Анна Смолина
Поговори со мной, мама

ПРЕДИСЛОВИЕ

Заканчивая работу над этой рукописью, я понимала, что она меня вылечила. И когда оставались последние штрихи и не хватало только маленького шажка, чтобы рукопись стала настоящей книгой, появилось ощущение, что я воспринимаю эту историю как будто она уже не моя. В душе освободилось много места, сердцу стало легче, а в голове наступил покой.

Я использовала воспоминания близких людей, фотографии, письма из прошлого и медицинские карты, чтобы сохранить достоверность и отобразить события в правильном хронологическом порядке.

По просьбе некоторых героев их имена изменены.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: Мама

Мама говорит, что детство у нее было благополучным, вспоминает его с теплом.

Она родилась на северо-востоке России, в Магадане. Семья жила не бедно. Ее дедушка со следами цинги на ногах был репрессирован и сослан сюда как военнопленный, после реабилитации занимался фотографией. В доме была фототехника и даже кинокамера – неслыханная роскошь в шестидесятые. У мамы с сестрой были немецкие куклы, детское пианино, коробки цветных карандашей по 36 цветов. В доме тоже был достаток: икра и крабы всегда были на столе. На Колыме многие были материально обеспечены, потому что Север предполагал надбавки к зарплате и пенсии, люди съезжались сюда на заработки. Но при этом жили в коммуналках, семья из нескольких человек – в одной комнате, в двух других – еще по семье. Все тогда мечтали об отдельном жилье, и в 1974 году, когда маме исполнилось четырнадцать лет, семья переехала жить в Татарстан, в тогда еще маленький городок на Каме – Набережные Челны.

В начале 1970-х годов здесь началась ударная комсомольская стройка завода-гиганта «КамАЗ» и со всех концов СССР люди устремились в город, чтобы построить свое будущее. Параллельно шло и строительство самого города. Его планировали увеличить в десятки раз, и инфраструктурная стройка шла ударными темпами. «КамАЗ» обеспечил сотням тысяч советских граждан комфортное жилье, современные учебные заведения, детские сады, медицинские учреждения, многочисленные объекты культуры, спорта, отдыха и досуга. Перспективы на будущее здесь были огромными. Мои дедушка с бабушкой с детьми (мамой и ее сестрой) почти сразу же получили квартиру и зажили новой жизнью.

Когда маме было семнадцать лет, она познакомилась с моим отцом – Сережей Смолиным, который жил двумя этажами ниже, и они начали встречаться. Они были ровесниками, дни рождения с разницей в девять дней. Через год его забрали служить в ракетные войска, а за несколько месяцев до этого мои мама и папа объявили своим родителям, что хотят пожениться. Родители были против. Слишком молодые. Через год мама окончила техникум и получила диплом, в перерыве между учебой и выходом на первую работу съездила к отцу в часть и вернулась беременной.

Мои будущие бабушки с дедушками этому не обрадовались, но и об аборте речи никто не заводил. И когда через пару месяцев отец приехал из армии в отпуск, они с мамой расписались. Мама устроилась на завод «КамАЗ», в отдел труда и заработной платы. Когда отец вернулся со службы, моему старшему брату Олегу исполнилось полгода. Жили они тогда у маминой мамы, ютились в двушке впятером.

Мама с отцом после его возвращения из армии. На плечах маленький Олег. Набережные Челны, 1980 г.

Мама говорит, что в те времена беременных не учили разговаривать с ребенком, пока он в животе. Материнские чувства не воспитывались. Про подготовку к родам речи тоже не было. Напротив, были распространены аборты, и это не считалось зазорным, потому что пока ребенок не родился, его вроде как не воспринимали человеком.

Первые семь дней после родов мама не видела своего ребенка, Олежку к ней не приносили, говорили, что у младенца травма – вывихнута ключица. Вместо этого приносили чужих детей на кормление, чтобы не застаивалось молоко. Иногда просто приходила санитарка массировать грудь. А потом Олега маме отдали и наконец их выписали. Дома все суетились и готовились к приезду малыша, радовались. Мама гордилась собой и была счастлива. Говорит, что любила гулять с коляской и с нетерпением ждала возвращения мужа.

Сергей вернулся из армии, устроился на работу слесарем в строительно-монтажное управление. Мама с папой нашли съемную квартиру и съехали от родителей. Жизнь шла своим чередом. Почти сразу же после переезда отец начал пить. «При родителях он себе этого не позволял, а теперь стал хозяином. Мужем», – рассказывает мама.

В то время вошли в моду дачи, и отец ездил шабашить на выходные к своему начальнику на участок. Денег с шабашки почему-то не приносил, зато возвращался всегда пьяным. Мама не знала, как себя вести, а спрашивать у родителей было не принято. Иногда пыталась вразумить отца, но не всегда делала это правильно. «Сюсюкать, – говорит, – сил не было. Хотя контры были не все время: если отец не выпивал – был нормальным человеком».

Когда мама забеременела во второй раз, мои бабушки с дедушками стали ее отговаривать рожать. Не давали прохода, настаивали на аборте. Бабушка в то время уже работала в роддоме и была организатором подобных операций. Но отец был не против еще одного малыша. Мама думает, что он вообще не вполне понимал, какая это ответственность. Давлению родственников она не поддалась и родила второго – Максима.

Правда, переносила его на десять дней. Максим родился весом всего два килограмма восемьсот граммов, был очень худеньким и вытянутым. Пальцы длиннющие, как у пианиста. Родня малыша приняла, иногда смеялась над ним, но вроде по-доброму. В полгода Максим вместо того, чтобы садиться, внезапно начал сразу пытаться вставать. Ребенку поставили диагноз – гипертонус. Вслед за этим врачи стали запугивать, что это может повлиять на его умственные способности. Брату назначали массаж и лечение. Мама считает, что все эти неприятные разговоры с бабушками и принуждение к аборту могли повлиять на развитие плода, будто заложили в него программу на уничтожение.

Мое рождение родителями тоже не планировалось. Но когда узнали, на этот раз никому говорить о беременности не стали. Тайна получилась долгой, меня скрывали до седьмого месяца, пока живот не стал совсем очевидным.

Я от братьев отличалась, при пеленании требовала к себе особого подхода. Старших детей мама заворачивала резкими движениями, быстрее-быстрее. Я же такого отношения к себе не терпела: морщилась и начинала всхлипывать. Мама умилялась – девчонка.

Папа, со слов мамы, был к нам почти равнодушен, продолжал пропадать на пьянках. И однажды, когда Смолин вернулся с очередных посиделок, мама его не впустила. Он тогда залез через соседский балкон, выбил балконную дверь и зарядил ей кулаком в лицо. Мама вызвала милицию и написала заявление. Но через некоторое время простила отца и заявление забрала. Стычки продолжались, рукоприкладство тоже. Мама начала его бояться.

Мне еще не было и года, когда мама окончательно устала от отца и подала на развод. Осталась одна с тремя детьми в свои неполные двадцать четыре года. Мама рассказывает, что, когда отвозила старших сыновей в садик, иногда приходилось оставлять меня без присмотра. Она очень из-за этого переживала, но делать было нечего, родственники не помогали. А когда вдруг объявились хозяева квартиры и попросили освободить жилплощадь, маме было абсолютно некуда пойти. Она попыталась обратиться за помощью к своей маме, но та отказала, посоветовав сдать нас в круглосуточный садик-интернат.

В те годы круглосуточные детские сады были обычным делом и никого не удивляли. Люди занимались строительством социализма, работать приходилось от зари до зари, детей отдавали на пятидневку в интернат, это было удобно. Но мама такую перспективу восприняла с ужасом и наотрез отказалась. На помощь пришла бывшая свекровь. Она и нашла нам другую съемную квартиру. Правда, и там мы надолго не задержались – спустя несколько месяцев хозяева тоже объявили, что решили сами здесь жить, а нам пора съезжать. Только тогда бабушка согласилась приютить дочь и внуков у себя.

Однако она гоняла дочь, чтобы та искала себе жилье: комнату в общежитии или любой другой угол. Мама обивала пороги профсоюзного комитета «КамАЗ», ходила на приемы к начальникам и своего добиться все-таки смогла. Спустя какое-то время ей выдали ордер на две комнаты в трехкомнатной квартире-малосемейке. А девять месяцев спустя среди коллег пробежал слушок, что в директорском фонде для нее готовят новую квартиру. Мама не стала терять времени, собрала необходимые справки и привезла их в профком. Так этот вопрос и решился: подсуетилась и получила отдельную трехкомнатную квартиру в новом доме.

Через год она ушла с завода и устроилась на работу в училище мастером производственного обучения. Занималась со студентами, сначала слесарная практика: тиски, набивники, ножовки, токарные станки, фрезерные станки. После практики на следующий год мама устраивала своих учеников на завод, контролировала процесс трудоустройства и распорядок рабочего дня, охрану труда, безопасность, прогулы и посещения. Маме очень нравилась эта работа, к тому же в училище хорошо платили и давали приличные премии. Была прямая зависимость: чем больше ее ученики зарабатывали, тем выше премию получала она сама. Работала много. А после трудового дня шла забирать нас из садика.

Когда мы подросли, дела пошли хуже. Мы с братьями бесконтрольно болтались где хотим, познавали мир и придумывали немыслимые развлечения. Мама догадывалась, что происходит что-то странное, но что именно – не знала, а мы не делились. Бабушка настойчиво советовала отдать нас в интернат, сама сидеть с внуками она не хотела. Мама отмалчивалась.

В первом классе у меня случился конфликт с учительницей, из-за этого меня оставили на второй год, и ходить в школу я перестала. Так как теперь я была предоставлена сама себе, то большую часть свободного времени проводила на улице. Конечно, мама, как могла, запрещала мне уходить одной из квартиры, прятала вещи, но я все время что-то придумывала и все равно сбегала. О том, что со мной происходило, пока я гуляла одна, не знала ни одна живая душа.

На следующий год я снова пошла в первый класс, и мама выдохнула. Стало спокойнее. Потом у нее появился ухажер, и еще через год мы уже общей большой семьей перебрались в пятикомнатную квартиру. Дядя Витя стал нашим отчимом, а его дети Женя и Лена нашими сводными братом и сестрой. Все дети в семье были примерно одного возраста, с разницей в один-два года. Дядя Витя не был вдовцом, дети жили с ним по решению суда, потому что их мать злоупотребляла алкоголем. Иногда она появлялась в нашей жизни и просила у отчима встречи с детьми, был период, когда сводная сестра Лена даже уехала к ней жить. Но это продлилось недолго и всего один раз, пока их мать снова не ушла в запой.

Моя мама говорит, что они с отчимом сами были еще молодыми и бестолковыми. Не всегда понимали, как со своими-то детьми ладить, а тут еще надо было уживаться с чужими. Мы же с новыми братом и сестрой уживались плохо, часто воевали. Родители с нами тоже справлялись не лучшим образом. Отчим выделял своих детей, мама выгораживала нас.

Наша пятикомнатная квартира была роскошной: два балкона, два туалета, две кладовки. Меня поселили вместе со сводной сестрой. Пацанов распределили по другим комнатам. Мама с отчимом в своей спальне. У нас даже был огромный обеденный стол, где все могли рассесться, и была настоящая традиция обедать вместе.

Мы часто ходили гулять в лес, собирали грибы и ягоды, но самым любимым было запекать картошку в фольге и трескать бутерброды вприкуску с помидорами, посыпанными солью. Возвращались домой уставшие, но довольные. И это снова было хорошее время, несмотря на обоюдную прохладу между нами и детьми дяди Вити.

Правда, потом в доме опять начались скандалы: измены, вранье и снова рукоприкладство. Однажды за несколько часов до Нового года мама с отчимом в очередной раз сильно поругались, а после собрались и ушли из квартиры. Вместо них вернулись Дедушка Мороз и Снегурочка. Принесли они тогда каждому по огромному мешку подарков – внутри каких только сладостей не было, да все импортные. Это было большущее счастье. Мы потом еще долго выменивали друг у друга разные батончики. Отчима с мамой в костюмах мы, конечно, узнали, и я, еще будучи ребенком, поняла, в какие игры приходится играть взрослым. Они всего несколько часов назад скандалили так, что стены тряслись, а тут вдруг устроили нам такой праздник.

На дворе 1993 год, в стране тяжелые времена, развал Союза, ельцинский переворот, когда решалась судьба не только политического устройства России, но и целостности страны. Настроения у граждан тогда были мрачные, цены повышались каждый месяц, люди жили бедно. Но мама рассказывает, что отчим работал в то время автоэлектриком в автосервисе и хорошо зарабатывал, у нас на все хватало. В то время мама ушла с официальной работы и занялась пошивом на дому. Говорит, что просто попробовала шить для себя и увлеклась, начала обшивать людей в городе и принимать заказы.

Тот Новый год с мешком подарков я запомнила на всю жизнь. Было много хорошего, когда мы съехались с дядей Витей и его детьми. Но когда разъехались и мама с отчимом развелись, детям все-таки стало гораздо лучше.

ГЛАВА ВТОРАЯ: Под влиянием горя

В апреле 1995 года мой старший брат впервые не вернулся домой. Мама его всюду искала, даже к речке ходила. А на следующее утро брат сам вернулся, так и не объяснив, где пропадал. Через некоторое время на него завели уголовное дело. Оказалось, что они с другом той ночью вскрыли какую-то машину. Пятнадцатилетнего пацана закрывать тогда не стали, но пока он находился под следствием, его снова поймали, теперь уже на краже магнитолы. После этого Олега отправили в СИЗО, далее был суд и детская колония в Казани на три года. Иногда мама ездила его навещать. Каждую неделю они писали друг другу письма.

Однажды пришло письмо, в котором Олег сообщал о туберкулезе – у него обнаружили открытую форму. Брата перевели в тюремную больницу, где он провел почти полтора года. Когда состояние улучшилось, его условно-досрочно освободили.

Дома Олег пробыл ровно один день, на следующий его уже положили в туберкулезный диспансер. Оттуда он стал сбегать по ночам и за нарушение больничного режима был выписан. Но дома Олег не лечился, прятал таблетки, из-за этого ему становилось хуже, и однажды он окончательно слег.

Его снова забрали в диспансер, на этот раз на носилках, потому что ходить сам он уже не мог. Снова началось лечение, только положительной динамики уже не было. Врачи предупредили: может умереть в любой момент. Рекомендовали забрать домой, чтобы в момент смерти он был не один. Но мама не могла рисковать нами, ездила к старшему сыну после работы каждый день. Однажды приехала, покормила его, он повернулся на бок и через несколько минут умер. Мама говорит, что слышала, как он глубоко и облегченно вздохнул, прежде чем перестал дышать. Одиннадцатого апреля 1998 года ему исполнилось восемнадцать лет, а шестнадцатого он умер.

Маму отправили из больницы домой, тело не выдали. Она ехала в трамвае, плакала. Домой к нам вернуться не смогла. В соседнем квартале жила ее сестра, и мама уехала к ней. Максим, так и не дождавшись в тот день матери, утром сам поехал в диспансер, чтобы навестить Олега. Там он узнал, что брата не стало. Старшие братья не были дружны, у них была неприязнь друг к другу, но тогда Макс почему-то вдруг собрался и поехал. Говорил потом: «Что-то почувствовал».

Мама была оглушена, ушла в себя. Сначала суд и тюрьма, а теперь смерть и похороны. Из-за того что Олег умер от туберкулеза, нас взяли на контроль. Всей семьей несколько месяцев мы проходили профилактическое лечение. Мамина швейная работа на дому прекратилась. Женщина, которая приносила ей большие заказы, после этой истории исчезла, что было логично и даже правильно, но для нашей семьи стало настоящим испытанием.

К нам приехали сотрудники санитарного надзора, обработали квартиру, забрали вещи Олега: постель, на которой он спал, и одежду. В то время у нас уже несколько лет жили взрослый ньюфаундленд Ник и подобранная на улице спаниелька Чара. Через два месяца после смерти брата ньюфаундленд начал надсадно кашлять. В городской ветстанции сказали, что людям с туберкулезом нельзя держать никаких животных. В городе не было оборудования, чтобы сделать рентген собакам и подтвердить диагноз, но по затяжному кашлю Ника было очевидно, что он заболел и теперь сам является источником инфекции. Спаниелька Чара не кашляла, но и ее оставлять было слишком рискованно, они с Ником часто спали вместе в кладовке, где для них была обустроена лежанка. Ветеринары категорически настаивали убрать животных.

Усыплять собак мы с мамой поехали вдвоем. Я не представляла, как это будет выглядеть, а когда увидела, как они задергались от инъекций (тогда умерщвление осуществлялось без наркоза), тяжело умирали в конвульсиях, я испытала большое потрясение. Мама тогда достала носовой платок из своей сумки, чтобы я как следует проплакалась и утерла сопли. Но она совсем забыла, что накануне использовала этот платок в лечебных целях, на нем остались следы мази со змеиным ядом, которой разогревают больные места. От мази глаза раскраснелись еще больше и стали гореть. Я плакала и смеялась одновременно от абсурдности происходящего. Потом мы на автобусе возвращались домой. И я точно знала, что навсегда запомню этот день – 3 июня. К нашим собакам я была очень привязана. Спаниелька Чара каждую ночь ложилась спать со мной в кровать, под одеяло, как человечек, она клала голову на подушку и прижималась ко мне спиной. Я зарывалась носом в ее шерсть, и мы засыпали в обнимку. А ньюфаундленд Ник был слишком огромным и почти все время проводил у себя в кладовке или в коридоре. По всей квартире летала его черная шерсть, его приходилось вычесывать, а мама пряла эту шерсть и вязала из нее рукавички и теплые носки для нас.

Мама сейчас говорит, что помнит из того времени только отдельные фрагменты, остальное – сплошь черные пятна. Часто путается или долго вспоминает, если нужны подробности. Говорит, что сразу же встала на учет в центре занятости и через полтора месяца после смерти сына вышла на работу на завод, в охрану. Сутки дежурила, трое дома. Это помогло удержаться на плаву.

Но пока она пыталась хоть как-то собраться и выжить, судьба приготовила для нее новые испытания. Внезапно заболел Максим. Мы все перепугались, переживали, что он подхватил туберкулез от Олега. Его обследовали, диагноз не подтвердился, мы выдохнули. Но Максим сильно сдавал, целый месяц его мучила жуткая простуда, и его отправили на повторные анализы. Только тогда выявили открытую форму туберкулеза, и он уехал лечиться в диспансер.

Из-за этого у нас в школе начались проверки. Был конец учебного года, и мы с Максимом к тому времени оба учились уже в девятом классе (я догнала его потому, что он в начальной школе пошел в четвертый класс, а я после третьего перепрыгнула сразу в пятый). Всем ученикам сделали пробу Манту и флюорографию. На меня, как на прокаженную, стали показывать пальцами, шептаться, периодически что-то говорили мне вслед на переменах. До экзаменов оставалось полтора месяца, но я перестала ходить в школу. Аттестат о среднем образовании получен не был. В начале 1999 года Максима выписали, он еще некоторое время состоял на учете и долечивался дома. Мама уволилась с завода и осела дома, снова начала шить на заказ, давала объявления в газету.

В этот период в поведении Максима стали проявляться странности. Мы стали замечать порезы на его запястьях. Однажды под воротником кофты увидели след на коже – на шее виднелась багровая полоска от удушения. Мы понимали, что он пытался с собой что-то сделать. Мама повела моего брата к психиатру, ему назначили лечение. Максим ничем не хотел делиться, вывести его на разговор было невозможно. Мама не представляла, что происходит с сыном.

Она очень расстраивалась, но делала все возможное, чтобы помочь Максиму. В младенческом возрасте при помощи массажа мышечный тонус брату удалось восстановить и больше отклонений не наблюдалось. Но когда ему было четыре, он стал ночами биться головой о подушку, крутил ею в разные стороны, словно укачивал себя. Максиму назначили электросон и новую терапию. Тогда это тоже стабилизировало состояние. А в восемнадцать лет он неожиданно начал вставать по ночам. Вставал, что-то делал, подходил к окну. Мама в то время нередко засиживалась с шитьем почти до утра и иногда его видела, а когда наутро спрашивала Максима об этом, он ничего не помнил. Кроме внезапного лунатизма, вернулись и раскачивания головой во время сна.

Я в то время уже полноценно не жила с семьей, появлялась набегами и многое знаю только с маминых слов или из своих обрывочных воспоминаний после разговоров с братом по телефону.

Мы с Максимом были близки, часто обсуждали маму и случившееся с Олегом. Максим был обижен, ему казалось, что после смерти старшего брата мама перестала обращать на нас внимание. Будто бы Олег был важнее и с его уходом мы стали не нужны. Несмотря на искренние беседы, Максим был открыт не до конца, и я всегда чувствовала, что есть уголки души, в которые он и меня не впускает.

Максим был увлечен музыкой. Он часами налаживал аппаратуру и обвешивал свою комнату многочисленными динамиками, каждый раз добиваясь чистоты звука. Любил технику и паяльник, любил сам во всем разбираться. Иногда к нему приходили друзья, пили дешевое пиво «Елки-палки» и «Зайка моя», общались, во что-то играли, смотрели фильмы по видаку. Периодически к Максиму приходила девчонка и оставалась на ночь.

Иногда соседи жаловались на брата, им мешала громкая музыка. И чтобы не конфликтовать с ними, мама постоянно просила брата убавлять громкость. На этой почве у них случались ссоры. А в остальном Максим был дисциплинированным парнем.

В 2000 году он устроился на завод, на главный конвейер, слесарем по сборке малолитражных автомобилей «Ока». На конвейере было тяжело, сильно уставал, а когда перевелся в другой цех, на станки с числовым программным управлением, признался, что теперь это отдых, а не работа, – настолько ему там нравилось. Мама очень радовалась, что сын работает и получает от этого удовольствие, и была за него спокойна.

Брат казался обычным, ничем особенно не выделялся. Но однажды я нашла у него тетрадку с какими-то иероглифами, он писал что-то зашифрованное, видимо, вел дневник. Разобрать записи мы с мамой не смогли, но все больше убеждались, что иногда Максим уходит в свой мир. И вроде бы и это казалось нормальным, но нам все же было тревожно.

Мама старалась приглядывать за Максимом. Однажды увидела в окно, как к нему пристали пацаны со двора. Она выбежала на улицу, чтобы защитить сына, и на одном из дворовых парней даже порвала одежду, так его трепала. Помню, как я переживала, что у нас потом с дворовыми могут быть проблемы, если они начнут мстить.

Несмотря на то что лихие девяностые уже отступали, у нас в Набережных Челнах еще продолжался бум молодежных банд. Подростки по подъездам нюхали клей, сидя на ступеньках с пакетами на головах, а потом, как припадочные, с пустыми глазами, приставали к ровесникам, кто послабее. Но меня никогда не трогали, обзывали только иногда Гусихой. А к Максиму постоянно цеплялись. Его называли Гусем за длинное тощее тело. Когда звонили в дверь, если открывала я, так и спрашивали: «Гусь дома?» Однажды и у нашей мамы так спросили, она ответила: «Какой он тебе Гусь? У него имя есть!» Нервировали они нас постоянно. Но мне нравилось видеть свою маму воинственной.

Я с пеленок была уверена в своих силах, тоже перед ними не пасовала и, как и мама, смело кидалась спасать брата из лап отморозков. Видимо, была достаточно убедительной, ко мне так ни разу и не прикоснулись, и брата после моего вмешательства тоже всегда отпускали. Максим из-за этого злился и даже срывался на меня, я же его младше, да еще и девчонка. Он был хорошим и крепким человеком, физически развитым, постоянно занимался с гантелями, но все же очень был ранимым и почему-то не мог за себя постоять как следует.

Однажды он не вернулся с работы, обычно приходил со смены после полуночи. А тут его нет, мама волнуется, пришел в три ночи избитый – какие-то пацаны затащили его в подъезд и устроили разборки. Мама говорит, что всегда после такого он замыкался в себе. В то время, когда на его запястьях стали появляться порезы, он несколько раз при встречах с друзьями говорил, что хочет вздернуться. Пацаны его слушали, выпучив глаза, но, видимо, не до конца верили.

Восьмого марта 2003 года у мамы необъяснимо сжималось в груди. Проблем со здоровьем не было, очевидных причин для волнений тоже, мама не могла понять природу этого внезапного чувства. Максим куда-то собрался и ушел, потом вернулся и, когда столкнулся с ней в коридоре, сказал как-то странно: «Ну чего, с 8 Марта!» Из коридора мама направилась на кухню и увидела на столе две черные розы. Спросила: «Что это значит?» Максим отмахнулся и сказал, что вечером придут друзья на посиделки и будут девчонки-двойняшки, розы для них.

Девчонками-двойняшками были Эльвира и Эльмира, мои одноклассницы, очень красивые татарочки. В Эльвиру Максим был влюблен. Мы все об этом знали, как знали и то, что Эльвира не отвечала ему взаимностью. Она поддерживала с ним приятельские отношения только потому, что он был моим братом, и все время испытывала чувство неловкости, не зная, как подобрать деликатные слова, чтобы объяснить ему это. Мы тоже не относились к его влюбленности серьезно, так как до Эльвиры Максим был увлечен другой девочкой – Машей. В юности такие перескоки в порядке вещей, обычное дело.

Мама спросила у Максима, а где же роза для нее? Он ответил, что дарит только тому, кому считает нужным. Маме стало досадно, она ушла в свою комнату и плакала там от обиды. Вечером она услышала, как к брату пришли гости. Мама к тому времени уже успокоилась, позвонила сестре, ушла к ней и осталась там до глубокой ночи.

Я в тот вечер тоже звонила домой, чтобы поздравить маму, но брат сказал, что она у тети. Прежде чем звонить тете, я поболтала с Максимом. Обычный диалог: какие у кого новости, как дела в целом. Чувствовала, конечно, что он немного подавлен, но не придала этому большого значения.

Когда мама вернулась домой, к ней под ноги кинулась собака – мы завели еще одного спаниеля, это был мой подарок маме. Мама включила свет и сразу увидела Максима. Он как-то неестественно стоял на полу… Она не сразу поняла, что он висит, а ноги не достают до пола буквально пару сантиметров. В коридоре на стене был прикручен турник, мы все любили повисеть на нем, размяться. Мама бросилась на кухню, схватила нож и срезала шнур, уложила Максима на диван, пыталась делать искусственное дыхание. Позвонила сестре. Говорит, что на кухне стоял недопитый чай с пирожными. Эльвира в тот вечер к нему так и не пришла. А когда другие гости разошлись, он будто чаю попил и… Его штанины внизу были в собачей шерсти, словно наш спаниель подставлял спину под его ноги, спасал Макса, когда он повис.

Утром приехала бабушка, через сутки из Москвы (к тому времени в Набережных Челнах я уже не жила) приехала я. Что было на похоронах – мама не помнит, кроме того, как поскользнулась и упала в грязь, когда все закончилось.

Мои воспоминания во многом отличаются от маминых, именно поэтому я начала книгу с ее истории, чтобы можно было понять, почему происходили события, о которых я хочу рассказать дальше.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: Каждое действие вызывает равное противодействие

Есть люди, которые не вписываются в установленные правила, например, я. Я косячила всю свою жизнь, с самого детства. А из-за отсутствия родительского контроля истории, происходившие со мной, сформировали мое превратное представление о себе. Из-за этого я себе сильно навредила.

Мама говорит, что я не могу этого помнить, но, когда мне не было еще и годика, я увидела, как папа зажимает ее в углу. Я видела, как мама была испугана, а отец очень зол. Эту ситуацию я помню только зрительно, это сенсорное впечатление, ведь когда тебе всего несколько месяцев от роду, ты еще не способен на анализ. И головой это воспоминание сохранить я действительно не могла, но оно как-то записалось на подкорке и прикрепилось к зрительному нерву. Поэтому, когда мама говорит: «Ты не можешь помнить», – я у нее спрашиваю: «Это было? Я помню угол. Помню зажатую тебя и злого отца». Мама замолкает, потому что было.

Когда мы были совсем маленькими, мы часто оставались без присмотра и занимались необъяснимыми глупостями. Любили раздетыми забираться на подоконник и вставать попами к стеклу. Одни прохожие смотрели на нас и хохотали, другие просто отворачивались – что взять с глупых детишек. Старший брат отличался особой изощренностью, и, когда ему было скучно, он любил доминировать и подчинять нас своей воле. Среднему брату Максиму он накидывал на шею строгач, а меня привязывал собачьей цепью к холодильнику. Мы первое время веселились и воспринимали это как игру, а потом начинали злиться, ведь такая игра часто повторялась и с каждым новым разом она становилась все неприятней, потому что Олег начал нас заставлять выполнять дурацкие собачьи команды. Это прекратилось случайно благодаря соседке по этажу. Сейчас я уже не вспомню подробностей, сама она увидела нас в таком виде или кто-то из нас пожаловался ей, но знаю, как старший брат тогда испугался и цепь со строгачом из нашей жизни исчезли.

После этого мы с Максимом начали мстить Олегу: подкладывали под его подушку собачьи какашки, а иногда и свои. Олег тоже злился и однажды заставил нас с Максимом раздеться догола. Он приказал нам лечь на одну кровать, а Максиму велел залезть на меня сверху. Рассказывал младшему брату, что «письку» он должен положить мне между ног. Максим сопротивлялся, и тогда Олег сам снял штаны и показал брату, как это делается. Олег был старше меня на три года, ему тогда было около восьми лет. Изнасиловать он меня не мог, этого я не помню. Но помню, как он просовывал свой член между моих бедер, а я плакала.

Эта история произошла лишь однажды и больше не повторялась, но мы с Максимом некоторое время ходили хмурые и вынашивали новые планы мести. Нашу дружбу подкрепляла нелюбовь к старшему брату за то, что он нас обижал.

Мои братья – Максим и Олег, г. Брежнев (сейчас Набережные Челны), 1986 г.

Годом позже мама отправила меня с Максимом в первый класс. Несмотря на нашу разницу в полтора года, она всегда хотела, чтобы мы с братом учились вместе. Я с детства была с характером. Однажды на уроке природоведения классный руководитель спросила, где мои цветные карандаши, я по-хамски ответила: «В жопе!» Учительница раскраснелась и дала мне пощечину. Я сразу же дала ей сдачи – ударила детским кулачком по груди. Класс тогда засмеялся, а учительница заплакала и выбежала в коридор. Потом меня, конечно, вывели с урока и пригласили в школу маму. Она не знала подробностей и отстоять дочку не смогла, меня оставили на второй год, объяснив это тем, что мне еще нет семи лет. Мама это приняла. Позже, когда стала взрослой, я пыталась у нее спросить, почему она тогда за меня не заступилась? Ведь какой бы грубый ответ я ни дала, учительница не имела права поднимать на ребенка руку. Но ясного ответа так и не получила. Моя мама бесконфликтный человек, она не хотела шума и разборок, поэтому и получилось, что я осталась на второй год и шлялась по улицам одна.

Сейчас понимаю, сколько опасностей меня подстерегало. Как-то ко мне подошел незнакомый мужчина. Я видела, что из расстегнутых штанов у него торчит твердый член, тогда меня эта «писька» развеселила, я улыбалась и не сознавала, что все это значит. Страха не испытывала. Мужик тоже улыбался и время от времени прикрывал рубашкой торчащий член от прохожих. Потом он спросил, хочу ли я получить горсть конфет. Я закивала головой: какой же дурак откажется от сладостей. За конфетами нужно было пройти в подъезд. Там мы поднялись на верхний этаж, где он усадил меня на какую-то тумбу. Мужик попросил меня приспустить трусики и, глядя на мою промежность, начал мастурбировать. Меня он не трогал, но я помню, как от возбуждения он водил влажным языком по своим губам и как мне было от этого неприятно. То, что он делал со своим членом, никаких эмоций у меня не вызывало. Когда все закончилось, он выдал мне горсть конфет, и я убежала на улицу. Об этой истории никому не сказала. А спустя какое-то время снова его встретила во дворе. Он предлагал мне повторить. Но на этот раз я уже отказалась и больше его потом не видела.

Развлечений в тот год у меня было немного. Помню, как осенью я надевала коньки-петушки и пускала лезвиями искры об асфальт или копалась в грязи. Но чаще всего я просто скучала и маялась от безделья. Когда мама начала от меня прятать вещи и обувь, чтобы я не выходила на улицу одна, я находила в кладовке какое-нибудь старье и все равно отправлялась гулять. Сердобольные соседи переживали за меня раздетую, и я помню, как иногда на мне оказывались чужие шарфы. А однажды в отсутствие мамы приехала бабушка и застукала меня в мороз в резиновых сапогах на босу ногу. Потом вернулась с работы мама и больно отшлепала меня. Правда, сейчас она говорит, что такого не могло быть, потому что она не поднимала на детей руку. Но я запомнила тот случай именно так, и потом через несколько лет именно эта порка мотивировала меня говорить маме странные вещи. А вот про старшего брата Олега мама рассказывает, что он много шкодил и его она действительно наказывала, но в основном только криком.

Когда на следующий год я снова отправилась в школу, мама говорит, что я единственная из детей, кто доставлял ей радость своими оценками. Она радовалась моей успеваемости. Учителя особенно хвалили письмо. После первого класса мама отправила нас в летний лагерь. Путевки ей дали на работе. Но так как детей было трое, а три путевки в одни руки – это слишком шикарно, ей сказали, что она тоже должна будет поехать и отработать в пионерлагере одну смену. Мама согласилась и еще взяла с собой нашу первую собаку – Франту. Мама очень любила собак и всегда о них мечтала, а когда появилось свое жилье, она решилась. Но питомец подхватил в пионерлагере лептоспироз и умер. А когда мама уехала домой, я умудрилась упасть с кровати и заработала себе сотрясение мозга. В больницу меня увезли на скорой, брали пункцию из позвоночника. А ведь я «прославилась» еще по дороге в пионерлагерь, когда из-за моей тошноты пришлось остановить всю автобусную колонну с милицейским патрулем. Я тогда убежала в кукурузное поле, а дети из всех автобусов наблюдали за мной и смеялись.

Пионерский лагерь, Набережные Челны, 1990 г.

В летние лагеря после учебного года мы ездили несколько лет подряд, нам это нравилось, да и маме было полегче. Мы снова находились без ее надзора, больше общались со сверстниками и старшими ребятами. Однажды я привезла из летнего лагеря грамоту за то, что на соревнованиях 11 раз подтянулась на турнике и 43 раза отжалась от пола.

Мы часто переезжали. Из-за этого школу за девять классов я меняла пять раз. Учились даже в лесной. Мы с Максимом в седьмом классе прознали, что из обычной школы можно туда получить путевки, и упросили маму организовать нам это. Лесная школа – это жизнь на природе, в корпусах, вдали от родителей, всего по 15 человек в классе, кислородные коктейли, дискотеки по выходным. И хотя в лесной школе мы находились под присмотром воспитателя, нам все равно удавалось устраивать королевские ночи, когда под покровом темноты все ходят мазать друг друга зубной пастой или перестукиваются через стену каким-нибудь шифром. Это было очень похоже на обычный летний лагерь, только днем по будням приходилось еще и учиться.

После учебного года в лесной школе мама узнала о продвинутой детской школе бизнеса, с углубленным изучением ЭВМ. Школа была платной, мама хотела для нас лучшего и рассчитывала, что оплату потянет. Мы с Максимом прошли тестирование, нас приняли. Были мы там, конечно, как чужие, отличались от основной массы подростков – детей богатых родителей. Водились в основном с такими же ребятами без достатка, чьи родители с трудом наскребали на платное обучение. Наша мама часто задерживала оплату, но она старалась и понимала, как это важно для будущего. Только когда в нашу семью пришло первое горе и от туберкулеза умер Олег, мамин неплохой заработок на дому рухнул. А когда заболел еще и Максим, ходить в эту школу мы перестали.

Именно из этой школы я и ушла за полтора месяца до экзаменов. После истории с туберкулезом боялась показаться одноклассникам и учителям на глаза. Мне казалось, что мы с Максимом какие-то «второсортные», раз у нас такая семья. Я и без того часто себя неловко чувствовала, потому что мой подростковый организм неожиданным образом начал себя проявлять. Первые месячные случились в этой школе прямо во время уроков. Я испытала тихий ужас, когда представила, что сейчас все увидят кровь у меня между ног и начнут смеяться. Я видела, как это происходило с другими девочками. Парней-одноклассников это всегда веселило. Досидев мучительный урок и выждав, пока весь класс выйдет на перемену, я вскочила и увидела на стуле позорное красное пятно. Накинув куртку, которая прикрыла кровь на штанах, я побежала домой. Прокладок у меня не было, в ходу тогда были тряпочки, и такие конфузы во время учебы еще не раз случались. Но другая чудовищная проблема беспокоила меня куда сильнее. Подмышками стали расти волосы и появился едкий запах пота. Было обидно и непонятно, почему нас к такому не готовят заранее. Ни родители дома, ни учителя в школе не рассказывали о физиологии и о том, как помогать себе в таких ситуациях. При одноклассниках я стеснялась шевелить руками, держала их опущенными вниз, словно приклеенными к туловищу, и иногда из-за этого даже отказывалась идти в школу. Просила у мамы дезодорант, но она говорила, что мне еще рано. Делиться своим она не хотела, а покупать персональный для меня – тем более. В итоге я научилась хитрить и просто дожидалась, когда мама отойдет на кухню или в туалет и тихонько шныряла в ее комнату, где украдкой мазала свои мокрые подмышки. Мои подружки-одноклассницы тоже так иногда делали, пользовались маминой косметикой тайком, а после один человек нас надоумил, что косметику и средства по уходу можно воровать на рынке.

В ту пору была хорошо развита уличная торговля, в черте города находились рынки, где-то покрупнее, где-то поменьше, и мы повадилась с девчонками ходить на тот, что был ближе к нам. Одна из нас отвлекала продавца расспросами и просьбами показать другой цвет/размер, и, когда тот наклонялся под прилавок или отворачивался, мы сгребали в карманы импортную зубную пасту, помады, новомодные подводки для глаз и, конечно же, прокладки с дезодорантами. Наши аппетиты росли, мы стали засматриваться на одежду – модные в то время ядовитого цвета лосины и шапки с помпонами. А потом на рынке нас стали узнавать, схема-то была всегда одна: пришли, зубы заговорили и ничего не купили. Зато под вечер продавец обнаруживал недостачу. На рынке нас стали гонять и грозить милицией.

Воровство у нас не считалось чем-то зазорным, потому что эту идею подкинула мама одной из подруг. Однажды она с нами разговорилась и рассказала, как сама что-то утащила с прилавка. Мы моментально намотали на ус эту информацию и опробовали в деле. Но воровала не только мама подруги, этим промышляла и моя мама. Когда мы жили с отчимом и хорошей работы у него еще не было, они воровали еду в магазинах. Схема была проста: заходили с большой сумкой, внутри которой стояла канистра. Обычная пластиковая канистра, но разрезанная на две части, верхнюю и нижнюю. В магазинах камер наблюдений тогда не было, только при выходе всегда стояла какая-нибудь женщина и проверяла сумки. Мама с отчимом как завзятые аферисты раскрывали канистру и незаметно складывали туда продукты. Когда она наполнялась, емкость закрывали так, чтобы разрез был не виден. Проверявшая сумки женщина видела только канистру. Проколов не было, потому что у канистры было видно только горлышко и никто не догадывался, что ниже скрывается разрез. Спустя годы, когда я рассказала маме, что знала об этом, она разнервничалась. Я понимала, что тогда время было такое: все хотели выжить – и не осуждала. Мне только очень не нравилось, что мама не умеет честно признаваться в постыдных вещах, неприятно изворачивается вместо того, чтобы сказать, как есть: «Да, это правда, я так делала!»

Во мне все это естественным образом формировало границы дозволенного. В четырнадцать лет, когда внутри заклокотали гормоны, я стала превращаться в монстра. Происходило что-то вроде перехода во взрослый мир, когда паспорт еще не получен, но уже можешь бунтовать против норм общества или своих главных врагов – родителей. А культуры воспитания в семье при этом нет, есть ор и железный аргумент, что только мама знает, как будет лучше. Из доброго ребенка я вдруг превратилась в катастрофу. Тот период был наполнен стремлением к независимости, борьбой со всеми «надо» и «должен», на которых настаивают взрослые. Мама, которая просила меня возвращаться домой не позже десяти вечера, очень быстро потеряла авторитет, а ее запреты только действовали на нервы. Правда, мои одноклассницы, у которых я, как и у мамы, брала интервью, чтобы собрать для этой книги как можно больше воспоминаний, говорили мне, что я всегда любила маму и дурно о ней не отзывалась даже в тот период. Всегда старалась успеть вернуться домой к назначенному часу. Но наставлений не терпела и характер имела взрывоопасный.

В современной научной литературе все чаще встречается понятие «личностная идентичность», когда речь о человеке в возрасте от двенадцати до двадцати лет. У подростка в этот период формируются личные ценности и идентичность. Кто я? Какие у меня убеждения? Что мое, а что навязывают другие? Стабильная и положительная обратная связь от семьи в этот период помогает самоопределиться, но для этого нужны устойчивые ролевые модели у родителей. Если же вокруг сумбур, у ребенка все формируется со смещением.

И хоть я никогда не говорила плохо о своей маме, но, приходя домой, я все-таки адресовала ей очень прямые и неприятные послания. О своей ненависти, неприятии контроля и о решительности, которой преисполнена, если она будет меня ограничивать. При очередном скандале я припомнила маме, как она отлупила меня в детстве, и сообщила, что, если она решит повторить такую порку, дома она меня больше не увидит.

К сожалению, все это происходило именно в то время, когда не стало старшего брата. Мое взросление и смерть Олега совпали. К Олегу ни я, ни Максим привязаны не были, он всегда был отдельно от нас. Когда его не стало, тяжело было только маме, мы же с Максимом просто были растеряны, но внутренних страданий это нам не приносило. Напротив, то, что маму так замкнуло на его уходе, нас злило. В силу слишком юного возраста мы не думали об этом с позиции: а что чувствует мать, которая хоронит свое дитя. Помню, как было неловко, когда на похоронах Олега мама вдруг начала выть. Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Боже, какой позор, вот это представление! Зачем она так переигрывает? В том возрасте я думала именно так. Ее скорбь мне была непонятна. Как и то, что она ушла в себя и перестала на нас с Максимом обращать внимание. Я взрослела, бунтовала, отстаивала свои границы, а потом и вовсе из-за внутреннего раздрая пошла по кривой дорожке.

Мамина записка о смерти Олега, 1998 г.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: Неправильное и скверное решение

Мой первый сексуальный опыт оказался неудачным. Мальчика звали Алексеем, мы встречались совсем недолго, но на предложение прийти к нему в гости и попить пива я согласилась. В пиво Алексей украдкой добавил какие-то таблетки. Потом ничего не помню. Я очнулась, когда за окном уже было темно, и обнаружила у себя между ног кровь и сперму. Меня это не шокировало, обиды я тоже не испытала. Осталось только непонимание: зачем он сделал это таким странным образом и почему не проводил меня до дома. Наша дружба с Алексеем на этом закончилась. Я ушла от него одурманенной, по дороге домой видела на небе огромную красную луну и подлетающих к земле пришельцев. Когда зашла в квартиру, мама накинулась на меня с расспросами, почему я задержалась. Я тогда сказала, что заблудилась, и это было чистой правдой, потому что Набережные Челны поделены на комплексы, в которых дома очень похожи друг на друга. В тот вечер я блуждала под действием наркотиков между одинаковыми домами и не могла определить, какой из них мой. Зато помню девушку, которая подошла, когда я упала на землю и заплакала. Я объяснила ей, что не могу найти дорогу домой, и она меня проводила.

Странное было время тогда, с чередой глупых историй. В четырнадцать лет я уже покуривала и тайком пила пиво с девчонками. Мы не напивались до одури, денег у нас на это не было. Если кому-то удавалось купить пачку More или Parlament – мы шиковали, но чаще это были все-таки Bond или «Прима», а иногда и подобранные с земли окурки. Пиво покупали, конечно, самое дешевое. И нам все это с легкостью продавали в ларьках, потому что мы выглядели старше своего возраста. Выглядеть старше помогала украденная на рынке косметика. Огромные, залитые лаком челки с начесом, черная помада и густо подведенные глаза определенно добавляли нам по паре лет. Впрочем, так выглядели не только мы, а почти все наши сверстницы. Это было модно.

Спустя несколько месяцев я с подругами отправилась на вечеринку к двоюродному брату одной из одноклассниц. Родной брат Ксюши был сильно старше и очень строг к ней. Ее двоюродного брата мы воспринимали точно так же и считали, что ничего плохого на той вечеринке случиться не должно. Но все напились, и когда мне стало плохо, я ушла полежать в соседнюю комнату. Остальное знаю только со слов одноклассниц. Одна из них пришла на вечеринку позже остальных и, когда среди гостей не нашла меня, отправилась на поиски. Она обнаружила пыхтящего двоюродного брата Ксюши уже на мне, вытянула меня из-под парня и устроила скандал, хотела вызвать милицию. Но говорит, что я сама тогда испугалась и отговорила ее. Таким оказался мой второй сексуальный опыт. Оба раза я была без сознания, и что такое секс (вопрос очень волнительный для подростка), так и не понимала. Фактически да, но по эмоциям и ощущениям в голове никакой информации.

На третий раз я согласилась уже сама из любопытства. Опыт оказался болезненным и неудачным, я была очень зажата и процесс причинял боль. Почему все так много говорили о сексе, для меня тогда осталось загадкой. Ничего хорошего в нем нет, теперь-то уж я знала.

В этот же период у нас с мамой произошел конфликт, который изменил всю мою жизнь. В день молодежи в Татарстане проходят народные гуляния, все собираются на Майдане. Из кафешек и с площади орет громкая музыка. Народ отдыхает и веселится. В тот день мама разрешила мне задержаться на празднике до полуночи. Но мы с девчонками припозднились, и я вернулась в два. Попасть домой не смогла, мама дверь не открыла. Брат Максим потом рассказывал, что слышал, как кто-то приходил ночью и звонил в дверь, но ему было лень вставать. Ключей почему-то у меня с собой не было. Этого я не помню. После нескольких звонков и тишины за дверью я отправилась к своим подружкам в соседний квартал. Мы вместе гуляли на Майдане до этого и разошлись у моего дома. Моему появлению они не удивились, мне и раньше удавалось отпрашиваться у мамы и оставаться у них с ночевками. (Однажды мама даже отпустила меня к Эльмире с Эльвирой в деревню за 200 километров встречать Новый год. Сестры-татарочки были моими близкими подругами, наши мамы нам доверяли.) Я дошла до них среди ночи, и мы легли спать. А утром нас разбудил телефонный звонок. В трубке был голос моей мамы. Она резко и раздраженно велела мне явиться домой.

Фотографии мамы в юности и меня в детстве, у бабушки в квартире.

Через полчаса я была дома и понимала, что сейчас разразится новый скандал. Мама рассказывает, что сил на конфликт у нее не было. Она долго не могла уснуть ночью, волновалась, а утром проснулась разбитой. То, что я приходила ночью и звонила в дверь, – она не слышала и по сей день это отрицает. Но говорит, что срываться на меня все равно не планировала. Главное ведь, что я вернулась целой и невредимой.

Я пришла домой уже взвинченной от волнения перед предстоящими нравоучениями. На мне была чужая одежда (мы с девчонками часто менялись нарядами). Мама сделала мне замечание по этому поводу, я грубо ответила – она сорвалась. Мама схватила металлическую трубу от пылесоса и стала бить меня по ногам. Я от ярости и боли перешла на мат. Кричала, что никогда ей этого не прощу. Когда мама наконец остановилась, мои ноги, руки и спина были в красных полосах от ударов. Я ревела белугой и кричала, что, подняв на меня руку, она сделала свой выбор. Теперь я ухожу из дома, и она меня больше никогда не увидит. Примитивный такой подростковый максимализм. Мама сказала: «Хорошо, но ты не заберешь из этого дома ни одной вещи, потому что ничего твоего здесь нет».

Я ушла. В одной футболке и трусах. Ни обуви, ни одежды у меня с собой не было. В соседнем подъезде жила моя приятельница. Мы были не очень близки, но иногда общались. В тот момент я решила отправиться именно к ней. Переоделась в то, что она мне одолжила, а спустя пару часов снова вернулась в дом к Эльмире с Эльвирой. К вечеру следы ударов на моем теле стали багровыми и жутко болели. Первые дни я провела у одноклассниц, а потом начала шататься по улице, как брошенный пес.

Я часто спала там, где застанет ночь, иногда удавалось это делать у подруг и всех более-менее знакомых девочек. Но через какое-то время мамы подружек стали интересоваться, что происходит и почему Аня не ночует дома. Постепенно все двери передо мной закрылись. Осталась только подруга Катя, которая жила без мамы, со старшей сестрой. С Катей мы вместе шлялись по улицам и впутывались в разные сомнительные истории.

Однажды мы с ней прятались от пацанов в лесу. Стояла глубокая зима, и мы хоронились в сугробах, за деревьями. У нас с Катей была договоренность: если знакомимся с новыми ребятами и принимаем приглашение сесть к ним в машину, то, пока едем и общаемся, принимаем уже окончательное решение. Для этого у нас был шифр: мы незаметно брали друг друга за руку, и каждая должна была стукнуть большим пальцем по большому пальцу другой. Одно нажатие означало «Да, ребята мне нравятся», двойное нажатие значило «Мне они не нравятся, валим отсюда». Если хотя бы одна из нас нажала два раза, это значило, что мы смываемся. Обычно мы это делали под предлогом остановить машину, чтобы сгонять в кусты по нужде. Но на этот раз попались пацаны на таком кураже, что они уже везли нас куда-то за город и нашего согласия не спрашивали. Мы поняли, что надо быстро смываться, с трудом уговорили ребят остановить машину. Кругом лес, темнотища, собачий холод и гигантские сугробы. Мы отходим в сторону через дорогу и пробираемся через сугробы подальше, чтобы спрятаться. Спустя время пацаны выходят нас искать, но лезть в сугробы им не хочется. «Да черт с вами, тупые курицы, замерзайте здесь, если вам так хочется», – кричат они и уезжают.

Мы с Катей выдыхаем, вдали виднеется город, до него идти километров восемь, мы выбираемся на дорогу и идем. Но скоро видим на небе свет фар и понимаем, что кто-то возвращается. Мы снова пробираемся через сугробы вглубь леса и прячемся там за деревьями. Машина ездит туда-сюда, мы понимаем, что пацаны нас все-таки ищут. Мы замерзли и нам страшно, что с нами сделают, если найдут. Нас легко можно вычислить по следам на снегу, но парни настолько пьяны и ослеплены гневом из-за нашего побега, что до этого не додумались. В конце концов машина уезжает, а мы быстрым шагом доходим до города и перепуганные бежим прятаться к Кате домой, периодически еще вздрагивая от звука каждой проезжающей мимо машины.

Иногда я гуляла ночами одна и ничего в такой жизни хорошего не было, я не всегда выпутывалась. Число сексуальных партнеров сильно увеличилось. Первое время я еще вела зашифрованный дневник и записывала каждого мужчину, но в пятнадцать с половиной лет перестала. Список был уже чересчур большим и коробил меня. Это была явно не та жизнь, о которой я мечтала.

После скандала с мамой я еще несколько недель сидела вечерами у подъезда. Мне было некуда пойти, я устала ходить по девчонкам и врать их матерям. Я устала впутываться в сомнительные истории и просто хотела вернуться домой. Что хорошего может случиться с человеком в пятнадцать лет, когда он остается на улице? А когда это девочка? Но гордость не позволяла мне первой подойти к маме. Обычно я садилась у нашего подъезда вечером, знала часы, в которые мама ходит на аэробику, и рассчитывала, что, увидев меня, она сама пойдет на контакт. Но мама проходила мимо с безразличным видом и игнорировала меня. Выходило, что она за меня переживала только в ту ночь, когда я опоздала, а в остальные, когда я оказалась на улице, она переживать перестала. Я воспринимала это так, мне казалось, что она ясно дает мне это понять. Брату Максиму впускать меня в квартиру она тоже запретила. И мне приходилось подкупать его сигаретами, чтобы он выносил мне какую-нибудь одежду.

Никто из родственников: ни бабушка, ни тетя – интереса к моей жизни не проявляли. Я просто осталась в этом мире одна, никому не нужная. Но по воспоминаниям подруг и мамы этот период продлился не настолько долго, как мне запомнилось. Мне кажется, что прошло несколько месяцев, прежде чем мама вызвонила меня где-то по телефону и попросила вернуться домой. В то время уже стояла промозглая осень, и она предложила прийти хотя бы за теплыми вещами. Я это запомнила, потому что тогда уже перестала сидеть вечерами у подъезда и пропала из ее поля зрения. Вот она и заволновалась. А мне казалось, что она прогнулась, поэтому и плачет, зовет обратно. Я ликовала. Конечно, тогда я была дурочкой и меня несло.

Сейчас мои подруги-одноклассницы и мама утверждают, что я вернулась домой гораздо раньше и длилась эта беспризорная жизнь не больше двух месяцев. Правда, после возвращения конфликт с мамой только усугубился. Контролировать меня было невозможно, я посылала ее матом, вытворяла что хотела, никаких ограничений не терпела и теперь сама решала, во сколько мне приходить домой и так ли уж необходимо это делать вообще. Иногда я вспоминаю, что действительно неделями пропадала в общежитии у ребят, с которыми познакомилась на какой-то очередной тусовке. Играть во взрослую жизнь мне нравилось. Ухаживать за пацанами, готовить им еду, прибираться в их комнатах. Вместе пьянствовать. Слава богу, был только алкоголь. Иногда в компаниях кто-то курил травку. Я пробовала несколько раз, но меня мутило после каждой затяжки. Выпить пива или накатить водки было интереснее.

Сейчас, спустя двадцать четыре года, мне сложно восстановить в памяти тот момент, когда я окончательно оказалась на дне. Кто свел меня с этими людьми, где мы познакомились – не помню. Никто из опрошенных подруг тоже так и не смог вспомнить, как я оказалась замешана в подростковую проституцию. Возможно, несмотря на свою патологическую честность, об этом факте своей биографии я тогда предпочитала распространяться без подробностей.

Мне сложно и сейчас говорить о себе такие вещи, но утаить эту часть жизни было бы нечестно с моей стороны. Теперь мне кажется, что я должна была злиться на себя за то безрассудство, с которым так легко согласилась на это. Я могла бы сказать: «Нет, этот путь не для меня, я не согласна так поступать с собой». Но я не сказала. Любопытство было сильнее. Я просто не думала, что все зайдет так далеко. Конечно, этой главой своей жизни я не горжусь. Она дала мне бесценный опыт и преподнесла хороший урок выживания, но при этом нанесла большую травму, которую я ношу в сердце уже многие годы. Невозможно сейчас это толком объяснить, когда ты сама уже не понимаешь, какого черта все это вытворяла. Даже не знаю, может ли молодость служить оправданием.

Кто-то из моих девочек говорит, что, возможно, на меня так повлияли отношения с парнем по имени Артур, который был сутенером. Другие помнят какую-то женщину, которая втянула меня в эту грязь. Я бы очень хотела восстановить этот момент в памяти и разобраться во всем до конца, потому что сейчас, спустя столько лет, я не понимаю, почему вообще выбрала такой путь. Чем я руководствовалась?

Сутенер Артур действительно был в моей жизни. Некоторое время мы жили с ним и его мамой, а после, когда я уже снова могла возвращаться к себе домой, я привела его жить к своей маме. Артур был старше, и мне хотелось позлить маму. Мама, впрочем, приняла его довольно радушно, и мы даже несколько раз ужинали за общим столом. Я все тогда делала назло маме, глупая демонстрация взрослости и моя месть за то, что она подняла на меня руку. Но что я пошла по кривой дорожке именно с подачи Артура – этого я утверждать не могу. О его работе я почти ничего не знала.

А вот в то, что первой, кто втянул меня в секс-индустрию, была какая-то женщина, с легкостью верю, потому что помню ее главное требование – скрывать свой настоящий возраст. Она предлагала мне покровительство больших людей нашего города. Для встречи с ними нужно было приехать в сауну. Что там будет происходить, я понимала. Взрослые мужики разного общественного положения, которые годились мне в отцы и деды, были узнаваемы и присутствовали на этом вечере. Мужчина, который выбрал меня, был одним из руководителей подразделения на «КамАЗе». Без моего согласия ничего не происходило. Какое-то время мы с ним встречались. Он был добр и дарил мне дорогие подарки, давал деньги. На вопрос о возрасте я врала, что мне скоро стукнет восемнадцать. Иногда он приезжал за мной прямо к дому, и мне нравилось, как дворовая шпана провожала меня взглядами до дорогого джипа, в котором я уезжала. Почему потом этот человек исчез из моей жизни – тоже не помню, мне кажется, что все-таки из-за моего возраста. Я никогда не любила и не умела врать и, возможно, однажды просто созналась, что на самом деле мне нет и шестнадцати. Подсудное дело. Впрочем, когда я врала, что мне скоро 18, – это тоже была статья. Потом долгие годы у меня хранилась фотография этого человека, порвала и выкинула я ее совсем недавно.

Не думаю, что тогда я отдавала себе отчет в том, что делаю. Сложно было понять, что плохо, а что хорошо, когда сравнить не с чем. Ты юна и в голове еще нет принципов, которые бы запрещали такое поведение. А примера правильной жизни перед глазами нет.

В дни своих беспризорных скитаний я познакомилась с девочкой. Она была очень красивой и смелой, но при этом шалавой по призванию или, как тогда говорили, «слабой на передок». Где, с кем, как их много – все это ее не заботило. Но так как мы теперь шатались вдвоем, а она готова была давать всем без разбора, мы стали впутываться в глупые истории еще чаще. Однажды эта девочка предложила посмотреть на ее знакомых с точки. Точкой называли место, где работали уличные девчонки. В девяностые проститутки стояли на проспектах и улицах. Это было обычным делом, никто этому не удивлялся. Мы отправились на точку, но смотрели издалека: подходить близко боялись. В то время на них часто устраивали облавы. Милиция пасла девиц каждую ночь. Несколько дней мы ходили наблюдать за процессом: как себя ведут девчонки, как к ним подъезжают машины, что происходит потом, как далеко отъезжают и спустя какое время возвращаются обратно. Было очень интересно и страшно одновременно.

Некоторых девочек с точки моя приятельница знала по съемной квартире. В то время она каким-то образом проникла в эту тусовку и иногда ночевала у них. Но сама на улице не работала, это я знала точно. Однажды она рассказала, что девочки дома обсуждали переезд в Москву, точно такая же работа, только на квартире. Деньги совсем другие, значительно больше. Кто-то из сутенеров организует поездку и присоединиться могут все желающие. Не знаю, как мне пришла в голову эта идея, возможно, я хотела показать маме, что она ошиблась и я справлюсь без нее, и вот я уже еду вместе с этими девочками в машине в столицу. Хорошо понимаю зачем, и все равно еду. Абсолютно неправильное и скверное решение.

ГЛАВА ПЯТАЯ: Дома ты не нужна

Нас никто не принуждал, не забирал наши документы, никакого давления не было. Да и забирать было нечего, паспорта у меня еще не было. До 1997 года первый паспорт гражданину выдавали в шестнадцать лет, но, когда мне исполнилось пятнадцать, вышел новый указ и теперь документ можно было получить с четырнадцати. Но так как это совпало еще и с поэтапной заменой документов СССР на паспорта нового образца РФ, эта бюрократия растянулась на несколько лет. И в итоге первый паспорт у меня появился только в семнадцать.

Когда я приехала в Москву, мы с девчонками два месяца просто жили на съемной квартире и ничего не происходило. Мне шестнадцать лет, 1999 год. Нет ни паспорта, ни мозгов. А потом все завертелось. Мы перебрались на другую квартиру, где жили ровно тем составом, которым приехали, и, несмотря на секс за деньги с мужчинами, которые к нам иногда приходили, все остальное было прекрасно. В свободное время мы гуляли по столице, ходили по клубам, чтобы забыться, на заработанные деньги покупали новые наряды. Когда появились деньги, одни классные шмотки сменялись другими. После голодных девяностых нас долго не отпускало, Черкизовский рынок на время стал нашим вторым домом. Только мы уже не воровали, а могли заплатить.

Спустя несколько месяцев в наш дом терпимости пришла полиция нравов (в те годы милиция нравов) и расформировала его. Мы переехали в новую квартиру и ушли к другим «мамочкам». Новой «мамочкой» была семейная пара: Вика и ее муж Стас. В их борделе скучать не приходилось: там были всегда пьяная москвичка Светка, Полина-наркоманка из Питера, к которой не раз приходилось вызывать скорую из-за передозов. Заходишь, бывало, в комнату, а она лежит на спине и захлебывается рвотой. Переворачиваешь ее на бок, стучишь по груди, достаешь язык, хлещешь по щекам, чтобы не откинулась. Я на их фоне казалась божьим одуванчиком и, чтобы выглядеть немного старше, натягивала на голову парик с длинными черными волосами, под ним у меня была короткая мальчишеская стрижка.

Первый год жизни в Москве, мне шестнадцать лет, 1999 г.

В борделе у мамочки все было схвачено: администратор, который принимает звонки и ведет запись мужчин, ментовская крыша и купленная консьержка в подъезде. В ее обязанности входило предупреждать нас, если приезжали сотрудники органов правопорядка. Например, записался клиент, мы его ждем, а в подъезд заходят не один, а несколько человек. Один в гражданском (клиент), другие в форме. Это значит – облава. Клиент направляется в бордель, дает меченые деньги за услугу и как только девочки принимают оплату, достает удостоверение и открывает дверь, чтобы зашли коллеги в форме. Всех оформляют и везут в отделение. Консьержка спасала нас от таких облав несколько раз. Как только милиционеры заходили в подъезд, звонила нам по телефону и предупреждала, что это крутиловка, чтобы мы не открывали. Мы моментально выключали рабочий телефон, закрывали двери и сидели тихо. Милиционеры уходили. Консьержка после этого каждый раз просила премию за спасение. Премия была незамысловатой: большой пакет кофе и дорогой шоколад.

Администратор нашего борделя Аня Кулибина, поработав какое-то время на телефоне, поднаторела и сама сняла квартиру, собрав собственную команду. Меня позвала с собой. Так с притонной жизнью было покончено. Мы стали работать на себя. Без мамочек и крыши. Иногда только нанимали парней-охранников и платили участковому, чтобы успокаивал соседей, если они что-то замечали.

Когда к нам ехали бандиты, об этом мы почти всегда знали заранее. В то время многие секс-работницы перезванивались и оповещали друг друга о клиентах-серийниках. Например, появились в городе очередные отморозки, заходят в квартиру вдвоем, в первую очередь проверяют, есть ли охрана и, если охраны нет или она невнушительная, хватают стулья, откручивают ножки и устраивают бойню. Разбивают головы, уродуют глаза и лица. А после забирают самое ценное и смываются. Работают быстро, пока соседи не вызвали на шум милицию. Но девочки передавали друг другу приметы: на какой машине приезжают, с какого номера звонят, какими именами представляются, по какой схеме работают. Однажды такие нагрянули к нам.

Мы опознали их сначала по именам, когда они только записались на визит. Но что такое совпадение по именам – мало ли Саш да Андреев? Мы продиктовали адрес. А когда машина подъехала к дому, стало все понятно, и мы отключили телефон. Наша квартира находилась на девятом этаже, и каждого, кто к нам ехал, мы высматривали заранее. Дежурили на балконе по очереди. Это было обязательным правилом, даже если ехал постоянный клиент. Потому что бывали и такие, кто сначала ходил несколько раз на разведку, как клиент, а только потом организовывал налет. В тот момент, когда подъехали ребята, откручивающие ножки от стульев, мы выключили телефон, дверной звонок и домофон. Два других борделя, где побывали эти громилы за последние недели, закрылись – все лежали в больнице. Были и умершие. Конечно, такие истории научили нас потом чувствовать обман и опасность заранее, без всяких логических объяснений. Это качество осталось со мной навсегда – быть готовой к любому повороту событий. И теперь я всю жизнь сканирую людей и часто совершенно напрасно начинаю защищаться там, где этого совсем не требуется. Наверное, так проявляется травма. В этом же возрасте я вдруг начала мечтать о службе в армии, но среди документов для заключения контракта требуется диплом о высшем или хотя бы аттестат о среднем специальном образовании. И моим мечтам не суждено было сбыться. Хотя по характеру я все-таки командир и управленец, и армия продолжает меня манить до сих пор. Мне кажется, что, если бы было можно вернуться в прошлое, я бы все изменила и ушла служить. Будто бы армия – мое настоящее место, то место, где я действительно должна быть и приносить пользу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.