Наталия Беззубенко
Пока идут старинные часы

Глава 1

Мама с грохотом ставит вазочку с вишневым вареньем на кухонный стол – фарфоровые чашечки на блюдцах отзываются жалобным бряканьем. Внутри все замирает от предчувствия, быть неистовой грозе с шаровыми молниями:

– Люсенька! Ну как можно быть такой… такой безответственной! Такой легкомысленной! Такой…. Мы же договорились. Два месяца назад договорились! Сосновый бор, лесное озеро, приличная публика и номер люкс… А тут ты такое выдаешь! Вот далась тебе эта усадьба!

– М-м-мам, я п-п-подумала… – привычная судорога сковывает губы, в легких каменеет воздух.

– Люсенька, что ты там подумала?! Принимать такие решения в одиночку! Не посоветовавшись со мной!

– К-к-какие решения?

– Такие! Важные! У меня все-таки опыт, житейская мудрость! – нарочито громкий всхлип и драматическая пауза, маме в свое время нужно было податься в театральный. – А вдруг это какая-нибудь афера, ты не представляешь, Люсечка, сколько вокруг аферистов. Вон, у Анфисы Спиридоны, с первого этажа, пять тысяч украли! Представились газовщиками и за обслуживание – как с куста! А у Ивановой, из второго подъезда, знакомая устроилась работать в модельное агентство, а оказалась – эффектная пауза – в турецком борделе!

Я вообще-то человек неконфликтный. Прячусь в свою раковину и отсиживаюсь, пока домашний Армагеддон не закончится. С мамой спорить бесполезно, к тому же победителем из этой схватки не выйти – это я с детства усвоила. Обязательный голубой бантик в косичку, а так хочется красный, будто мак в поле! Кукольный домик на день рождения вместо железной дороги с жужжащими, как майские жуки, поездами – «девочкам полагается играть в куклы». Нудные бальные танцы три раза в неделю строго по расписанию, а во снах я – ловкая всадница на белогривой лошади, несусь во весь опор по круговым дорожкам ипподрома, вызывая неистовые овации зрителей.

Причина маминого недовольства хранилась в моем почтовом ящике в папке «Входящие»:

«Уважаемая Людмила Андреевна! Музей-усадьба графа Николая Уварова и компания ABBY приглашают Вас принять участие в интереснейшем проекте по оцифровке 28-томного собрания сочинений классика художественной литературы. Цели нашего проекта: создать выверенную электронную версию авторского текста, познакомить читателя с малоизвестными работами Н. А. Уварова, привлечь внимание к творчеству писателя. Оцифрованные произведения будут представлены во всех популярных Интернет-библиотеках…»

По всем радиостанциям хрипловато-чувственный баритон проникновенно звал за собой в проект «Сетевой Уваров». Любой желающий мог внести посильный вклад в сохранение писательского наследия в цифре. Достаточно ноута, выхода в интернет и свободного времени. Если верить новостям, проект пользовался бешеной популярностью у пользователей всех возрастов и регионов.

Почему на второй, самый ответственный этап проекта, пригласили меня, незаметного библиотекаря с парочкой статей по творчеству Уварова? Не начало ли это сказки про сыр, мышеловку и доверчивого Мышонка? Письмо читано-перечитано, сыр, конечно, лежит на поверхности и благоухает. А студеный родничок под кленами в усадьбе приветливо журчит, вековые писательские ели дружелюбно помахивают хвойными лапами, полутемные залы музея нашептывают секреты прежних владельцев… Просто Мышонок слишком мнительный. Такие предложения не отправляют в Спам, на них моментально отвечают согласием, пока отправитель не передумал.

– М-м-мамуль, проект курирует М-м-министерство культуры, – мамина рука нервно подрагивает под моей, – я п-п-проверила.

– Проверила она! Люсенька, девочка моя, я же беспокоюсь о тебе. Оберегаю! Вот не будет меня, тогда поймешь! Небо с овчинку покажется! Капельки подай. Воды не надо, я в чай. Раз, два… пять… восемь, – в ход идет запрещенный прием для исключительных случаев, после которого над башнями моей крепости сопротивления незамедлительно появляется белый флаг.

– Люсь, ну что нам с тобой денег не хватает? – мама промакивает салфеткой невидимые слезы. – Может, купить хочешь что? Давай шубу тебе купим, хочешь шубу?..

Мама – главный бухгалтер на крупном предприятии, и ее зарплата позволяет жить безбедно и даже временами шиковать. А мою скромную библиотекарскую и не такую скромную внештатного переводчика – и тратить не на что.

– Не хочешь шубу, давай… давай пальто с лисьим воротником? Хочешь? Ольга Алексеевна, между прочим, дочке своей такое купила. А мы что? Хуже?

Я втягиваю голову в плечи.

– Не хочешь? Люсь, вот и я думаю, это вчерашний день. Уж не стала ей об этом говорить, чего расстраивать. Дубленка с отделкой помодней будет, да? – ее бесцеремонно перебивает телефонный звонок. Она разматывает чалму из полотенца, и безупречные темно-каштановые волосы без намека на седину разлетаются по ее плечам.

– Да, моя хорошая, здравствуй! Легка на помине! Только про тебя с Люсенькой говорили… Да, рядышком она, тебе привет от Ольги Алексеевны.

Послушно киваю в ответ, как будто меня могут видеть.

– Да что ты говоришь? – сетка морщинок на мамином лбу становится заметной. – Жалко-то как! Точно не получится? Ну ладно, в другой раз встретимся! Пока-пока!

Мама задумчиво барабанит изящными пальцами с маникюром по столешнице, ухоженные руки – предмет ее особой гордости, с моими, с вечно обгрызенными заусенцами, не сравнить:

– Ух! Ольги Алексеевны с Толиком в пансионате не будет. Его с работы не отпускают! Начальник отдела все-таки…

Тут на меня нисходит озарение. Не ради чистейшего воздуха соснового бора и даже не ради прозрачной воды лесного озера мама тащит меня в пансионат. Намечались завуалированные смотрины, плавно перетекающие (при благоприятном исходе) в мое замужество. По мнению мамы, мне нужно срочно устраивать личную жизнь: процесс обращения в старую деву с парочкой противных шипящих котов необратимо начался. Утвердившись в мысли, что я полный профан и помощи от меня в этом деликатном деле не дождаться, она взяла инициативу в свои руки. Мы планомерно двигались к цели – моему семейному счастью, по пути отбрасывая неподходящие варианты.

– В п-п-прошлый раз…

– Да-да! Признаю, с Эдиком промашка вышла! Кто ж знал, что его так развезет после первой рюмки! И это, несмотря на отличные рекомендации Валентины! Люся, ну поедем, у тебя же все равно отпуск. И на перевод пока ничего не прислали, не прислали же? Может, подвернется то, что нам надо!

Мамина решительность после звонка заметно убавляется, и этим нужно немедленно пользоваться – другой возможности у меня не будет.

Мотаю головой, хочу поехать в Уваровку во что бы то ни стало:

– Возьми… свою двоюродную сестру. Она не откажется.

– Тоньку-то? Эта точно не откажется! А с тобой-то что делать будем? – мама печально вздыхает. – Двадцать семь часики уже натикали.

– Не так и много, – ввертываю я в свою защиту.

– Конечно, немного, но думать-то надо, присматриваться. И с твоими внешними данными – не модельными, мягко говоря, – не очень-то и разбежишься. Пирожок бери, остынет.

Моя рука покорно тянется к тарелке с ароматной выпечкой, вкус капусты почти заглушает горечь.

– Вот Толик. Положительный, хозяйственный, на даче все мастерит и мастерит, начальник отдела к тому же…

Бормочу под нос продолжение заезженной песни:

– Не пьет, не курит…

Мама резко откладывает недоеденный третий пирог, хорошо мне по наследству перепала ее худощавость, сладкое и мучное могу есть сколько угодно:

– Да, хороший мальчик. Да, без вредных привычек. И ерничать не нужно, Люся! Для семейной жизни это очень нужные и очень полезные качества, уж поверь мне!

– А для счастья?

– Для счастья? – ее пальцы сжимают ложечку, усердно размешивают несуществующий сахар в чашке. – Люся-Люся, девочка моя, какая же ты у меня наивная! «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь» – это сказочка. В жизни все проще, обыденнее. И не нужно хорошими ребятами разбрасываться. Ты и так одного уже упустила! Ах, Юлька, вот зараза, подружка еще называется! Из-под носа такого парня увела!

– Слава не конь, чтоб его под уздцы м-м-можно… – бряк! Моя табуретка с противным скрежетом отъезжает по плитке и врезается в батарею. Мама морщится (и керамогранит, и батарея новенькие, только после ремонта), но помалкивает по поводу моей неуклюжести.

– Конечно, не конь. Это животное мужского пола по-другому называется, перед которым задницей повиляли, а он и… Все-все, молчу… Хочешь пустырничка? Нет? Другого найдем, получше! – она запивает пирог травным настоем, и только недовольное сопение выдает, ей есть что сказать по этому поводу.

Я любуюсь из окна на сочную зелень нашего уютного дворика. Тихий летний вечер. Носятся и пронзительно кричат стрижи, вечерняя прохлада успокаивает разгоряченное июньским теплом тело, благоухание сирени дурманит, и хочется верить, что это лето непременно окажется особенным. Не таким, как все предыдущие.

Набираю побольше бодрящего воздуха и заканчиваю на одном дыхании:

– Билет я уже купила, – мама поджимает губы, но молчит – неплохой признак, обнадеживающий. – Может, и встречу кого… подходящего.

– Люсенька, девочка моя, вот кого ты в этом своем музее встретишь? – ее взгляд полон насмешки и, кажется, жалости. – Интеллигентных старичков-филологов? И самая радужная перспектива из всех возможных – варить кашку в совместном будущем для одного из них. Люсенька, смотри, свою жизнь не растрать на изучение чужой. Своя всегда интереснее, потому что своя. Ладно, на природе хоть отдохнешь, не все же время уваровские каракули разбирать…

– Мам…

– Там и речка недалеко. Сколько, ты говоришь, они заплатят?..

В этот раз мне удается настоять на своем. Таких маленьких побед в моей копилочке немного, и все они имеют незабываемый сладкий вкус. Вкус свободы.

Глава 2

Я у подъезда, жду такси до вокзала, затерявшееся в пробках.

– Привет, Люсь! Как дела? – рядом мужчина с огромным пакетом из супермаркета и коляской с розовощеким малышом. В коляске намечается грандиозный концерт, и, судя по нестройным звукам, оркестр разыгрывается перед выступлением.

– Слава? – голос у него прежний, ни с кем не спутаешь. Слава, только помятый, осунувшийся. Мама раньше называла его начищенным пятаком, ну а потом еще много как.

– Не узнала? – и улыбка у него усталая.

Пожимаю плечами и перекладываю в другую руку внезапно потяжелевшую дорожную сумку.

– Уезжаешь? – кивок в сторону моего багажа. – По делам или как?

– По делам, – совсем недавно я выложила бы ему все как на духу, а теперь пустое, ни к чему не обязывающее «по делам». И губы не сводит судорогой от напряжения. И от горькой обиды тоже не сводит. Потому как нет обиды, незаметно растаяла с прошлогодним снегом.

– Ты, это, на меня не сердись, что я тогда с Юлькой…

– Да я и не сержусь, правда! – было бы странно сердиться на незнакомца.

– А теперь вот! – он мотает вихрастой головой в сторону коляски. – Как-то быстро все с ней закрутилось! В последнее время часто нас с тобой вспоминаю, думаю, а что, если бы тогда… Ну по-другому все пошло, понимаешь?

Разговор принимает неприятный оборот, а такси все нет. Что тут ответить? Мне с ним было интересно и легко. Иногда покалывало где-то под ребрами от смеха (Славка все время фонтанировал шутками), но никогда не отзывалось в области сердца. Нашего совместного будущего страстно желали его родители и моя мама. Он страховал меня на сложных участках скалодрома, поэтому я привыкла доверять ему безоговорочно.

И он был первым, кто по-настоящему заступился за меня. В пятом классе Люсечку Никольскую вызвали отвечать наизусть стихотворение «На севере диком стоит одиноко…» Звуки крошились, не желая собираться в целые слова, мне не удавалось сдвинуться дальше первых строк, хотя дома перед зеркалом получалась превосходная декламация без запинок. Сам Михаил Юрьевич остался бы доволен, как я передавала чувство одиночества и мечту о встрече с родственной душой – эти настроения были так хорошо понятны. Мне бы вернуться на свое место или выбежать в коридор, но я, как старая грампластинка, снова и снова начинала с «дикого севера» и каждый раз увязала в «сыпучем снеге». Новая попытка хуже предыдущей, слезы катились градом, губы и язык онемели, как после заморозки. Класс гудел и, уже не таясь, подсмеивался. «Заика! Никольская – заика! На с-с-севере д-д-диком! – заорал что есть дури с последней парты второгодник Афанасьев, тыча в меня пальцем. – Дебилка!» Слава резко сорвался с места, подлетел к Афанасьеву и со всего маха съездил ему в нос. Одноклассники смолкли и с того момента смущенно отводили глаза, если я начинала заикаться. В кабинете директора произошло знакомство наших семей, а для Славы первый день в новой школе чуть было не стал последним. Когда он исчез из моей жизни, образовалась пустота, которую постепенно заполнили случайные люди и работа. Исчез он тихо, по-английски, и это было обиднее всего…

Повисает неловкая пауза, и я склоняюсь над коляской:

– Привет, малыш! А глазки-то у тебя папины! – мальчик с интересом таращится на меня, даже хныкать перестает. Концерт мастера-виртуоза откладывается.

Я вздрагиваю от резкого рингтона «А кто это звонит? Любииимая жена звонит. Немедленно возьми трубку!»

– Надо ответить, – новоиспеченный папаша опускает пакет на землю и тут же отодвигает телефон на безопасное для уха расстояние: Юлькин голос вылетает из динамиков визжащей бензопилой, кромсая в клочья пространство в радиусе пяти метров.

– Славик, ты ваще нормальный? Где тебя давит? Давай быстрее! Ты масло купил? Че молчишь, забыл, да? Сто раз напоминала ведь!

Слава открывает рот, как выброшенный на берег сомик. У него нет ни малейшего шанса пробиться сквозь пулеметные очереди слов и сказать что-нибудь в свое оправдание. Голос в трубке звучит глуше:

– Мам, он опять забыл купить масло, представляешь! Почему-почему? Да потому что придурок!

– Что ты там говоришь, купил? – бензопила слегка сбавляет обороты. – Короче, дуй домой! Тут мама пришла, с Ванечкой посидит, меня в торговый центр свозишь! Там скидки! Помнишь, я тебе курточку в бутике показывала? И давай быстрей, а то все расхватают! Понял? Бегом! Вечером потаксуешь…

В трубке раздаются гудки отбоя.

– И Юлька другая стала, – Слава задумчиво смотрит на потрескавшийся телефонный дисплей. Из коляски раздаются первые звуки оркестра. – Ну я потопал. Ты, это, поаккуратней там в своей командировке. Пока, Люсь.

Во двор въезжает желтая машина с надписью на двери «В добрый час». «В добрый час» всегда говорила бабушка перед дорогой, наверное, это хороший знак…

И вот моя электричка мчит мимо цветущих полей и лесистых холмов, деревенских домиков, утопающих во фруктовых садах, и дач, опоясанных огородами. Размеренный стук колес погружает в легкую полудрему, вытягивает из памяти обрывки утренней встречи.

– Конфету будешь? – меня настойчиво тянут за рукав. – Конфета вкусная!

От неожиданности вздрагиваю: место рядом оставалось незанятым всю поездку, а теперь тут девочка с двумя хвостиками, перехваченными красными резинками, с большой челкой в пол-лица. Одной рукой она придерживает куклу, то и дело норовящую упасть на пол, другой – протягивает мне клубничные леденцы. Беру один.

– Лёля любит конфеты. Конфеты вкусные! – девочке я больше не интересна, она отворачивается и начинает плести кукле косичку. Нейлоновые ниточки не слушаются неловких детских пальчиков, косичка не выходит.

– Лёля любит конфеты. Конфеты вкусные! – в исступлении без остановки повторяет моя знакомая, пытаясь совладать с кукольными волосами. Теперь она сама напоминает большую механическую куклу.

– Эй, привет! – глажу ее по руке в надежде отвлечь.

Она вздрагивает, кивает, часто-часто мотает головой так, что хвостики бьют по плечам. Игрушка со стуком падает, но девочке все равно. Ее пустые голубые глаза моргают. Она съеживается, закрывает лицо руками. Похоже на приступ. Озираюсь по сторонам, не одна же она путешествует. На лицах редких пассажиров безразличие. Что мне с ней делать?

– Не бойся, тебя ведь Лёля зовут? Да? Хочешь, с прической помогу? – стараюсь говорить спокойно, не показывая своей растерянности.

У меня получается – она убирает руки от лица. Рядом со мной ребенок с лицом взрослого человека! Хвостики, кукла, детский писклявый голосок – и я ошибочно решила, что передо мной девочка. Она долго смотрит на меня, не отводя ничего не выражающего, стеклянного взгляда. Стук колес почти заглушает ее шепот:

– Ловушка, огненная ловушка. В доме, где живут тени… Уезжай. Ты хорошая, добрая. Лёля видит хороших, чувствует. Вот здесь чувствует, – она тыкает пальцем с проволочным колечком в свою грудь. В голосе девочки-женщины слышится что-то зловещее, и это пугает больше ее слов.

– Лёлечка, вот ты где! А я с ног сбилась, тебя ищу по всем вагонам! – на сиденье напротив плюхается пышная румяная женщина средних лет с плетеной корзиной. – А ты вот здесь людей пугаешь!

Девочка-женщина понуро опускает головку и словно обмякает. Несмотря на пережитые неприятные минуты, мне ее жалко.

– Да вы ее не бойтесь, – продолжает незнакомка с такими же, как у Лёли, голубыми глазами. – Лёля безобидная. Она такая… особенная. С детства.

– Я… не б-боюсь. Мы п-познакомились. Почти. Меня Людмилой зовут, – Лёля вздрагивает и еле заметно кивает.

– В усадьбу, стало быть, – широко улыбается женщина, а ее настороженный взгляд ощупывает меня.

– А чего тут гадать-то, – продолжает она. – К конечной подъезжаем. Деревенских из Уваровки всех знаю. Для туристов входа сегодня нету, а ученых ждут… Ваши-то со вчерашнего вечера съезжаются. Значится, к нам, в усадьбу.

– К вам?

– К нам, милая. Я в усадьбе поварихой работаю, звать Анной Никитичной, можно просто Никитичной. Почитай уж сорок лет из своих шестидесяти там работаю. Где родился, там и пригодился. Лёля – сестра моя младшая. Местные мы, из Уваровки. Потому все стежки-дорожки, все полянки, все овражки знаем. А прабабка вообще графьев помнила. Сколько мне в детстве про них баек порассказывала, да теперича все почти забылося. А места у нас хорошие, спокойные, – без перехода продолжает. – Летом грибов и ягод пропасть. Лисички пошли уже! Я вот давеча набрала с корзиночку. Но это места знать надо, где гриб хоронится!

Электричка с натужным шипеньем останавливается, в окне – небольшое кирпичное строение с надписью «Уваровка» и пустынный перрон.

– Ну, слава богу, приехали. Лёля, вставай, – Анна Никитична бережно берет за руку притихшую сестру, мертвой хваткой вцепившуюся в куклу, подхватывает с легкостью корзину и направляется к выходу. Глядя в ее широкую спину, ловлю себя на мысли – вот бы все обитатели усадьбы оказались такими приветливыми.

От станции до усадьбы недалеко, по асфальтированной дорожке, обрамленной живописными клумбами и фигурно подстриженными кустарниками, минут пятнадцать. У распахнутой чугунной калитки поджидает щуплый, невзрачный мужичок в соломенной шляпе. Лёля, не проронившая за всю дорогу ни слова, в отличие от разговорчивой сестры, сразу юркает за ближайший куст сирени.

– Макарыч, принимай! – Никитична сует ему в руки плетенку. – Ух, запыхалась! Хорошо хоть жары пока нет! А это вот гостья наша, Людмила. Из ученых. Проводить ее нужно к Александру Лаврентичу. И столбом не стой, вещи-то у ней забери да в гостевую подними.

Макарыч сдержанно улыбается мне в знак приветствия, как я заметила позже, он из породы молчунов. Совсем не хочется его утруждать: из вещей только сумка спортивная. Кстати, фирменная, купленная мамой в ту пору моей юности, когда ее переполняли надежды сделать из меня теннисистку, разумеется, известную. Неуклюжая подача мяча и перелом руки на первой тренировке поставили жирный крест на моей так и не начавшейся блистательной спортивной карьере…

– Не, сперва корзину на кухню, а потом уж ейную сумку. Мне готовить надо, а то не поспею. Ты аккуратней там, яички перепелиные не побей! В Пантелеевку пришлось за ними мотаться, Вовка ж сегодня в город усвистал, – бойко руководит безропотным садовником Анна Никитична. – Начальство там, вооон в том флигеле, прямо по дорожке пойдешь – не заблудишься.

Никитична машет рукой в глубь березовой аллеи. Мне не нужен провожатый, с детства я частый гость музея. Главная аллея начинается от монументальных въездных ворот, раздваиваясь, огибает дом, связывает его со всеми строениями – флигелем, конюшней, голубятней, теплицами и ледником – и упирается в дальнюю калитку парка, за ней поле и проселочная дорога в Уваровку.

Усадьба с причудливыми резными наличниками, фигурными балясинами веранды, побеленными стенами и сочной изумрудной крышей – своеобразная визитная карточка нашего городка. Где только не встретишь этот двухэтажный дом с зеленой кровлей: на акриловых магнитах для холодильника, коллекционных открытках, фантиках от шоколадных конфет с ликером и, само собой, на бесчисленных картинах и репродукциях.

Меня ждут во флигеле, но полуоткрытая массивная дубовая дверь с кованой ручкой – кончики пальцев стынут от ее столетнего холода – как приглашение в чудесный мир. Внутренний голос пищит прежним пугливым мышонком, пробуждая суеверный страх: порог старого дома – точка невозврата, переступишь, и обратного пути уже нет. Ну и пусть, я уже вошла в этот мир, когда нажала кнопку «Отправить» в письме-согласии на участие в проекте.

Сумрачно, единственное окно холла закрывает плотная портьера. В воздухе запахи рассохшегося дерева, вощеного паркета, старой масляной краски и застывшего времени. «Глупая», – скрежещет где-то рядом, или это всего лишь скрипят несмазанные дверные петли. Им вторит старая половица под моими кроссовками. Глаза постепенно свыкаются с полумраком. Вот лестница на верхний этаж, массивные напольные часы под ней, дверь справа (кажется, за ней комнатушка для слуг), двустворчатая с позолотой слева – ведет в гостиную. Из глубины залы выползает едва различимый шорох, спугивает дрему усадьбы. Сердце замирает от испуга, а потом прыгает теннисным мячиком в грудной клетке. И снова тишина. Звенящая, угнетающая тишина, скрывающая столетние секреты от чужака. Я и есть чужак, незваный гость «в доме, где живут тени». Жутковатое ощущение от слов Лёли усиливается. На свет, к живым людям – и я что есть сил толкаю тяжелую дверь и сбегаю.

Глава 3

– Вот в общих чертах ваш фронт работы, Людмила Андреевна. Вы на пороге великих открытий и свершений, я вам даже завидую, самую малость, так сказать, по-стариковски. Ничего не бойтесь, дерзайте! По всем вопросам – милости прошу, не стесняйтесь, – заканчивает Александр Лаврентьевич свою напутственную речь.

Именно таким я себе и представляла хранителя музея-усадьбы – интеллигентным, седовласым мужчиной со сросшимися широкими баками и густыми бровями, с тягучим глубоким голосом. Стариком его не назвать: худощав и энергичен, с легкой, пружинистой походкой. Сеточка морщинок появляется вокруг его глаз при улыбке. Выражается подчеркнуто вежливо и несколько витиевато.

– Работа ожидается грандиозная, нужная и своевременная. Сейчас же все в интернете! А теперь каждый желающий – ну как каждый? Кому интересно, естественно, сможет почитать малоизвестные тексты великого… – хранитель сдавленно кашляет, – извините, Людмила Андреевна, вчера в подвал с рабочими пришлось спускаться, вот сегодня результат. О чем это я? Да, почитать, не выходя из дома. Без поддержки министерства мы бы, конечно, не осилили. Без финансирования куда? Никуда. И без помощи исследователей, безусловно, тоже, поэтому я крайне рад, что вы согласились приехать. Позвольте, теперь я с огромным удовольствием представлю вам ваших коллег.

Не разделяю его воодушевления, удовольствие из ряда сомнительных: общение для меня не роскошь, а наказание. С буквами всегда проще, чем с людьми. Мизантропка и дикарка, – в шутку называет меня мама.

– Да, спешу поделиться прекрасной новостью: отыскался еще один дневник Уварова. Столичный архив любезно передал сей документ в наш фонд, как только узнал о проекте, – его узловатые пальцы бережно поглаживают обшарпанную обложку толстой тетради, повсюду на столе разбросаны остатки упаковочной бумаги с логотипом почты. – Так что, Людмила Андреевна, голубушка, принимайте. Как раз ваш период уваровского творчества.

Внезапно нападают мои воображаемые страшилки, вьются надоедливой мошкарой перед глазами. Чайные капельки на столетних рукописях Уварова. Фарфоровые осколки китайской вазы династии Цин. Стеклянный хвостик-крючок от статуэтки охотничьего пса. Малахитовая шкатулка жены писателя с оторванной крышечкой. Чудовищные ошибки в именах известных людей в моих аннотациях. Я непременно что-нибудь испорчу. Я не справлюсь. Беспокойство перетекает в вязкую панику, пресекающую на корню многие мои начинания, так и оставшиеся планами.

– М-м-можно? – мои руки потные от напряжения, теперь главное – не уронить дневник и не прослыть растяпой.

Он медлит, словно сомневаясь, можно ли мне доверить эту драгоценность:

– Разумеется, прошу. Я уже насладился, теперь ваша очередь. Изучите материал, а потом и на оцифровку передадите. Знаете, какой нам чудо-аппарат выдали? Сканер называется. Честно сказать, я боюсь к нему подходить, не сломать бы. Копия получается, не отличить от оригинала. Я вам сейчас распечатку покажу, только принесли.

С первой минуты Александр Лаврентьевич относится ко мне по-доброму и этим сразу располагает к себе. Мучительное напряжение потихоньку отпускает. Телефонная трель останавливает нас на пороге кабинета.

– Музей-усадьба Уварова. Главный хранитель Рыбкин слушает!

Он прикрывает трубку рукой и шепчет мне:

– Людмила Андреевна, великодушно извините, но, боюсь, это надолго, – он виновато пожимает плечами. – Можете сами дорогу найти, по коридору третья дверь налево. Там уже Максим работает – паренек чудноватый, но неплохой. А то меня подождите…

Ждать не хочется. Хочется приступить к непосредственным обязанностям – составлению аннотаций и комментариев к оцифрованным дневниковым записям писателя. И я направляюсь «дерзать», начинаю с поиска своего рабочего места. «Заблудишься, перепутаешь, опозоришься. Дождись хранителя!» – нагнетает обстановку голос мамы в ушах, но звуки моих бодрых шагов заглушают все ее предостережения. Широкий коридор с симметрично расположенными дверями комнат. Приемная, Экскурсионный отдел, Экспозиционно-выставочный отдел, Отдел научно-исследовательской работы – внимательно читаю надписи на металлических табличках. Проектная часть. Мне сюда, осталось только повернуть ручку и войти.

Мое рабочее место совершенно непримечательно: заурядное офисное помещение с тремя столами из ламината, ноутбуками, принтером, кондиционером, и лишь картина с летней уваровской усадьбой, утопающей в густой зелени, слегка оживляет унылый интерьер. Примечателен лохматый парень в красной клетчатой рубахе среди обтрепанных фолиантов. Он увлеченно черкает карандашом в блокноте, не замечая меня.

– Д-добрый… – начинаю я и замолкаю.

Привычная скованность – предвестник близких судорог – легким морозцем проходится по моим губам.

Он резко вскакивает. Грохочет падающий стул, ему вторит разбивающаяся об пол настольная лампа, проблемы с координацией не только у меня. Незнакомец бросается поднимать все разом и при этом протягивает мне руку.

– Вот я балда! Забыл совсем! Александр Лаврентьевич предупреждал же, что вы приедете! – и звонко хлопает себя ладонью по лбу.

Во всем его облике сквозит небрежность. Отросшие темные волосы, недельная небритость, роговая оправа очков с синей изолентой на дужке.

– Максим Тканев. Можно просто Макс, – рукопожатие оказывается крепким, а рука мозолистой и теплой.

– Людмила Никольская.

– Можно просто Мила? – Максим поправляет пальцем сместившиеся очки на переносице и озорно улыбается, на подбородке появляется ямочка.

Мила… Мама называла меня Люсей, коллеги Людмилой Андреевной, папа Людочкой, случайные знакомые Людой. А Милой никто и никогда. Примеряю имя, как новую обувь, – не жмет, не натирает. Произношу несколько раз про себя и замираю от приятного послевкусия: брызги прохладного ручейка в лесу, вкус земляники с солнечной поляны, запах листвы после летнего дождика. Мне определенно нравится Мила: человек с таким именем гораздо интереснее того, которого зовут Люсей.

– Можно.

Холод потихоньку отпускает мои губы, и получается изобразить подобие улыбки в ответ. Какой он… забавный. Все это время новый знакомый удерживает мою руку в своей. Пытаюсь высвободиться из затянувшегося рукопожатия.

– О! Простите! – он поспешно отдергивает руку, будто обжегшись, и прячет ее в карман потертых джинсов. – Как это у Чертикова, помните?

Пятится к своему столу, чудом ничего не задевая, принимает томную позу и декламирует нараспев:

– Красотой своею, Мила,

Ты затмила всех подруг,

Призовет нас всех могила,

И очертим круг.

Я ошарашена: в мою честь еще никто не читал стихотворений, особенно таких. Память подводит меня, вспоминается Черный, Чуковский, даже Михаил Чехов, а Чертикова не помню. Заметив мое удивление, Тканев смущенно поясняет:

– Это из позднего Чертикова. Поэта покинула его возлюбленная. Царство вечности приняло ее в свои объятия, и он остался совсем один в этом бренном мире… – и виновато продолжает: – Что-то я не то, да?

Показывает в сторону стола у окна, резко меняя тему разговора:

– Это ваш, а там место Анжелы. И скажу по секрету, – он понижает голос до шепота, – счастье лицезреть ее нам будет выпадать нечасто.

Он ерошит волосы и задумчиво произносит:

– Вот такие пирожки… – и хитро поверх очков смотрит на мою реакцию.

– Да не съешь! – заканчиваю крылатую фразу.

Как не узнать одну из самых известных уваровских цитат из сказки! Тканев довольно улыбается, поднимает с пола упавшую лампу и, погладив вмятину на абажуре, плюхается на стул. Неуклюжий взмах рукой, и карандаши из пластмассового стаканчика разлетаются по столу. Один спрыгивает на пол и подкатывается мне под ноги. Да уж, с пространственной ориентацией у моего нового знакомого явные проблемы. Он какой-то странный. Необычный, тут же одергиваю я себя, увлеченный, витает в своих научных облаках, а тут стул и стакан с карандашами на пути.

Добавляю полученную от хранителя рукопись – потерявшуюся во времени сестренку – к стопке таких же потертых тетрадочек на моем столе. С осторожностью открываю самую тоненькую, в ней подробный план романа «Неудачная охота», и принимаюсь разбирать угловатый почерк Уварова. Пытливый взгляд Тканева отвлекает от чтения, но стоит мне обернуться, как он усердно начинает шуршать бумагами, изображая бурную деятельность. Напутственные слова мамы всплывают в памяти: «Люсенька, в своей деревне сильно с работой не убивайся! Внимательно смотри по сторонам, а не в пыльные столетние книжки. Пролежали век, еще столько же пролежат без тебя. Общайся с людьми, особенно с мужским полом. Ты отпугиваешь мужчин своей замкнутостью».

Подозреваю, что Максим Тканев не совсем соответствует маминым представлениям об эталоне мужчины и совершенно не соответствует – об идеальном зяте, но перед отъездом я дала ей обещание «смотреть по сторонам и общаться». Вот только как быть с моей природной робостью? Тканев выглядит не опаснее котенка. И я решаюсь. Только что спросить? Не очень личное, не очень значимое.

– А вы… от-ткуда к нам… т-то есть к ним? – ну я и сморозила, всем филологам на смех. К нам, значит, в наш город, а прозвучало, как будто в нашу с Александром Лаврентьевичем личную усадьбу.

– Из бравенского университета, – он сама доброжелательность. – Научный сотрудник… младший. А вы?

– Я… б-библиотекарь, – потом зачем-то добавляю: – В б-библиотеке. Еще п-переводчик немного.

На его лице неподдельное удивление:

– Библиотеки? Их еще не закрыли? И что в эпоху «Гугла» люди туда ходят?

– Ходят, – странный вопрос от странного научного сотрудника, вот кому полагается не вылезать из читальни. Или там, в Бравенске, все по-другому?

– Зачем? У них дома интернета нет? – интересуется Тканев.

– Есть… наверное, – никогда не задумывалась над этим раньше. – Но общение…

– Зум с гуглмитом в помощь!

– Это же другое!

Тканев и вправду не понимает или издевается? При виде его открытой улыбки склоняюсь к первому.

– Конференции, выставки, круглые столы, клубы по интересам, встречи с писателями и режиссерами. Кружки для лингвистов и блогеров. Арт-кафе. Что еще? Да, приходят за редкими изданиями, не все же в сети есть, – перевожу дух и поздравляю саму себя: ни одной запинки.

– У вас там и поесть можно? В арт-кафе? И что подают? Кушанья из «Мертвых душ»? Напитки из «Дубровского»?

– Н-нет. Это место встреч талантливых людей и их поклонников.

– Фанатов, значит. И нескучно? – внезапно спрашивает он.

– Что, простите?

– Все время с книжками – нескучно?

– М-мне? Нет. Как же скучно, когда… – тут я прикусываю язык, вспоминая мамины напутствия. – Ваша жизнь тоже связана с книгами.

– Ну да, ну да. Связался, – Максим отворачивается, с безмерным энтузиазмом стучит по клавиатуре, словно намекая, что больше вести разговоры он не расположен. Не очень-то и хочется. Минут через пятнадцать он стремительно выходит из комнаты, взъерошив пятерней свои космы.

Наконец-то одна. Осторожно, еле дыша, перелистываю окаменевшие дневниковые страницы с запахом горького миндаля и яблочных семечек. В архиве не особенно заботились о сохранности исторического документа. Обложка из твердого картона, обтянутого велюром, почти не пострадала, а вот страницы местами пожелтели, чернила растеклись.

Разворачиваю тетрадь корешком к свету, ищу нумерацию или пометы… О боже! Дневник выскальзывает и ударяется об пол, дряхлая обложка отлетает от блока страниц, – да меня выгонят поганой метлой из музея за порчу ценного имущества. В голове шумит мамино «А я говорила!» Зажмуриваю глаза, только не это, пусть это будет всего лишь страшным сном.

Первое, что вижу сквозь приоткрытые веки, – миниатюрный ключ. Серебряный, изящный, с вензелями. Прикреплен к корешку на проволоке! Возможно, поганая метла в ход сегодня и не пойдет, благодаря моей косорукости обнаружился тайник. Вскакиваю, чтобы нестись на всех порах к Александру Лаврентьевичу с неожиданной находкой, но больно вещичка занимательная на моей ладони. Где замочек от ключика? Кто придумал такое хранилище? И зачем? Присваивать чужое – плохо, но я и не присваиваю, а оставляю у себя на время, пока не найду замок. По датам все дневниковые записи сделаны во время проживания Уварова в поместье, а не в городском доме, значит, и искать разгадку нужно где-то здесь. Ключик ныряет в кармашек моих джинсов. Скоропалительная реставрация переплета заканчивается как нельзя вовремя: в проеме двери показывается вихрастая голова младшего научного сотрудника:

– Мила, время ужина. Пойдемте, я вам покажу изумительное место – столовую. Анна Никитична готовит отменно. Это мое любимейшее место в усадьбе. Кроме уваровской библиотеки, разумеется.

Он захлопывает ноутбук, берет со стола телефон – старенькую кнопочную Нокию с сильно исцарапанным дисплеем. Моя бабушка избавилась от подобного пять лет назад, заявив, что такому раритету место в музее.

Мне звонит мама и с ходу атакует вопросами:

– Люсенька, как ты там? Устроилась? Почему не звонишь? У тебя все хорошо?

– Хорошо, – мямлю я.

– А публика как? Есть кто приличный? Ну ты понимаешь, в каком смысле, – она заговорщицки понижает голос.

– Есть, – разглядываю широкую спину Тканева, пока он возится с дверным замком. Маму надо срочно успокоить, а младший научный сотрудник разве может быть неприличным в каком-нибудь смысле?

– Да ты что?! Не женат? Дети есть? Симпатичный? Зовут как?.. – маму я не успокоила, а, наоборот, воодушевила.

– М-мам, – удается на одном дыхании остановить ее бесконечный поток вопросов.

– Все-все, золотце, поняла. Он где-то рядом. Платьишко с розочками надень, бежевенькое такое, ты в нем миленькая. Я тебе в сумку его положила. Погладь сперва. Есть где погладить? Там оборочку отпарить нужно. Только умоляю – не сожги!

Пока я убираю телефон, Тканев в нетерпении перекатывается с пятки на носок, спрятав руки в карманы.

– Мила, что же вы стоите, смелее! Идемте! Все вкусное съедят. Анна Никитична обещала мясо «По-уваровски» приготовить! Вы когда-нибудь пробовали?

Я нервно сглатываю, не от разыгравшегося внезапно аппетита, а от подкатывающей паники. Сейчас мне не до изысканного блюда, приготовленного по рецепту столетней давности. Через несколько минут я окажусь в обществе незнакомых людей, и мне придется с ними общаться. «Мы тут, Людмила Андреевна, придерживаемся отчасти традиций: на обед и ужин гости усадьбы собираются вместе за общим столом, обменяться идеями, обсудить насущные вопросы, – об этом правиле поведал мне хранитель при знакомстве».

Внезапно вспоминается конференция по творчеству Уварова, с которой я позорно сбежала, как только ладони коснулся холодный микрофон и сотня зрителей в ожидании выступления уставилась на меня.

Глава 4

Столовая, расположенная в этом же флигеле, безликая, как и мой рабочий кабинет. Большой обеденный стол по центру, металлические стулья с сиденьями из коричневого кожзама, картины с неизменным изображением осенней усадьбы на стенах. И незнакомые люди. Медленно выдыхаю, осматриваюсь.

Франтоватого вида молодой человек – лысая голова, изящная бородка, льняной пиджак и небесного цвета рубашка – оживленно что-то рассказывает блондинистой девушке. Ее аккуратненький носик и подведенные черным глаза наводят на мысль о кошачьих. Леопардовая блузка еще больше усилила бы сходство, но на ней кумачовое платье с глубоким декольте, в недра которого то и дело погружается взгляд франта. Рядом с Александром Лаврентьевичем брюнетка с короткой стрижкой, косая челка, как штора, скрывает реакцию на наше появление. Поодаль от всех тучный мужчина, его лицо мне знакомо. Писатель-краевед Бондаренко Сергей – лысина в полголовы, близко посаженные глаза, излишний вес и оттопыренная рубашка на выпирающем животе.

Чистые приборы на столе и пустые стулья намекают, что на ужин собрались еще не все гости. Сколько же их? – ладони становятся влажными. Вот он, мой вязкий кошмар, в котором я растворюсь без остатка через несколько минут: замкнутое пространство, изучающие взгляды незнакомцев, хищные улыбки-оскалы.

– Здд… – воздух заканчивается в легких разом, звук дребезжит на губах, отказываясь срываться простым приветствием.

В спину мягко, но настойчиво пихают, оттесняют к центру комнаты. Тканев упорно пробирается к накрытому столу с дурманящими запахами, а тут я застыла каменным изваянием у входа, мешаюсь на его пути.

– Добрый вечер, почтенная публика! – громогласный младший научный сотрудник сразу останавливает все застольные разговоры и обращает внимание на нас. Я чувствую себя бабочкой, которую энтомологи нашпиливают на иголку и внимательно изучают как невиданную особь.

Александр Лаврентьевич галантно отодвигает свободный стул, приглашая меня к столу. А вот Тканев не дожидается приглашения и плюхается рядом. Вытягивает столовую салфетку и, сложив ее треугольником, повязывает себе на шею на манер детского слюнявчика, не смущаясь реакции окружающих. Подцепляет пальцами огурчик из салатника, с аппетитом хрустит, удовлетворенно кивает и накидывает пару ложек салата себе в тарелку. Потом облизывает ложку и тянется ей к сочному мясу с черносливом. Блондинка театрально закатывает глаза, франт кривится в усмешке. Брюнетка прячет улыбку, вытирая губы бумажной салфеткой.

Меня представляют. Киваю и улыбаюсь, улыбаюсь и киваю – по части китайского болванчика у меня солидный опыт. Франт – Олег Авдеев, без пяти минут доктор филологических наук. Блондинка Анжела Соколовская – специалист пресс-службы областной администрации. Поглядывает на всех свысока и лишь для Авдеева делает исключение, невзначай касаясь наманикюренными пальчиками рукава его льняного пиджака. Шармы-подвески на ее браслете одобрительно позвякивают. Миниатюрная брюнетка с каре – Елена Лерх, журналист, автор литературной колонки в местной газете. В основном она отмалчивается, как и я. С румяного лица краеведа Сергея Вениаминовича Бондаренко не сходит приветливая улыбка. Тканев накидывается на еду. Анна Никитична то и дело отлучается на кухню за новыми блюдами, успевая следить, чтобы наши тарелки не пустовали.

Общая беседа течет размеренно, просто и ни о чем, как это обычно бывает в компании малознакомых людей: о теплой погоде, типичной для этого месяца, предстоящей выставке, экспонатах музея. В окно заглядывает куст сирени, легкий ветерок покачивает махровые белые кисти… Такая же сирень над садовым столом живет в моих детских воспоминаниях. Бабушкина дача еще не продана за ненадобностью, папа растапливает дровяной самовар, без сноровки выходит не очень-то быстро, я уплетаю ванильные плюшки, а мама беззаботно смеется над нами… В мои ностальгические видения бесцеремонно врывается голос Тканева. После утоления физиологического голода он жаждет пищи духовной:

– Сказки Уварова, скажу я вам, – уникальнейшая вещь! Это жемчужины нашей словесности! Преинтереснейший факт: богатство в сказках не имеет ценности. Богатый никогда или почти никогда не бывает добрым и порядочным. Богатство случайно приходит, случайно уходит. Такое средство проверки человека.

– Я бы не отказался от такой проверки, знать бы, где уваровские изумруды спрятаны, – хмыкает Олег Авдеев.

Слова Авдеева напоминают давнюю историю о бесподобных изумрудах Уварова, бесследно исчезнувших в кроваво-красные времена: революция добралась до этого тихого уголка и никого не пощадила. При упоминании изумрудов заскучавшая Анжела заметно оживляется:

– Олееег, – ее полные губы вытягиваются в трубочку. – Что за изумруды?

Она склоняется к без пяти минут доктору, кажется, что содержимое ее декольте сейчас непременно выкатится на всеобщее обозрение.

– Анжелочка… – Авдееву льстит ее внимание, открывшийся панорамный вид завораживает и немного сбивает с мысли.

Тканев нахально перебивает:

–… существует легенда, что Уваров, будучи уже известным писателем, купил в подарок своей дорогой жене не менее дорогое изумрудное колье. Потом оно бесследно пропало.

– Однако никаких документальных доказательств существования изумрудов нет, – подает голос краевед Бондаренко, протирая лысину носовым платком. – По крайней мере, мне они не известны. Поэтому это всего лишь, как выразился Максим Алексеевич, легенда. Сказка.

При этих словах Анжела заметно грустнеет и отодвигается от светила филологической науки.

– Сказки тоже не на пустом месте родятся, всегда есть какие-то основания, – веско замечает Олег Авдеев, отойдя от наваждения, и принимается накладывать овощной салат. Его взгляд задерживается на Тканеве, видимо, он вспоминает, как тот уплетал из общей тарелки своими грязными лапищами, и откладывает ложку в сторону. «Ешьте, ешьте, рекомендую!» – с довольной физиономией Тканев придвигает салатник поближе к Авдееву.

– Вот из-за этих зыбких оснований в свое время охотники за изумрудами, как кроты, перерыли весь парк. Я прав, Александр Лаврентьевич? – продолжает краевед.

Хранитель соглашается, но ответить ему не дают.

– Кстати, да, кроты! – Тканев со смаком облизывает указательный палец и поднимает его, указывая на разлапистую люстру на потолке. Анжела брезгливо поводит плечиком. – Кроты не так редко встречаются в уваровских сказках о проделках животных. Обычно это второстепенный персонаж, слушатель или зритель конфликта. А кто главный, спросите вы? И я отвечу – лиса. Да-да, чернобурая лисица! Заметьте, если лиса выступает против слабых – зайца, крота или белки, она проигрывает и оказывается в смешном положении. Но если ее антагонист – волк или медведь, то есть более сильный противник, она непременно одерживает победу. И в смешном положении оказывается ее недруг. О чем это я?..

Александр Лаврентьевич пытается перевести тему разговора, но фанатичный блеск в тканевских глазах не так-то легко загасить.

– Ах, да. Мораль! А мораль вытекает из ситуации. Читатель сам должен вынести урок. Никаких поучений! Никаких нотаций! «Заноза в лапе лисицы» или «Курица-сестрица» – это шедевры авторской сказки девятнадцатого века! Вы понимаете? – Максим в порыве пылкой речи теребит рукав пиджака Авдеева. – Шедевры!

– Сказочник! – пренебрежительно фыркает Авдеев и отодвигается на безопасное расстояние. Но Тканеву деликатность не свойственна. Он резко поднимается из-за стола, отталкивая с грохотом стул, срывает повязанную льняную салфетку с шеи, протирает ею линзы очков, в нее же шумно высмаркивается, сминает и засовывает в карман:

– Вот вспомните! А лисичка и говорит: «Нет, братишка, не люблю твой мед, больно кусач он…»

– Максим Алексеевич, голубчик, – пытается охладить его пыл Александр Лаврентьевич, – это, несомненно, дивная сказка… Вы, быть может, присядете.

Тканев послушно садится, но успокоить его не так-то просто.

– Трикстер… Анжела, не напрягайте свою хорошенькую головку, все равно не поможет, – злобный взгляд Соколовской прожжет в нем дыру, но младший научный не прошибаем, – напомню досточтимой публике, если еще кто подзабыл. Трикстер – герой, который совершает проделки. Так вот, трикстер в сказках описан Уваровым емко, зачастую одним или двумя эпитетами.

Младшему научному сотруднику нет никакого дела, слушают ли его окружающие. Мама как в воду глядела, предупреждая меня об увлеченных, живущих в своем фантастическом мире старичках-филологах. По возрасту Тканева рано причислять к этой возрастной группе, меня он старше лет на пятнадцать, но в фанатизме им не уступает.

– Максим Алексеевич, а что вы думаете про «Призрака ворона»? – успевает ввернуть Бондаренко (единственный внимательный слушатель все-таки имеется), пока оратор переводит дух. – Какова мораль сей сказки? Ведь ни прямых, ни, так сказать, косвенных указаний в тексте нет.

– Призрак ворона… – задумчиво тянет Тканев. В его взгляде… растерянность?

– Да-да, «Призрак ворона». Ну что же вы, батенька, ай, подзабыли? Сказка со странным концом, – краевед искренне удивлен, да и я тоже. Тканев не дилетант какой, он же спец с фанатичным блеском в глазах. Не знать «Призрака» он не может.

– Со странным? – Анжела подается вперед.

– С трагичным концом, – Тканев снова на коне. Своем любимом, сказочном. – Если вкратце…

– Максим Алексеевич, совсем коротенечко. Ни к чему нам за столом похоронные настроения… – замечает хранитель.

– Призрак ворона является ко всем лгунам, выклевывает их бьющиеся сердца, забирает души. Так он приходит и к писателю, но тот договаривается с призраком. В обмен на душу своей любимой. А мораль? – Тканев поправляет дужку очков. – Наверное, за всякую ложь приходится платить.

– Цена обмана, – замечает Лерх. Голос у нее фактурный, с хрипотцой.

– Вот и мне думается, тут речь о цене обмана! – подхватывает Бондаренко. – Что человек…

– Ужас ужасный! – перебивает Анжела Соколовская. – Вот все мужики одинаковы. Сам виноват, а девушке отдувайся!

– Ну что вы, Анжелочка, бывают достойные исключения, – протестует Авдеев, и в ответ его одаривают кокетливой улыбкой.

– Но в целом уваровские сказки полны жизнелюбия и… – продолжает Тканев, закидывая в рот оливку, его резко перебивает Соколовская:

– Да подожди же со своими сказками. Александр Лаврентьевич, а в усадьбе призрак есть?

– Во всякой приличной старинной усадьбе должны водиться призраки. Иначе какая же это усадьба? – хранитель улыбается.

– Настоящие призраки? Их несколько, что ли? Интересненько, – глаза Анжелы широко распахнуты.

– Осмелюсь заметить, – вступает в разговор краевед Бондаренко, – речь идет о таинственной даме с младенцем на руках. Обычно ее видят на парковой дорожке, недалеко от зимнего сада.

– А вот это – полнейшая ерунда. Завлекалочка для туриста, – замечает Авдеев, он только что закончил оттирать влажной салфеткой следы от грязной тканевской ручищи со своего рукава.

– Или страшилка для любопытных, – тихо замечает Елена Лерх.

– Да первая жена Уварова это, – авторитетно замечает Анна Никитична, ставя на стол блюдо с сыром. Александр Лаврентьевич красноречиво смотрит на повариху, и та исчезает.

– Как это первая? Она что, разве не единственная была? Ну вот та, которую на всех открытках печатают, с веером? – изумляется Анжела.

– Первый раз Уваров женился рано, по молодости. Родители сосватали, – произносит Бондаренко, вытирая салфеткой влажный от пота лоб.

– И тогда же пробует писать первые сказки. Правда, неудачные. «Зайца-адмирала» помните? – мимо сказочной темы Тканев, разумеется, не может пройти.

На него шикает Анжела, и он, как ни странно, затихает.

– Вскоре выяснилось, что брак неудачный, – продолжает краевед, – молодые супруги совершенно не подходили друг другу. Начались ссоры, Уваров позволял себе… увлечения на стороне, вы понимаете, о чем я. А через полгода ее сбросила лошадь. Молодая жена и неродившийся наследник погибли. Уваров впал в глубочайшую депрессию и дал зарок не жениться вовсе. Потом последовали годы духовной маеты…

– И блуда, – буркает как будто себе под нос Анна Никитична, убирая со стола грязную посуду.

–… пока на его пути не встретилась Александра Ивановна.

– Всего лишь печальный факт биографии Уварова, – замечает Авдеев.

– Говорят, что дама с ребенком приходит, чтобы предупредить человека об опасности, а если дитя заплачет, то о скорой смерти. Еще говорят, что Уваров виновен в ее гибели, потому-то душа в загробном мире успокоиться не может, – драматически заканчивает историю Бондаренко.

– И вы туда же, Сергей Вениаминович, – восклицает Авдеев, – это все домыслы, фольклор!

– А я что! – обиженно разводит руками Бондаренко. – Моя задача – зафиксировать достоверно сведения, а потом передать их потомству. Легенды – это тоже часть истории семьи Уваровых.

– Есть все основания полагать, что смерть первой жены Уваров упоминает в «Призраке ворона» как один из своих грехов, – встревает Тканев. – Некоторые строки сказки явственно указывают на это. А какая аллитерация на свистящих и шипящих! Вот послушайте…

Младший научный сотрудник снова вскакивает со стула, обтирает все той же салфеткой губы. Внезапно начавшийся творческий вечер Тканева прерывает еще один нежданный гость.

Карр… Раздается хрипло-протяжное со стороны открытого окна. На подоконнике крупный черный ворон. Он крутит головой, пристально рассматривая нас блестящими глазами-бусинами. В тишине карканье звучит зловещим предзнаменованием.

– Бог ты мой, это же… призрак ворона, ну того, который… – потрясенно шепчет Анжела.

– Да ну что вы, какой призрак! – неестественно смеется Авдеев, медленно обходя стол и приближаясь к окну, – обыкновенный живой ворон! Только и всего, да, каркуша? – он протягивает в сторону птицы руку и прищелкивает пальцами.

Ворон моментально клацает клювом и сипло каркает, но улетать с подоконника не спешит. Авдеев понимает предупреждение и возвращается на свое место.

– Считается недобрым знаком, если ворон в дом залетает, – Бондаренко расстроенно качает головой.

– Опять вы со своей мистикой, Сергей Вениаминович. Вы так нам всех девушек перепугаете, – Авдеев заботливо кладет руку на обнаженное плечо Анжелы.

– Нет никакой мистики. Известно, что Уваров, будучи легко увлекающимся человеком и настолько же легко охладевающим, загорелся желанием разводить воронов в своем имении. Специально ездил в Европу за птенцами, книг навыписывал разных, птичьи вольеры большие построил, кстати, в том месте, где сейчас фонтан разбит, но… – краевед разводит руками, – ничего из этой затеи путного не вышло.

Ворон веско каркает, подтверждая каждое слово Бондаренко.

– А почему не вышло? – спрашивает Анжела, с опаской косясь в сторону грозной птицы.

Бондаренко пожимает плечами:

– Может, терпения у Уварова не хватило. Может, климат наш не подошел.

– Вороны не разводятся в неволе, – глухо замечает Лерх. – Мы как раз про это увлечение Уварова статью год назад писали.

– У воронов, как у людей. Пару трудно подобрать, – серьезно произносит Тканев и в упор смотрит на меня.

– Так вот, идею с разведением Уваров забросил, а птицы разлетелись по округе, адаптировались и стали жить сами по себе. Безобразничали, воровством промышляли, могли и курицу заклевать. Отсюда, видимо, и примета родилась. Ворон в дом влетает – к беде, – Бондаренко залпом выпивает бокал вина.

– То есть вы хотите сказать, что этот ворон, – Авдеев кивает в сторону окна, – далекий правнук тех самых уваровских пташек? Странная, конечно, затея – разводить воронов. То ли дело канарейки или лошади, тут польза ощутимая, товар востребованный. Но вороны?

– Уваров был большим оригиналом, – соглашается краевед.

– А вы заметили, любезные гости, что наши вороны крупнее и мощнее своих сородичей? – говорит Александр Лаврентьевич. – К нам как-то приезжали орнитологи изучать этот вид, даже…

В столовую вбегает Анна Никитична, ее вопли вспугивают пернатого гостя:

– Александр Лаврентьевич! Пожар! Левое крыло!

– А вы говорите! – ни к кому конкретно не обращаясь, шепчет Бондаренко.

– Накаркал! – на ходу бросает Авдеев.

Хранитель – на лице ни кровинки, – пошатываясь, поднимается со стула: в левом крыле усадьбы расположена бесценная библиотека с дореволюционными изданиями и рукописями писателя.

Наша компания в нерешительности останавливается около темного крыльца музея. Ни косматых столбов пламени, рвущихся наружу из разбитых окон, ни ненасытного огня на входной двери, ни сиротливого остова крыши. Лишь едва уловимый запах расплавленной пластмассы.

На крыльцо выходит парень в рабочем комбинезоне – темноволосый, спортивного телосложения – и неспешно вытирает руки тряпкой.

– Володя, что… что здесь… – хранитель взволнован, и его голос прерывается.

– Александр Лаврентьевич, да все хоккей! Заискрило чуток, дак я все поправил, – речь незнакомца нетороплива, никакого намека на ожидаемое стихийное бедствие. – Проводка ни к черту, менять давно пора, я когда еще говорил. Поди, проводка-то со времен уваровских осталась.

Рядом фыркает Авдеев:

– Милейший, а известно ли вам, что при Николае Алексеевиче Уварове проводки в доме не было, пользовались свечным освещением? Хотя откуда…

Спаситель бесценной библиотеки уставился на Авдеева, на его простоватом лице читается кипучая мыслительная работа:

– Че?

Обстановка накаляется, Александр Лаврентьевич вмешивается весьма вовремя:

– Володенька, а что с рукописями? С книгами что?

– Не, до тудава не успел огонь, – хранитель облегченно выдыхает и хлопает парня по плечу. – У входа прям полыхнуло, в щитке. А я мимо проходил, чую, паленкой воняет. Пошел чисто проверить. А там елки-палки, лес густой! И ваша хваленая сигнализация не сработала!

– Спасибо тебе, голубчик. Да-да, с сигнализацией надо что-то делать, – Александр Лаврентьевич с кряхтеньем, совсем по-стариковски, опускается на лавочку и произносит чуть слышно: – Это наш Володя… Владимир Савельич Парамонов – завхоз и мастер на все руки. Прошу любить и жаловать.

Володя улыбается нам:

– Да Вовчик я. Скажете тоже – Владимир Савельич.

Анжела немного в стороне ото всех, и Володя не сводит с нее восхищенных глаз. Игривый ветерок треплет ее замысловатую прическу. Красный материал открытого платья свободно струится, облегая фигуру и подчеркивая неоспоримые достоинства ее обладательницы. Богиня, сошедшая с небес к простым смертным.

Тканев тоже в отдалении, стоит, опершись рукой о могучий ствол дерева, и уминает за обе щеки яблоко, прихваченное с ужина. Только благодаря этому сочному фрукту мы и не слышим подходящую случаю присказку. И не соизволит подойти поближе, ограничивается легким приветственным кивком. Завидные аппетит и спокойствие! Вон Лерх нервно обкусывает пальцы. И опасности никакой, а она с ужасом таращится в черноту входного проема. Исходящие от нее волны безысходности и страха обдают и меня. И мне тоже становится страшно.

– Лена, все в п-порядке?

Она вздрагивает и беспомощно смотрит на меня, потом проводит рукой по лицу, снимая страх, словно паутину:

– Да, все… Порядок. Не люблю пожары, – шепчет она и медленно бредет в сторону флигеля.

Да кто ж их любит? Это ж не праздничный фейерверк на Новый год. Это напоминание о том, что человек не может все контролировать. Иногда случаются неожиданные вещи, и после них жизнь четко делится на две части – до и после…

– Ну все, китайские церемонии закончились? Можно идти спать? – Авдеев выразительно зевает. На одной его руке небрежно висит пиджак, на другой – Анжела.

Володя восторженно смотрит ей вслед, но Александр Лаврентьевич окликает его и уводит по ступенькам в дом.

Мою руку обжигает льдинка, от неожиданности я вздрагиваю и ойкаю. Рядом Лёля с той же куклой в обнимку. Это она коснулась меня замерзшей ладошкой. Ее пустые голубые глаза прикованы к двери, которая только что захлопнулась за хранителем и завхозом.

– Огонь, огонь, – то и дело талдычит она, – в доме, где живут тени. Лёля видит огонь.

– Лёля, все хорошо, – нарочито спокойно отвечаю я, не понимая, что чувствую больше от ее слов – раздражение или тревогу. Беспомощно оглядываюсь в поисках Анны Никитичны. – Огонь погасили, проводка старая, вот и загорелась. Такое бывает, особенно в старых зданиях. А тени всегда появляются, когда темнеет на улице… Хочешь, я провожу тебя? – лихорадочно соображаю, где же ее дом. В моем флигеле? Или они с сестрой живут в деревне? Но Лёли и след простыл.

В темноте внезапно вспыхивают два огонька, меня пристально изучают. Клыкастое приведение усадьбы вышло на ночную охоту и принюхивается к добыче? Я сжимаю в кармане ключик – мой единственный оберег от ночных монстров. На освещенное крыльцо запрыгивает обыкновенная полосатая кошка. Грациозно тянется, отставляя заднюю лапку, и уставляется на меня желтыми глазищами. Кис-кис-кис! Шаг вперед – и полосатик моментально скрывается в тени куста.

Под блеклым фонарем разгорается жаркий спор, Тканев (как его точно окрестил Авдеев сказочником!) размахивает руками, как ветряная мельница лопастями, тычет пальцем в грудь краеведу Бондаренко.

Мне ничего не остается, как пойти к себе. Ключ от комнаты Александр Лаврентьевич отдал мне еще в кабинете. Внутри флигель выглядит вполне современно, на второй этаж ведет бетонная лестница с хромированными перилами. Комнату (типичный гостиничный номер) оживляет только акварель с ожидаемым сюжетом – уваровская усадьба на рассвете. С балкона открывается фантастический вид на лунную дорожку в березовой роще. Порхают ночные бабочки, в кустах попискивает пташка.

При свете настольной лампы ключик из уваровского дневника кажется еще загадочней. Едва заметны буквы PHS на корпусе. Пальцем провожу по потертостям на коронке – ключом пользовались довольно часто. Только как? Не буфет же с сервизом им запирали. Хоть бы не буфет. Хоть бы не шкатулку со сбереженьями на черный день, а что-нибудь значительное. В комнате оставлять его небезопасно, придется повсюду таскать с собой. Карман моих джинсов – самое надежное место, что приходит в голову. Только в летнюю жару это не самый лучший вариант. А если повесить его на цепочку, как кулон, и скрыть под просторной рубашкой? На дне моей сумки как раз есть подходящая с закрытом воротом.

Почти сразу проваливаюсь в яркий и странный сон. Меня подхватывает безумный хоровод зверушек, лисичка рассказывает уваровскую сказку голосом Максима Тканева. Пытаюсь выбраться из круга, но меня не выпускают. Хоровод кружится все быстрее, и вокруг меня вьется пестрая лента…

Глава 5

Я типичная «сова»: люблю подремать по утру и проявляю чудеса поразительной работоспособности поздним вечером и ночью. Но здесь, в усадьбе, мои внутренние ритмы меняются. На восходе меня будят соловьиные трели, после заката убаюкивает стрекот цикад. Далеко за полночь погружаюсь я в сочные сны, чтобы бодрой вынырнуть из них с первыми лучами солнца.

Работа меня увлекла. Составление комментариев к документам требует значительных усилий: интересы Уварова не ограничивались только литературой. Приходится листать увесистые энциклопедии и каталоги, сверяться с электронными базами и отправлять запросы в архивы. Часовой перерыв на обед и прогулку (настоятельный совет Александра Лаврентьевича) и одно неукоснительное правило: каждый вечер участник заходит в личный кабинет на сайте проекта и выгружает сделанное за рабочий день.

С остальными я практически не общаюсь, разве что с Максимом Тканевым. Ну как – общаюсь? Его бормотание я поначалу приняла за попытку завязать непринужденный разговор:

– А это что у нас такое?.. Ну конечно. Конечно!.. Постойте, что это значит? А вот если мы вот так… под другим углом, так сказать?..

Скоро до меня дошло: Тканев общается с самым интересным собеседником на свете – самим собой. Я выдохнула и расслабилась. Моя персона интересовала его не больше пейзажа на стене нашего кабинета.

Просматривая дневниковые записи Уварова, натыкаюсь на странную запись.

«Вечером с нетерпением жду Феоклистовых, а Сашенька сказалась больной и не выйдет. Неужели она прознала? Ни словечка в укор. Только взглянет нерадостно. Нехорошо это. Совсем нехорошо и постыдно! Самый лукавый бес попутал! Надо прекращать, надо себя в узде держать. Нет тайны между мужем и женой, одно лишь таинство… Но как хороша была прошлая охота у них в именье!»

Феоклистов? Никаких воспоминаний относительно этого господина у меня нет. Придется искать сведения в музейной картотеке, до которой оцифровка еще не добралась, перебирать горы картонных карточек в деревянных ящичках. И что же не должна узнать Сашенька, любимая жена Уварова?

На входе незнакомая рыжеволосая женщина в униформе экскурсовода терпеливо ждет, пока стайка восторженных туристов выпорхнет из музея. Она приветливо мне улыбается и уходит – на сегодня время посещений закончилось.

В этот раз старый дом встречает меня миролюбиво: не окутывает полумраком, не нашептывает зловеще шорохами, не скрипит рассерженно половицами. Солнечные зайчики весело отплясывают по стенам и полу. Многочисленная родня писателя дружелюбно рассматривает меня из золоченых рам. По картотеке находится несколько писем, полученных Уваровым во время проживания за границей. Уцелевший адрес отправителя на конверте сообщает, что Феоклистовы – соседи сочинителя по западной границе. На дату дневниковой записи самому Феоклистову пятьдесят шесть, а его жене Настасье всего восемнадцать. Он – заядлый охотник с приличной псарней – не особенно жаловал высокие искусства и души не чаял в молодой супруге. В тот год Уваров часто гостил у них в поместье один, без своей Александры, – шары погонять да картишки раскинуть. Вроде бы и все, для составления комментария данных достаточно. Но… «Угомонись, иди лучше в парке погуляй», – наставляет голос мамы. Но что общего у старого графа – любителя хорошо поесть, выпить и поохотиться – с другим графом – философом, театралом и писателем? Какая постыдная страсть терзала Уварова? Карты, охота, вожделение? Нет, только не похоть. Уваров почти праведник, примерный семьянин и совестливый гражданин – это любой школьник знает из уроков литературы. Ответы могли быть только в дневниках его жены, но она таковых не вела. Чета Феоклистовых появлялась и дальше на дневниковых страницах писателя. Уваровых приглашали на крещение долгожданного малыша, но Александра отказалась идти, сказавшись больной.

Перехожу в комнату, служившую в уваровские времена зеленой гостиной. По центру огромный малахитовый диван. Все детство мечтала посидеть на нем, хотя бы на самом краешке, но боялась строгой смотрительницы, которая могла завыть не хуже охранной сирены, расстроенной маминой полуулыбки «Люсенька, как же ты могла? Это же неприлично. На тебя все смотрят». Оглядываюсь по сторонам пустынного зала и решаюсь. Приподняв веревочку-ограничитель, чувствую себя бунтаркой, вкусившей сладостное яблоко запрета. Мечты, даже если они малюсенькие, должны когда-нибудь сбываться. Лучше раньше, чтобы уступить место новым, а не превратиться в навязчивую идею. И я сажусь на этот диван. Жестко, неудобно, но как хорошо!

Напротив два портрета. Уваров в военной форме на коне. Уварова в воздушном голубом платье на фоне березовой рощи. Годы на масляных картинах совпадают с датами дневниковых записей. Александра не кажется болезненной, наоборот. Ясные серые глаза, широкие брови, волосы в затейливой прическе. Современники писали о ее крепком здоровье, за время супружества она родила графу восьмерых детей, трое из которых умерли в младенчестве.

Еле слышимый стук нарушает тишину анфилады комнат, я вскакиваю, несусь к ближайшему укрытию – тяжелой болотной портьере. Снова стук, к нему добавляются едва различимые шаги, кто-то осторожно ступает по скрипучим паркетинам. Кто здесь? Пыль нещадно щекочет ноздри, только бы не чихнуть. Со скрежетом приоткрывается соседняя дверь, ожидаю увидеть кого угодно – призрака писателя, первую жену с конем и умерших в малолетстве детей. Но на пороге всего лишь научный сотрудник в неизменной рубашке в клетку. Тканев аккуратно прикрывает за собой дверь и замирает, вслушиваясь, как и я, в тишину старого дома. И тут раздается мое раскатистое а-а-пчхи. Приходится выбираться из укрытия.

– Мила! От кого вы там прячетесь? – если он и удивлен моему появлению, то искусно скрывает, достает из нагрудного кармана очки и нацепляет их на нос.

– Нет, я… – второе и третье апчхи не дают мне оправдаться. На глазах слезы. Ну и красавица я, должно быть. Вон с каким интересом Тканев на меня смотрит, даже про побасенки свои забывает.

– Вам определенно нужно проветриться. Вот, держите платок, – в его руках сложенная тряпочка. – Все в сад, все в сад! Там лисий будет снегопад! Помните?

На удивление, тряпочка оказывается именно чистым носовым платком, а не б/у салфеткой, прихваченной по случаю с обеденного стола.

– И что же интересного за занавеской? – мы идем по аллее в сторону нашего флигеля.

– Я б-была в гостиной…

– Так…– он ободряюще улыбается.

– А там…

– А там? Ну же, Мила, продолжайте, заинтриговали.

– С-стук, – и, набрав побольше воздуха, спрашиваю: – Вы слышали какие-нибудь звуки? Там, в доме?

Он на минуту призадумывается и поправляет очки.

– Звуки? Нет, звуков не было. Определенно никто не стучал. Я, так сказать, проводил научно-исследовательскую работу. Проверял одну любопытнейшую гипотезу. И, знаете, что интересно… Мила, сейчас я открою вам один секрет, – и Тканев доверительно придвигается ко мне.

От него исходит едва уловимый аромат. Полынь, хвойно-дымный кедр и что-то еще, похожее на цитрусовую свежесть. Аромат приключений с аурой исключительности. Кругосветный путешественник на воздушном шаре или капитан на палубе под развевающимся парусом – мужественный, настойчивый, уверенный в себе. Природа словно пошутила над Тканевым, наделила его глубоким, проникновенным голосом с легкой хрипотцой и неказистым внешним видом, щедро одарила неуклюжестью.

–…Так вот, в кабинете Уварова, как вы помните, собрана богатейшая библиотека античной литературы. И знаете, что я обнаружил? В классической латинской поэзии присутствуют такие же зачины, как и в его сказках. Да-да, я, конечно, могу ошибаться. Нужно как следует все перепроверить. Вы представляете, Мила? А! Вижу, вы тоже ошарашены! – Тканев отодвигается и с довольным видом смотрит на меня, любуясь произведенным эффектом.

Морок рассеивается, нет ни путешественника, ни искателя приключений, ни воздушного шара, ни корабля. Есть чудаковатый, безвредный филолог Максим Тканев с бесхитростным взглядом за линзами очков. Конечно, он не услышит никакого шума, даже если воришки вынесут антикварный резной сервант и при этом перебьют весь сервиз на двенадцать персон.

– Вы представляете, Мила, что это значит? Это же новое слово в истории литературы… – в его глазах плещется детский восторг.

Не представляю, но не огорчать же человека.

Вообще он очень странный. То бродит невесть где и появляется только к вечеру, весело насвистывая незатейливый мотив. То пристально разглядывает меня, думает, не замечаю. И, само собой, он цитирует уваровские сказки к месту и не к месту. Это веселит и раздражает одновременно, иногда кажется, он делает это намеренно, чтобы позлить меня. И я злюсь. От одного вида его клетчатой рубашки и жилетки с кучей карманов, набитых всякой ерундой, злюсь. Но, взглянув в его простодушные глаза, мне становится стыдно. Рядом настоящий ученый, погруженный по самую макушку в поэтический мир уваровской сказки. Первым делом самолеты, и вторым, и третьим они же. Даже на красавицу Анжелу Соколовскую ноль внимания. А я-то вижу, как на нее противоположный пол засматривается. И туристы, и наши из усадьбы. Слишком яркая, чтобы быть незаметной. Слишком уверенная в себе, чтобы не пользоваться своей привлекательностью.

– Приветики-приветики! – как тропическая бабочка, впархивает она в наш небольшой кабинет. – Как жизнь молодая?

И, не дожидаясь ответов, исчезает, оставляет после себя приторность цветочных духов. Я для нее серая мышка. Не веду модный видеоблог о здоровом питании и укреплении ягодиц, смотрю в соцсетях исключительно пушистых котиков да публикую отзывы на прочитанные книги. Тканев ей тоже не интересен. Недотепа и неудачник – читается в ее презрительном взоре из-под длиннющих ресниц. Подозреваю, это не особенно его огорчает по одной простой причине: Тканев не замечает ни колких слов, ни колючих взглядов и живет в своей параллельной вселенной. И все-таки в нашем обществе нашелся объект, достойный внимания красавицы. Пару раз я замечала их с Авдеевым в парке. Ветер приносил ее кокетливый смех, выдававший и легкую заинтересованность в собеседнике, и уверенность в своем обаянии. Мама высоко оценила бы ее умения: «Молодец, умеет держать на коротком поводке». Что-нибудь в таком духе сказала бы она мне в назидание.

– На Авдеева глаз положила! Конечно, отчим-то у него начальник в этих, электросетях! – беззлобно заметила Анна Никитична, когда я вызвалась помогать ей на кухне. К грязной посуде меня не допустили, к готовке тем более, зато угощали вкусным липовым чаем с медом. – Анжелка эта, вертихвостка, три раза замужем была. Сама слышала! Хвалилась кому-то по телефону. От первого – квартира в центре, от второго – машина, а третий вот местечко хорошее справил в администрации. Давеча жалилась мне, скучно ей здесь! А у нас курорт, что ли? У нас люди работают, им скучать некогда. Бабка моя про таких говаривала «пустоцвет»: красивая, а внутри пустышка. Да мужики в основном как дети неразумные, ничего не видят, им игрушку покрасивше подавай!

Авдеева я старательно избегаю, и у меня это неплохо выходит. Своим снобизмом он напоминает важного индюка, а пространными рассуждениями наводит дремоту.

Зато с совместной трапезой никаких проблем – проскользнуть тенью на свой стул за огромным столом, кивнуть всем сразу, уткнуться в тарелку и тихонечко по схеме «жуй-жуй-глотай». Меня никто не трогает, все внимание приковано к жарким дебатам по поводу культурного наследия Уварова. Первая скрипка, конечно, Тканев.

Лерх говорит редко, но все по делу, в дискуссии не ввязывается. Своей замкнутостью, бесформенными одеждами и юбками в пол напоминает затворницу. Случайно я услышала ее разговор в коридоре:

– Не звони мне больше! И не пиши! – в голосе злые слезы и ярость. – Слышишь? Я… мы сами по себе. Не надо ко мне приезжать! Как ты вообще нашел меня здесь? Ни к каким воротам я не выйду! Уматывай отсюда, слышишь!

Не только мне пришла мысль скрыться в усадьбе. Только Лерх отыскали, а меня вряд ли.

Сергей Вениаминович Бондаренко нашел себе развлечение: он прибивается к экскурсионным группам, вклинивается в рассказы экскурсоводов и вносит в них свои уточнения; гиды его тихо ненавидят. Однажды Бондаренко закрыли в музее, причина тому – его рассеянность или мелкая месть экскурсовода, профессиональную несостоятельность которого он выставил на обозрение перед гостями, точно неизвестно. Когда пленник рьяно дергал ручку входной двери изнутри, сработала охранная сигнализация, и тогда случился настоящий переполох.

Мама делает контрольной звонок каждый день, жаждет подробностей про того самого, подходящего. Приходится приукрашивать действительность, самую малость. Обычно начинается приблизительно так:

– Ну что, видела своего сегодня?

– В-видела, – честно отвечаю, вспоминая Тканева, поглощающего со скоростью шредера колбасно-сырный бутерброд за обеденным столом.

– Ну и как он? Нормально?

– Нормально, – и снова без обмана: физиономия младшего научного сотрудника – кровь с молоком, даже со сливками.

– Говорили?

– Говорили, – если я просила его передать мне замазку, это ведь тоже разговор получается.

– Так, Люся, а что на тебе сейчас? Не эта отвратительная кофта мышиного цвета, я надеюсь? Шкаф твой перебирала – нет ее в шкафу, когда ты только успела ее в сумку сунуть? Выброси ее, она тебя безбожно старит. Платьица надевай почаще, вот то, с розочками, ты в нем хорошенькая. И никаких джинсов!

Я старательно угукаю, как сова в лесу, большего от меня и не ждут.

– Люсенька, волосики свои почаще распускай. Знаю я тебя, в косу всю красоту соберешь. А давай я к тебе приеду, а? На месте осмотрюсь, от тебя ведь слова не добьешься!

– Н-не… н-не… надо, – шепчу в трубку, представляя последствия катастрофы.

– Ну, наверно, ты и права. И где мне остановиться в этой деревне.

Недавно случилась наша коллективная фотография (Александр Лаврентьевич настоял, «для истории и благодарных потомков»), которая незамедлительно попала в местную прессу стараниями нашего пиар-менеджера Анжелы. Телефонный звонок не заставил себя ждать:

– Люсенька, тут в новостях про вас написали! И фото есть. Наш какой из этих? Лысенький? В пиджаке такой? Импозантный! Вот сразу же на него и подумала! Сразу!

– Я не… – как объяснить маме, что лысенький, импозантный и в пиджаке – это Авдеев. И никакой он не мой, тут вообще моего нет.

– Конечно, никому говорить и показывать не буду, ни тете Нюре, ни Галине Павловне – никому! Сглазят еще! Ну хорош!

– Да я…

– Только с ростом что там, не поняла. Вы поодаль стоите, он не ниже тебя? Хотя, какая разница, каблуки носить не будешь, все равно не умеешь. А остальные – посмотреть не на что! То старый, то чудной! Все правильно, Люсенька, будем его и держаться. Да, и ты с этой девицей в красном поаккуратнее – как бы не увела! Знаю я таких: влезут, растолкают локтями…

Лёля перестает дичиться меня, а я почти привыкаю к ее странностям. Только не могу свыкнуться с улыбкой: лицо превращается в гримасу и напоминает злобного тролля. Иногда она тащится за мной по аллеям парка, иногда сидит рядом в беседке, болтая ногами, и позволяет понянчиться с ее куклой. Разговаривает Лёля редко, в основном внимательно слушает мои простенькие истории, придуманные на ходу. К нам присоединяется полосатая кошка. Она настороженно косится в мою сторону и улепетывает всякий раз, когда я нарушаю ее невидимые границы. Но кусок колбасы, стянутый мной с обеденного стола, и ласковое слово творят чудеса. Я сокращаю дистанцию между мной и зверем, подкладывая лакомство поближе к себе, и через несколько дней полосатик позволяет себя погладить. Дохлые мышки, оставленные на нашей лавке в беседке, – своеобразная кошачья благодарность. Я с содроганьем закапываю подарочки лопатой, одолженной у Макарыча, за кустом сирени. Дареному мышонку, как и коню, в зубы не смотрят.

У нас появляется ритуал: при встрече и после кормежки я держу руку ладонью вниз (первое время с огромными опасениями за свое здоровье), а кошка подныривает под нее и трется мохнатой шерсткой, тихонько урча. Анна Никитична удивляется, видя меня с кошкой на руках: «Злая как черт! Я руку к ней протянуть боюсь – исполосует, не то что погладить! Килечку ей с кашей поставлю, так не подходит жрать, пока не отойду. А тебя, ишь ты, признала!»

Вот такая подобралась компания отщепенцев – девочка-женщина, злая кошка и я. У каждой маленькой компании свой секрет, у нас ключик непонятно-от-чего. В свободную минуту я верчу его между пальцами, пока тот не нагреется. Злыдень запрыгивает на лавку, привычно подлезает под мою руку, мурлычет, переминаясь когтистыми лапками по дереву скамьи, намывается после схрумканного подчистую деликатеса – куриной грудки. Ключик покачивается на веревочке, привлекает кошачье внимание, она принюхивается и аккуратно трогает его лапкой.

– Киса, не знаешь, от чего он может быть, а?

Тихое мяв в ответ. Представляю лицо нашей поварихи, если бы она увидела, что я еще и с кошкой беседую.

– Вот и я не знаю, – вздыхаю и глажу кошку за ушком, она щурится и принимается за песню.

В стылых голубых глазах Лёли полное безразличие и к ключику, и к нашим разговорам.

Стремлюсь в залы усадьбы при любой возможности, только бы подловить редкий момент без толпы посетителей. Уваровская усадьба всегда пользовалась популярностью у туристов, а информационная шумиха вокруг нашего проекта значительно увеличила интерес к дворянскому быту. Начинаю поиски с библиотеки, «одной из основных комнат, которая дает представление о высокой культуре писателя и широте его интересов», как сказано в путеводителе. В середине комнаты – биллиардный стол, покрытый зеленым сукном. Стена книжных шкафов с раритетными изданиями. Достаю по очереди каждое. Книги заканчиваются, а вместе с ними и моя надежда отыскать потайную панель в задней части шкафа. Забираюсь под писательский стол из персидского ореха на извитых ножках, четыре выдвижных ящичка и ни одного потайного дна. За этим занятием меня и застает уборщица, роняет веник с ведром и хватается за сердце. Нет, я не призрак, колпачок от ручки закатился, вот, достаю.

Глава 6

С самого утра техника капризничает. Сайт проекта не грузится, окошко текстового приложения то и дело захлопывается. Тканев трясет у меня перед носом книгой в кожаном переплете и испаряется – выходит, разбираться придется самой.

У Александра Лаврентьевича уже есть посетитель. Из приоткрытой двери кабинета хранителя доносятся истеричные вопли Авдеева:

– Это возмутительно, Александр Лаврентьевич, просто возмутительно! Кто-то роется в моих записях! Перекладывает страницы с места на место! Листает мой ежедневник! Я отказываюсь работать в таких условиях!

– Присядьте, Олег Иванович. Давайте успокоимся, – раздается тихий ответ хранителя. – Посторонних здесь нет и быть не может. Возможно, вы сами переложили бумаги, а потом запамятовали. Может, уборщица пыль вытирала вот и сдвинула. Ничего же не пропало. Мы непременно разберемся в этом недоразумении.

– Да уж, разберитесь, Александр Лаврентьевич, разберитесь! Я пока не в маразме и отдаю отчет в своих действиях! Уборщица мой стол не трогает – лично запретил! Туристов в этом корпусе нет! Мы работаем в кабинете вдвоем с Бондаренко, но Сергей Вениаминович хорошо воспитан, чтобы шариться по чужим вещам. А кто тогда? Полтергейст?..

Авдеев продолжает причитания, а я внутренне соглашаюсь с ним. Паранойя развивается не только у меня. Или, если кажется двоим, это уже не паранойя? Кто-то хозяйничает и на моем столе. Распечатанные листы с рабочими пометками я раскладываю в строго определенной последовательности. На первый взгляд, все страницы на месте, а вот порядок расположения другой. И мелочи в моей комнате выдают присутствие чужака. Деньги, паспорт и даже платьице в жуткий цветочек – ничего не пропало. Но стопка вещей на полке слегка сдвинута. Молния на сумке не полностью застегнута, а я всегда затягиваю собачку до конца, такой пунктик из детства. Как-то на даче завелись мыши, и я искренне верила: при полностью застегнутой молнии грызуны не смогут пролезть внутрь. От мышей избавились, а привычка осталась. А вчера на пороге комнаты меня подкараулил незнакомый запах. Горьковатый, еле различимый, чужой. Окутал, пощекотал нос, холодком пробрался под футболку, сковал февральским морозцем позвоночник, заставил заглянуть под кровать, проверить защелку на балконной двери… «Сдикла ты совсем в своей усадьбе», – услышала я категоричный мамин диагноз, если бы решилась поделиться с ней своими подозрениями.

Разворачиваюсь и иду обратно, сейчас хранителю не до меня.

– Мы все непременно выясним, Олег Иванович… – долетает успокаивающий голос Александра Лаврентьевича.

– Помилуйте! Как же мы выясним, если у вас в коридорах даже камер нет? Может, у вас тут проходной двор, может, кто ни попадя отмычки подбирает к дверному замку…

Резко останавливаюсь. Слова Авдеева напоминают забытую бабушкину присказку «Всякому ключику свой замочек найдется». Надо собраться, вспомнить все-все предметы интерьера с замочной скважиной в доме Уварова. Мне нужна система. Все организованные люди составляют планы с множеством циферок, пора и мне начинать. Пункт первый. Бюро-секретер в малой гостиной! С откидной доской на шарнирах и множеством маленьких ящичков внутри! Срочно в музей, через двадцать пять минут заканчивается санитарный перерыв, и, если поторопиться, можно успеть в залы до первой экскурсионной группы. Но у входа Лёля, она сидит на лавочке, обхватив себя руками, и мерно, в такт движению покачивает головой – первый признак нервозности.

– Лёля, что-то случилось? Тебя кто-то обидел? – спрашиваю, припоминая недавний случай, когда мальчишка окатил ее из водяного пистолета и сильно испугал.

Она мотает головой, и косички разлетаются по худеньким плечикам.

– А что тогда? – осторожно касаюсь ее бесчувственной руки.

– Уля пропала, – безразлично отвечает она.

– Уля? Твоя кукла?

– Ули нет, – она перестает раскачиваться и уставляется в пустоту. Как меня пугает такой мертвый взгляд!

Часы на экране телефона предупреждают: двадцать три минуты до конца санитарного часа. Ладно, бюро-секретер подождет:

– Хорошо, давай поищем твою Улю. Начнем с нашей скамейки? Последний раз я видела ее там. А ты?

Она безразлично пожимает плечами. Поиски длятся недолго. Вдруг Лёля ныряет в клумбу и за волосы вытаскивает оторванную кукольную голову. Протягивает находку мне. Молчу, на глаза наворачиваются слезы – что за чудовище так пошутило над больным человеком? Жестокая, злая шутка. Но Лёля не выглядит ни обиженной, ни испуганной. Ни даже удивленной.

– Уехать, надо уехать, – еле слышно шепчут ее губы. – Пропадешь, как Уля.

– Лёля, ты знаешь, кто это сделал?

В ответ мне пустой, бессмысленный взгляд, скороговоркой тихие слова:

– Уехать. Это тени, это все тени… Как Уля. Надо уехать…

Она поднимается с лавки, отшвыривает голову некогда любимой куклы в куст шиповника и, покачиваясь, идет в сторону парка. Предчувствие неотвратимой беды стремительно растекается по венам. По газону важно прогуливается ворон, посматривает в мою сторону, его хриплое карканье как насмешка над моей мнительностью. Всего лишь часть куклы. Всего лишь нездоровый человек с нездоровыми фантазиями. Меня ждет бюро-секретер с откидной доской на шарнирах и множеством маленьких ящичков внутри. Сверяюсь с часами, пятнадцать минут в запасе.

Прикрываю за собой дверь с табличкой «Санитарный час» и оказываюсь в сумраке холла. Стремглав по лестнице на второй – и я почти у цели. Внутри клокочет разочарование: в комнате я не одна. Авдеев. Спокоен, доволен жизнью и собой. Мне не терпится проверить свою догадку. Ключ-бюро-замок! Вот оно, в уголке притаилось, только руку с ключиком протяни! Натягиваю дружелюбную улыбку. Ограничиться кратким приветствием и прошмыгнуть мимо не удается. Олегу Авдееву хочется общения.

– Мила? И вас на растерзание телевизионщикам отправили?

– К-каким т-т-телевиз… кому?

– Александр Лаврентьевич попросил интервью дать Ковальчук. Вы же знаете Анфису Ковальчук с «Первого»?

Никакую Ковальчук я не знаю, но Авдеева и не интересуют мои познания о медийных личностях.

– Так вот, главный наш и говорит мне. Кому, как не вам, Олег Иванович, общаться с прессой? Кто, как не вы, обстоятельно расскажете о проекте…

Конец. Мне конец. Сейчас здесь окажется какая-то Анфиса. С камерой и микрофоном в качестве пыточных средств. А если меня прижмут к стенке и попросят что-нибудь рассказать? Не мое жалкое блеянье ожидают услышать зрители в вечернем эфире. Пора искать пути к отступлению.

– Эк-к-кскурсии… люди придут… – выдавливаю я, прикидывая, удастся ли мне затеряться в толпе, пока Авдеев толкает свои речи.

– А эти! Этих не будет, закрыли музей из-за репортажа, чтоб под ногами не крутились, – небрежно замечает восходящая звезда новостного выпуска.

Толпа отменяется, потеряться не выйдет.

– И скоро?

– Интервью? – он поправляет тоненький галстук и сверяется с золотым циферблатом наручных часов. – Минут через тридцать-сорок обещались… Александр Лаврентьевич меня отправил: идите, с мыслями соберитесь. А я, как пионэр, всегда готов! Когда у меня брали интервью для «Филологического вестника» пару лет назад…

Напряжение отступает – у меня почти полчаса. Если бы он куда-нибудь вышел, если бы репортаж перенесли на улицу к старому дубу, я бы успела проверить все замочные скважины бюро. Сквозь плотный кокон моих мыслей пробивается по-женски визгливый голос, Авдеев входит в роль, готовится предстать пред камерой во всем своем великолепии.

–…в моей последней публикации в ваковском журнале я указывал на особенности вербализации концепта «пространство» в творчестве Уварова. Я обратил внимание на эксплицитный способ выражения…

«В бюро восемь маленьких ящичков и шесть больших, то есть у меня четырнадцать попыток», – мысленно подсчитываю я свои шансы.

–…примером концептуального поля более жесткой структуры в текстах писателя, по моим скромным наблюдениям, может служить…

«Начать нужно с верхних ящичков, они поменьше, под стать ключику, и только потом переходить к нижним», – продумываю я свою стратегию поиска замка.

–…на конференции в Праге в прошлом году я выступал с докладом. И, знаете ли, публика заинтересовалась. Вопросы были. А как вы, Олег Иванович, оцениваете…

«А вдруг там есть потайные ниши, надо все потщательней осмотреть, только как от него отделаться?» – вынужденная задержка слегка нервирует, но улыбка по-прежнему на моем лице, еще не отклеилась.

–…и мне, представляете, мне – ученому с именем! – предложили стать завкафедрой в филиальчике какого-то столичного вузика в нашем городе. Какое-то темное подвальное помещение…

Авдеев вещает и вещает, красуется перед самим собой. Ему и не нужно мое одобрение, ему нужны безропотные слушатели. Чувствую себя мушкой, которая барахтается в призрачной словесной паутине. Если паук высасывает из своих пленниц живительные соки, оставляя после трапезы пустую хитиновую оболочку, то Авдеев напитывается моей энергией. Усталость наваливается разом, отупляя, лишая способности двигаться. Голова кружится, стены зала подступают. Мне бы на свежий воздух. Прервать собеседника на полуслове? Развернуться и выбежать, не дослушав до конца? Воспитанные девочки так не поступают, воспитанные девочки всегда помнят о правилах приличия – крепко забитых сваях в фундаменте своих комплексов… Комната вращается, и я опускаюсь на край бордового дивана, известного в истории как «диван удовольствий» или «диван утех». Экскурсоводы смущенно – на экскурсиях бывают и дети – говорят об этом факте биографии известного писателя: «Все романтические встречи Уварова с прекрасными незнакомками разного социального статуса и происхождения заканчивались обычно на этом диване. После свадьбы Александра первым делом избавилась от напоминания о холостяцкой жизни горячо любимого супруга. Долгое время диван пылился на чердаке».

Где-то хлопает дверь, под тяжестью шагов поскрипывает паркет. И вот в гостиную заглядывает вихрастая голова Тканева в пилотке штукатура-маляра, улыбка от уха до уха. Вот мое спасение! Тканев забавен, неуклюж, но с ним всегда легко, он как пришелец с другой планеты, непонятный, непохожий на других. Увидев нас, он присвистывает, отвешивает шутовской поклон. Глаза леденеют, и улыбка трансформируется в едкую ухмылку:

– Вона как! А я-то думаю, куда Людмила Андреевна запропастилась! Традиции Уварова развиваете, так сказать! «Для романтических свиданий отыщем уголок мечтаний!» как в той сказке про гусыню, впрочем, «на этом мы закончим сказ – нет дела до чужих проказ», – и исчезает.

Представляю картину маслом: мы с Авдеевым выглядим озабоченной парочкой в поисках уединения. Я откинулась на диване и томно прикрыла глаза, слушая его самовлюбленные россказни. Он склонился надо мной, облокотившись на спинку, и пылко признается в чувствах к собственной персоне. И еще этот диван удовольствий. Может, не знал Тканев про диван? Вспоминается его ехидная улыбка. Нет, знал, еще как знал! Призрачная паутина разрывается, я вскакиваю.

Авдеев презрительно улыбается и машет рукой в сторону испарившегося Тканева:

– Типичный пример неудачника. В тридцать с лишним и все писать кандидатскую. А тема! Фольклор, сказочки! Это несерьезно, я так скажу. Несерьезно! Вот я еще в аспирантуре… А вы знаете, Милочка, тему моей кандидатской?..

И тут я сбегаю. Без извинений и объяснений вылетаю из комнаты. Оказывается, иногда очень легко забыть о правилах приличия. «Это не то, совсем не то», – хочется кричать Тканеву вслед, но в коридоре уже никого нет.

Глава 7

Внутри бурлит. И дело не в просроченной ветчине на завтрак. Что он там себе насочинял? Как он мог подумать, что я и этот напыщенный индюк с манией величия, что между нами… что мы… Жгучее разочарование в его взгляде – вот что обиднее всего. Для него теперь я – одна из сотни Анжел, искательница острых развлечений и перспективных мужчин.

Я плетусь по каменистой тропинке под окнами усадьбы, плутаю между клумбами со столепестковыми розами (любимый сорт Александры Уваровой), наматываю круги почета вокруг необъятного старого дуба, посаженного писателем в годовщину деревянной свадьбы. Только бы подольше не возвращаться в кабинет, только бы не видеть его желчной усмешки, только бы не попасть под цитатные атаки.

Из веранды, увитой плющом, меня зовут.

– Мила, чай будете? Липовый с медом.

Поднимаюсь по просевшим деревянным ступеням. Меня слегка знобит, немеют шея и губы. Сейчас я рада любому обществу и любому чаю, главное, подальше от сказочника. Елена Лерх придвигает ко мне фарфоровую чашку с блюдцем (как чувствует, что сервиз может осиротеть на чайную пару из-за моих отбивающих чечетку пальцев):

– Давай на ты? Чего как пришибленная? Случилось что?

Качаю головой, самой бы понять, что меня беспокоит. Не первый раз надо мной насмешничают. И не последний. На веранде мы с Лерх чаевничаем, как и гости графа сто лет назад. Сделать поправку на нашу одежду из сетевого магазина и электрический чайник, и все как в уваровские времена: белые деревянные лавочки с резными спинками, длинный стол, тень от разросшегося по сетчатой перголе плюща, раскидистый дуб и лужайка с сортовыми розами.

Липовый чай успокаивает горло, мой голос уже не дребезжит, как разбитая телега на ухабинах. И лишь легкая судорога на губах выдает незначительное волнение:

– В д-дневниках места п-подвытерты. Намеренно. Аннотации п-полные не составить.

– А может, и не стоит все наизнанку выворачивать?

– Хочешь сказать…

– Имеет человек право на тайну? На сокровенное? – резко перебивает она. – А мы честной компанией копаемся в чужом белье, раскладываем по полочкам. И для чего? Чтобы на всеобщее обозрение выставить. Чтобы всякий мог поразвлечься, поржать.

– Д-д-достоверность…

– Да кому нужна эта достоверность? Вот я, к примеру, соотношу текст романа с дневниковыми записями. Главы по датам написания размечаю. Теги еще проставляю для быстрого поиска. Выискиваю, кому письмо писал, с кем встречался, с кем ругался, что ел, что пил Уваров, скажем, шестнадцатого января восемьдесят девятого года. А если еще и по часам с минутами удастся сопоставить! Оголяю так называемый скрытый семантический слой творчества. Но ты вот представь, читатель узнает, что во время написания главы, посвященной смерти главного героя, у Уварова с женой были проблемы сексуального характера (со всеми пикантными подробностями из дневника). Это как-то обогатит читательское понимание романа? Сделает художественный текст гениальнее?

Лерх рассматривает клумбу роз и горько усмехается.

– Или живописует в романе идеальную семью, основанную на доверии и сердечной близости между супругами, и тут же в дневнике – про пошлое удовольствие, подаренное случайной любовницей. И что, прикажешь, с этой достоверностью делать?

– Тогда как-то осторожно? Не все… оголять?

– А как узнать эту границу? Что можно, что нельзя? Созвать экспертную комиссию? Исходить из своих представлений о прекрасном и дозволенном? Так у каждого они свои, эти представления. По поводу твоих вытертостей в дневнике… Вышвырнул Уваров кого-то или что-то из своей жизни, уничтожил все упоминания, значит, были на то причины. Вышвырнул, нас забыл спросить… Закурю?

Она затягивается, колечко дыма моментально рассеивается, оставляя в воздухе легкую горчинку.

– Лена, п-почему ты здесь, если тебе так противно? – набираюсь смелости и спрашиваю.

– Все банально: из-за денег, – Лерх грустно улыбается, выливает остатки чая под куст сирени. – Помнишь, пожар в день приезда?

– Ты сказала, что не любишь пожары.

– Не так, я дурею от запаха гари. Колокольчик Павлова.

– У тебя кто-то умер? Из близких.

– Да. Ближе не бывает. Я сама, – звучит странно, сидящая напротив Лерх со своей экспрессивностью живее всех живых.

– Мне восемь. Ирке, сестренке, четыре. Мама на работе. Я за старшую. За окном весна, салочки-резиночки и мальчик, первая любовь, сейчас даже имени его не помню. А у Ирки тихий час. Я же на чуть-чуть. Заигралась, загонялась с подружками. А потом… Сирена пожарной машины, блестящие каски, черные шланги-змеи, толпа зевак около нашей деревянной двухэтажки. И в толпе мамины глаза, – у Лерх тот же затравленный взгляд, ужасно потеряться навсегда вот в таком дне – и не сбежать от себя, и не забыться. – Мама за всю жизнь ни словечка мне про тот день не сказала. Но так и не смогла меня простить. До последней минуты.

– Ира умерла?

– Нет, Ира осталась жить… не знаю, жизнь ли это. Шесть операций и инвалидность. И реабилитация, бесконечная дорогая реабилитация. Нам все время нужны деньги. В журнале много не заработаешь, поэтому я здесь. Хватаюсь за все подряд.

– Она в сознании?

– В сознании, да еще каком! Знаешь, какие проекты домов рисует! Сейчас покажу, – Лерх быстро перелистывает фотографии на своем телефоне и показывает мне. – Ей бы еще подучиться.

– Красиво. И ты не можешь себя простить…

– Вот только не нужно меня жалеть, хорошо? – кажется, что короткие волосы Лерх щетинятся, как иголки ежика.

– Не жалею… Я бы так не смогла.

– Смогла бы. Куда бы ты делась, – грустно улыбается Лерх, но без прежней воинственности. – Даже не знаю, зачем тебе все рассказала.

Между нами протягивается ниточка хрупкого доверия, боюсь испортить все неосторожным словом.

– Иногда нужно кому-то высказаться, – говорю, с нежностью вспоминая свою маму.

– Последний раз, когда я «высказалась», то потеряла и любимого мужчину, и друга в одном лице.

– Он сбежал, когда узнал о твоей… что ты не одна?

– Нет, не сбежал. Честно признался, что не сможет делить меня еще с кем-то. Не каждый мужик примет женщину с ребенком. А тут… Он предложил поместить Иру в интернат. Хороший, дорогой интернат за его счет. Сдать, как ненужную зверушку. Короче, мы разбежались. И мужчин я вычеркнула из своей жизни. Ну так, есть для встреч, ничего серьезного. И все не то…

На ее лице усталость и, кажется, обреченность, столько лет жить с неподъемным грузом вины. Переживая за сестер, я почти забываю про Тканева.

– Ты ругалась по телефону… Это он? Извини, – поспешно добавляю, понимая, что лезу не в свое дело.

– Брось, Мил, это мне нужно держать себя в руках, а не орать на весь коридор. Да, он. Переосмыслил. Осознал. Раскаялся. Готов принять меня с сестрой. Готов любить обеих. Но я ему не ве-рю.

– Почему?

– Да кому я такая нужна? Безалаберная дура. Так, для пошлых адюльтеров в самый раз. Любовь только в книжках, да и та ненастоящая. Уж мы-то с тобой знаем. Так что я сама по себе, – она гасит окурок в блюдце. Откровенности закончились.

И вдруг слова вылетают сами собой, ни о чем подобном я и не собиралась спрашивать:

– А если человек думает о тебе плохо? Совсем плохо?

– Наплюй и разотри, – без раздумий отвечает Лерх. – Человек этот тебе нравится?

– Нет! – почти выкрикиваю. Конечно, нет! Тканев?!

– Ну и тем более. Помнишь дедушку Фицджеральда? «Многие склонны преувеличивать отношение к себе других. Почему-то им кажется, что они у каждого вызывают сложную гамму чувств». Возможно, ты преувеличиваешь. Тут другой вопрос. Почему тебя волнует, что он о тебе думает?

– Просто…

– Просто не бывает, Мила. Не бывает, – Лерх уходит, и тут я вспоминаю, где мне раньше встречался горьковатый запах ее сигареты – на пороге моей комнаты.

К бюро подбираюсь вечером. Пока мне не везет: замочные скважины велики для моего ключика. Ключ-замок, замок-ключ, – твержу я заклятие в лучах заходящего солнца. Говорят, у старинных предметов свой голос, надо только услышать его. До боли сжимаю ключ в кулаке, зажмуриваюсь. Шум ветра в деревьях, простуженное карканье ворона, окрик Анны Никитичны на зазевавшегося работника. Ключ молчит. Или тайны еще нужно заслужить, их не выкладывают так, с ходу, первой встречной? Хорошо, не хочешь помогать – не надо.

Дальше в моем списке предметов «на проверку» значится столик из красного дерева с резной тумбой на звериных лапах. На месте замка зияет дыра, его попросту вытащили. Третьим пунктом – комод в комнате Александры Уваровой. Но и здесь неудача: ящики вовсе не запираются на ключ…

Вероятно, все дело в крошечных буквах на ключе. Теперь заклинанье другое: PHS, PHS, PHS, – безостановочно вертится в голове. Приходится возвращаться к исходной точке – к старой, потрепанной временем уваровской тетради из столичного архива. Только дневник остался в кабинете, вдруг там Тканев, а я еще не определилась, как вести себя. Пока понятно только одно – держаться от него подальше. Только как это сделать в комнате четыре на пять? Персональный кабинет мне, понятно, никто не выделит.

В стеклах темных окон отражаются отблески розового заката – в комнате его нет, хоть какая-то удача за сегодняшний день. Поднимаюсь, дверь приоткрыта. Все-таки злобный сказочник здесь, шебуршится, как вредный грызун, в сумерках. Ничего он мне не нравится. Сейчас выскажу ему – поспешные выводы делают только кретины и… и… Мысленно перебираю фразы, которыми можно было бы выстрелить и ударить побольнее, но ничего этакого не приходит в голову. Не узнаю себя, прежнюю тихую Люсю. Отойти в сторону, затаиться в укромном уголке, накрыться ушами и сидеть, тихонько сглатывая соленые слезы, – мое несгибаемое кредо. Меня разозли, впервые в жизни захотелось дать сдачи.

Над моим столом завис в забавной позе краевед Бондаренко: согнувшись в три погибели и вытянув шею, он беззвучно шевелит губами, всматриваясь в мои записи. Вот и открылась причина беспорядка на рабочих местах. Обычно в неловких ситуациях слегка покашливают, чтобы привлечь внимание нарушителя. Но мне не до сантиментов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.