Алексей Барон
Люди и Ящеры

Андрею Лазарчуку – с благодарностью

1. Схаи

Полуденные лучи отвесно падали из зенита. Шлем и кольчуга раскалились. Мартину страшно хотелось сбросить все это железо да забиться в тень. Но кодекс схаев строг. Воин не должен поддаваться слабости. Хуже слабости одна лишь трусость. Конечно, Мартину, как представителю слабого племени мягкотелых, полагались поблажки, однако он старался ими не пользоваться. Из гордости и соображений дипломатического порядка. К тому же тени поблизости не наблюдалось. Кроме жары мягкотелого одолевали еще и сомнения.

– Послушай, а ты не ошибся? – спросил он. – Где они, эти звери?

Вместо ответа Хзюка снисходительно протянул кожаную фляжку. Это уж было слишком. Мартин облизал губы, качнул головой. Его шусс раздул дыхалы и беспокойно переступил с ноги на ногу, – почуял воду.

– Они хитрые, – обронил Хзюка.

Мартин недоверчиво прислушался. После того как загонщики скрылись за холмом, наступила такая тишина, что уши улавливали даже потрескивание сохнущей глины на берегу озера. А в озере блаженно плескался жабокряк. Он плавал, нырял, шумно отфыркивался, шлепал хвостом. Словно дразнил всех лишенных возможности принимать водные процедуры.

Шкура шусса сильно пахла. Зло кусались пустынные мухи. Хассар перевалил, наконец, зенит. Это казалось невероятным, но жара продолжала усиливаться. Листья мухавейника вяли прямо на глазах. Даже летучие твари попрятались, оставив до вечера белесое небо. Безветренное, оно неотвратимо наливалось зноем, тяжелым даже для холоднокровных существ. Теплокровным же грозил солнечный удар с полной утратой пульса. Уж лучше было потерять престиж. Мартин снял шлем и обмотал голову тряпкой. Хзюка ничего не сказал. Только отвернул плоское лицо к озеру, делая вид, что рассматривает изнывающего от наслаждения жабокряка.

К своим обязанностям конвоира и телохранителя ящер относился без энтузиазма, но исполнял их с обычным для своих соплеменников тщанием. Странные привычки Мартина принимал как должное, без осуждения, чего еще, мол, ожидать от мягкотелого, но все, что в поведении пленника соответствовало местному кодексу воина, встречало его молчаливое одобрение. И это одобрение дикаря, как ни странно, многое значило для бывшего пилота межзвездного лайнера. Мартин восхищался не столько боевыми доблестями Хзюки, сколько его врожденным педагогическим талантом. Чего доброго, еще годик-два под присмотром такого воспитателя, и сделаешься примером для юных рептилий. Эдаким ходячим наглядным пособием, на которое взрослые ящеры будут указывать когтем, приговаривая: вот, полюбуйся, даже мягкотелый умеет это делать, а ты что же? Под обидное кваканье молодых схаюшек…

* * *

Первый ррогу появился уже на исходе дня. Недремлющий Хзюка тихо свистнул. Потом распластался на спине шусса и прикрыл голову заранее приготовленными папоротниками, чтоб шлем не блестел. Мартин послушно проделал все то же самое.

Зверь вышел из-за холма. Маленькими передними лапами он вырвал из груди стрелу, рыкнул, настороженно огляделся и двинулся к озеру. Ррогу был не слишком крупным, лет восьми-девяти. Подойдя к воде, он еще раз оглянулся и, шумно сопя, принялся пить. Жабокряк при этом благоразумно занырнул.

Ветерок дул со стороны озера, и зверь не мог почуять запаха охотников. Момент складывался удачно. Хзюка поднял своего шусса и тихим шагом направил его в обход, стараясь оказаться за спиной чудища. Мартин оставался на месте, он знал свою роль.

Зверь был молод, неопытен, к тому же очень хотел пить. Поэтому охотник сумел подобраться почти к его хвосту, когда он вдруг подпрыгнул и обернулся. По быстрому движению плеч Мартин догадался, что Хзюка выстрелил. Монстр взревел, ударом страшного бревнообразного хвоста выкосил папоротники. Но Хзюка был настороже, быстро отпрянул и бросился наутек.

Начался обычный охотничий танец – хищник тяжело кидался за вертким шуссом, скачущим ломаной линией. Болтаясь в седле, Хзюка время от времени оборачивался и даже умудрялся стрелять, стараясь вогнать в массивную тушу как можно больше стрел. Завалить ррогу одним выстрелом невозможно, слишком уж он огромен, живуч и толстокож, требуются десятки удачных попаданий.

Многоопытный Хзюка кружил так, что постепенно приближался к месту, где прятался Мартин. Выждав, когда ррогу повернулся спиной, Мартин ударил пятками своего шусса. Первую стрелу он пустил издали, но, как ни странно, попал. Только не в затылок, где шкура потоньше, а в широченную спину. Зверь на этот укол даже внимания не обратил, продолжая погоню за Хзюкой.

Вторая стрела прошла мимо. Тогда Мартин придержал шусса, до отказа натянул тетиву, тщательно прицелился. Фыркнув оперением, стрела ушла. И было сразу понятно, что ушла туда, куда надо. Мартин даже не стал провожать ее взглядом. Вместо этого выстрелил еще раз, в точности повторив все движения.

Ррогу остановился, повернул клыкастую морду и впечатляюще рявкнул. Не суйся, мол, парень. Но Хзюка больше не стрелял. Это значило, что ему очень нужна передышка. И Мартин нагло поехал вперед.

Ррогу попеременно разглядывал обоих мелких, но кусачих врагов, теряя время. Мартин выстрелил еще раз, потом дерзко заорал «Песнь Гайаваты». Песнь понравилась. Клацая пастью, зверь затрусил к новому обидчику. Молод, молод… Опытный ррогу не бросил бы первой жертвы так легко.

Мартин стиснул коленями дрожащего Суу. Попасть в толстую вену на шее можно лишь с минимальной дистанции, и времени хватит только на единственный выстрел. Потом стрелять придется не скоро. Потом охотничьи наставления схаев рекомендовали долго уворачиваться. Даже если поразить вену, ррогу может еще бегать и бегать. А умирает уже на следующий день.

Ррогу бежал все быстрее, расстояние сокращалось. К несчастью, он пригнул голову, скрывая уязвимую шею. Стрелять же в череп совершенно бесполезно, тут нужна граната на реактивной тяге. Таковая граната отсутствовала. Но Мартин точно знал, что когда зверюга разгонится как следует, он обязательно начнет дергать головой. Шея при этом на секунду-две открывается. Не упустить такой момент могут лишь единожды в жизни и лишь великие лучники, в число которых даже Хзюка не входил. Словом, вот тут – не зевай.

Ррогу скакнул раз, другой, третий. И вскинул морду. Мартин мгновенно спустил тетиву, изо всех сил ударил пятками по бокам шусса и мертво вцепился в его шею.

Суу отчаянно метнулся в сторону. В жуткой близости мелькнула распяленная пасть. Мартин даже успел ощутить знаменитое «дыхание дракона», чем может похвастаться редкий уцелевший охотник. Однако гордиться было некогда.

Промчавшись мимо, зверь проворно развернулся. Вопреки малолетству, противник оказался серьезным. Недостаток опыта у него с лихвой перекрывался юной прытью, быстрой реакцией и невероятной свирепостью. Такой, если сумеет вырасти во взрослую образину, много бед принесет.

Хзюка не раз твердил, что по прямой уйти невозможно. Да и увертками долго не протянешь. Охотник, вступающий в схватку с ррогу, должен всадить в него весь запас стрел, должен непременно убить его или серьезно ранить до того, как обессилеет шусс. Иначе – все, крышка. Ррогу упорны и беспощадны, они не прекращают погони до тех пор, пока не стопчут существо, осмелившееся бросить вызов. В одиночку справиться с таким зверем удавалось лишь единицам, самым великим из охотников, чьи имена наперечет знает все племя. Поэтому на ррогу идут не менее чем вдвоем, по очереди отвлекая на себя его ярость.

На секунду Мартин обернулся. Чудище неслось огромными прыжками. Его грудь уже окрасилась кровью, но глаза под кожистыми веками пылали злобой, а могучий хвост крушил растительность. От избытка ярости оно даже рычать перестало, только всхрапывало. Зато бежало очень быстро, куда быстрее Суу. Хзюка же заметно отставал.

Мартин уклонился сначала вправо, потом – дважды влево, стараясь приблизиться к роще древовидных папоротников. Верткий шусс там получил бы преимущество. Но ррогу приближался слишком стремительно. Он был уже так близко, что о стрельбе не приходилось и думать. Оставалось уповать только на ноги Суу.

Перед самой опушкой зверь почти настиг их, но инстинкт шусса в последний момент не подвел – он все же успел вильнуть в сторону. Ррогу промахнулся на какой-то метр. И тут же его тяжеленная туша с разбегу вломилась в чащу. Затрещали стволы, одно из деревьев рухнуло. Чудище страшно взвыло. Мотая головой, попятилось. И вдруг эта голова, возвышавшаяся над приземистыми папоротниковыми деревьями, опала, исчезла.

Со своего места Мартин видел только заднюю часть зверя. Его хвост судорожно извивался, огромные когтистые лапы рыли землю. Ррогу уже не рычал, а утробно выл. И этот вой слабел.

Примчался Хзюка.

– Ты хорошо придумал заманить его в рощу, Мартин. Еэ. Кажется, он пропорол брюхо.

Мартин расхохотался.

– Это не я придумал. Это придумал Суу!

Хзюка издал квакающий звук. Выждав, когда ррогу перестанет дергаться, он отрубил кончик хвоста и протянул его Мартину.

– Честность украшает воина не меньше храбрости. Это твой зверь, Мартин!

После нескольких лет жизни среди схаев Мартин в полной мере мог оценить его великодушие. Он знал, что социальное положение мужчины определялось числом лично убитых ррогу. Так как в охоте обычно участвовало несколько воинов, владельца добычи устанавливали путем скрупулезного подсчета меченых стрел в туше.

Делалось это по особой методике, учитывающей опасность каждой раны, спорные случаи рассматривались старейшинами. Иногда дело доходило до поединка. Гораздо реже один из охотников уступал свои права добровольно, поскольку даже сравнительно небольшой ррогу означал целое состояние. С него снимали тонны чистого мяса, не считая шкуры, идущей на изготовление шатров. Из внутренностей, костей и эндокринных желез уффики, женщины схаев, готовили лекарства. Поэтому существовал целый ритуал выражения благодарности за столь ценный дар.

Мартин спешился, снял шлем, размотал тряпку на голове. Потом поклонился, дважды стукнул себя по животу.

– О Хзюка! Воина украшает не только смелость и честность, но и щедрость. Твои благородные предки могут гордиться. Ты подарил мне часть своей доблести…

Дальше следовало перечислить славные деяния Хзюкиных предков. Но Мартин успел добраться только до славного Хсу Махумакая, деда дарителя, потому что из-за холма над озером донеслись крики, топот и свистящий рев, который невозможно с чем-то спутать.

Вынырнувший было жабокряк с досадой шлепнул хвостом по воде и вновь ушел в глубину. А на берег озера, обогнув скалу, вылетела группа всадников, преследуемая очень крупным ррогу. Он буквально нависал над взмыленными шуссами. Расстояние было столь незначительным, что охотники совершенно не имели времени для того, чтобы обернуться и выпустить стрелу. Но хуже всего было то, что всадники мчались по очень узкому месту – между крутым склоном холма и озером. Из-за тесноты они не могли даже уворачиваться.

Хзюка поспешно развернул своего Шаа и бросился на помощь. На ходу он выхватил из-за плеча утяжеленную стрелу с камешком-балансиром на древке. Мартин тоже вскочил в седло. Однако до озера было далеко, они не успели.

Чудище резко мотнуло головой. Ломая папоротники, покатились сбитые с ног шуссы. Сразу два всадника вылетели из седел. Перевернувшись в воздухе, оба упали в заросли кустарника. Один попытался встать, но был мгновенно схвачен. Есть его ррогу не стал, просто перекусил и выплюнул, а потом вцепился в более аппетитного шусса. Пара уцелевших всадников скрылась в овраге.

Диким голосом завопил Хзюка. Не выпуская бьющегося шусса, образина подняла морду.

Хзюка приблизился. Его выстрел был довольно удачен. Тяжелая стрела вонзилась в бок. Но ррогу попался на этот раз старый, опытный, огромный. Он не погнался за новым врагом. Вместо этого бросил почти надвое перекушенного шусса и зашагал к кустам, в которые упал охотник.

Тут подоспел Мартин. Он торопливо пускал стрелу за стрелой. Некоторые попадали, но отскакивали от толстой шкуры как от брони. Зверь, похоже, их даже не чувствовал. Опустив морду, он рылся в низкой растительности. Наконец одна из тяжелых стрел угодила ему в подмышечную область и застряла. Тут ррогу обернулся. Другая стрела стукнула его по глыбообразному черепу. Вреда не причинила, но вывела зверищу из терпения. Сипло урча, ррогу начал разбег.

* * *

Мартин быстро оценил ситуацию. Снова убежать к роще он не успевал, а Хзюка искал в папоротниках упавшие стрелы. Оставалось прижаться к болотистому берегу озера и даже войти в воду.

Расчет оправдался – тяжеленный хищник вяз в прибрежном иле. Мартин осмелел, держался близко, и при каждой удобной возможности постреливал. Точно прицелиться в такой суматохе трудно, но попадания все же случались. Ррогу ревел, вертелся, месил грязь, размахивал хвостом; настоящая гора ярости каталась по берегу вслед за шуссом. И каждый раз либо запаздывала с поворотом, либо не дотягивалась, без толку клацая пастью.

А время шло. Движения страшного ящера понемногу теряли стремительность, он начал уставать, все чаще останавливаясь, чтобы перевести дух. Потом даже присел на хвост, то раздуваясь, то опадая брюхом.

Мартин эти паузы тоже использовал для передышки, иначе можно было запалить шусса. И тогда древний монстр молча рассматривал человека. В его глазах вдруг появлялось почти осмысленное выражение. В них отражались и боль, и обида, и скорбь какая-то.

– Иди домой, дурак! – не выдержав, крикнул Мартин. – Не хочу я тебя убивать. Да и мясо у тебя жесткое.

Ррогу поднялся на ноги, выдрал из себя стрелы. Потом с явной досадой облизнулся и побрел прочь. Но не в сторону гор, а к кустам. Туда, где прятался уцелевший охотник.

– Э-э, так не договаривались! – крикнул Мартин.

Он увидел отчаянно убегавшую фигурку. Между ней и зверем вертелся Хзюка, размахивая пустым колчаном. Ему нечем было угостить ррогу, однако его старания совсем уж даром не пропали – спешенный охотник успел забиться в щель между двумя плоскими валунами. Убежище не слишком надежное, но лучшего не нашлось.

Ррогу подошел к этим камням и наклонился, высматривая добычу. Потом принялся грести землю страшными задними лапами. Пытался зацепить жертву когтями. В этот момент он напоминал кошмарную курицу и никакой жалости не вызывал.

Выбравшись из ила, Мартин бросился в новую атаку. У него тоже оставалось не больше десятка стрел, следовало тратить их очень расчетливо. Если после десяти выстрелов зверь останется жив, мертвыми будут и Мартин, и Хзюка, и спрятавшийся охотник.

Продолжая землеройную работу, ррогу повернулся к Мартину спиной и резко махнул хвостищем. Полетели сорванные вайи, стебли, сухие комья. Суу испуганно шарахнулся в сторону. С трудом удержавшись в седле, Мартин попробовал заехать сбоку, но зверь вновь повернулся. Знал, что на спине у него шкура была особенно толстой.

Правила запрещают охотниками держаться вместе поблизости от ррогу, но Хзюка прискакал. В руке он держал зажженный факел.

– Давай стрелу!

Подпалив древко, Хзюка всадил горящую стрелу в шею ящера. Это подействовало, это не могло не подействовать. Учуяв запах дыма, ррогу повернулся и во всю ширь распахнул пасть.

Это было большой ошибкой. Мартин тут же выстрелил прямо в промежуток между рядами кривых клыков. Чудище поперхнулось, взревело так громко, что Суу не выдержал и сорвался с места. Ничего не оставалось, как вцепиться в его шею.

* * *

Вайи папоротников стегали по рукам и ногам. Седло съехало. Суу остановился чуть ли не в полукилометре от плоских камней. Его живот и бока бурно вздымались, спина лоснилась от слизи. Далеко на таком шуссе уже не ускачешь. Мартин кое-как разжал онемевшие колени и с тревогой посмотрел назад.

Ррогу катался по земле, гася горящую стрелу. Разумная попалась образина. Хзюка держался рядом, видимо, не зная, что предпринять. Потом развернулся и во весь опор поскакал к роще папоротников. В сложившейся ситуации это тоже было весьма разумно, поскольку в туше убитого динозавра оставались стрелы. Но теперь Мартину предстояло продержаться до возвращения напарника. Одному, с жалким остатком стрел.

Что ж… Он быстро привел в порядок сбрую, подтянул седло и ударил Суу по бокам. Шусс нехотя повиновался.

А ррогу уже встал. Раскапывать убежище между валунами он не спешил. Опять молча рассматривал приближавшегося Мартина мертвящим, тяжелым, гипнотическим взглядом, тем особым взглядом, который трудно описать словами и который присущ только смертельно опасным рептилиям.

Максим невольно опустил глаза. И тут в хвощах, неподалеку от останков несчастного шусса, он заметил что-то красное. Краснеть там мог только колчан. И если в нем сохранилось хотя бы несколько стрел, стоило рискнуть. Рискнуть немедленно, пока не начались новые догонялки.

Один из универсальных для всех Вселенных законов заключается в том, что тот, кто собирается нападать, обычно теряется, если на него самого нападают. Завопив как можно пронзительнее, Мартин бросился прямо в сторону ррогу. Тот никак не ожидал эдакой дури и туго принялся соображать, что же происходит. Пока он этим занимался, Мартин резко повернул, проскакал к хвощам и выпрыгнул из седла.

Да, там валялся колчан, причем колчан почти полный. Мартин схватил его, быстро перебросил за спину, начал ловить поводья. Оставалось только вскочить в седло. Однако тут и случилось самое ужасное из всего, что могло случиться на охоте.

Распахнув пасть, ррогу во всю мощь рявкнул. Измученный, вконец перепуганный Суу подскочил, заверещал и предательски бежал.

– Ящерица ты бесстыжая, – крикнул Мартин. – Да что б у тебя хвост отвалился!

Спешившийся охотник – мертвый охотник, говорят схаи. Спастись от ррогу своими ногами еще никому не удавалось. Мартин бегал быстрее схаев, но не настолько, чтобы соревноваться с хищным динозавром.

Ррогу двигался не спеша, вразвалочку, уверенный, что на этот раз добыча не ускользнет. А Хзюка находился где-то в роще, его не было ни видно, ни слышно. Мартин усмехнулся. Стоило рождаться за невесть сколько парсек отсюда, чтобы умереть в зловонной пасти! Чудище обло…

Погибать без боя он, конечно, не собирался. Не этому учат водителей звездолетов за невесть сколько парсек отсюда. Там учат использовать все шансы, вплоть до последнего.

А они все еще были, шансы. И в высоких, по грудь, папоротниках, и в малых размерах человеческого тела, и в неуклюжести гигантской рептилии. Даже временное прикрытие имелось, в виде тела погибшего шусса. Требовалось использовать все это, выиграть время, а потом добраться до более надежного убежища между валунами. Там и дождаться Хзюки. Тогда еще можно было на что-то надеяться.

* * *

Пробежав шагов двадцать, Мартин присел за мертвым шуссом и щедро выпустил несколько стрел. Ррогу понял, что медлить больно, а схватка еще не окончена. Понял и побежал вперед. Для Мартина это было небольшой передышкой, поскольку ухватить на бегу двуногую мелочь сложно. Но в еще большей степени спасло то, что в последний момент зверь просто споткнулся о труп шусса. Для восстановления равновесия ему пришлось дернуть хвостом и вскинуть голову. Пробежав по инерции дальше, ррогу затормозил. Пока он разворачивался, Мартин сделал стремительную перебежку и упал в островке фиолетовых папоротников. Он выиграл дюжину важных шагов и на какое-то время спрятался.

Ррогу опустил морду, принялся бродить, осматривая перед собой землю. Один раз он прошел очень близко. Это был самый опасный момент. Мартин с большим трудом подавил в себе паническое желание вскочить. Он явственно слышал хруст стеблей, шумное дыхание, ощутил сильный и противный запах. А вот ррогу ничего не учуял. Не наградила его природа хорошим обонянием, поскольку щедро одарила размерами.

Мартин напряженно прислушивался к тяжелым шагам. Через некоторое время они начали удаляться. Медленно приподнявшись над вайями, Мартин заметил, что ррогу стоит к нему спиной. Второго такого момента ждать не стоило. Рванув с низкого старта, он изо всех сил припустил к тем двум валунам, между которыми прятался упавший охотник. Позади яростно заревел и затопотал зверь. Но опоздал. Мартин протиснулся между скалами за пару мгновений до того, как сверху посыпались комья глины, пыль, папоротники, мелкие камни.

Однако ррогу не отказался от своей цели. Убедившись, что щель слишком узка для его ног, он наклонился, высматривая добычу. Мартин понял, что ящер попытается протиснуть между камнями свой рог. И вот это вполне могло получиться.

Морда наклонялась все ниже. Щель наполнилась зловонием. Но в своей злобе ррогу забыл об осторожности. У дерзкого двуногого еще были когти. Мартин потерял шлем, щит, флягу, отстегнул пояс с саблей, все это не имело ценности в борьбе с огромным зверем, а вот лук и стрелы не бросил. Лежа на спине, он натянул тетиву, замер, и когда на фоне жаркого безоблачного неба над ним показался страшный рог, а над рогом, всего в паре метров от земли, – большой красный глаз, он мгновенно выстрелил. Расстояние было так мало, что промахнуться он не мог, и он не промахнулся.

Морда дернулась, отпрянула. Ррогу взвыл, отбежал на несколько шагов, остановился, опять завыл, сел на землю. Затем поднялся и наконец заковылял прочь. Потом послышался топот шусса. Он приближался. В щель заглянул Хзюка. Его и без того круглые глаза округлились еще больше.

– И ты здесь? – простодушно удивился он.

– Здесь лучше, чем в брюхе ррогу, – проворчал Мартин.

Хзюка квакнул.

– Шайяр, мягкотелый! Жить будешь долго.

Мартин молча бросил ему красный колчан и обессилено привалился спиной к камню. Ощущения были такие, как после перегрузок в 10 g.

Хзюка поймал колчан, кивнул и скрылся. Вернулся он не скоро, но вел с собой двух оседланных шуссов.

– Ты хитрый, – сказал Хзюка. – Бегаешь быстро. И кричишь здорово. Шайяр! Молодец.

Мартин выставил голову из щели и опасливо огляделся.

– А где ррогу? – спросил он.

Хзюка опять квакнул.

– Ррогу пошел домой. Плохо себя чувствует. Держи! – Тут он бросил поводья Суу и мрачно пообещал: – Когда вернемся в стойбище, сделаем из этого труса похлебку.

Мартин знал, что к шуссу, покинувшему хозяина, пощады не бывает. Такой шусс не должен оставлять потомства. Схаи вообще не слишком склонны прощать. Жизнь у них такая. Не очень комфортабельная.

* * *

Не очень комфортабельная жизнь схаев с незапамятных времен протекала у южных склонов Ледяного хребта. Полоса предгорий здесь тянется с востока на запад, от одного океана до другого. Поперек нее, с севера на юг, текут многочисленные реки и ручьи, но все они бесследно исчезают в Южных Песках; эта огромная пустыня играла роль безводной, почти непреодолимой границы Схайссов. Однако поблизости от гор воды вдоволь в любое время года. Времен года, впрочем, здесь нет. Просто жара бывает сильной, либо очень сильной, этим и ограничиваются сезонные изменения.

Леса, растущие на горных склонах и вдоль русел рек, а также обширные саванны, располагающиеся южнее, были заселены самыми разнообразными животными. Охота на них являлась основным промыслом разумных рептилий, или схаев, как они себя называют.

Схаи были двуполыми, живородящими. Их детеныши появляются на свет уже с постоянными зубами, не нуждаются во вскармливании чем-нибудь вроде молока и сами способны питаться не слишком грубыми видами пищи уже со второго дня жизни. Живут ящеры довольно долго, до ста тридцати лет в пересчете на земное время. Разумеется, если не погибают раньше.

А вот погибнуть в Схайссах – дело несложное. Из-за войн, болезней, несчастных случаев на охоте здесь редко кто доживал до преклонных лет, особенно мужчины. Вопреки этому, или как раз потому, истинно достойными занятиями для офсах, схаев-мужчин, признаются именно охота да война, хотя им приходится заниматься еще и скотоводством. Только уход за прирученными животными рассматривается как рутина, обязаловка, проза жизни.

В социальной иерархии ступенью ниже воинов располагаются ремесленники, лекари и утомители духов. А вот рыбная ловля является уже уделом уффик, женщин, как и все прочие хозяйственные утехи. Воспитание детей также возлагается на них.

Взрослый схай обычно имеет двух-трех жен и является абсолютным господином в своей семье. Несколько десятков семей составляют аш – родовую единицу. Старейшины родов образуют ухудай, ведающий вопросами внутренней жизни всего племени. А верховной властью обладает пожизненно избираемый старейшинами вождь, именуемый машишем. Формально власть машиша ограничена вопросами внешней политики. Таких вопросов всегда было только два, война да торговля. Однако машиш исполняет обязанности председательствующего на ухудае, поэтому имеет первый и самый весомый голос в обсуждении прочих проблем. Он же утверждает судебные приговоры ухудая.

Это простая, веками отшлифованная социальная вертикаль сохранялась на протяжении множества поколений, она воспринималась схаями такой же естественной данностью, как воздух, вода, огонь или земля под ногами. За все время пребывания в Схайссах Мартин ни у кого из схаев не обнаружил потребности в каких-то реформах. Иногда он специально спрашивал, не хочет ли кто изменить порядки в племени. Его собеседники обычно некоторое время молчали. Потом задавали один и тот же вопрос:

– А зачем?

– Чтобы жить лучше.

– Разве мы плохо живем? – удивлялись ящеры.

– Нет, – признавал Мартин.

И на него смотрели со снисхождением. Видимо, для того, чтобы схаи осознали необходимость развития, требовалось очень серьезное потрясение. Внутренние войны и эпидемии входили в круг привычных явлений и к этому не приводили.

Ящеры имели подобие религии, поклоняясь некоему Мососу, огненному божеству, которое в глубокой древности сошло с небес и дало начало всему сущему.

– А кто породил нас, мягкотелых? – коварно спрашивал Мартин, надеясь породить сомнения.

– Не Мосос, – отвечали ему.

– Не Мосос, значит?

– Это уж точно. Что он, враг нам, что ли.

Вот, дальше этой констатации пытливая мысль схаев проникать не желала. Пока.

Легенда об огненном боге, спустившемся с небес, в принципе могла иметь космическую основу. Но добыть какие-то факты, либо подтверждающие, либо опровергающие внешнее происхождение ящеров Мартину не удавалось. Дело очень осложнялось отсутствием письменности, схаи лишь изредка пользовались примитивными пиктограммами. Исторические сведения они передавали из поколения в поколение устно.

Эпос у них был, да. Некоторые сказания глухо упоминали о летающем шатре, доставившем отцов-прародителей в Схайссы, однако этих упоминаний было маловато для выводов. В Схайссах случались ураганы, во время которых шатры летали и во множестве, и с большой легкостью, что вполне могло послужить толчком для фантазии народной. Целиком же эпос Мартину услышать не довелось. Пленник, пусть даже и почетный, не может быть удостоен такой чести.

2. Кое-что о ведьмачестве

… дождь, сырость, серость, слякоть. Смотреть не хотелось. Иржи отошел от окна. Утро называется!

Прогретый, но не совсем просохший полушубок. Хлопотливая фигурка матери. Она поднимает печальное лицо.

– Сынок, не ходи мимо мельницы.

Иржи привычно кивает. В деревне давным-давно знают, кто живет на этой мельнице.

– Ведьма она, эта Промеха, – говорит мать, настойчиво глядя ему в глаза.

– Да, многие так считают.

– Потому что правда.

– Правда, правда… Кто ее знает, правду.

– Люди. Люди все знают.

– И про нас?

Мать вздыхает.

– Нет. Про нас глупости болтают.

– Ага. Про нас, значит, глупости.

Мать не спорит. Но и не соглашается. Вместо этого говорит о другом.

– Ты все больше похож на отца, Иржик.

– Это плохо?

– Когда человек делает много хорошего чужим… Родным мало остается.

Мать отворачивается. Иржи подождал немного, но больше она ничего не сказала. Тогда он открыл дверь.

– А завтрак? Сыночек, я все приготовила…

Он чувствует жалость.

– Спасибо, мам. Я не хочу есть. Потом.

– Когда – потом?

Передернув плечами, он надевает полушубок.

– Да на выпасе. На левом берегу. Подальше Замковой горы. Там трава хорошая.

– Не ходи мимо мельницы, слышишь? Иди через брод.

– Так и сделаю. Не надо беспокоиться.

– Обещаешь?

В глазах ее появляется такое ВЫРАЖЕНИЕ…

– Обещаю.

Он обнимает ее и целует.

– Отец вернется, мама.

ВЫРАЖЕНИЕ усиливается, а потом исчезает.

– Я верю, Иржик. Обязательно вернется. Он тоже обещал.

* * *

Низкое небо навалилось на деревню. Тучи плыли над самыми трубами. Снизу к ним тянулись остатки тумана. Печные дымы, наоборот, лениво стекали с крыш, расходясь по дворам, огородам, кривым переулкам.

От запаха плохо горящих дров першило в горле. Сквозь дым и туман глухо пробивалось мычание коров. Казалось, что уши чем-то забиты. Кругом сырость, сырость и сырость. Плетень за ночь так разбух, что калитка не открывалась. Иржи плюнул, полез через верх, зацепился об острый колышек и порвал рукав. День начинался скверно.

Он откашлялся и щелкнул кнутом. Тотчас за соседним забором истошно заорал петух. А над колышками показалась голова Иоганна. С полей его шляпы капала вездесущая вода.

– Это ты, парень?

– Гутен морген. Кому еще быть?

Иоганн спрятал штуцер. За его спиной на крыльце стоял маленький, но воинственный Фридрих с отцовской шашкой в руках.

– Ого! – сказал Иржи. – Кого побеждать собрались, готтенскнехты?

Иоганн замялся.

– Да мало ли что. Пес вот всю ночь выл.

– Эка новость. Когда он не воет?

– Сегодня Бернгардт выл голосом дурным.

– Да, петь он у тебя не умеет, – с чувством сказал Иржи.

Иоганн поднял вверх рыжую бороду и захохотал. Бернгардт с охотой присоединился.

– Все же поглядывай, сосед. Бродит в лесу кто-то, – смеясь, сказал Иоганн.

– Ты и вчера так говорил.

– Йа, йа. И вчера кто-то бродил. Не веришь?

– На то и лес, чтоб по нему бродили.

– И по ночам?

– По ночам – это да, странно. Но сейчас уже утро.

Иоганн с сомнением повертел головой, рассматривая узкую полосу между туманом и рыхлыми, сочащимися дождем облаками. В этой полосе просматривалось все, что выше заборов, но ниже печных труб, – второй этаж мельницы, половина колокольни, черепичные крыши, подошва Замковой горы, обрубки тополей на школьном дворе.

– Утро, – подтвердил он. – Вроде бы.

– Не сомневайся, – сказал Иржи. – Оно и есть, только не проснулось еще как следует. Ладно, я пошел. Привет Бернгардту!

Иоганн опять захохотал, зачем-то погрозил пальцем и выгнал свою Рыжую. Корова холодно глянула на Иржи и привычно двинулась в сторону дома Каталины. Иоганнова Рыжуха никогда не доставляла хлопот. Напротив, проявляла образцовую сознательность. Иоганн с гордостью называл ее продуктом социалистической идеи, затрудняясь, впрочем, объяснить, в чем она, собственно, заключается. Иржи подозревал, что социалистическую идею деревенский полицмейстер подхватил в трактире. Там место такое, все подхватывают.

* * *

Дождевая вода бежала вниз по переулку, но у ворот Каталины задерживалась. Задерживалась безо всяких к тому оснований, поскольку наклон в месте, где вздумалось образоваться луже, был все тем же, ничуть не меньшим.

Иржи не удивился. Он знал, что есть люди, отмеченные особым даром невезения с самого детства. И это невезение распространяется на все, что их окружает – на людей, вещи, животных. Даже на ближайшие окрестности.

Сама Каталина к ударам судьбы относилась спокойно, считая их верным залогом грядущего воздаяния, а вот соседи предпочитали дел с ней не иметь. Иржи составлял едва ли не единственное исключение. Отчасти благодаря своей пастушьей должности, заставляющей общаться со всеми без исключения, отчасти из жалости, он не избегал случая переброситься со старушкой несколькими словами. Он плохо переносил только один ее недостаток – Каталина любила поспать. Впрочем, против этого существовало надежное средство.

Иржи перегнулся через заборчик и толкнул молодую, еще гибкую яблоню. Кривая ветка ударила в переплет, грозя выбить единственное стекло.

– Эй-эй, тихо там! – живо откликнулась Каталина. – Бубудуски!

На ходу одеваясь, она спустилась с крыльца, вошла в хлев, долго что-то там переставляла, звякала цепью, бранилась. Наконец ворота приоткрылись, лужа тотчас хлынула во двор, а из двора выбежала бойкая однорогая коровенка. Иоганнова Рыжуха надменно отвернулась.

– Тьфу тебе, соцалистка! – сказала Каталина. – Гонору ведь больше, чем молока, а туда же – нос задирать. Вся в хозяйку!

Излив добрососедские чувства, старуха заулыбалась.

– Иржик, и совсем я тебя не задержала, верно?

– Бывало и хуже, – согласился Иржи.

Каталина предпочла пропустить его слова мимо ушей.

– Слушай, Иржик, ночью ворон на мельнице каркал. А Бенгарка выл – не приведи Господь. В такую сырость упырям да утопленникам сплошное раздолье. Ты уж поберегись.

– И как же от них беречься? – поинтересовался Иржи.

– Перво-наперво крестик ты взял? Помнишь, на Рождество я тебе дарила, медный такой?

Иржи порылся в полушубке и показал крестик.

– Чудо! Кто ж его в кармане носит?

– А какая разница?

Каталина безнадежно махнула рукой.

– Знаешь, – задумчиво сказала она, – от этого воя да карканья Промеха мне приснилась. Точь-в-точь такая же, какой я ее в детстве видела. Я тогда со стога прыгнула. Другим – хоть бы хны, а мне… как всегда. Вывих. Ну, мать Промеху и позвала, ногу вправлять. Вот страху-то! Голова белая-белая, а глаза – что два уголька. Ни за что не поймешь, что она там себе думает.

– Говорят, ведьма она.

– Ведьма и есть, – со святой верой сказала Каталина. – Все знают.

– Да почему? Откуда это известно?

– А ты сам посуди. Разве может нормальный человек столько жить? Никто ведь толком даже и не знает, сколько ей лет-то.

– Ну и что? Здоровье у ней хорошее, вот и все.

– Здоровье! Грехов, много, вот господь никак и не приберет.

– А дьявол?

Каталина перекрестилась, оглянулась по сторонам и прошептала:

– Я так думаю, сам побаивается.

Иржи прополоскал сапоги в луже.

– Нога-то как? Ходит хорошо?

– Не жалуюсь, – осторожно сказала Каталина.

– И копыто не выросло?

Каталина сердито захлопнула калитку. Прогнивший кол тут же и повалился. Каталина повернулась к Иржи.

– Вот. Все из-за тебя! Бубудуск.

* * *

В месте, где речка Быстрянка огибает Замковый холм и разделяется на рукава, еще в прошлом веке местные крестьяне насыпали две плотины, а на острове поставили добротную каменную мельницу. Однако проработала она недолго. Вскоре через соседнюю деревню провели большой тракт от столичного города Бауцен в федеральную землю Остланд и дальше, до самого графства Шевцен. Тут и выяснилось, что молоть зерно выгоднее именно в этой самой соседней деревне, в Геймеле, то есть. Там все сразу можно и продать оптовым скупщикам. С тех пор мельница деревни Бистриц пустовала. Пока с полсотни лет назад не явилась и тогда уже далеко не молодая Промеха.

Пришла невесть откуда, развязала платок, безо всякого торга выложила ровно столько, сколько собиралось запросить хитроватое обчество. Цену будто заранее знала. А когда попробовали вытрясти из нее побольше, старуха молча собрала деньги, талер за талером, завязала платок, да и подалась вон.

Мужики опомнились, догнали, и уже на улице ударили по рукам. Талеров-то было много. Не устояли, прельстились. Так в Бистрице и поселилась эта жительница с сомнительным прошлым и пугающим будущим. Многие потом сожалели, только вот деньги никто возвращать не захотел.

Кратчайший путь на выпас шел как раз мимо этой мельницы, по плотине. Но Иржи погнал стадо вдоль реки, к нижнему броду, как и обещал матери. Уж больно много слухов ходило об этой Промехе.

Сколько помнили в деревне, она всегда жила в одиночестве. Кормилась лесом, рыбой, огородик на своем островке сажала. И принимала все то, что давали быстрянцы за костоправство и знахарство. Многих на ноги поставила, иных и спасла, роды без нее не обходились, но любить ее никто не любил, мало кто относился по-доброму, а вот побаиваться побаивались все.

Изредка Промеха заходила на постоялый двор, устраивалась в дальнем углу трактира, неспешно съедала угощение хозяина, никогда не бравшего с нее платы, да прислушивалась к разговорам проезжих. Свои-то при ней помалкивали, если вовсе не расходились, что чаще всего и случалось. Даже когда в харчевне сидели подвыпившие мужики. Особенно это стало заметно после случая со старостой Фомой, яро невзлюбившего старуху по причине отсутствия почтения, а еще больше за то, что у нее имелся орднунг из самого ландтага земли Южный Поммерн. Бумага закрепляла за Промехой право собственности на упомянутую мельницу и, что особенно странно, освобождала ее от всех налогов, как федеральных, так и местных. Фому это злило несказанно.

Однажды, находясь под изрядным хмелем, он крикнул, чтобы ведьма убиралась на все четыре стороны. И из трактира, и с мельницы. Да из деревни тож. Короче, чтобы катилась к тем чертям, от которых пришла. Присутствующие мгновенно приутихли. А вот старуха, будто не расслышав, продолжала спокойно обгладывать цыплячье крылышко. Тогда Фома, играючи таскавший пятипудовые мешки, навис над ней, свирепо выпучив глаза.

– Плохо слышишь, да?!

– Я лечила твоих детей, – тихо сказала Промеха.

Староста налился злобой.

– Лечила! А порчу-то кто на них напускает, ведьма?

Старуха покачала белой головой.

– Иди спать, Фома. И почисти зубы.

– Сперва я очищу от тебя деревню! – зарычал Фома. – Ишь ты, зубы для нее чисти!

Мужики зашептали, чтоб не нарывался. Но Промеха неожиданно уступила. Встав из-за стола и вздохнув, она покорно направилась к порогу. Тем бы все и завершилось, наверное, если б Фома не впал в раж от своей неслыханной победы. Он схватил Промеху за шиворот, намереваясь выбросить вон это сатанинское отродье. На дождик. И коленцем поддать намеревался. Что случилось дальше, никто не понял. Грозный староста вдруг сел на пол и по-рыбьи принялся хватать ртом воздух. Глаза его бессмысленно закатились. Кое-как отлили холодной водицей.

Очнувшись, Фома первым делом потребовал зубную щетку и порошок. Промеху он с тех пор не полюбил, однако обходил ее за тридевять переулков и огородов. Такая вот поучилась история.

* * *

Но был и другой случаец, позабористее. Ежегодно таинственная старуха на месяц-другой исчезала. Никто не видел, куда она уходила и с какой стороны возвращалась. Промеха вроде бы временно переставала существовать, а потом вновь начинала, причем вроде помолодевшая, с повышенной бодростью.

В отсутствие хозяйки ее мельница оставалась совершенно без присмотра, брошенной на полный произвол судьбы. Туда, однако, не совались. Хотя ходили слухи о припрятанных сокровищах. Но сокровища сокровищами, а голова-то одна. Лишь раз нашлись головы достаточно отчаянные – заезжий скупщик полотна откуда-то аж из Центрального Поммерна, да деревенский пьянчужка Тео. Плохо обернулась их затея. Средь ночи деревня огласилась дикими воплями. На них с большим старанием отозвался юный тогда еще Бернгардт, а после него – все остальное собачье племя Бистрица.

Переполох поднялся неописуемый, страшнее, чем при землетрясении. Иржи помнил, как у двора Иоганна, наискосок от мельницы, собралась толпа кое-как одетых и чем попало вооруженных мужиков во главе со старостой. Охрипнув от споров, воинство порешило, что спасать гибнущие души, конечно, надо, но куда лучше это делать не в темноте. И когда небо просветлело, а крики стихли, смельчаки, под водительством уже Иоганна (твоя обязанность, полицай, – пробурчал тогда староста) двинулись к плотине. Фома же остался на берегу, подавая оттуда полезные советы. То есть осуществлял общее руководство.

Спасатели переправились на остров, но подойти к мельнице не успели. С обрыва что-то шумно ухнуло в воду. Бернгардт взвыл, вырвался из хозяйских рук, после чего позорно бежал в родную подворотню. А из Быстрянки на отмель выбралась бледная фигура.

Хныча, завывая и постанывая, размахивая длиннейшими рукавами, привидение наподдало и резво промчалось мимо остолбеневших мужиков. Тех, кто не пошел к мельнице и по разным уважительным причинам остался охранять старосту. Но не сберегли. На перекрестке исчадие уронило Фому, упало само, потом вскочило и ринулось дальше, к околице, сопровождаемое волной собачьего лая.

Старосту почтительно подняли.

– М-мерзавец! – рычал он. – Ужо задам!

Правда, при этом он дрожал и пятился, стряхивая тину. Мужики стали у него допытываться, кто ж это было такое.

– В-водяной, – отвечал Фома в страшном волнении. – Холодный весь. Глазищи – во, по блюдцу!

Потом тоскливо вздохнул и добавил:

– Эх-х! Бородавки теперь пойдут…

– Да это Тео пробежал, – сообщил Иржи с забора.

– Ну да. А ты как узнал?

– Вы чего, его кальсоны не помните?

Мужики загалдели:

– А ведь точно.

– Тео, значит.

– Вот паразит!

– Ну, тогда другое дело.

– Догнать! – рявкнул Фома.

* * *

М-мерзавца догнали на лошадях, далеко в поле. Выглядел он прескверно. В одном исподнем, мокрый, исцарапанный, Тео никого не узнавал, мычал невразумительное, а когда к нему прикасались, вздрагивал и стучал зубами. От чарочки, впрочем, не отказался.

– Майн гот, – сказал Иоганн. – Он есть седой.

И это было сущей правдой. Натюрлих. Сильно переменился раб божий.

Внезапное появление Тео, равно как и его вид, произвели глубокое впечатление. Следующая экспедиция собралась только к восходу солнца. Она состояла из всего мужского населения, включая хворых, сирых и престарелых, вплоть до дряхлого патра Петруччо с иконой и паникадилом. Волоча своры собак, спасатели ступили на остров сразу с обоих берегов, размашисто крестясь и обильно брызгая святой водой. Это помогло. Новых ужасов не случилось. Зато следы старых выглядели нравоучительно. Торговец полотном лежал у порога мельницы, обхватив жестоко исцарапанную лысину. Из его окаменевшего кулака торчал пучок вороньих перьев, а кругом валялись медные монеты.

– Живой, – сказал Иоганн. – Живучее купца одна лишь кошка. Кетцель, то есть.

Пострадавшего перенесли в трактир, а дверь мельницы подперли осиновым колом. К Фоме вернулась храбрость. Он предложил спалить к чертовой матери ведьмину берлогу. Мужики почесались и привели несокрушимый довод:

– Дык камень. Все одно, гореть не будет.

Впрочем, староста особо и не настаивал. Дело в том, что у трактирщика Макрушица, прикарманившего пару талеров, валявшихся на пороге мельницы, вскоре страшно разболелись зубы. Само собой, все порешили, что так ему ведьма отомстила, кто же еще. После этого в Бистрице уже и не помышляли о поджоге или каком-то другом вредительстве. А вот благодарственный молебен «во избавление от козни неприятельской» посетило неожиданное количество прихожан. Патр даже прослезился.

Купец же два дня пролежал без памяти. На третий его вместе с Тео увезли в окружной городишко Юмм. С ними отправился и Фома – объясняться. Заодно поросенка на рынок повез. Иоганну же в это время геймельский урядник приказал «успокоить общественное возбуждение». Общественного возбуждения Иоганн нигде не обнаружил, поэтому повесил приказ на воротах и уехал в поле полоть картошку.

* * *

Вернувшись из Юмма, Фома первым делом отправился в трактир и надежно выпил. Его обступили.

– Ну, чего там?

Староста сочно закусил молодой луковицей.

– В городе полно солдат, – сообщил он. – К пивнушкам не пробиться.

Мужики сочувственно покивали:

– Это точно. Через солдат в пивнушку не пробиться. Поросенка почем продал?

– Нормально, цены хорошие.

– Ну, а судья-то чего сказал?

– Его честь смеяться изволили, – мрачно сообщил Фома. – Сказали, что путь познания тернист. Колючий, значит.

– Вон что. Колючий. Для всех?

Фома глянул искоса.

– Для тех, кто вопросы задает.

– А где Тео?

– Этот перевоспитывается.

– Конюшни, что ли, чистит?

– Не-а. Там новую башню ставят. Перед мостом. Вот Тео камни и таскает. Велено передать, так будет с каждым, кто на чужую собственность позарится.

– Что же, Промеху, значит, не тронь?

– Сказано, что без ведьминой силы с нами не управиться.

– Оно конечно, – спокойно согласились слушатели. – Власть должна быть страшноватой.

Фому это не устроило.

– Эхх! В Пресветлой Покаяне давно бы эту мельницу с-спалили. К чертям рыбачьим! Вместе с ведьмой.

– В Покаяне все твое хозяйство давно бы за налоги отобрали, – веско сказал деревенский кузнец.

Все закивали. Вести о том, как живется в Пресветлой, добирались и до Бистрица. Через корчму, как и полагается. О том, что еду в Покаяне выдают по карточкам, все друг на друга доносят, а чуть что не так – бубудуски мигом сцапают. Были слухи и поужаснее. Будто даже серпы там общественные, и молитвы по пять раз на дню, а что ни наработаешь – все отберут сострадарии. Которые считают, что главные беды от богатства. Может, и так, конечно, только вот от бедности какое счастье? А свое оно всегда милее общего, тут и разговору нет.

Послушав все это, Фома сплюнул и ушел. Спорить с кузнецом он не брался, поскольку голова у кузнеца крепкая. Про руки и говорить нечего, кувалды какие-то.

А перевоспитанный Тео, тихий да благостный, притопал к сенокосу, ровно через двадцать суток. Как ни старались выведать, что ж такое случилось той ночью на мельнице, бедолага только трясся, головой мотал, словно мух отгоняя, да просил поднести стаканчик. Подробности так и остались тайной, воспоминание о которой заставляло бистрицкую молодежь засветло разбредаться по домам. Бедокурить даже перестали. Вот и надо так – сперва напугай человека как следует, а уж потом и воспитывай.

* * *

Иржи далеко обошел нехорошую мельницу. Сначала он провел стадо через брод ниже деревни, а потом – по ложбине ручья Говоруна, левого притока Быстрянки.

Нынешней весной бывать здесь еще не приходилось, все выглядело малознакомым. Иржи с удивлением заметил, что, несмотря на обильные дожди, ручей изрядно обмелел. А выше родников вода исчезла вовсе, на дне лога осталась одна торфяная жижа. Коровы держались настороженно, без причины останавливались, жались друг к дружке. Рыжуха даже пыталась повернуть назад, будто что плохое чуяла.

Иржи щелкал кнутом, подгонял отстающих, а между тем у самого на душе поднималась муть. Пророчествам Иоганна и Каталины он бы не слишком верил, да уж больно много других примет имелось.

Весна выдалась неладная. Хмурая, дождливая, с частыми похолоданиями. Дважды или трижды снег падал. Мало того, в самой деревне и окрест вещи творились редкие, странные, порой необъяснимые. Часто болели дети. По вечерам полыхали яркие зори, а ночами небо тоже светилось, да так, что хоть книжки читай. Хлеб рос медленно. В полях находили следы чужих лошадей. Непонятно, кто и зачем там кружил. С ближайшим соседом, графом Шевценом, у курфюрста были добрейшие отношения, муромские купцы всегда открыто ходили, большими караванами, а что до Покаяны, так пограничную долину у горы Швеер курфюрст стерег крепко, помнил прошлое. Не случайно даже в Юмме полно солдат. Между тем от Юмма до той долины добрых девяносто километров будет. Можно было догадаться, сколько солдат у самой границы, большого ума не требовалось.

Но солдаты не могут спасти от всего на свете. Старики пророчили беды. Тому в подтверждение ожил вулкан в Драконьих горах, стал сильно дымить. А минувшим воскресеньем вдруг закудахтали куры. Из конца в конец Бистрица взвыли псы. Потом земля колыхнулась так, что сами по себе зазвенели колокола в деревенской церквушке. Где что плохо стояло – все попадало.

Патр Петруччо, щуря выцветшие глазки, толковал о недовольстве божьем. Мужики не понимали, чего такого успели натворить сверх того, что творили всегда, но на всякий случай починили кладбищенскую ограду; авось и зачтется где.

Фома бубнил, что все это ведьмины проделки. Книжник и грамотей Иоганн смеялся. Говорил, что землетрясение есть явление природное. Петруччо отважился спросить, не бог ли вызывает природные явления.

– Природа и есть бог, – заявил Иоганн.

– Ересь, ересь, – покачал головой Петруччо.

– Йа, йа, ересь, – закивал Иоганн. – К лицу ли священнослужителю утверждать, что природа и бог есть не одно и то же?

– Господь создал сущее, а не наоборот.

– Йа, йа. Только вот из чего создал? Ничего же под рукой у бога не было. Значит, из себя и создал.

– Не нашего ума это дело, сын мой.

– А для чего тогда Господь умом-то наделил?

Патр пожевал губами. Поразмыслил, изрек:

– Чтобы пользовались с осторожностью.

Тут Бистриц тряхнуло еще раз. Петруччо испуганно перекрестился.

– А не богохульствуйте, святой отец, – посоветовал Иоганн. – А то случится еще чего-нибудь.

И как в воду глядел, социалист научный. Уже на следующий день к старосте прискакал фельдъегерь с пакетом. Бумага требовала аж восемь двуконных подвод для перевозки камня. Потому что окружной совет решил поднять стены Юмма еще на полтора метра.

– Эка радость. То башня, то стены. Так и войну накликать можно, – ворчали старики.

Что такое война, они еще помнили.

– Это, робяты, хлебнешь. Пшеничку-то прошлогоднюю продавать не торопись, припрятывай.

– А не прогадаем?

– Да хоть и прогадаем. Все лучше с досады пухнуть, чем с голоду.

Все соглашались. Звучало страшно.

* * *

За поворотом ложбины стадо остановилось. Потому что бок Замковой горы там будто кто ножом срезал. Склон обрушился, перегородив ручей. Из массы земли торчали кусты, камни, расщепленные стволы деревьев. Видимо, обвал случился совсем недавно, комья только начали просыхать. Иржи присвистнул. Страшно было представить, ведь все могло произойти и сейчас, а рухнуло как раз на тропу…

Но что случилось, то уже не случится. Иржи быстро вскарабкался на гребень оползня, заглянул по другую сторону. Там успело образоваться небольшое озеро. Его уровень поднялся примерно на треть высоты обвала. Прорыв, однако, не грозил, так как вода нашла себе сток с другой стороны холма, повыше мельницы.

Иржи прикинул, скоро ли здесь разведутся караси, решил, что скоро, если запустить мальков, и уже повернулся, чтобы спуститься к стаду. Вот тут под ногу и попалось что-то твердое. На рыхлой земле лежал кирпич. Кирпич очень старый, с полустершимся клеймом, длинный, плоский. Сухой, прокаленный до звона, а потому и легкий. Давно уже делают другие, потяжелее, побольше, да похуже. Откуда взялся этот кирпич, понять было несложно. Совсем рядом из среза горы проступали контуры кладки.

– Эге, – сказал Иржи.

Как и все деревенские, он знал, что давным-давно, когда Бистрица и в помине еще не существовало, здесь, на горе, находилось родовое гнездо некоего знатного барона. Лет триста или четыреста тому назад замок был захвачен и до основания разрушен бубудусками. Много воды с тех пор утекло, но в дождевых промоинах нет-нет да и обнажались то битая черепица, то куски ржавого железа, то истлевшие головешки, а то и вовсе кости человеческие появлялись. Изредка в беззвездные ночи на вершине Замковой горы появлялось слабое свечение, его прямо из деревни было заметно. Многие считали, что в такие ночи меж толстых берез там погуливают привидения. А где привидения – ищи клад, известное дело. Искали, конечно. И не одно поколение. Да только без толку понарыли ям глубиной человека в три – четыре. Ну, и бросили это занятие. А зря. Клад-то, может быть, и поглубже спрятан.

Подул ветер. В разрывах туч голубело небо. День оказался не таким уж и скверным. Осмотрев кладку, Иржи убедился, что она представляет собой часть сводчатого потолка какого-то подземного помещения или хода, заваленного землей. Сюда явно стоило вернуться с киркой и лопатой. Да с кем-нибудь не очень болтливым, вроде Иоганна. А что? Иоганн мужик был не робкий. Со штуцером в руках – еще и опасный. С ним и двадцать привидений не страшны. Клад же они как-нибудь поделят. Свои ведь, соседи. Вот так и следовало поступить.

Иржи завалил соблазнительное место землей, отсчитал шаги от приметной березы с раздвоенным стволом, а потом тщательно присыпал свои следы. Отошел, придирчиво осмотрел место. Нет, теперь не заметят. Да и кому здесь бродить до сенокоса? Разве что привидениям, которые и без того знают, что там, в горе, припрятано.

Вот интересно, вдруг подумал Иржи, а Промеха что-нибудь знает? Мельница ведь совсем рядом с горой стоит. Только с другой стороны. Самое что ни на есть ведьмино это дело – клады стеречь…

3. Машиш

Почти сутки он отсыпался. И его не беспокоили до следующего вечера. А вечером прошел короткий дождь, подул ветер, жара спала, и он проснулся сам.

Мартин выволок из душного шатра шкуру, служившую ему постелью, и улегся на траву. Разбросав ноющие конечности, он лениво наблюдал, как под строгим присмотром Тишинги, старшей жены Хзюки, прочие жены хлопочут у костра. Там над огнем висели два объемистых котелка. От них исходил аппетитный дух.

Подошел раб-хачичей и молча бросил на землю вязанку сучьев.

– Мало, – сказала Тишинга.

Хачичей бессловесно удалился.

На темнеющем небе появились первые звезды. Все еще веял ветерок. Уже не горячий, а только теплый.

– Ты хорошо охотился позавчера, – сказал Хзюка.

– Я учился у тебя.

– Не нужно каждый раз возвращать похвалу.

– Это не похвала, а благодарность. Без тебя я бы погиб.

– Я без тебя – тоже.

Мартин вопросительно взглянул на ящера.

– Не понимаешь? – спросил Хзюка.

– Нет. Ррогу не смог бы поймать тебя в роще.

Хзюка сел рядом.

– От ррогу я мог спастись. Но не от машиша, – сказал он.

– При чем тут машиш?

– Разве ты не знаешь, кого мы выручили?

– Нет.

– Но ты же брал стрелы из его колчана. Красные стрелы, – напомнил Хзюка.

– А-а, теперь понял.

Красные стрелы могли принадлежать только семейству машиша. Сам машиш по причине старости уже не охотился. Следовательно, они спасали его сына. И спасли. Но если бы допустили гибель… Мартин поежился. Он вдруг понял, что схайские порядки порядком ему надоели. Чуть что не так – конец один. Никакого тебе разнообразия. Очень захотелось взглянуть на живого адвоката. Лысого, толстенького, плутоватого, с беспокойными глазками и портфелем бумаг.

– Старый машиш доволен, – сказал Хзюка бесстрастным тоном.

Мартин выжидающе посмотрел на него, но схай ничего не добавил.

– А сын? – спросил Мартин.

Хзюка промолчал. Это означало, что сын недоволен. Весьма.

– Великий Мосос! Ну, никакого разнообразия. Я что, не должен был помогать?

– Должен.

– Тогда в чем дело?

– В том, что ты пленник, да еще и мягкотелый. Для чести воина…

– Ах, вот оно что. Видал я эту честь между камнями!

Хзюка не стал квакать.

– Мальчишки бывают злыми, – нехотя сказал он с такой интонацией, словно сам был светочем добра.

– Что же теперь делать? – спросил Мартин.

– Законного повода для убийства нет. Сын машиша должен тебя где-то подкараулить одного. Так что, по сторонам посматривай и от меня не отставай.

Мартин похлопал себя по колену. Так схаи выражают и согласие, и благодарность.

Тут к их костру подъехал старый и для схая весьма толстый маш-борзай Фосехта. Он вел за собой запасного шусса. Не слезая с седла, бросил поводья.

– Поедешь со мной, мягкотелый.

Маш-борзай – это начальник охраны самого машиша. Поэтому Мартин совершил ритуал почтения – соединил руки ладонями над головой. Маш-борзай мигнул перепонками, что выражало благосклонность и хорошее предзнаменование.

Спрашивать ничего не полагалось. Мартин молча забрался в седло. Хзюка встал.

– Ты останешься, – бросил маш-борзай.

Хзюка соединил ладони, поскольку имел чин только офсах-маша. Сотника, то есть. Мартин посмотрел на него вопросительно, но тот сделал успокаивающий жест. Поезжай, мол, чего там. Двум смертям не бывать, а смысл жизни в том, чтобы достойно умереть. В общем, никакого разнообразия.

* * *

Они проехали через все стойбище между многочисленными шатрами и кострами, на которых уффики готовили ужин. Повсюду сновали, визжали, играли, дрались и тут же мирились офиуфф, детвора. Только в самой середине поселения существовала незримая граница, которую юные схаи нарушать не смели. Там, у подошвы княжеского холма, возвышалась свежая виселица с двумя трупами.

– Кто? – спросил Мартин.

– Охранники молодого машиша, – со скукой ответил маш-борзай. – Дураки. Род опозорили.

Перед виселицей стояли родственники – женщины и старики. Они терпеливо дожидались ночи, когда казненных разрешалось хоронить. Стояли молча и неподвижно, держа в руках длинные палки, которыми отгоняли летающих тварей. Такое право у них было.

Все так же равнодушно Фосехта проехал мимо них и приблизился к ограде из огромных, вкопанных в землю заостренных бревен, способных остановить самых крупных из ррогу. Эти же бревна защищали стойбище от вражеских набегов, поэтому в промежутки между ними не мог протиснуться ни один взрослый схай. С внутренней стороны частокола был насыпан земляной вал, образующий подобие крепостной стены. Грунт для этого вала ящеры берут изо рва, который выкапывают вокруг всего городища. В общем, все это весьма напоминало укрепления лагерей древнего Рима. Даже ворота в частоколе ящеры устраивали по «римскому» образцу и в «римском» же количестве – на все четыре стороны света. Единственная принципиальная разница заключалось в том, что римские лагери имели прямоугольную форму, а схаи для своих городищ предпочитают овал, либо даже круг, и в этом отношении оказались разумнее римлян, поскольку при одинаковой длине частокола окружность вмещает в себя больше площади, чем прямоугольник. Но что такое геометрия, ящеры не знают.

Фосехта подъехал к западным воротам и бросил короткую фразу стражникам. Те тотчас открыли одну из створок и соединили ладони. Маш-борзая каждому воину полагалось знать в лицо, поскольку начальник личной охраны машиша одновременно является его первым заместителем в военных вопросах. То, что Фосехта сам явился за Мартином, было обстоятельством из ряда вон выходящим, высокой честью, даже если маш-борзай вез мягкотелого на казнь. Казнь в таких случаях полагалась через расстреляние отравленными стрелами. Быстро, удобно и очень почетно.

За воротами лежала ровная, хорошо просматриваемая местность. Ярко пылал закат. Вдали, у кромки западного леса, различались сторожевые разъезды. Но маш-борзай направил своего шусса не туда, а повернул к югу.

Мартин молча следовал за ним. Примерно через час, когда стойбище скрылось из вида, они повернули еще раз, уже на восток, и вскоре подъехали к небольшому холму с обрывистыми склонами и одиноким шатром на вершине.

Гораздо быстрее сюда можно было добраться через южные ворота стойбища, следуя почти прямо на юг, но Мартин не удивлялся. Он долго жил среди схаев и давно уже знал, что при малейшей возможности ящеры стремятся избрать как можно более замысловатый маршрут. Так, на всякий случай, чтобы следы запутать. Эта привычка у них в крови, укоренилась на протяжении веков. Привычка далеко не лишняя.

* * *

Из тени холма выдвинулись молчаливые воины. Шуссов взяли под уздцы. Маш-борзай, а за ним и Мартин, спешились. Когтистые пальцы быстро ощупали Мартина, выискивая припрятанное оружие. Тоже вековечный обычай. Схайссы, это вам не Сейшелы.

– Ничего нет. Идите, – сказал стражник.

По ступеням, вырубленным в тысячелетней, окаменевшей от лучей Хассара глине, они поднялись к плоской вершине. Там на большой площадке горел костер. У огня сидел сам Уханни, борзай-машиш племени сивов. А по бокам шатра стояли неподвижные стражники.

Фосетха соединил ладони, без слов повернулся и зашагал вниз. Мартин не был ни маш-борзаем, ни даже схаем, поэтому так же молча распростерся на циновке из жестких стеблей хвоща, выражая почтительность в высшей из принятых форм.

– Поднимись, – сказал машиш.

Мартин встал.

– А теперь садись на шкуру, – сказал машиш и бросил подушку.

Он собственнолапно помешал варившееся в котле мясо, ухватил бронзовыми щипцами большой кусок, шлепнул его на блюдо. В качестве гарнира добавил соленых и поджареных папоротников. А вот хлеба не дал. Хлеба схаи не знали. Вообще их рацион был калорийным и даже витаминным, но уж очень спартанским.

– Ешь, мягкотелый.

Мартин не заставил себя упрашивать. Машиш погрузился в молчание, поскольку предложив угощение, признавал мягкотелого своим гостем. А по правилам здешнего этикета из гостя нельзя вытягивать слова. Они должны выйти под давлением пищи сами. В пустом желудке нет мудрости, считают схаи. И надо признать, не все их обычаи плохи.

– Пей, – сказал машиш, когда Мартин управился с мясом.

И налил папоротниковой браги под названием ухватуха. Страшная это вещь и для мозгов и для желудка, если кто еще не знает. Но вся череда предложений сама по себе была высшей любезностью и честью, оказываемой только равным, поэтому Мартин похлопал себя сразу по обеим коленям, а потом соединил ладони.

– Ты хорошо усвоил наши обычаи, – сказал машиш.

Мартин осушил чашу и почтительно перевернул ее над своей макушкой.

– Да будет прохладным твой шатер, машиш. Пусть уффики радуют тебя сыновьями. Да пошлет великий Мосос…

Машиш совершенно по-людски отмахнулся. Только не рукой, а когтистой лапой.

– Ты хорошо усвоил наши обычаи, мягкотелый. Но хватит, хватит церемоний. Я не за этим тебя позвал. Давай говорить серьезно. Ты спас мне сына. Знаешь, что он хочет тебя убить?

– Таков обычай, – уклончиво сказал Мартин.

Уханни пожевал плоскими губами.

– У нас много дурацких обычаев, – неожиданно сообщил он. – А у вас?

Мартин вздохнул.

– Да тоже хватает. Дурацкие обычаи умеют долго жить, как и все дурацкое.

– А ты умеешь говорить правду. Зачем к нам пришел?

– Чтобы вас понять.

– И рассказать своему машишу? Так поступают шпионы.

– Если я шпион, то очень плохой. Мягкотелому трудно быть незаметным в Схайссах.

Машиш сдержанно квакнул.

– Это правда. Зачем ты нас хотел понять?

– Чтобы договориться.

– О чем нам договариваться?

– О торговле. Давайте торговать.

– Сейчас не получится.

– Почему?

– Ты многое знаешь, пленник. Но не все. Ледяные горы больше не разделяют схаев и мягкотелых. Там после сильного содрогания земли вытекло озеро. На его месте получился проход. А схаи начали объединяться. Большинство племен признали Су Мафусафая верховным машишем. Понимаешь, к чему это ведет?

– Будет война?

– Еэ. Для нас вы – чудовища, которых нужно истребить. Прежде это не давали сделать горы. Сейчас воевать уже можно.

– А для тебя, машиш, мы тоже чудовища?

– Раньше и я так думал. Сейчас – не знаю. Пожалуй, я бы не стал затевать войну из-за ничего. Но даже среди сивов большинство этого хотят. Просто потому, что вы другие.

– И этого достаточно?

– Еще как достаточно. Войны могут начинаться и не из-за таких пустяков.

– Да, к сожалению, – сказал Мартин. – Но разумно ли? Война – это смерть. Я долго живу среди вас, и я вижу: схаям так же не нравится умирать, как и нам, мягкотелым.

– Хог. Это верно. И я не хочу воевать с такими, как ты. Ты спокойный. Но скажи, много ли у вас таких, как ты?

– У нас есть и хорошие, и плохие, – с сожалением сказал Мартин. – Так же, как и у вас.

– Вот в этом беда. Толпой овладевают плохие. Толпа редко слушается разума.

– Власть у сивов принадлежит умному машишу.

Уханни заквакал. Потом хлопнул по коленке. Однако в его голосе слышалось осуждение:

– Схаи любят лесть. Но если я дам ей волю, то вместо меня будут править льстецы. Так у нас бывало много раз. Ничего хорошего. Я хочу видеть все как есть. И я вижу войну со всех сторон. Слишком многие не понимают, как это скверно. Поэтому не боятся войны. Я видел много войн. Хуже ничего нет.

– Ты можешь удержать свое племя.

– Что значит один машиш одного племени? Не так-то просто образумить даже собственный ухудай. А со стороны восходящего Хассара нам грозят объединенные силы Су Мафусафая. Хотят заставить нас присоединиться к себе. И это еще не все. Со стороны заходящего Хассара живут исконные наши враги хачичеи. Эти просто уничтожат всех сивов до единого, если получится.

– А получится? У хачичеев?

– Нет. Хачичеев больше, но наши воины лучше. Однако мы ослабеем и не сможем противиться Су Мафусафаю. Он этого ждет.

– Но ведь что-то сделать можно?

– Для этого я тебя и позвал, Мартин.

Машиш не оборачиваясь махнул рукой. Оба стражника молча и бесшумно спрыгнули с обрыва за шатром.

– Подвинься ко мне, Мартин. Пей, Мартин. Слушай со всех сторон. Я не смогу предотвратить войну. И не нужно тратить на такой разговор время. У нас его мало, и у тебя, и у меня. Меня поджидает смерть от старости, а тебя стережет смерть от нашей глупости. Поэтому давай смотреть дальше сегодняшнего ужина.

Машиш плеснул себе в чашу. Выпил.

– Нет войны, которая не заканчивается, – веско сказал он. – Я не верю, что схаи победят мягкотелых. Ваше оружие лучше. Я не верю, что мягкотелые победят схаев, нас слишком много. Рано или поздно, придется заключать мир. Вот тогда, Мартин, наступит нужное время. Мы с тобой не сможем остановить войну. Но если немного повезет, то сможем ее укоротить. Когда все дураки, и ваши, и наши, на своей мягкой или жесткой шкуре почувствуют, что это такое, война. Нагеройствуются, набегаются, нахлебаются досыта. Вот когда нужно придумать для мира почетную причину. Даже тупую голову можно убедить в том, что воевать не надо, если воевать уже надоело. Я знаю обычаи Схайссов, а ты знаешь обычаи страны мягкотелых. Понимаешь?

Мартин поставил свою чашу на землю.

– Начинаю понимать, машиш. Ты умеешь смотреть далеко. Но раньше ничего нельзя сделать?

– Нет. Со дня на день я ожидаю послов Су Мафусафая. Они потребуют воинов. Нам угрожают хачичеи, но я дам воинов. Не самых лучших, не сразу, но дам. Иначе мне придется воевать на две стороны Хассара. Никакая доблесть не поможет. Сивы исчезнут. Понимаешь?

– Еэ, машиш.

– Но если я дам воинов Мафусафаю, то между моим племенем Сив и твоими родичами прольется кровь. Потом через это придется перешагнуть. Такое возможно?

– Курфюрст Поммерна, мой машиш, на такое способен.

– Тогда мне нужно, чтобы ты вернулся к своим и ждал моего сигнала. Но просто отпустить я тебя не могу.

– Почему?

– Су Мафусафай потребует тебя выдать. Если я откажусь и оставлю тебя здесь, мне опять грозит война. Если отпущу тебя – то же самое, но меня еще вдобавок объявят предателем.

– Что же делать?

Неожиданно Уханни квакнул.

– Что может сделать тот, кого собирается убить сын машиша?

– А об этом знают?

– Об этом знают все. Иначе сын машиша поступить не может. Но у тебя есть причина для побега. Хорошая причина, лучше не придумать. А если ты сбежишь, никто не сможет обвинить меня в предательстве. Так?

– Да, это так, только есть одна трудность. Меня очень хорошо стерегут.

Машиш еще раз квакнул.

– Не знаю, так ли уж я хорошо заглядываю вперед, но я вижу, что ты сбежишь, мягкотелый.

– Прости, но ты это хорошо видишь? – с сомнением спросил Мартин.

– Очень хорошо. Не стоит беспокоиться. Подойди ближе. Смотри.

В свете костра на ладони машиша тускло поблескивали два золотых перстня. В виде змей, пожирающих собственные хвосты. Мартин не мог не подивиться. Он всегда был сторонником той точки зрения, что законы развития разума универсальны. Но чтобы так… Перстни вплоть до деталей походили на изделия древних скифов Земли. Из какого-нибудь кургана в Северной Таврии.

– Они совершенно одинаковые, – задумчиво сказал машиш. – Их сделал великий мастер, который уже умер. К моей первой свадьбе. Моя первая уффика… – тут машиш запнулся. – Она ждет меня у Мососа. Так вот. Один перстень я дарю тебе.

Мартин отстранился.

– Я не могу взять этот перстень, машиш. Мягкотелые очень ценят любовь.

– Любофь?

– Да. Когда два существа, офса и уффики, совсем принадлежат друг другу. Очень близко. Понимаешь?

– Понимаю ли я? Хог…

Машиш вдруг встал и прошелся по площадке. Потом, глядя на звезды, сказал:

– Мою первую уффику звали Уйсифи. Это она подарила мне сына, которого ты спас. После нее были и моложе, и горячее, и веселее, и даже умнее. Но ни одна не получила перстня. Даже не видел никто. И не увидит. Хог! Понимаю ли я любофь?

– Извини.

Машиш махнул лапой. Совсем по-человечьи.

– Я рад, что могу поговорить об этом с тобой. Больше не с кем, схаи к такому не приучены. А жаль. Хорошо, что мягкотелые чтут любофь.

– Особенно первую.

– Да. Первую. Ничто в этой жизни не повторяется, Мартин. Иногда кажется, что повторяется, а приглядишься – нет, не то. Другое. Чуточку новое.

– Нельзя дважды войти в одну и ту же реку?

– Нельзя. Мои мысли ты выражаешь лучше меня.

– Это не я выражаю. Так говорил один наш древний мудрец.

– Правильно говорил. Будет хорошо, если схаи и мягкотелые узнают мудрость друг друга.

Машиш вздохнул, отвернулся от звезд и сел на свое место.

– Но это случится не сейчас, Мартин. А пока бери перстень.

– Все равно не могу, – сказал Мартин. – Это ведь твоя память об Уйсифи.

– Да, память. Я хотел оставить эти перстни своей дочери. Но ты можешь взять. Ты даже должен взять, – каким-то изменившимся, приглохшим голосом сказал старый ящер.

– Должен? Но почему?

– Да потому, что ты спас сына Уйсифи! Это она благодарит тебя моими руками. Дар из страны Мососа. Нельзя отказываться. Понял?

– Теперь – да. Со всех сторон, машиш.

– Хог. Хорошо. Моя Уйсифи будет довольна.

Машиш помолчал, а потом заговорил другим, уже деловым тоном.

– Второй перстень будет у того, кого я пришлю. Или пришлет другой машиш сивов, если я не доживу до нужного времени. Перстень будет означать, что мы готовы к переговорам о мире или даже о союзе с мягкотелыми.

– Это возможно?

– Да. Но только в крайнем случае. Если моему племени будет грозить гибель, а твой машиш согласится помочь.

– Гибель от хачичеев?

– Вряд ли. От Су Мафусафая. Учти, если сивы будут воевать с Мафусафаем, твоему Поммерну станет полегче. Согласится ли из-за этого Поммерн помогать сивам?

– Это будет решать машиш Бернар Второй. Но я думаю, что такое возможно. И я буду просить его об этом, очень просить. Большего обещать не могу, машиш.

– Хог. Я понимаю. И благодарю тебя.

– Хог. Я тоже благодарю тебя.

– Мосос тебе поможет, Мартин.

– Мосос? Я же не схай.

– Для Мососа важно какая у тебя душа, а не тело. И Мосос един для всех, как бы его ни называли.

– А кто такой Мосос?

– Очень просто. Мосос – это вера в то, что все не напрасно. Думающему без этой веры невозможно жить. Без нее не хочется делать хорошее. Без этой веры мысли могут убить друг друга и серьезно искалечить голову.

– Да, люди и схаи многому научатся, если начнут разговаривать, – признал Мартин.

Уханни как-то печально квакнул.

– Уже начали. Благодаря тому, что ты решился идти в Схайссы, Мартин. Один, без оружия и без злого умысла. Это подвиг. Еэ, подвиг. Только не вздумай спорить с машишем, я знаю, что говорю. А ты все еще находишься в Схайссах, мягкотелый…

– Ну, с этим не поспоришь. И когда я должен бежать?

– Ты целый день спал. Спи еще день. Скажи, что заболел. Хзюка подтвердит. Завтра я пришлю утомителя духов, пусть беснуется до вечера. А ночью, когда утомитель сам устанет, убегай. Только учти, утром я отправлю погоню. Совсем серьезно. Если поймают, то убьют. Это неприятно.

– И даже очень, машиш.

– Я тоже так думаю. Поэтому тебя начнут искать у перевала Хосс, через который ты пришел. А ты отправишься на юг, сделаешь петлю и выйдешь к перевалу Грор.

– Грор? – удивился Мартин. – Прости, но там же земли хачичеев.

– Верно. Племя большое, дикое, сырое мясо могут есть. Они сначала убивают и лишь потом пытаются понять, кого убили. Поэтому в первый день никому и в голову не придет искать тебя на их земле.

– Никому кроме хачичеев, – усмехнулся Мартин. – Я там не пройду.

– Хо! Один, конечно, не пройдешь, от тебя даже шусс на охоте сбежал. Но опытный воин провести сможет. Только обратной дороги у него уже не будет. Дважды хачичеев не надуешь.

– Нельзя, чтобы он погиб.

– Нельзя. Тебе придется взять проводника с собой, и это полезно. Будет связной, если захочешь что-нибудь отправить. Мягкотелые его не растерзают?

– Нет. Мы не считаем, что схаев нужно убивать только за то, что они схаи.

Было похоже, что машиша эта информация не слишком убедила. Он помолчал, а потом сказал:

– Я дам тебе одного из лучших воинов.

Мартин стукнул себя кулаком по животу.

– Он будет жив, пока я жив, машиш.

– Это крепкое слово. А ты сможешь перетащить его через льды? Наша кровь быстро стынет.

– Либо пройдем вместе, либо вместе замерзнем.

– Замерзать не надо. Вот здесь, если не будет другого выхода, разрешаю бросить проводника.

– Я не смогу.

– Сможешь. От тебя зависят теперь много жизней по обе стороны гор. Но надеюсь, что пройдете оба. Догадываешься, кто тебя поведет?

– Ума не приложу, машиш, – вздохнул Мартин.

Машиш квакнул.

– И как это тебе удается, мягкотелый? Говоришь одно, а понятно совсем другое.

– Это чтоб смешнее получалось. Мягкотелые любят смеяться.

– Схаи тоже. Удивительно. Мы такие разные и такие похожие.

– И у вас, и у нас есть разум. Мы должны быть похожими.

– Хо! Разум… В жизни чаще всего поступают вопреки разуму.

– Значит, жизнь неразумна.

– Разве можно сделать разумной жизнь?

– Можно. Только очень медленно, чтобы дураки поумнели.

– Хо! Жизнь сделают разумной дураки?

– Да, поскольку их много. Но без умных они не поумнеют.

– Ты очень смешно говоришь, Мартин. Пожалуй, схаи так не умеют. Чудно. Но правильно, мне нечего возразить. Со всех сторон. Хог! Заставляешь поумнеть, старого машиша, а?

– О! Разве может такое спросить… э…

– Дурак? – машиш квакнул три раза подряд. – Ладно, я не считаю себя дураком.

– Я хочу задать вопрос, – сказал Мартин.

– Спрашивай.

– Зачем ты повесил тех двух воинов, вождь? Они не могли помешать ррогу, я видел.

– Когда ты видел – не могли. Но что они делали раньше, как допустили? Почему ты спасал моего сына, а они не спасали? Потому что себя спасали, вели себя как звери. Хог! Во всех схаях еще много звериного. И чтобы они совсем не стали зверями, нужен закон. А закон уважают, если время от времени за нарушение кого-то убивают. Тогда другие стараются вести себя достойно и не глупо. Разве у вас не так?

– Примерно. Только за нарушение закона мы убиваем редко. Плохое нам мешает делать не только страх.

– А что еще?

– Стыд и совесть.

– Что такое стыд, я знаю, – сказал машиш. – А что такое совесть?

– Это стыд не после, а до плохого поступка. Добро вообще-то делать приятно.

– Еэ, приятно. Только потом долго приходится об этом жалеть.

– Это когда за добро платят злом.

– Еэ. Ты хорошо сказал. Мы многому могли бы научиться друг у друга. Когда надоест убивать друг друга. Ты, Мартин, говорил, что жизнь меняется медленно. От себя добавлю: особенно у схаев. У нас и шкура-то жесткая… Не знаю, доживу ли.

– Постарайся, машиш. Хочу видеть тебя своим гостем.

Старый схай некоторое время смотрел на Мартина глазами, в которых отражался костер.

– Тебе и впрямь этого хочется?

– Большое удовольствие, когда враги становятся друзьями.

– Великий Мосос! Странно, как ты еще жив, мягкотелый. Если любишь такие удовольствия. Но я тебе уже не враг. Ты не за этим ли приходил?

– И за этим тоже.

– Что ж, у тебя получилось. Быть может, когда-нибудь сивы вспомнят о тебе с благодарностью.

Машиш вдруг встал, подошел к Мартину и медленно поднял верхние лапы на уровень груди, повернув их ладонями вперед. Так ящеры прощались с близкими родственниками.

– Ты мне понравился, Мартин. Жаль, что больше мы не увидимся. Такова неразумная жизнь, которую ты надеешься изменить.

Узок мир вождя полудикого племени по сравнению с тем, что довелось повидать астронавигатору Мартину. Но оба, и схай, и землянин, в тот миг испытывали сходные чувства. Чувства питаются ощущениями, которые вырастают не из интеллекта, их характер мало зависит от количества накопленных знаний. В гораздо большей степени они складываются под влиянием великого подсознательного чутья на плохое и хорошее. Чутья на добро. Чутья, присущего любому мыслящему существу, где бы оно не возникло. Добро – это просто, как и Мосос. Добро – это то, что самому хочется получать от окружающих.

Мартин без колебаний вложил свои руки в сухие и прохладные ладони машиша. Триллионы световых лет преодолело это простое выражение симпатии. И огромную разницу в биологии, истории, воспитании.

– Прощай, Мартин.

– Будь здоров, Уханни. Живи долго. Постарайся!

– Охо-хо, – совсем по-человечьи сказал машиш и отвернулся.

4. Как будят железяк

За спиной Иоганна висел штуцер, через плечо – пороховница, на поясе – тесак, а на груди – фонарь. В руках он держал увесистый лом. Его карманы оттопыривались от разных полезных мелочей. Полицейский социалист на поиск клада собирался добросовестно.

Иржи тоже шел не с пустыми руками. Ему достались веревка, кирка, лопата. Еще он тащил походную аптечку и добротнейшую армейскую флягу Иоганна. Подготовились, в общем.

– А днем это сделать никак нельзя? – нерешительно спросил Иржи.

– Чтобы все видели, как мы топаем со всей этой амуницией? – усмехнулся Иоганн. – Нет уж, слушай старших. Форвертс!

– М-да. Ладно. Нун аллес гут. Слушай, а зачем тебе нужен этот древний язык?

Иоганн удивился.

– Мне? Мне-то родители вдолбили. Хочу, или не хочу, их не интересовало. А тебе вот зачем?

– Точно не знаю. Больно он выразительный. Иногда так и тянет ляпнуть что-нибудь для усиления мысли.

– Стоящие мысли усиливать не требуется.

– Это, смотря кому. Зато всегда требуется подперчивать. Какую стоящую мысль ни возьми, все они такие скучные да пресные. Что, не так?

Иоганн пожал плечами.

– Возможно, вкус к безвкусным вещам вырабатывается постепенно.

– То есть с возрастом?

– Давай дело делать, господин философ. Пока Матильда не вмешалась.

– Давай, – быстро согласился Иржи.

Но не потому, что захотел лезть под землю. А потому, что Матильда была женщиной крутой, скорой на расправу да жгучей на язык. В деревне кому только от нее не перепадало. Даже Промехе, правда, заочно.

* * *

Часа через полтора они добрались до обвала. Иоганн присвистнул.

– Йа, – сказал он. – Внушительно.

Несмотря на позднее время, полная тьма не наступала. Потому что небо по ночам светилось уже которую неделю. Вершина Замковой горы отчетливо выделялась на его фоне. Там, наверху, пробегал ветер, шевелил кроны берез. Вниз, в глухую тишину ложбины, долетал шелест молодых листьев, скрип, непонятные шорохи. Тоскливо кричала одинокая птица.

– Послушай, а в ветреную погоду привидения бывают? – спросил Иржи.

– Нет. Их сдувает.

– А в безветренную?

– В безветренную – тоже.

– Тоже сдувает? Это ты брось. Привидений многие видели.

– Ага. И чертей многие видели. Слушай, отец твой ни во что такое не верил. Ты-то почему всякие бредни собираешь?

Тоскливо кричала ночная птица. Иржи покачал головой и посмотрел вверх. Из склона торчал корявый, обломанный ствол, похожий на человека, в ужасе поднявшего руки. Лезть туда совсем не хотелось.

– Да по малолетству, наверное. Ну, и впечатлительный я очень. Послушай, а ты почему ни во что не веришь?

– Это не есть так. Кое во что верю.

– В социалистическую идею?

Склонности к ученому разговору Иоганн не проявил.

– Так и будем стоять? – разозлился он. – Линкс, линкс! Марширен.

Иржи вздохнул и начал подниматься по осыпи. Никакого клада уже не хотелось, но насмешек Иоганна он тоже боялся больше привидений. Одна ведь пара с Матильдой. Ославит так, что девкам хоть не показывайся. Лучше потерпеть сейчас, чем потом. Сам же все затеял.

* * *

Как ни странно, видимость была неплохой. Сильно светящееся небо с размытыми пятнами звезд отражалось в поверхности пруда. Из-за горы выглядывала часть Бистрица. Хмуро темнели леса на склонах Драконьего хребта. Далеко на юго-западе багровел вулкан Демпо. А на северо-западе различалась гора Готтхоб. Ее вершина вспыхивала мелкими искорками оптического телеграфа. Сообщения через станцию Готтхоб шли непрерывно, поскольку в тридцати километрах севернее горы распогалася сам курфюрстенбург Бауцен, столица Поммерна.

Иоганн задал какой-то вопрос, чем вывел Иржи из задумчивости.

– Что?

– Где копать-то? Мы ведь не на прогулку пришли.

– А, копать.

Иржи подошел к березе, от нее отсчитал шаги.

– Вот здесь копать. Вроде бы.

Иоганн поплевал на ладони и принялся за дело. Очень скоро лопата ткнулась в твердое.

– Смотри-ка, – удивился Иоганн. – И впрямь что-то есть. Давай-ка ломиком ковырни.

Иржи ковырнул. Иоганн тут же взвыл.

– Доннер веттер! Это есть моя нога. У меня их мало!

– Ох, извини! Фонарь хоть зажги.

– Рано еще, надо масло поберечь. Кто знает, сколько под землей пробудем. А ты давай, давай!

Иржи налег на лом и отвалил большой камень. Иоганн наклонился, пощупал руками.

– На-адо же, – протянул он. – Арка! А я тебе не верил.

– Теперь веришь?

– Верю в то, что вижу. Клада пока не вижу.

– Посмотрим, что дальше будет. Дай-ка лопату мне.

Свод арки удалось откопать быстро, но потом пришлось попотеть, выгребая плотную, слежавшуюся землю.

– Большую дыру не делай, – предупредил Иоганн. – Закрывать придется.

Иржи примерился.

– Пожалуй, хватит. Ну и воняет же там.

– Постой, – сказал Иоганн. – Я первый полезу. Я дяденька сильный.

* * *

В подземном ходе пахло сыростью, прелью, и еще чем-то неприятным, тленом каким-то.

Они немного постояли, привыкая к темноте. Сумеречный свет, проникающий в отверстие за их спинами, позволял различать очертания узкого коридора, но только на несколько шагов.

– И бухает же у тебя, наверное, сердце, – усмехнулся Иоганн.

– А у тебя меньше?

– Ничего подобного, – заверил Иоганн. – Никакого страха. Наоборот. Социализма даже черти боятся. В научной форме, конечно.

– Зажги фонарь-то в конце концов. А то провалимся к этим самым чертям.

Иоганн чиркнул кресалом, зажег фитиль. С потолка упало крупное насекомое.

– Тьфу, нечисть, – испуганно сказал Иржи. – Вот у кого ног – хоть отбавляй!

Иоганн не ответил. Он внимательно осмотрел своды.

– Вроде ничего, все прочное. Давай двигаться.

Подняв над головой фонарь, он шагнул вперед. На всякий случай свободной рукой ощупывал кладку стен и низкого потолка.

Иржи с любопытством выглядывал из-за его спины, стараясь разглядеть подземный коридор как можно дальше, настолько, насколько позволял свет фонаря. Это оказалось делом сложным. Ход попеременно изгибался то вправо, то влево. Его пол при этом тоже менял направление – то шел вниз, то немного повышался. Идти было нетрудно. До тех пор, пока шагов через двадцать не встретился завал.

– Держи фонарь, – сказал Иоганн.

По твердой слежавшейся земле он поднялся к потолку и принялся орудовать лопатой. Вскоре железо звякнуло о железо.

– Посвети-ка.

Иржи поднял фонарь.

– Ты только не пугайся, парень, – помолчав, сказал Иоганн.

– И не подумаю.

Иоганн отодвинулся.

– Да? Ладно, смотри.

Из земли, завалившей проход, торчал пустоглазый череп в круглом, проржавевшем шлеме.

– Гнался за кем-то, да в ловушку попал, – объяснил Иоганн.

– В ловушку?

– Йа. Видишь, потолок тут был деревянный? Дернули цепь, этого и присыпало.

– А нас не завалит?

Иоганн потыкал вверх.

– Не, слежалось все. Не один век прошел. Ну что, двигаем дальше?

Стараясь не прикасаться к черепу, Иржи прополз по узкому лазу и чихнул. Воздух по ту сторону завала был спертым, застоявшимся. Фитиль в фонаре едва тлел. Все же тусклый свет позволял различить впереди остатки выломанной решетки. А перед ней лежал скелет, некогда принадлежавший человеку богатырского сложения. Сквозь ржавые звенья кольчуги торчали обломки ребер.

– Топтали его, – сказал Иоганн. – Когда уже упал.

– Головы нет, – сказал Иржи.

– Отрубили. Хвастаться унесли. Победители, так их разэтак.

– Кто?

– Покаянцы, будь они неладны. Наверное, здорово им этот парень бока намял. Дрался до конца, пока на ногах стоял. Кому-то давал возможность убежать.

– А сам погиб…

– Жестокие времена, Иржик. Что ни говори, сейчас получше живется.

– Угу. Надо бы похоронить по-человечески. Храбрый был малый.

– Йа. Только не сейчас. Идем.

* * *

Миновав решетку, они оказались в длинной комнате и недоуменно остановились. Ход здесь обрывался, – со всех сторон там были стены из крупных каменных блоков.

– Как же так? – обиженно сказал Иоганн. – Все, что ли?

Иржи опустился на колени.

– Погоди, – сказал он. – Не топчись.

Пол покрывал толстый ковер пыли. Но под пылью, в окаменевшем слое известкового раствора, оставшегося, по-видимому, еще со времен строительства замка, что-то имелось.

– Посвети сбоку, – чихая, сказал Иржи. – Так и есть, следы отпечатались. Босиком ходили, представляешь?

– Рабы, – сказал Иоганн.

– Ого. Так это ж сколько лет прошло!

– Лет четыреста, не меньше. Что делать-то будем?

– Стены смотреть. Должен тут быть секрет. Какой-нибудь хитрый камень.

Пришлось прощупать всю поверхность стен, пол и потолок, но хитрый камень они нашли. Только вот древний механизм отказал. Стена повернулась чуть-чуть, самую малость.

– Это есть ничего, – обрадованно заявил Иоганн. – Давай лом! Вот сюда, просовывай. Нет такой двери, которая устоит перед полицией Поммерна!

Они навалились вдвоем. Лом выгнулся.

– Глубже… глубже его… да и кирку просовывай!

С оглушительным скрежетом стена подалась. Лом звякнул о каменный пол.

– Доннер веттер! Иржи, опять?! Это есть моя вторая нога!

Иржи зажал ему рот.

– Тихо ты. Слышишь?

– Чего? – спросил Иоганн, растирая голень.

– Сам послушай.

Они замерли. В темноте за стеной журчала вода. Но было и еще что-то. Какой-то низкий, на пределе слышимости, звук.

– Ох ты. А стена-то… – шепотом сказал Иоганн.

– Что?

– Пощупай.

Иржи приложил ладонь. Каменная кладка дрожала.

– Вот те раз… Может, вернемся?

Иоганн не ответил. Азартно сверкнув глазами, задул фонарь и скользнул вперед. Потом из темноты прошипел:

– Лом, лом оставь в щели! Неровен час, захлопнется механика доисторическая…

* * *

Темнота вначале казалась совершенно непроницаемой. Но постепенно Иржи начал различать над головой слабое пятно чуть меньшей черноты, чем все остальное. Было похоже, что они очутились на дне огромного колодца.

Иоганн смутной тенью угадывался впереди. Вдруг эта тень исчезла. Послышался шлепок, стук металла о камень, затем, через много мгновений, – далекий всплеск.

– Иржи, помоги, – глухо позвал Иоганн.

Иржи двинулся на его голос.

– Нет, стой, не подходи. Фонарь зажги!

Иржи чиркнул кресалом. Искра показалась ослепительной, но повлажневший трут никак не хотел вспыхивать. Запалить его удалось едва ли не с двадцатой попытки. Слабый огонек затеплился. Фитиль потрескивал, горел неохотно. Иржи поднял фонарь над головой.

В двух шагах перед ним в каменном полу зияла дыра, за край которой уцепились белые пальцы Иоганна. Иржи поставил фонарь рядом и быстро лег на живот.

– Держись!

– Держусь, – выдохнул Иоганн.

Иржи подполз к дыре, схватил его за шиворот.

– Осторожно, – предупредил Иоганн. – Камни скользкие, боюсь подтягиваться…

– Ладно, не трепыхайся, ты только держись.

Иоганн промолчал, экономя силы. Даже дышать перестал. Иржи обвязал его веревкой под мышками. Потом затянул петлю, уперся ногами в каменный бордюр и принялся тянуть.

– Ну и тяжел ты, гроссфатер…

– Думаю много, – сообщил Иоганн из ямы.

– Самое время, – пропыхтел Иржи. – Но лучше бы раньше. Лезешь очертя голову!

Наконец Иоганн выбрался. Переводя дух, они лежали рядом и смотрели вниз. Иржи бросил камешек. Камешек летел долго.

– А ведь глубоко, – сказал Иржи.

– Йа, – вяло отозвался Иоганн.

– Нет, ну как ты мог, а? Не мальчик же.

Иоганн предпочел поменять тему.

– Думал, ты убежишь, – признался он. – Испугался ведь, я знаю. Чего не убежал?

– Чего, чего, – проворчал Иржи. – Лучше привидению попасться, чем твоей Матильде.

– Йа, йа, Матильда есть женщина большая, – захохотал Иоганн, но тут же спохватился и зажал себе рот.

– А что ты уронил? – спросил Иржи.

– Кирку. И пороховницу тоже. Один заряд только остался. В стволе. Да и то, если не подмок.

– Ничего. Стрелять тут вроде не в кого.

– Кто знает. Даже обезьяна с оружием уже есть человек. Смотри, – Иоганн поднял фонарь.

Над серединой колодца висел толстенный, с мужскую руку, канат. В отличие от всего, что попадалось до сих пор, он совсем не выглядел старым, свет оставлял блики на его черной, глянцевой, удивительно гладкой поверхности.

– Ох, – сказал Иржи. – Вдруг это щупальце? Смотри, так и подрагивает.

– Труба это, а не щупальце. Что, дальше-то слабо идти?

– Это кому? – надменно спросил Иржи.

Труб он не боялся. А вот Иоганн встревожился.

– Интересно, – сказал он. – А трубу кто сделал? Не рабы же. И куда ж это нас занесло?

* * *

А занесло их вроде как во внутренность конической башни, построенной наоборот, вниз вершиной и вверх расширенным основанием. Тщательно осматривая стены, Иоганн и Иржи обошли дно этой каменной воронки по окружности, но никаких ходов или запертых дверей не увидели. Зато по стенам вилась спиральная лестница со ступенями из серого металла. Из этого же металла были сделаны тонкие стойки ограждения.

Иоганн постучал костяшками пальцев. Ступенька отозвалась чистым звуком.

– Не железо, нет. Никакой ржавчины. В погреб бы такую лестницу, даже правнуков переживет. И кто же это выковал, а?

– Идем дальше, – сказал Иржи.

Страх у него исчез, уступив место нетерпению и жгучему любопытству. Иоганн, похоже, испытывал то же самое. Он перебросил штуцер за спину, осторожно попробовал ногой нижнюю ступеньку.

– Крепкая. Очень даже крепкая.

По мере того, как они поднимались, становилось светлее. Вверху уже хорошо различался край кладки. Черный канат переваливал через него, уходил куда-то вбок.

– Дай-ка выглянуть, – шепотом предложил Иржи.

– Я тоже умею.

– Моя голова быстрее твоей прячется.

– Йа? Почему так думаешь?

– Потому что думаю мало, – усмехнулся Иржи и приподнял голову над последней ступенькой.

Оказалось, что колодец, в котором они находились, открывался в сводчатый подвал с проходом в середине. На противоположной стене там горела чудная лампа. Не коптила, не потрескивала, свет давала ровный, и какой-то уж очень белый. Но этого света не хватало, поскольку подвал был длинный, да еще по обеим сторонам от прохода находились вырубленные в скале боковые ниши. А черная труба висела под потолком, ее дальний конец исчезал в стене над лампой.

– Никого нет, – сообщил Иржи.

– А никто и не нужен, – отозвался Иоганн.

Выбравшись из колодца, они медленно двинулись вперед. По бокам от прохода, за остатками сгнивших деревянных решеток, располагались темные норы. Вероятно, когда-то они служили тюремными камерами и с тех пор на стенах кое-где еще оставались обрывки цепей.

– Тут кто-то должен быть, – прошептал Иоганн. – Лампаду ведь заправлять надо. Интересно, а чем ее заправляют? Свет уж больно ровный. И фитиля не видно. Круглая слишком.

– Это электричество, – сказал Иржи. – Наверное.

– Мне это не нравится. В Поммерне такое делать не умеют.

– Сбежать еще успеем.

– А я и не собирался, – заверил Иоганн.

Крадучись они подобрались к освещенной стене. В ней, выше уровня пола, имелась дверь, а под дверью – лесенка со ступенями все из того же серого незнакомого металла. Вот под эту лестницу им и пришлось нырнуть, поскольку дверь вдруг бесшумно начала отворяться.

* * *

В подвал вырвался сноп очень яркого света. Послышался низкий гул, к которому примешивалось странное жужжание. Через мгновение чья-то ступня с лязгом опустилась на верхнюю ступеньку. В щель было видно, что обута она в чудной башмак из отсвечивающего металла.

Лязгнул второй шаг. Очень странное существо, казавшееся целиком отлитым из чего-то блестящего, жужжа и позванивая, спустилось по лестнице, постояло немного, потом направилось дальше. Шло оно точно посередине прохода. Узкий луч света одну за другой обшаривал боковые камеры. Свет исходил прямо из головы непонятно кого.

Добравшись до отверстия колодца, призрак Замковой горы пожужжал и начал спускаться. Исчезли ноги, туловище. И тут железный человек приостановился. Его круглая голова повернулась назад, за спину, еще раз осветив подвал.

Сильная рука Иоганна пригнула Иржи к полу. И вовремя. Луч скользнул прямо над их спинами. Скользнул, вернулся, чуть помедлил, и, наконец, погас, потому что металлическая голова опустилась ниже уровня кладки. Еще некоторое время слышалось жужжание, но вскоре оно стихло.

Путь к бегству был отрезан. Иоганн шепотом выругался.

– Назад теперь нельзя. Давай двигать вперед.

– Да? А вдруг там…

Иоганн пожал плечами.

– Может, и да, может, и нет. Но на обратном пути железяка нас точно увидит, два раза так не везет. А мне что-то не хочется ему под руку попадаться, знаешь ли. Надо искать другой выход, да поживее.

– Вот вляпались… Пропади он пропадом, этот клад!

Иоганн не слушал. Выставив перед собой штуцер, он выбрался из-под лестницы, заглянул в открытую дверь и долго что-то там рассматривал. Потом осторожно вошел. Делать было нечего. Оглядываясь на каждом шагу, Иржи тоже поднялся по ступенькам и перешагнул порог.

* * *

За дверью располагался просторный зал, в котором стояла очень широкая светящаяся колонна. Она-то и гудела. А черная труба из колодца сливалась с полупрозрачным боком колонны и еще немного просматривалась там, внутри. Вверху, у потолка, от колонны венчиком разбегались трубы, но уже потоньше, и белые. Пахло грозовой свежестью и еще чем-то вроде мокрых сосновых опилок. Стена напротив колонны была украшена изображением длинноногой птицы с розовыми перьями.

– Фламинго, – прошептал Иржи. – Отец мне про них рассказывал. Земная птица.

Птица была нарисована очень здорово, выглядела совсем живой. Даже погладить хотелось. Иржи не удержался и тронул розовые перья.

– Стой! – прошипел Иоганн. – Убери руки!

Но опоздал. Стена вдруг дрогнула, разъехалась, открыв маленькую, уютно освещенную комнатку размерами с кладовку.

– Ох, – сказал Иоганн. – Я туда не полезу.

– Полезешь, – заверил Иржи. – Ты ничего не слышишь?

Иоганн прислушался.

– Лязгает чтой-то. Вроде бы лом по ступенькам волокут. Ах, черт! Да ведь этот упырь закрыл стену, через которую мы пришли! Там, внизу.

– Вот, вот. Закрыл и возвращается.

– Э. Тогда делать нечего. Будь что будет!

Они заскочили в комнатушку. И тут стены съехались, пол дернулся. Иржи даже присел с перепугу.

– Говорят, у курфюрста такая штука тоже есть, – сказал Иоганн. – Лифтом называется. Водяное колесо за канаты тянет, вот он и поднимается. Интересно, а где тут водяное колесо?

– Очень интересно, – пробурчал Иржи.

Лифт остановился. Иоганн вышел первым, но тут же попятился.

– Ирж, – просипел он. – Ты только не пугайся.

– Ох, – сказал Иржи. – А теперь-то что?

– Да так… мертвяков полно.

Иоганн чуть отодвинулся. На полу длинной залы лежал знакомая черная труба. От нее отходили ответвления вправо и влево, к стеклянным, подсвеченным изнутри шарам. В каждом из них плавало, медленно вращаясь, обнаженное человеческое тело. Там были и мужчины, и женщины, человек двадцать пять – тридцать. Все они сохраняли одну и ту же позу – голова пригнута к коленям, крепко обхваченным руками. И все они были одного возраста, не молодые, но и не старые. В самом соку, как говорится. Причем буквально.

– За что ж их так-то… заспиртовали? – поразился Иоганн. – Как лягушек каких. Ад тут, что ли?

– Ты же говорил, что ада нет.

– Значит, это не ад, – уверенно сказал Иоганн. – Музей, наверное. Или кладовка. Припасы людоеда.

В жидкости, наполнявшей шары, вспухали пузыри. У подножья каждого диковинного сосуда горели зеленые огоньки. Слышались шорохи, протяжные шумы, напоминающие вздохи великанов. Иоганн ткнул Иржи в бок.

– О! Гляди, гляди, какая баба. А вон еще. Пожалуй, покрасивше. Коленки даже подтянуть не смогла. Эти мешают… образования. Надо же! Больше, чем у моей Матильды. Ну, чудеса… Нет, ты глянь! Чего отворачиваешься? Посмотреть-то не грех.

– Слушай, хочешь попасть в такой шарик? – спросил Иржи.

– Вот придумал!

– Тогда хватит ведьмами любоваться. Сейчас железяка появится.

– Молод ты еще, – ухмыльнулся Иоганн.

– Это правда. Жить пока не надоело.

Иоганн не без сожаления оторвался от соблазнительного зрелища и неохотно припустил трусцой вдоль черной трубы. Иржи бесцеремонно его опередил. С детства развитое чувство подсказывало, что их уже догоняют. Какой-то орган между лопатками то распухал, то испуганно съеживался. Быть может, это была душа.

* * *

Следующий зал был заполнен светом, льющимся с потолка. А пол почти отсутствовал. Его место занимало озеро с темно-зелеными растениями. По водной поверхности гуляла волна, даром, что никакого ветра не ощущалось. Водоросли угрожающе шевелились. Сильно пахло грозой.

– Не нравится мне тут, – заявил Иоганн. – Хотя и чисто.

Иржи расслышал знакомое жужжание. Почему-то не только сзади, но вроде бы и спереди.

– Быстрее! Шнелль!

В спешке они потеряли осторожность, и едва не поплатились: за поворотом, в небольшой комнате, двумя рядами стояли железные человеки. Примерно такие же, как тот, в подвале. Некоторые шевелились, перемигивались огоньками. Лиц у них не было. На месте лица у каждого располагалось что-то расплывчатое, дрожащее и переливающееся. Иногда там проступало как бы зеркало, в котором отражались испуганные, ошалевшие, изогнутые физиономии то Иржи, то Иоганна. Иоганн остановился и открыл рот. Потом сделал попятное движение.

– Ох! Вот же страсти!

Он начал медленно разворачиваться туловищем в одну сторону, а головой – в другую. Иржи схватил его за рукав.

– Куда, ненормальный?! Ходу, ходу!

Иоганн опомнился, и они пробежали мимо шеренг медлительных великанов. Последний протянул руку и успел ухватить Иоганна за шиворот. Но тот вдруг присел и резко рванулся в сторону. Послышался треск, в пальцах железяки остался воротник, а Иоганн был таков. Даже Иржи обогнал. Спасла полицейская выучка.

Потом были какие-то переходы, круглый зал, вроде церкви, только побольше. Вдоль стен вместо икон там стояли длинные столы, по которым перебегали искры, а в наклонных окнах то появлялись, то пропадали изображения. На тонком канате раскачивался тяжелый шар, похожий на пушечное ядро, но не черное, а золотистое. Что-то с натугой выло, сначала медленно и басом, а затем быстро, противно и визгливо. Мигал красный свет. Позади слышались хрипы, вздохи, шум льющейся воды, голоса и шипение, будто толпа чертей пробудилась от спячки и всем скопом принялась умываться.

Они бежали, спотыкаясь о многочисленные канаты, лежавшие на мягких, но странно звонких полах, а за ними лязгали железные шаги, то отставая, то приближаясь. Несколько раз над ними пролетела какая-то попискивающая штучка, но когда Иоганн замахнулся прикладом, она шарахнулась в боковой коридор и больше не показывалась.

– Ни за какими кладами… да ни за что в жизни… – пыхтел Иоганн. – Не нравится мне здесь! Хотя и чисто…

Неожиданно он затормозил. Иржи ткнулся в его спину.

– Ох, ну что там еще?!

– Тсс!

Они остановились перед поворотом, за которым начинался полутемный тоннель. Оттуда, из-за поворота, слышались неспешные шаги. Шарк-шарк-стук, пауза. И вновь – шарк-шарк-стук. Будто старик с клюкой брел. Или старуха. В тоннеле мерцал призрачный голубой свет, как от гнилушек на болоте. С каждым шаркающим шагом он становился чуть-чуть ярче.

– Совсем не хочу знать, кто там, – прошептал Иоганн. – А ты?

Иржи мотнул головой:

– Обойдусь.

Они бросились в боковой ход. И чем дальше бежали, тем страшнее делалось. Как в дурном сне, коридор постепенно становился ниже, уже, темнее. Под конец он вообще превратился в трубу, в которой можно было идти только согнувшись в три погибели.

– Назад дороги нет, – сказал Иоганн.

Иржи кивнул. Вскоре пришлось опуститься на четвереньки. И тут появилась надежда. Иржи почувствовал дуновение свежего, пахнущего рекой ветра, а впереди обозначилось светлое пятно.

Он рванулся дальше, яростно работая локтями и коленками. А за их спинами уже мелькал зловещий луч, слышались звонкие лязги. Только бы не бабахнул из чего-нибудь, подумал Иржи. Здесь, в совершенно прямой трубе, промахнуться было невозможно. Особенно если картечью… Но никто не стрелял.

* * *

Труба выходила на обрывистый склон горы, высоко над Быстрянкой. Иржи порвал матерчатую сетку, закрывавшую отверстие, раздвинул стебли дикого хмеля, и тут же судорожно уперся в гладкие стенки – ниже был почти вертикальный обрыв. А за рекой, как на ладони, лежала деревня с темными еще избами. А в деревне тревожно скулил Бернгардт, родненький.

Внизу, под самым обрезом трубы, в предрассветных сумерках угадывались заросли тальника. У Иржи мелькнула мысль о том, что если придется падать, кусты в какой-то мере смягчат удар. Но проверять это очень не хотелось.

Позади испуганно бубнил Иоганн.

– Чего? – спросил Иржи.

– Обрыв там?

– Обрыв.

– Веревку с тебя размотать?

– Давай.

Пока Иоганн разматывал, Иржи лихорадочно принялся ощупывать стенки, пытаясь найти крюк, штырь, кольцо, что-нибудь, что позволяло бы закрепить конец веревки. Однако внутренность трубы оказалась абсолютно гладкой. Ни выступа, ни отверстия, ни даже царапины. Отчаявшись, он выглянул наружу.

Начинало светать. На куполе колокольни уже отразилась заря. С крыши Промехиной мельницы опять каркал ворон. Порядочные птицы еще спали.

– Во жуть. Иоганн, привязать-то не за что.

– Что ж теперь, пропадать? Ты как хочешь, а я в стеклянный шар не собираюсь. Пошшупай снаружи, хорошенько пошшупай. Люс, люс. Должно быть что-то! Иначе как?

– Бесполезно. Голый камень. Хотя погоди-ка.

Он перевернулся на спину.

– Держи меня за ноги!

Иоганн вцепился мертвой хваткой. Иржи высунулся по пояс и начал шарить руками.

– Слава те, Господи…

Он обмотал веревку вокруг трубы, края которой ладони на две выступали из скалы.

– Все. Отпускай меня.

– Не могу, – прохрипел Иоганн. – Руки свело.

Иржи чертыхнулся.

– Сейчас же отпусти!

– Да не получается!

– Послушай, – вдруг сказал Иржи. – Кажется, в трубу кто-то лезет.

– Да ну?!

Руки Иоганна разжались. Потом, внизу, когда они уже спустились, дуя на ободранные веревкой ладони, Иоганн спросил:

– А как ты узнал, что кто-то лезет? Я так ничего не слыхал.

– Я тоже не слыхал. Нужно было, чтоб ты отцепился.

На Иоганна навалился истерический смех.

– Ну, парень, ты даешь! «Кто-то лезет»… Надо же сообразить! Я чуть не помер.

– Тише ты. Что с веревкой-то делать? Нельзя ее тут оставлять.

– Айн момент!

Продолжая похохатывать, Иоганн вытряс из штуцера порох.

– Давай, чиркни.

Порох вспыхнул. От него занялась просмоленая пенька. Огонь разгорелся, побежал наверх, слегка раскачиваясь от утреннего ветерка.

– Вот теперь точно аллес гут. Унесли мы ноги! Чего грустишь?

– А ведь там свои веревки есть, – сказал Иржи. – Вдруг железяки спустятся?

Иоганн почесал затылок.

– М-да. А чего ж они до сих пор не спускались?

– А до сих пор их не будили.

– Тоже верно. М-да, натворили дел. Интересно, во что же мы с тобой вляпались, а?

– Как – во что? В небесников, во что же еще. База тут у них, оказывается.

Тут Иоганн взял, да и посерел.

– Лучше бы ты ошибался, парень. Вот в небесников я верю. Надо же! Такую базу отгрохали, а никто ничего и не заметил. Вот скрытные бестии!

– Деревенским-то говорить? Старосте?

Иоганн отрицательно качнул головой.

– Лежали себе те железяки сто лет, еще сто пролежат.

– А если не пролежат? Возьмут, да и повылазят.

– Чего ради? Железяки же вроде слуг при небесниках состоят. Небесники поцивилизованнее нас. Что, убивать бросятся? Или грабить? Да они сами нас опасаются, раз прячутся.

– Чего ж ты тогда перепугался?

– Да так, с непривычки.

Иржи посмотрел вверх. Там на вершине горы еще тлел остаток веревки.

– Все-таки о небесниках должны знать.

– Кто?

– Ну, те, кому полагается. Сам курфюрст, в конечном счете.

– Ага. Сам курфюрст. Ты вот что, парень. Никакому курфюрсту докладывать мы не будем. У курфюрста и без того дел полно, давай побережем государя, лады? Не было ничего этой ночью! И все тут. А если железяки и полезут, то мы здесь ни при чем. Вот тогда курфюрст пусть и думает, что делать. Ферштеен зи?

– Йа.

– Вот и отлично.

Они перешли Быстрянку и поднялись по переулку.

– Ну как, – спросил Иржи, – ты кладом-то доволен?

Иоганн показал внушительный кулак.

– Ду ист думкопф. Пустая голова.

– А ты?

– О! Я – другое дело. Я есть старая пустая голова.

Иржи кивнул.

– М-да, – произнес Иоганн. – Столько приключений и никакого толка, вот что досадно.

– Почему? Есть польза. Мы теперь знаем, как будят железяк.

Иоганн ничего не сказал, только хмыкнул. У плетня его ждала Матильда. Она что-то выпалила по-немецки и ушла в дом. Иоганн побагровел.

А Иржи ждала мать. Ничего не сказала, только сгорбилась, но ее было до того жалко, что захотелось плакать.

5. Схайссы

Как только стойбище осталось позади, Хзюка свернул на юг. Вокруг было так накопычено, что проблема сокрытия следов его не беспокоила.

– А почему не на заход Хассара? – спросил Мартин.

– Там граница с хачичеями. Границу племени принято охранять. С двух сторон.

– На юге тоже граница.

– Там не только граница. На юге начинаются пески. Их охраняют хуже. И следы долго не держатся. Ветер. Медленно соображаешь, мягкотелый.

– Зато прочно.

Хзюка квакнул и замолчал. До утра не проронил больше ни слова. А к утру они достигли полосы саванн. Умылись в ручье, пересели на свежих шуссов, продолжили путь.

– При свете нас легко заметить, – обеспокоенно сказал Мартин.

– Ничего страшного. Уже не ночь, а днем тебе часто разрешали покидать стойбище. И я ведь при тебе. Весть о побеге дойдет сюда не раньше, чем на закате Хассара.

Действительно, они мирно разъехались с пастухами, а потом, – даже с пограничным дозором, миновали небольшое стойбище. Но после этого Хзюка повернул на юго-запад и начал заботиться о следах, – выбирал каменистые участки, петлял. Дважды они долго брели по воде. В середине дня, когда жара сделалась тяжелой для шуссов, Хзюка объявил привал.

Они остановились в роще древовидных папоротников. Перекусив вяленым мясом и съедобными корнями, до вечера по очереди спали. В сумерках Хзюка сам оседлал шуссов, подтянул упряжь и тщательно проверил все снаряжение.

– Нас уже ищут, – сказал он.

– Сивы хорошо умеют искать, Хзюка. Я знаю. Как ты хочешь обмануть соплеменников?

– Очень просто. Завтра мы должны быть у хачичеев. Там нас не ищут.

Мартин усмехнулся.

– Пока.

– Да вся жизнь – это пока, – обронил ящер.

* * *

Меняя шуссов, всю ночь они продвигались в быстром темпе. Судя по звездам – на юго-запад. Под утро достигли сухого русла с обрывистыми берегами.

– Вот здесь и проходит граница, – сказал Хзюка.

Прижимаясь к мелкому щебню, не успевшему остыть за ночь, они лежали на вершине холма. Внизу, вдоль обрыва, проезжал парный дозор племени сив. На противоположном берегу ехали хачичеи, тоже двое. И те и другие демонстративно не смотрели друг на друга.

– Все. Пошли, – сказал Хзюка. – Как раз успеем.

– Уже светло, – засомневался Мартин.

– Сейчас меньше всего ждут. Слушай меня, мягкотелый!

– Со всех сторон, о Хзюка, – уныло сказал Мартин.

Они спустились по северному склону и вскочили в седла.

Боковая ложбина вывела их к пограничному каньону. Здесь Хзюка, который ехал первым, остановился, прислушиваясь. Затем его шусс медленно попятился за выступ скалы.

– Не повезло.

– Что такое?

– Прячься, – негромко приказал ящер.

Мартин быстро отогнал запасных шуссов за поворот, спрыгнул на землю и присел за большой глыбой глины, до белизны высушенной многолетней жарой.

Хзюка с ножом в зубах и луком в руках вжался в обрывистый склон шагах в семидесяти впереди. Благодаря изгибу оврага то, чего он опасался, Мартин со своего места увидел раньше. Через границу ехали трое хачичеев. Один – впереди, двое – чуть поотстав, готовые прикрыть своего разведчика.

Мартин показал три пальца. Хзюка кивнул, сдвинул на затылок шлем и спокойно почесал свой плоский лоб.

Нарушитель вел себя очень осмотрительно. Выступ, за которым прятался Хзюка, явно вызывал у него опасения. Он отъехал к противоположному склону, натянул тетиву и направил свой лук в подозрительное место. Только после этого тронулся дальше.

Трудно было понять, кто кого опередит в этой дуэли. Поэтому Мартин решил вмешаться. Он неожиданно вышел из-за своей глыбы, расправил трехлетнюю бороду и кашлянул. Хачичей глянул в его сторону и оторопел. Этакое страшилище ему явно пришлось видеть впервые.

– Я – местный дух, сэр, – крикнул Мартин, кланяясь. – Границу стерегу, знаете ли.

Тут над ним свистнуло. Нехорошо так, неприветливо. Зато когда Мартин поднял голову, хачичей уже выронил лук и, схватившись за горло, медленно заваливался назад.

Пока он падал, Хзюка выбежал из укрытия и отправил несколько стрел в остальных хачичеев. Один из них взмахнул руками, как бы радостно приветствуя врага. Мартину приводилось уже видеть эти взмахи. В жизни схаев так взмахивают лишь однажды.

А последний хачичей сплоховал, испугался. Низко пригибаясь в седле, он бросился наутек. Однако на другой стороне русла его шусс захромал, потом начал валиться на бок. Всадник успел еще спрыгнуть на землю, но вот скрыться уже не смог. Стрела попала ему в затылок. Семьдесят шагов для Хзюки – не расстояние.

Вся схватка протекала в молниеносном темпе и почти в полной тишине, поскольку у обеих сторон были причины не поднимать шума. Хачичеи даже умирали молча, чтобы не поднять тревоги. Но Хзюка тоже не забыл об интересах племени.

– Мартин! Быстро собирай сухие папоротники!

Через пару минут на дне оврага начал разгораться костерок. Хзюка выждал, когда пламя окрепнет, потом открыл флягу и обильно плеснул воды. В небо пополз густеющий дым.

– Все, Мартин. Уходим. Скоро прискачут наши. Дальше пусть разбираются сами.

Прихватив трофейного шусса и наскоро собрав оружие хачичеев, они рысью направились в глубь территории сивов. Через некоторое время Хзюка повернул на юг.

– Удачно получилось, – на скаку прокричал он. – И наши, и хачичеевские разъезды сейчас стягиваются к месту стычки. На полдень от нас граница обнажится. Мы успеем проскочить!

Тут он притормозил шусса и спросил:

– А чем ты так удивил хачичея?

Мартин усмехнулся.

– Собой, о Хзюка.

– Хог! – озадаченно сказал ящер. – А я уж и забыл про твой ужасный вид. Прижился ты у нас, мягкотелый. Что, понравилось?

– Надеюсь, тебе у нас тоже понравится, – дипломатично ответствовал Мартин.

* * *

Сделав крюк, в середине дня они вновь оказались у пограничного каньона, но километров на десять южнее. На обоих берегах, как и предсказывал Хзюка, было пусто. Ящер без колебаний пересек границу и через минуту они уже были на территории хачичеев. Никто их там не ждал.

– Удачно получилось, – еще раз сказал Хзюка. – Всегда бы так.

Глина на дне лога, по которому они ехали, была сырой. Шуссы оставляли в ней четкие четырехпалые вдавления, но Хзюка об этом не беспокоился.

– Следы не важны. Сейчас важно подальше уйти от границы. А там – затеряемся. Будем ехать до конца дня и всю ночь. Выдержишь?

Мартин кивнул.

– На, пожуй, – Хзюка протянул кусок вяленого мяса.

Долгое время они двигались по дну бокового оврага, примыкавшего к пограничному руслу с запада. Когда-то здесь явно текла речка, а потом исчезла, ушла под землю, оставив на поверхности лишь влажные пятна под потрескавшейся глиняной коркой. Таких русел, давно не видывавших воды, в южной части Схайссов встречается много. Мартин все больше укреплялся в убеждении, что здешний климат меняется. Некие глобальные процессы в атмосфере приводят к тому, что количество осадков, выпадающих на землях схаев, постепенно снижается.

Мартин неоднократно слышал от старых сивов, что хороших пастбищ в прошлые времена было больше, а пески находились дальше. Поэтому нынешние стойбища находятся севернее, чем еще два-три поколения назад. Медленно, но неуклонно пустыня прижимала ящеров к горам. По всей видимости, именно сокращение обитаемого пространства являлось главных причиной участившихся войн между племенами. Остановить их могло лишь появление безусловно общего врага, на которого можно выплеснуть весь накопившийся запас воинственности. Такой враг у схаев имелся на протяжении веков. Но теперь, после обвала в горах, он к тому же стал доступным. Вдобавок в Схайссах появился сильный лидер, Су Мафусафай. Следовало ожидать серьезных неприятностей.

Знают ли в Поммерне о новом проходе? Если знают, успели его захватить? Удержат ли? Если удержат, то что делать в перспективе? Повлиять на климат, дать больше дождей Схайссам? Технически пока невозможно. Да и не решение это, а лишь отсрочка. Выход был один – медленно налаживать отношения. Сначала с племенем Сив, потом со всеми остальными племенами. И потихоньку цивилизовывать ящеров. Приобщать к благам прогресса и просвещения, сколько бы это ни потребовало времени. Надо бы перечитать колонизатора Киплинга, подумал Мартин. Только где его взять на Терранисе? Придется залезать в софус «Фламинго», как только появится такая возможность.

* * *

Сухое русло, по которому они ехали, постепенно поворачивало к северо-западу. Его обрывистые берега были испещрены норами, из которых выпрыгивали мелкие летающие ящеры. Выпрыгивали, распахивали перепонки, взмывали вверх. Потом злобно верещали, кружились над головами, гадили на лету.

Хзюку это явно не устраивало, потревоженных летунов могли заметить хачичеи. Он все чаще останавливался, поднимался из впадины, чтобы оглядеться. Но им пока по-прежнему везло. Не заметив ничего подозрительного, Хзюка спускался вниз, влезал в седло, и они продолжали путь. Наконец, уже под вечер, пришлось покинуть русло, которое стало совсем уж мелким. Хзюка счел, что они достаточно уклонились к западу и пора поворачивать на север.

– Ну, Мартин, путешествие заканчивается. Теперь мы поедем к горам. Вероятность встречи хачичеев будет увеличиваться.

Поход и в самом деле пока напоминал путешествие. Трудно было поверить, что едут они по земле заклятых врагов, никто из хачичеев не показывался. Лишь в сумерки попалась широкая полоса следов.

Не слезая с шусса, Хзюка оценил их опытным оком.

– Стадо? – спросил Мартин.

– Нет. Отпечатки глубокие. Прошлой ночью здесь прошла сотня всадников с припасами и оружием.

– Хачичеи что-то затевают?

– Еэ. Затевают.

– Это опасно?

– Наши уже предупреждены. Большего мы сделать не можем. Надо выполнять свою задачу.

Хзюка повернул по следам хачичеев на север. Теперь их собственные отпечатки было не так-то просто различить днем, а ночью – невозможно. Только вот на горизонте появилось слабое зарево.

– Стойбище, – определил Хзюка. – Надо опять поворачивать туда, – он махнул плетью на запад.

Описав по ночной саванне широкий полукруг, они обошли поселение и вновь взяли курс на север. К утру достигли группы невысоких холмов. К этому времени Мартин уже с трудом держался в седле. Не единожды он начинал дремать, но каждый раз просыпался, ткнувшись носом в жесткую шкуру шусса. Шуссы тоже брели через силу, все норовили остановиться и присесть. Наконец Хзюка сжалился, объявил привал. Сам он ничем не выдавал усталости, и, наверное, мог бы ехать еще долго.

Выбрав холм, где в редкой пальмовой роще росли мох да травовидные папоротники, – излюбленный корм шуссов, Хзюка привязал животных длинными веревками с таким расчетом, чтобы они могли подходить к ручью.

– Идем, Мартин.

Мартин поднялся на деревянные ноги и с превеликой мукой взошел на вершину холма. Обычай как следует осмотреться перед сном схаи соблюдали свято. Причем осматриваться полагалось всем. «Чем больше глаз, тем меньше ночи», – вспомнил Мартин. И подумал, что ни по числу, ни по качеству пословиц, этих концентратов слова и смысла, схаи ничуть не уступают все тем же латинянам. Хотя во многом другом ящеры куда ближе Чингис-хану с его динамичными туменами, нежели Риму с его веками отшлифованными легионами. Такой вот промежуточный вариант истории. Комбинация хотя и новая, однако, сложенная из вполне узнаваемых для землянина элементов.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил Хзюка.

Небо уже начинало быть не черным, а серым, предрассветным. Далеко на юго-востоке смутно различались огни того стойбища хачичеев, которое они обошли ночью. К северу простиралась холмистая саванна с редкими группами деревьев. На северо-западе поблескивало извилистое озеро с поросшими густой зеленью берегами. Промежутки между этими направлениями занимала ровная, хорошо обозреваемая местность.

– Хачичеев не видно, – сказал Мартин.

– Еэ. Я тоже не вижу.

– Что будем делать?

– Отдыхать до следующей ночи. Днем теперь ехать нельзя. Спи первым. Потом меня сменишь.

Мартин не заставил себя упрашивать. Быстро расстелил шкуру, упал на нее и мгновенно отключился.

– Хорошо засыпает, – пробурчал Хзюка. – Мягкотелый.

* * *

Всякому везению приходит конец. А уж военному везению – пренепеременно. Под вечер Мартин заметил группу всадников. Хачичеи двигались тем же самым путем, которым они с Хзюкой ехали утром. То есть шли по следу.

Хзюка проснулся мгновенно, лишь только почувствовал прикосновение.

– Что, появились?

– Да. Вон там.

– Десять, – подсчитал Хзюка. – В открытом бою не одолеть. Уходим.

Отдохнувшие шуссы несли быстро. Одним броском они достигли озера, и некоторое время следовали вдоль берега. Хзюка вертелся в седле, о чем-то размышлял.

– Сейчас мы заставим их поплавать, – сказал он.

– Что ты задумал?

– Скоро увидишь.

В озере вдоль основного берега тянулся лесистый островок, на который они и переправились. Потом вошли в воду с противоположной стороны, но плыть на другой берег озера не стали. Вместо этого по мелководью прошли вдоль всего острова, достигли его северной оконечности и переправились в обратном направлении.

– На сухое место не выезжать, – предупредил Хзюка.

Несколько сот шагов опять брели по воде, скрытые обрывом, пока не достигли зарослей гигантских хвощей. Здесь Хзюка приказал затаиться.

– Хачичеи решат, что мы направляемся на заход Хассара, – заявил он.

– Почему?

– Они подумают, мы идем, чтобы заключить союз с фахонхо, их соседями. Больше незачем появляться здесь малому отряду сивов. Никому в голову не придет, что мы хотим попасть в Ледяные горы, схаям там делать совсем нечего.

– А кто такие фахонхо?

– Лесные схаи. Еще более дикие, чем хачичеи.

Мартину захотелось побольше узнать об этом племени, но к протоке уже подъезжали преследователи, и все внимание Хзюки переключилось на них.

– Быстро добрались, – похвалил он.

Хачичеи остановились на берегу, очевидно, совещались. Шуссы под ними начали усаживаться.

– Устали, – сказал Хзюка. – Это хорошо. И запасных нет.

Скоро хачичеи подняли шуссов и один за другим, все десять, переправились на остров.

– Обманулись?

– Не ссспеши, Мартин.

Пара хачичеев показалась на северном мысу острова. После этого наступили весьма томительные минуты. Даже Хзюка бесцельно похлопывал плетью по ноге, риск явно был нешуточным. Но Мартин давно знал, что в Схайссах без риска не обойтись. К тому же шуссы хачичеев утомлены, значит, можно и оторваться в случае чего.

Однако отрываться не пришлось, расчет Хзюки оказался верным. Потоптавшись на мысу, дозорные хачичеи повернули назад.

– Есть, – сказал Хзюка. – Вот теперь они обманулись. Смотри!

Из-за острова выплыл шусс. Рядом с ним, держась за поводья, осторожно, без всплесков, скользил хозяин. За первой парой показалась вторая, третья, все остальные. Они направлялись к западному берегу озера.

– Хог, – сказал Хзюка. – Смелые ребята. В озере могут водиться заглотаи.

– Это кто? Я еще не видел.

– Может быть, увидишь. Нам лучше подождать, пока хачичеи совсем переправятся. Так будет вернее.

Хзюка помолчал, а потом квакнул:

– Но лучше заглотая не видеть. Плохо будешь спать, мягкотелый!

Мартин потрогал ноющую поясницу.

– Вот это уж вряд ли.

* * *

Заглотая увидеть все же пришлось, хотя и не полностью. Хачичеи успели преодолеть примерно две трети расстояния до противоположного берега, когда в озере появились водовороты. Потом вода забурлила и вдруг распахнулась чудовищной пастью. В этой клыкастой пещере мгновенно исчез последний из хачачеев, исчез вместе со своим шуссом. Оставшиеся лихорадочно гребли к берегу.

– Еэ, – сказал Хзюка. – А хачичеи считают заглотая священным животным. Дикие они!

Тут шусс под Мартином вдруг дернулся и заверещал. Хзюка выругался.

– Мартин! Быстро на берег! Сейчас и нам достанется.

Как только они выбрались из воды, схай тут же соскочил на землю и с размаху рубанул саблей. Мартин увидел извивающееся в грязи толстое змееобразное тело. Отсеченная голова гада продолжала держать ногу шусса в буквальном смысле мертвой хваткой. Хзюка разжал челюсти лезвием.

– Кто это? – спросил Мартин.

– Большая махерена. Перегружай поклажу.

– Этого шусса уже не спасти?

– Можно. Но некогда.

Сначала укушенный шусс по привычке бежал за ними, но потом отстал.

– Сыс, сыс! – поторапливал Хзюка.

Теперь он явно делал ставку на скорость и не тратил времени на сокрытие следов. Да и скрыть-то их было практически невозможно, поскольку местность сильно изменилась. Вокруг, сколько хватало глаза, расстилалось море высокой, по брюхо шуссов, травы. В этих зарослях животные быстро уставали, их приходилось менять очень часто.

– Вот не было раньше этой зеленой гадости, – с отвращением сказал Хзюка. – Лет сто назад появилась.

Мартина же беспокоило то, что за ними в траве оставалась протоптанная полоса, по которой преследователям будет удобно их догонять. Хзюка наверняка понимал это не хуже, но беспокойства почему-то не проявлял.

Когда совсем стемнело, трава перед шуссами начала редеть и вскоре исчезла. Обнажилась сухая, каменной твердости глина, на которой почти не оставалось следов. Тут Хзюка повернул, и с полчаса они ехали на запад.

– Ты все понял, Мартин?

– Да. Теперь хачичеи решат, что мы точно отправились заключать союз с фахонхо, а наш рывок в сторону гор – всего лишь обман.

– Правильно думаешь, мягкотелый. Командиру хачичеев я не завидую.

– Сколько мы выиграли времени?

– День, не меньше.

Вскоре они выехали к обширным россыпям щебня, окружающим скалистые, лишенные растительности холмы. Здесь, на камнях, следы шуссов обнаружить было уже невозможно, и Хзюка вновь повернул к северу.

– Завтра увидим Ледяные горы, – пообещал он. – Надо только проскочить брод через большую реку Хач.

– А переплыть нельзя?

– Опасно. Тут вода еще теплая.

– Чем же теплая вода может быть опасной? – удивился Мартин.

– Как это чем? – еще больше удивился Хзюка. – Теплую воду любят заглотаи.

Потом он квакнул и добавил:

– Глупый ты еще.

* * *

Ночью поднялся ветер, и это был ветер предгорий. Прохладный, влажный, суливший Мартину благополучное и такое долгожданное возвращение. Но в Схайссах мало что дается с легкостью, без борьбы и опасности. Перед самым рассветом им пришлось залечь в лесной чаще и несколько часов наблюдать переправу огромной пешей рати хачичеев через тот самый брод, который они не успели проскочить. Хачичеев были сотни. В несколько рядов они шли вдоль натянутых поперек реки веревок. А по обоим берегам сновали верховые разъезды.

– Хо! – сказал Хзюка. – Да это похоже на настоящую войну.

– Послушай, а ведь сотня, следы которой мы видели на юге, – это был обман, – сказал Мартин. – Та сотня должна оттянуть на себя силы сивов к югу, а главный удар хачичеи нанесут отсюда, прямо на большое стойбище сивов!

– Правильно думаешь, Мартин. Так оно и есть. Мы наткнулись на главные силы.

– Нужно предупредить ваших.

– Как?

– Не знаю.

– И я не знаю.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Почему? Из-за нас погибли четверо хачичеев. Еще девять заняты преследованием. Не так уж и плохо, и это еще не все. Если ускользнем сегодня, завтра в погоню бросятся уже десятки. Они не могут позволить врагу гулять по своим тылам.

– Э, хачичеев очень много. Что значат эти несколько десятков?

– То, что мы можем сделать, оставаясь при этом в живых, – невозмутимо ответил Хзюка.

Между тем Хассар поднимался все выше, а конца переправе не предвиделось. Ситуация становилась неприятной, Мартин забеспокоился. Сзади рано или поздно появится обманутая погоня, а впереди через реку ползла и ползла серо-коричневая масса. Более того, переправившиеся хачичеи начали разбивать огромный лагерь.

Задымили первые костры. Один за другим поднимались шатры. Воинство явно собирались провести ночь на берегу Хача. Могло статься, и не одну.

– Вот досада, – сказал Мартин. – Хачичеи укладываются спать.

– Я тоже посплю, – невозмутимо ответил Хзюка. – Разбуди меня вечером.

* * *

Умученные преследователи появились на закате. Сначала семеро, потом еще двое, едущие на одном шуссе. Хзюка молча наблюдал, как они о чем-то возбужденно докладывали часовым лагеря.

– Сообразительные ребята, – одобрительно проворчал он. – Быстро нас раскусили.

– И что теперь? – спросил Мартин.

– Хачичеи должны выслать дополнительные разъезды. Но кругом много рощ, они не подозревают, что мы у них под самым носом. Можешь поспать, мягкотелый. У тебя хорошо получается.

– Какой тут сон. Хзюка, облава же начнется вот-вот!

– Настоящая облава начнется утром. Утром нас здесь не будет.

– Куда же мы денемся?

– Туда, куда нам надо. Спи, завтра потребуется много сил.

Мартин пожал плечами и улегся на свою шкуру. Но сон долго не шел, задремать удалось ближе к полуночи. И почти сразу его растолкал Хзюка.

– Не выспался? Ничего не поделаешь. Терпи, мягкотелый. Пора уносить хвосты.

Шуссы уже были оседланы, все снаряжение приторочено, можно было ехать. Только вот куда? Мартин недоумевал.

– Что ты задумал? – спросил он.

– Сейчас узнаешь.

Они тихо выбрались на опушку.

– Вон там стадо пасется, – сказал Хзюка. – Видишь?

Ночь была беззвездная, небо затянули облака, но Мартин различил между лесом и лагерем смутную массу.

– Вижу. Большое стадо.

– Шуссы не привязаны, – многозначительно сообщил Хзюка.

– Это имеет значение?

– Еэ, очень. Если их пугнуть со стороны леса, то шуссы, много шуссов, побегут к лагерю. Там возникнет неразбериха. Так?

– Ну… так. И что потом?

– Потом прорвемся мы.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Заманчиво. Только чем же напугать шуссов?

– Тобой.

– Не понял, о Хзюка.

– Во время недавней охоты на ррогу ты орал страшным голосом. Схаи так не умеют. Но сейчас надо заорать еще страшнее. Так страшно, как ты в жизни еще не кричал. Понял?

– Теперь понял. Со всех сторон.

– Если потеряешься, скачи прямо на север, вдоль реки Хач. Я тебя найду. Это тоже понял?

– Хог.

– Тогда – вперед. Не робей, мягкотелый! Хачичеи перепугаются побольше нашего. Ну, удачи тебе. Главное, погромче, Мартин, погромче.

– Постараюсь…

Они подобрались ближе к стаду. Хзюка натянул и резко спустил тетиву. В темноте кто-то вскрикнул, потом захрипел. Ближние шуссы подняли головы, насторожились.

– Все. Давай, мягкотелый!

И Мартин заорал так, что Хзюка судорожно зажал свои ушные отверстия ладонями.

– Хог! Очень хорошо. Давай еще!

Мартин выложился полностью. Хзюка тоже верещал как мог. Потом он зажег факелы, и они ринулись к оцепеневшему стаду. Шуссы шарахнулись. Не давая им опомниться, Хзюка направо и налево хлестал горящими ветками.

Мартин видел, как со стороны лагеря в их сторону бросились первые всадники. Но было поздно. Не прекращая диких воплей, он следом за Хзюкой ворвался на место выпаса. Ближайшие шуссы начали разбегаться. Стадо впереди них быстро уплотнялось. Еще секунда, две, и оно тронулось. Все более разгоняясь, животные бежали к освещенному редкими огнями лагерю. Там между шатрами метались тени. Хачичеи никак не ожидали нападения столь далеко в глубине своей территории, да еще на такое крупное войско. Поэтому не потрудились окружить себя ни рвом, ни частоколом. Чем Хзюка и воспользовался.

Его замысел блестяще воплотился в жизнь. Масса перепуганных шуссов смяла край лагеря, переворачивая шатры и топча сонных солдат. Шум стоял ужасный, – визг, треск ломающихся стоек, топот, стоны, растерянные крики, отрывистые команды, которые вряд ли кем-то выполнялись. Довершая картину разгрома, некоторые из шатров загорелись. Между ними, вцепившись в шею шусса, скакало странное существо с шерстью на лице и жутким голосом.

– …люди гибнут за металл, – орал Мартин. – Сатана там правит бал, там правит бал… Ха-ха-ха-ха!

Попадавшиеся по дороге хачичеи сначала остолбеневали, затем затыкали ушные отверстия и прятались. Никто из них даже и не пытался задержать демона. А тот скакал, вопил, нахлестывал шуссов пылающим факелом, пинал ногами туго соображающих и медленно уворачивающихся.

За лагерем стадо начало редеть и разбегаться. Воспользовавшись этим, Мартин его обогнал. Он проскакал мимо растерянного патруля хачичеев и скрылся в предрассветном тумане. Этот ползущий от реки туман Хзюка, очевидно, тоже учел в своем плане. Просто гениальном плане.

Дело было сделано. Среди тысяч следов отыскать следы шусса, уносящего Мартина, не смог бы никто. По крайней мере, на протяжении ближайшего дня.

* * *

Хзюка нагнал его вскоре после восхода Хассара. И не один, а с четырьмя связанными одним поводом шуссами.

– Хог! Ты великий воин, Хзюка.

– Хог. Ты славно кричал, Мартин. Великий Мосос! Даже я испугался. Но давай-ка удирать, нас теперь в покое не оставят.

– Они что, войну из-за нас отложат?

Хзюка квакнул.

– Не меньше, чем на день. Быть может, наши успеют не только расправиться с той сотней, но и вернуться к стойбищу. Ты очень хорошо кричал, Мартин. Уохофаху! Как дьявол.

– Старался, – сипло сказал Мартин.

– А теперь – вперед. К горам!

Они вброд перешли левый приток большой реки Хач и поскакали на север, к далеким, но уже различимым голубым вершинам.

По обоим берегам Хача тянулись леса. С одной стороны, это было плохо, поскольку замедляло движение, а с другой – хорошо, так как в лесу легче прятать следы.

– Бойся деревяг, – предупредил Хзюка.

– Кто такие?

– Они с деревьев прыгают. Перегрызают горло.

Мартин невольно взглянул вверх. Но на мутовчатых стволах никого не заметил.

– Деревяги охотятся ночью, – снисходительно обронил Хзюка.

В середине дня, перед тем, как объявить привал, Хзюка с помощью своих когтей вскарабкался по колоннообразному стволу чешуедрева и долго там сидел, почти на макушке.

– Хачичеев не видно, – сказал он, спустившись. – Но это ничего не значит. Они тоже умеют прятаться в лесах. Ешь быстрее, Мартин. Нам нужно добраться до следующего брода через Хач раньше погони.

Напоив шуссов, они двинулись дальше. Ехали весь остаток дня и часть ночи. Ужинали мясом и жареными корнями кочедыжника прямо в седлах. Мартин почувствовал, что начинает сдавать. Раскоряченные по бокам шусса ноги немели. Спина не то что ныла, а прямо-таки стенала. Голые стволы сигиллярий, из которых в основном состояли леса вдоль Хача, начинали расплываться в глазах. И тут Хзюка расщедрился. Он открыл фляжку с сейссом, сложным настоем целебных растений, в который добавляли экстракты из эндокринных желез ррогу.

Схаи весьма дорожили сейссом, использовали его только при крайней нужде. И не случайно. Отпив четыре глотка, Мартин оживился. Голова прояснилась, сил прибавилось, настроение улучшилось; все теперь казалось преодолимым.

– Жизнь хороша, – благодушно сообщил Мартин.

– Не очень, – сказал Хзюка. – Но лучше с ней не расставаться.

Медленно подняв лук, он во что-то прицелился. Мартин тут же замолк. Хзюка выстрелил.

Раздался пронзительный визг. На толстом суку шагах в сорока от них задергался темный нарост. Хзюка быстро отправил в него еще пару стрел. Нарост отлип от дерева, раза два перевернулся в воздухе и шмякнулся о землю.

Мартин оторопело молчал.

– Это и есть деревяга, – сказал Хзюка. – Стой, не шевелись. Поблизости должна быть самка. Они живут парами.

Прошло довольно много времени, но вокруг ничего заметно не было. Мартин уже начинал терять терпение, когда справа от себя, на стволе сигиллярии, заметил слабое шевеление. Он начал поднимать свой лук, но выстрелить не успел, успел лишь инстинктивно откинуться в седле.

Темный нарост внезапно сорвался с дерева и прямо перед Мартином на шею шусса обрушилась визжащая масса. Шусс качнулся, взвыл, сел на землю и повернул голову с расширенными от ужаса глазами.

Мартина спас сейсс. Он среагировал мгновенно. Сначала ударил по распяленной пасти щитом, потом отбросил лук, выхватил кинжал и принялся наносить торопливые, не очень точные, но многочисленные удары. Тварь визжала, извивалась, тянулась к горлу. Наконец не выдержала, спрыгнула на землю.

Тут подскочил Хзюка. Наклонившись, он рубанул прямо из седла. Мерзкий визг захлебнулся. Несколько секунд деревяга дергалась, скребла когтями, колотила хвостом, но все же утихла.

– Ты цел, Мартин?

– Цел. Только шусс пострадал.

Хзюка осмотрел рваные раны на шее животного, приложил к ним тампоны из сушенных вайев папоротника.

– Ну как, теперь знаешь, что такое деревяга? – спросил он.

– Ох, да, познакомились.

Мартин тяжело сполз с шусса и подошел к трупу. Дервяга представляла собой весьма любопытную разновидность ящеров, приспособившуюся к жизни на деревьях. И приспособившуюся очень неплохо.

На первый взгляд она напоминала черепаху. Точнее, южноамериканского броненосца, поскольку ее тело сверху и снизу защищал панцирь. Впрочем, на этом сходство ограничивалось. Со стороны брюха панцирь деревяги был явно толще, имел заостренный гребень. По бокам торчали тонкие, но мускулистые лапы с устрашающей длинны когтями. Хвост завершался шипастым утолщением и представлял дополнительное оружие в виде своеобразной булавы. Голова же, сравнительно небольшая по объему черепной коробки, имела внушительных размеров пасть.

Сами особенности тела многое говорили об образе жизни этих тварей. Забравшись повыше, деревяга поджидала жертву, на которую обрушивалась брюшным гребнем. При весе никак не менее сорока килограммов, деревяги могли оглушить довольно крупного ящера и даже переломать ему кости. Шусс Мартина уцелел только потому, что удар пришелся на луку седла, чем и был ослаблен.

– Спасибо за сейсс, – сказал Мартин. – Без него я бы не увернулся.

– Пожалуй, я тоже выпью, – отозвался Хзюка. – Я должен был подскочить быстрее.

Мартин пересел на запасного шусса, и они двинулись дальше. В середине ночи, когда оба въехали в очередной лес, Хзюка велел остановиться.

– Побудь здесь, никуда не уходи, – очень внятно сказал он. – Переправа близко. Я посмотрю, потом вернусь за тобой. Деревяг не бойся, в голых деревьях они не водятся. Бойся всего остального.

– Понятно, – вздохнул Мартин.

* * *

Голыми деревьями схаи называют нечто похожее на гигантские плауны далекого земного прошлого. Изогнутые внизу, наверху их стволы выпрямляются и почти вертикально тянутся к Хассару. Растут голые деревья редко, небо почти не заслоняют. Но вот само небо, подернутое облаками, света в ту ночь практически не давало.

Сейсс хорошо обостряет чувства, в том числе слух. Мартину казалось, что он слышит плауновый лес весь, как единое целое. В первозданную основу тишины вплетался легкий шум ветра, отдаленный плеск воды, шуршание ночных насекомых. Некоторое время еще слышался легкий шорох шагов удалявшегося Хзюки. Но вскоре они стихли. Прошло с полчаса. Хзюка не возвращался. Тут выяснилось, что кроме чувств сейсс обостряет еще и голод. Мартин нащупал в сумке кусочек вяленого мяса и принялся его жевать. В это время сзади и сбоку донесся едва различимый звук. Чуть погодя он повторился.

Мартин торопливо проглотил кусок и насторожился. Он не сомневался в то, что слышал шаги какого-то шусса. А шуссы сами по себе в ночном лесу не разгуливают. Ехать же на шуссе здесь мог только хачичей, поскольку Хзюка ушел пешком.

Мартин неподвижно ждал. Вскоре между стволами обозначилась неясная тень. Хачичей крался очень умело. Над подлеском из папоротников возвышались только его голова и плечи. И если бы не обостренный сейссом слух человека, и без того более тонкий, чем у схаев, враг сумел бы подобраться совсем близко.

Мартину вдруг стало холодно. Впервые за свою отнюдь не короткую жизнь он оказался перед необходимостью убить мыслящее существо. Причем перед самой настоятельной и недвусмысленной необходимостью. Убить хачичея требовалось непременно, иначе убьет он. Сомнений в этом быть не могло.

Медленно, миллиметр за миллиметром, Мартин поднял лук. Тут ему на миг показалось, что он замечен, поскольку хачичей надолго остановился. Но потом его шусс снова сделал шаг, другой, опять замер. Вероятно, паузы просто были отработанным приемом.

Преследователь держался рядом с тем путем, которым ехали Мартин и Хзюка. Чтобы в такой темноте заметить следы, требовались невероятные способности, способности выдающегося охотника. То, что хачичей шел по следу один, хотя уже наверняка знал, что врагов двое, говорило о его большой уверенности в себе. Уверенности испытанной, и испытанной многократно. Схаи очень практичны, они отнюдь не склонны к преувеличению своих возможностей, о таких случаях Мартин не знал. Следовательно, ему попался страшный враг. Мартин понял, что если не убьет его первой же стрелой, то не убьет вообще никакой. Но именно это понимание положило конец переживаниям морального порядка.

А хачичей с каменным терпением продолжал свое движение – два-три шага, перерыв, потом следовало еще несколько почти бесшумных движений идеально вышколенного шусса. По остроконечному силуэту Мартин понял, что на голове у хачичея шлем. Значит, на теле должна быть кольчуга. Незащищенными могли оставаться только лицо и шея. Попасть очень трудно, особенно ночью. Даже с расстояния в каких-то шестьдесят метров.

Но иного выхода не было. В любое мгновение враг мог услышать или сопение, или неосторожный хруст под ногами целых пяти шуссов, привязанных неподалеку. Быть может, уже и услышал, но еще не видел. Дальнейшее выжидание становилось все более рискованным. Мартин задержал дыхание, прицелился. И, когда руки приобрели нужную степень неподвижности, выстрелил.

Хачичей услышал щелчок тетивы по рукавице и мгновенно вскинул лук. Но точно прицелиться уже не успел, промахнулся всего на ладонь. Ответная стрела скользнула вдоль поднятой левой руки Мартина, хлестнула оперением по щеке и ушла в ночной лес. В то же время с приглушенным хрипом враг качнулся назад, потом вперед, выронил оружие. Затем обхватил ближайшее дерево, сполз на землю и затих. Поэтому астронавигатор второго класса Мартин Неедлы остался в живых.

6. Опасное это дело – пасти коров

Иоганн спросил:

– Мимо Замковой горы пойдешь?

– Я там три дня не был. На верхних выпасах трава должна уже подрасти. А что?

– Да так, ничего. Возвращайся пораньше.

– Ворон каркал? – усмехнулся Иржи.

Иоганн захохотал.

– Йа, йа, ворон.

Потом сделался серьезным.

– Бродит по лесу кто-то. Опять.

– Ох, – сказал Иржи, – да не пугай ты меня. От прошлого раза еще не отошел.

– А какого такого прошлого раза? Не было никакого раза.

– Надо же! И глаза – честные-пречестные. На ведьму в колбе ты иначе смотрел.

Иоганн захохотал.

– Ты бы себя видел!

Иржи смутился.

– Иоганн-нн! Ты это… когда из Юмма вернулся?

Иоганн посерьезнел.

– Вчера вечером. А что?

– Повесток еще не было?

– Чего тебе так не терпится? Армия не убежит, братец.

– Надоело коров пасти. Скорей бы уж отслужить, а потом…

– Что потом?

– Да в университет буду поступать. В Мохамаут. Если возьмут.

Иоганн захохотал.

– А если не возьмут, то поступай в горную академию. Там нужно под землей ползать. Опыт у тебя теперь большой!

– Да? Слушай, а что тебе Матильда тогда сказала? Я не разобрал.

Тут переменить тему решил Иоганн.

– Погода опять плохая будет, – озабоченно сказал он. – Знаешь что? Держись-ка ты в середине стада.

– Это зачем?

– Да железяки ведь ходят медленно. Убежать успеешь. Понял?

– Нет. Какие такие железяки?

Иоганн хохотнул, но нерешительно.

– Опасное это дело – пасти коров, – сказал он.

– Ага, – согласился Иржи. – Героическое. Скорей бы в армию. Там хоть ружье дадут.

* * *

Как ни странно, Каталина была уже на ногах. И не просто на ногах, а еще и Однорожку успела вывести. Иржи насторожился. Что-то этакое должно было случиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.