный, остался стоять в засаде.

Мгновенным горячим взглядом Арешат окинул Таллат – она вышла к нему в белом длинном одеянии, слегка подхваченным на талии свободно свисающим на бедра поясом из небольших квадратных пластинок из золота. Черным покрывалом струились ее волосы, лоб венчала тонко кованная диадема со множеством радужно поблескивающих камней.

Воин поклонился. Смиряя себя, преклонил колено. Стискивая зубы, он словно заслышал внутри себя острое, резкое, срывающееся на крик пение. Обжигающая радость разлилась по всему его телу.

Таллат слегка нагнулась, тонкие белые пальцы положила на его гладкие щеки, приподняла его лицо к своему. Она заново ощущала молодую смелую силу Арешата и радостно изумлялась ей. Ее светлое лицо посветлело еще больше и словно отразилось на его смуглом загорелом лице.

Они опустились на ковер, глаза их не отрывались друг от друга, ее ладони по-прежнему лежали на его щеках. Сильный светлый блеск засверкал в его глазах, а ее сияющие глаза словно потемнели от счастья.

Почти каждый день Арешат стал приходить в ее дом. Розово-алые узоры чертила их страсть по черному фону ночи и лучистой голубизне дня. Вкраплениями яркой зелени и золота горела в них сила жизни.

Балишану и его двум верным помощникам приходилось зорко следить, чтобы кто-нибудь из ненадежных слуг не узнал о встречах Таллат и не разнес по соседям ненужные слухи. В этом году на осень была намечена ее свадьба. Жених – Орксин, сын Гистана. Он еще не вернулся из заморского посольства. Весной Сизигамбис сама наметила ахеменидского царевича в мужья своей любимице Таллат, и вавилонские жрецы, всегда ненавидевшие персов, нехотя сделали вид, что согласны на предложенный Матерью Царя столь почетный брак.

Цветенье лета завершилось, началась осень. Настало время выступления войска в сирийскую сатрапию. Всю свою семью Великий Царь брал с собой в поход, не желая разлучаться с близкими и дорогими ему людьми.

За несколько дней перед выступлением в поход, в Летнем Дворце царевны и знатные персиянки устроили гадание на воде, налитой в хрустальную чашу.

Южная терраса со всех сторон затянута виссонными занавесями, на полу расстелены ковры и львиные шкуры. В центре восседала Сизигамбис в голубой одежде с серебряной вышивкой. Рядом с ней ее давняя подруга – Мазашт, старшая жена царедворца Фарнабаза. Одежда и головной убор Мазашт усыпаны драгоценными украшениями.

Справа от Сизигамбис – ее дочь Араманта. За спиной Матери Царя высится высокий и толстый улыбающийся евнух – распорядитель ее дома, глава всех ее слуг.

Наследник Великого Царства – малолетний сын Дария не отходит от колен бабушки. Тут же пятнадцатилетняя Арбупала – старшая дочь Эксатра, младшего сына Сизигамбис. Таллат сидела возле ног Сестры Царя – в струящихся светлых одеждах, с черными длинными косами.

Вокруг – жены и дочери знатнейших родов Персии. Царевны и их подружки – в ярких нарядах. Они – точно букеты цветов на фоне большого и мягкого ковра в лиловых и зеленых узорах.

В хрустальных вазах – белые лилии на высоких стеблях. Лилия – символ высшего совершенства в Персии.

Низкий серебряный столик застелили алой скатертью. Нежные женские ладони поставили на нее широкую хрустальную чашу, и чистейшая вода в ней засияла от яркого света, словно зажглась внутренним огнем.

С веселыми шутками и смехом сначала погадали по поводу сегодня утром утерянной в саду на гулянии брошки Арбупалы, затем – о будущем царевны Статиры: состоится ли ее свадьба с сыном вавилонского вельможи Мазея, за которого желает выдать ее Царь-отец. Ответы на оба вопроса были благоприятны: брошка найдется, Статира станет супругой знатного вельможи Антибела.

Затем Мазашт обратилась к Таллат и попросила:

– Посмотри, что случится с нами через год: соберемся ли мы все опять здесь?

– Нет, пусть Таллат лучше увидит победу нашего войска в Сирии! – со смехом возразили знатные девушки. Более старшие женщины согласно закивали головами.

– Да-да! Она всё сможет увидеть! Помните, как накануне Нового Года и свадьбы Истаны с сыном Мифрена, ты увидела в чаше, что ему грозит близкая опасность, и уже через месяц, наблюдая охоту в Мидии, мы сами увидели, как его конь споткнулся, и он замертво упал на камни!

Нежные, удлиненные ладони Таллат взяли чашу.

Несколько минут онасосредоточенно всматривалась в зачаровывающее сиянье преломленных солнечных лучей в слегка колеблющейся воде. Медленно и тихо заговорила:

– Я почти ничего не вижу… неясные тени, но они непонятны мне…

– Таллат, попробуй еще раз, – попросила Мазашт.

– Тогда дай я попробую! – вскричала Арбупала, полная нетерпения что-нибудь узнать о событиях предстоящего похода.

– Нет, Таллат, лучше узнай, кто это два дня назад в потемках коридора так бессовестно сильно толкнул меня, когда я выходила из ванной комнаты! – воскликнула бойкая толстушка Митридата, и все ее юные подружки покатились со смеху, вообразив эту сцену, а та с воинственным видом добавила: – Как только узнаю, кто эта негодница, я вцеплюсь ей в волосы, как репей!

Все ее юные подружки снова начали смеяться и поддразнивать Митридату, а потом царевна Статира нетерпеливо и слегка капризно сказала:

– Ах, поскорее бы увидеть этот поход и все его битвы! Ведь мы с таким удовольствием смотрим на царские охоты и игры в мяч! – и она обратилась с вопросом к царственной бабушке, с любовью наблюдающей за всеми: – А где находится эта Сирия?

– До нее далеко ехать? – подхватили подруги.

– Нет, недалеко, – поспешила ответить Мазашт и со своим самоуверенным видом объяснила: – Я несколько раз ездила в Киликию навестить свою сестру и ее детей и приезжала к ним отсюда из Вавилона всего за двадцать дней.

– А если нахлестывать коней, то можно за пятнадцать! – воскликнула Дрипетис.

– Да уж, вы и за десять дней домчитесь! Стоит вам выехать на охоту или прогулку, как вы только и делаете, что нахлестываете коней и пускаетесь носиться вскачь! – со смехом пожурила царевен жена Артабаза.

– Ах, я бы хотела иметь крылатого коня, чтобы весь мир облететь! – воскликнула восторженно Статира.

– И я! И я! И мы тоже хотим!

За шутками и смехом, за звонким щебетанием все позабыли о гадании, и Таллат осторожно поставила прозрачную чашу обратно на алое покрывало столика и поправила свои черные многочисленные косы. Вода в чаше продолжала сиять отсветами света, и опущенными глазами Таллат продолжала смотреть на ее сиянье.

Служанки внесли на больших подносах груши, сливы, персики, вавилонские финики, сладкие как мед. Девушки бросили свое звонкое щебетание, хватали с подноса фрукты и с удовольствием принялись поедать их сладкую сочную мякоть.

Тяжеловесное, блистающее богатыми нарядами и оружием войско Царя Царей целый месяц Элул (сентябрь) двигалось к Дамаску. Войско сопровождал огромный обоз с родичами царя, слугами, наложницами, семьями царедворцев. За всё это время знатнейшие женщины Персии привыкли к путешествию со всеми удобствами, и оно очень нравилось им, а присутствие вокруг непобедимого войска, набранного из центральных земель Персии и из наемников Эллады – множества мужчин, идущих отвоевывать утерянные три года назад западные сатрапии, – веселило и волновало их души и тела.

Таллат ехала в повозке или среди женщин, верхом сопровождающих Мать Великого Царя и его супругу Статиру. Несколько раз видела Арешата, хотя, кроме трех раз, им не удалось встретиться близко.

После переправы через Евфрат, в городе Тхапсаке совет вельмож и военачальников решил отправить обоз в Дамаск. Затем через несколько дней отдыха войско направилось к побережью северной Сирии, чтобы там встретить идущую навстречу чужеземную армию и дать сражение врагу.

За двенадцать дней войско перешло Аманские горы и через «Аманицейские ворота» вступило в приморскую Киликию и там заняло город Исс.

На следующий день, преследуя отступившего врага, персы продвинулись на юг к реке Пинар и на ее берегу вечером раскинули лагерь.

Царь Царей вышел из своего огромного шатра, только что установленного слугами. Как все Ахемениды, он выделялся высоким ростом и красотой. Был разодет в алое с белой полосой одеяние, в плащ расшитый золотом, его кидар украшен фиолетовыми и белыми лентами – цвета царского рода. К золотому поясу подвешен акинак – меч в ножнах, усыпанных драгоценными камнями.

Вокруг Дария толпились придворные: Артабаз – глава царских придворных, Набарзан – сатрап Бактрии и начальник отборной конницы из знатной персидской молодежи. Рядом с Дарием стоял его младший брат – Эксатр, начальник конницы «бессмертных» (царские телохранители). Эксатр стоял в надменной позе. Высокий и сильный воин, он без труда держал на себе вес тяжелых, усыпанных драгоценностями доспехов и оружия.

Среди других военачальников выделялся молодой и уже прославившийся своей доблестью Фимод, сын знаменитого полководца Ментора – во всем верного царю, и недавно умершего. Фимод блистал смелостью своего лица.

Перед царским шатром стояли посвященные Солнцу белые низийские кони, и горел на серебряном алтаре огонь, почитаемый в Персии, как символ Вечности. В походе во время дневных переходов этот истребляющий и поедающий врагов Огонь несли впереди войска на серебряном подносе, вслед за ним шли 365 юношей в алых плащах, а затем белые кони везли украшенную золотом колесницу с Царем Царей.

Вокруг царского шатра расположилось тесное кольцо шатров главных военачальников, и стояли их колесницы, слышалось ржание распрягаемых коней.

Царь и приближенные смотрели в осеннюю ночь, наполненную шумом огромного воинского лагеря и озаренную яркими огнями костров.

– Победа, несомненно, будет за нами! – уверенно сказал Набарзан. – Нас вдвое больше, чем македонских горцев. Завтра мы догоним их и окончательно добьем.

– При одном нашем приближении они убежали из Исса, в спешке бросив своих раненых и больных товарищей, – сказал Эксатр с надменным презрением к трусливому врагу.

– Царек этих диких северных горцев очень испуган, и даже заболел со страху, – слухи об этом мне подтвердили верные люди, – вставил Арзем, сатрап Киликии, два дня назад встретивший своего Царя-повелителя и его грозное войско.

Высшие персидские военачальники не взглянули на него, продолжая смотреть на лагерь. Играющие отблески огней сверкали на их прекрасных драгоценных доспехах, одеянии и оружии.

Затем Царь Царей повернулся и в сопровождении близких родственников направился к большому шатру, где расположилась царская семья. Вслед ему Артабаз заявил льстиво и громко – чтобы все слышали:

– Какой же для всех нас величайший почет – на глазах Великих Цариц и всех наших жен и дочерей разбить этих наглых проходимцев!

Военачальники ответили ему довольным ропотом. Уверенность в своей победе переполняла персов.

Дарий и Эксатр вошли в роскошный шатер, разделенный занавесями на несколько отделений. Эксатр подхватил на руки бросившемуся к нему шестилетнего царевича и повалился с ним на ковер- со смехом принялся кататься по нему, забавляясь и играя с царственным племянником.

В центре главного отделения на подушках невысокого серебряного трона сидела царица Статира, супруга Дария. Среди всех окружающих ее женщин выделялось ее прекрасное голубоглазое лицо, прямая линия носа и лба. Ее светлые длинные волосы убраны под высокий головной убор. Улыбка сияла в ее больших глазах и изгибала кончики губ. Обе юные царевны играли возле нее с ручной козочкой. Служанки расставляли перед Статирой и царевнами блюда с кушаньями.

Сизигамбис находилась в соседнем отделении шатра и наблюдала, как оживленно суетятся женщины и служанки, раскладывая постели и наполняя горячей водой ванны для царевен. Услышав голоса своих сыновей, она вышла поприветствовать их.

Все отделения шатра заполняла оживленная свита Цариц: жены, сестры, дочери, родственницы знатнейших родов, евнухи, служанки, воспитатели царских детей. Яркие светлые одежды сверкали драгоценностями. Сладкие запахи душистых мазей и масел наполняли воздух.

Дарий поговорил несколько минут с женой, матерью и сестрой и ушел из шатра вместе с братом. Столпившись вокруг обеих Цариц, женщины начали подавать им кушанья на золотой и серебряной посуде. С веселым и непрерывным говором они то и дело выглядывали из шатра на военный лагерь, озаренный множеством огоньков. Шатры Цариц и их свиты окружал ряд стражи, вооруженной копьями и большими луками.

После ужина в первую ночную стражу знатные женщины начали расходиться по своим шатрам и укладываться спать. В боковом отделении своего небольшого шатра Таллат улеглась на светло-желтых покрывалах из тонкого египетского льна. В это время Балишан привел Арешата, наряженного в длинную и пеструю одежду прислужницы. Опускаясь на колени перед ее ложем, горячими руками обняв Таллат, воин прошептал:

– Госпожа, я не мог не прийти, мы десять дней не были вместе, позволь мне…

Таллат не отодвинулась от него, ответила на его страстный поцелуй. Балишан принес сирийский виноград и яблоки – он поставил поднос возле постели и вновь скрылся за занавесом, – поспешил сторожить вход в шатер, чтобы никто посторонний не вошел и не прервал встречу его госпожи с воином.

Обняв Арешата, Таллат лежала, вытянувшись вдоль его горячего тела, неподвижная, расслабившаяся. За плотными занавесями приглушенно раздавался неторопливый, важный – как всегда в разговорах со слугами – голос Балишана: он выговаривал плачущей девочке-рабыне за пятнышко, не выведенное ею сегодня утром на подоле вчерашнего одеяния госпожи – от его внимания не укрывалось ни одно упущение.

Затем Балишан и остальные слуги улеглись спать, и в шатре наступила полная тишина, лишь вокруг приглушенно по-прежнему гудел огромный военный лагерь, алевший множеством зажжённых огней.

Едва встали на заре, как разнеслась весть о неожиданном подходе вражеского войска со стороны южной дороги. Видимо македонский царек все-таки решил принять бой. После утренней еды оба войска выстроились и приготовились к сражению.

Из своего шатра женщины царской семьи смотрели, как сошлись оба войска, занявшие всю равнину между западными теснинами восточных гор и голубым разливом моря. Море прикрывало правый фланг персов.

16 000 мидийской и гирканской конницы, подкрепленные 30 000 наемников-яванов под началом Фимода, первыми обрушились на чужеземцев и начали успешно теснить их. В это время кардаки – персидская пехота – с левого фланга попытались занять часть горы, чтобы сзади окружить врага, но затем им пришлось отступить.

Вражеские всадники перешли речку Пинар и стремительно атаковали центр персидского войска. Конница, возглавляемая Эксатром, ожесточенно билась с ними, но основная часть персидского войска вскоре начала отступать. Отряды наемников тоже пришли в смятение и покинули свое место – македонская конница обошла их и ударила им в тыл. Наконец, все персидское войско вместе с Царем Царей повернуло назад и устремилось бежать по дороге на север. Конница врага кинулась за ними в погоню, а македонская пехота, смяв остатки сопротивления, ворвалась в персидский лагерь.

Всё это произошло на глазах Цариц и окружавших их женщин – онемевших, не осознавших свое несчастье. Они не могли поверить в ужас всего совершающегося на их глазах. Только когда чужие страшные воины с окровавленными мечами и копьями ворвались в лагерь и бросились убивать стражу и всех попадающихся им на глазах, грабить что попало, только тогда завизжали наложницы, разукрашенные дорогими нарядами, громко завопили евнухи и служанки. Обезумевшие от ужаса женщины и их слуги с криками разбегались или пытались спрятаться в шатрах. Усиливая панику, с ревом бегали вьючные верблюды и мулы.

Окружавшие Цариц женщины зарыдали, ломая руки. Только Таллат, стоявшая возле Сизигамбис, молча и внимательно смотрела вокруг своими светлыми, никогда ни перед кем не опускаемыми глазами, сияющими невозмутимой ясностью.

Позади нее неотступно возвышался Балишан в желто-красном длинном одеянии, по талии перетянутом широким синим поясом. На его полном лице было необыкновенно настороженное, почти жестокое выражение. Глаза его были необычно сильно прищурены. Невидимо в широких длинных рукавах одеяния он сжимал удобные рукояти двух острых длинных ножей.

Перед лицом внезапно свершившегося бедствия Сизигамбис и прижимающая к себе сына Статира, Араманта, Таллат и еще несколько приближенных женщин, словно оцепенели, но не плакали и вели себя спокойно. Одних, как Таллат, ничто на свете не страшило – им ничего не страшно потерять, – а другие в эти мгновения теряли слишком многое и не успели еще осознать огромность несчастья, ворвавшегося в их жизнь.

Царицы и их свита вошли в свой шатер и велели опустить входные занавеси. Сюда же набилась целая толпа служанок и евнухов – они то и дело выглядывали из шатра, сообщая какой ужасный разгром делается в лагере.

Настала ночь, и вновь кругом заполыхали костры. В огромном соседнем шатре, в котором еще утром находился Великий Царь, послышались чужеземные крики и пение, это македонские военачальники праздновали свою победу, упивались вином и при этом неистово вопили, словно тоже не верили в свалившееся на них военное счастье.

А в шатер Цариц к великому ужасу и горю женщин евнухи принесли весть, что они увидели у вражеских воинов плащ Дария – вероятно, Царь Царей пленен или убит!

Потрясенные этим известьем и поражением персидского войска женщины не спали всю ночь и, слушая крики пирующих победителей, ждали решения своей участи. В огромном шатре слышались лишь усталые всхлипывания служанок.

Шумный пьяный разгул продолжался всю ночь рядом с полем битвы, заваленным окровавленными телами убитых и умирающих раненых воинов.

Лишь на утро Царицы узнали, что Царь Царей благополучно избежал плена и бежал в Онхи, и теперь со своей охраной, свитой и отрядом наемников видимо спешит в Тхапсак, где находится переправа через Евфрат.

Его враг-победитель – македонский царь Александр, сын Филиппа, – сделал милость и не пришел поглумиться над очутившимися в его власти неслыханно знатными женщинами. Вместо этого он прислал своего посланца сообщить пленным Царицам, что они находятся в полной безопасности, и он разрешает им похоронить своих родственников. Выяснилось, что среди персов погибло немало знатных воинов, а все остальные разбежались по окрестностям.

Разгром персидского войска оказался неожиданным и сокрушительным. И теперь никто в окружении цариц не знал, что их ждет дальше, кроме оплакивания настоящих и ожидания будущих бед.

Балишан пошел посмотреть на убитых персов и потом поспешил сказать Таллат, что Арешата среди них нет.

На следующий день чужеземное войско поспешило на юг, чтобы по праву победителя захватить богатые приморские города Сирии и Финикии. Среди захваченной добычи в обозе повезли и семью Дария.

Через несколько дней пути, когда войско находилось на дороге, ведущую в город Мариандру, македонский царь проезжал со своей свитой мимо занавешенных повозок с женщинами, и евнухи и служанки указали им на победителя битвы при Иссе, царя Македонии и Эллады, виновника разгрома персов. Царицы и окружавшие их знатные женщины были поражены, что царь Александр по внешнему виду и одежде ничем особенным не отличим от других воинов.

Им сказали, что царь Александр во всех битвах кидается в бой чуть ли не впереди всех своих воинов, что он – кровожадный, как зверь, и от крови и пота становится таким же грязным, как самые простые его воины.

Потом знатные женщины презрительно припоминали эту встречу на дороге, с пренебрежением говоря друг другу, что сначала они даже не сразу разобрали: кто же из проезжавших мимо них воинов является «царем»!

По пути следования войска и обоза до Тира Финикийского знатные персиянки еще несколько раз увидели македонца-победителя. Однажды он даже пришел к Матери Царя, спрашивая не нужно ли ей чего-нибудь, и они смогли увидеть вблизи человека, посмевшего напасть на Великое Царство и одержавшего уже вторую победу над персами.

Таллат взглянула на царя Александра, и молодой победитель, виновник разгрома персов, царь Македонии и Эллады, ей не понравился. Он – слишком молод и слишком упоен собой и своей победой. Глаза у него были разного цвета: один – серый, другой – зеленый. К тому же он слегка косил. От ранения в шею голова его была немного наклонена влево.

Но как-бы знатные женщины презрительно не относились к главарю македонцев, а все-таки войско Великого Царя было разгромлено, и постыдно бежало с поля боя, бросив на растерзание и разграбление врагу Сирию и Финикию.

Царицы и знатнейшие женщины Персии не могли примириться с этим. Единственным их утешением была уверенность, что Царь Царей немедленно пришлет выкуп и избавит их от унизительного положения пленниц.

Сирия. Вавилон. 415 год по вавилонскому летоисчислению. (332 год до н.э.)

После битвы при Иссе прошли осень и зима. Затем в первое новолуние после весеннего равноденствия начался и завершился первый месяц Нового Года – священный вавилонский месяц Нисан (март-апрель, в Персии этот месяц именуется «фервердин»), а царская семья по-прежнему находилась в плену.

За это время войско царя Александра захватило Сирию и Финикию, а ныне уже четвертый месяц вело осаду города Тира.

В начале месяца Сивана (май-июнь) Таллат была в числе других женщин, окруживших сидевшую на возвышении Сизигамбис и слушавших рассказ евнуха Тиридата.

Плотные в несколько рядов ткани шатра отделяли женщин от розовой весны, воцарившейся на приморской равнине и на ливанских горах, и от раскинувшегося вокруг македонского лагеря. Сквозь виссонные занавеси входа рассеянный свет наполнял шатер, озарял удлиненное, благородное, светлое лицо Сизигамбис. Крупные опалы ее диадемы в золотисто светлом полумраке шатра порой вспыхивали и переливались призрачными огоньками. Царицы Статиры здесь не было, она чувствовала себя плохо и лежала в боковом отделении шатра.

Приближенный слуга – толстый, заплывший жиром евнух – скорчился возле ног своей Госпожи и прерывисто, с тяжелыми придыханиями рассказывал о вчерашнем совещании македонского царя и его военачальников. Иногда хриплый шепот Тиридата пресекался, и он не смел поднять взгляд на Мать Великого Царя и, лишь собравшись с духом, продолжал свой рассказ.

– Вчера от Царя Царей в лагерь приехали послы: Карман из рода Ксутры и Паристан, сын Мегапана. Они приехали к македонцам с предложением заключить союз. Они объявили, что Великий царь готов заключить союз с Македонским царем, и привезли ему царское послание… Я своими ушами слышал условия для заключения союза… Великий Царь предлагает большой выкуп за свою семью, а также предлагает македонскому царю земли между Геллеспонтом и Галисом и обещает скрепить этот союз рукой своей дочери, царевны Статиры, отдав ее в жены македонцу…

При этих словах никто не взглянул на юную Статиру, сидевшую рядом с младшей сестрой, но обе царевны, сидевшие, взявшись за руки, крепче прижались-прильнули друг к другу. Внешне спокойное лицо Сизигамбис слегка дрогнуло. Тиридат еще ниже опустил желтое отечное лицо с заплывшими глазами, прошептал:

– Таковы были условия…

– Что ответили послам? – поторопила вопросом Сизигамбис замолчавшего слугу. По ее тону и понурому виду Тиридата ответ был уже понятен всем.

– Им отказано в союзе, Великая Царица, – хриплый голос Тиридата оборвался, и словно проглотив язык, он так и не смог вымолвить слова о том, что на совете македонский царь с большой наглостью заявил, что ему мало земель, предложенных ему Дарием, и он собирается покорить всю Персию, Мидию и Индию! К тому же македонец потребовал, чтобы в будущем Царь Царей Дарий обращался к нему в своих письмах, как поданный к своему повелителю.

Сизигамбис и остальные женщины тоже молчали. За семь месяцев плена, в течение которых Победитель возил за собой пленную семью Дария в своем обозе среди награбленных им богатств, они привыкли к смене надежд и отчаяния и уже не испытывали острого ужаса первых дней плена. К тому же Цариц и их свиту не лишали слуг и привычной им роскоши. Они не были унижены в отличие от множества других знатных персиянок и пленниц, захваченных в царском обозе возле Дамаска, которых победители без церемоний расхватали себе в наложницы или в рабыни. Новый «владыка прибрежных земель» порой даже присылал Царицам подарки и через Тиридата и других слуг спрашивал: не нужно ли им еще что-нибудь. Царица Статира и царевны перестали бояться насилия с его стороны. Ходили слухи, что всем красавицам на свете македонский царек предпочитает своих друзей-соратников.

Семье Дария и их свите не плохо жилось, и все же, когда вчера вечером они узнали о приезде послов Великого Царя, у них вновь появилась надежда, что за щедрый выкуп их ждет скорое освобождение… Еще в начале месяца фервендина тайным посланием Дарий сообщил своей семье, что вскоре предложит царю Искандеру большой выкуп и выкупит их из плена. Теперь эта надежда рухнула.

Обманувшись в своей надежде, некоторые из женщин не сдержали огорченных возгласов и слез. Таллат осталась невозмутимо спокойной, так же как и при захвате лагеря при Иссе. Ее мысли были совсем о другом.

Недавно по лагерю разнеслась весть, что после взятия Тира македонское войско направится дальше на юг – в Египет. Раз сейчас чужеземный царь отверг выкуп, то, значит, он повезет пленных Цариц с собой в Египет. Таллат давно желала побывать в этой стране – страна Маган, как называли ее шумеры. Во всем мире Египет славится своей древней историей и великими познаниями, накопленными в храмах за тысячелетия прошедших лет. Сейчас ей ярко вспомнилось: в своем вавилонском доме, сидя на бело-розовом ковре, она рассматривает статуэтку крылатой Богини, загадочно маняще улыбающейся ей…

Из-за занавесей входа показалось необычно оживленное, почти веселое, лицо Балишана. Он сделал своей госпоже зовущие знаки, и она подошла к нему.

Балишан был разодет в желто-лиловое длинное одеяние, стянутое на талии широким оранжевым поясом. Несмотря на постоянную озабоченность евнуха, как бы сберечь свою госпожу в случае, если кончится милосердие чужеземных воителей, он еще больше пополнел и держался с большой важностью, подобающей высоте его положения. Он чувствовал себя очень поздоровевшим и наслаждался теплой сухой весной и наступившим замечательным летом Финикии – не очень жарким, в отличие от влажной духоты Вавилонии, из-за которой у Балишана часто воспалялись почки и печень. Балишан утверждал, что климат Сирии и Финикии очень схож с сухой жарой прекрасных и плодородных земель Сузианы.

Довольный и веселый, что принес хорошие вести, он прошептал на ухо Таллат:

– Госпожа, к тебе прибыл посланец из Вавилона!

Развел перед ней завесы входа, вывел из шатра на яркий свет полудня и повел среди шатров, повозок и навесов, под которыми хлопотали, готовя обед, прислужницы и рабыни Цариц.

Между лазурно ярким морем и лесистыми склонами гор солнечный день был наполнен блеском чистого неба. В разгар полудня ливень солнечных лучей заливал море и цепи прибрежных гор. Ароматный ветер, прилетевший с цветущих холмов и лесистых гор Ливана касался ласковыми легкими дуновениями лица Таллат и ее тонкой, светло-зеленоватой одежды.

Цветущая весна Ливана только что начала сменяться жарким летом. Вскоре пересохнут ручьи, несколько месяцев не будет дождей, и начнется сбор ячменя и летнего раннего винограда.

Таллат остановилась между плотных стен двух шатров. Немедленно к ней подошел человек, низко поклонился и слегка развел края ткани, накинутой на его голову и скрывавшей его лицо. Чеканное лицо Арешата появилось перед Таллат. Его стройное молодое тело и повелительную осанку никак не мог скрыть грубый и темный плащ погонщика верблюда.

Таллат смотрела на воина со свойственной ей сияющей ясностью взора. Горячими черными глазами взглянув в ее светоносное лицо, Арешат в низком поклоне вновь нагнул голову, негромко воскликнул:

– Госпожа, я приехал за тобой!

Стоявший позади Балишан загораживал их обоих своей широкой фигурой в длинной одеянии, испещренном ярко желтыми и лиловыми полосами.

– Ты приехал с персидскими послами? – спросила Таллат.

– Нет, госпожа! Я приехал за тобой сам по себе! К тому же я привез тебе послание от жрецов Вавилона. Жрец Мардукшаддин знает, как я предан тебе.

– Почему они дали послание именно тебе?

– Царь Царей хочет собрать войско в поход лишь на следующий год, но я не мог ждать столько времени! Я собрался сразу ехать спасти тебя из плена! Я сказал, что собираюсь проникнуть в македонский лагерь, чтобы спасти своего брата. Случайно вавилонские жрецы узнали об этом и дали мне послание к тебе – вот оно!

Балишан взял у Арешата кожаный сверток, распечатал его и подал прочесть Таллат. На священном храмовом языке – на языке шумеров, – самом первом языке человечества, как уверенно утверждали знатоки древней истории, – жрецы храма Набу призывали Таллат немедленно спешить в Вавилон и готовиться к предстоящему ей очередному Посвящению. Всего несколько тайных слов-знаков стояло в письме, недоступных пониманию других. Внизу послания – печать нерушимой клятвы, связывающей круг посвященных и избранных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.