# Стихотворение Федора Тютчева «Огнем свободы пламенея…». Комментарий

Александр Осповат, Роман Лейбов

В 1820 году шестнадцатилетний студент Федор Тютчев написал стихотворное послание к уже прославленному поэту Александру Пушкину, автору оды «Вольность», по слухам, объявившему себя сторонником цареубийства. Анализ тютчевского стихотворения и его общественного и литературного контекста дает развернутое представление об устройстве публичной сферы, политической дискуссии и поэтического языка в России на рубеже 1810–1820-х годов.

В формате a4.pdf сохранен издательский макет.

* * *

© Новое издательство, 2022

## Введение

В этой книжке речь пойдет о поэтическом факте особого рода. Первичные сведения о стихотворении Тютчева «Огнем свободы пламенея…» (далее ОСП), которое предположительно датируется 1820 годом, сводятся к набору неутешительных констатаций. Автограф и авторизованные копии давно утрачены или вообще не существовали; текст, не предназначавшийся для распространения вне узкого семейно-дружественного круга, скорее всего, был записан одним из близких юного стихотворца и не может считаться стабильным. Более того, мы вправе полагать, что автор и не имел намерения завершить его отделку, а позднее вообще вытеснил из памяти некогда продиктованные стихи.

Современные списки ОСП не отложились ни в так называемой Тетради Алексея Шереметева (кузена Тютчева) – рукописном сборнике русской поэзии, который составлялся в 1820-х годах (ПД. Ф. 244. Оп. 8. № 38; см.: Томашевский, Тынянов 1923: 40–47; Пушкин 1999–2019 I: 527–5281[1]), ни в коллекциях тютчевских текстов, собранных Семеном Раичем (Амфитеатровым) и Иваном Гагариным в середине 1830-х годов (см.: Николаев 1989: 513–526), ни в семейном архиве (РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. № 54, 57). Что же касается двух более поздних списков (один из них под заглавием «К оде Пушкина на Вольность»), послуживших источниками для разнокачественных публикаций начиная с середины XIX века, то их местонахождение в настоящий момент неизвестно.

Вместе с тем нет основания для атетезы или переноса ОСП в раздел Dubia – совокупность косвенных данных с достаточной определенностью свидетельствует об авторстве Тютчева.

Предмет нашего интереса нуждается в кратком пояснении. ОСП, знаменующее разрыв с поэтической школой Московского университета, – самый ранний опыт Тютчева в области политической лирики, который ориентирован на вошедший в моду жанр дружески-полемического послания (хотя, как уже сказано, автор отнюдь не рассчитывал на коммуникативный эффект). Отсюда – интенсивное усвоение новой топики, что подразумевало сознательное или бессознательное амальгамирование устойчивых формул, выработанных так называемой гражданской поэзией. Для уяснения специфических особенностей этой пробы пера семнадцатилетнего поэта необходима реконструкция сплетки контекстов – идеологического, литературного и биографического (в последнем случае, за отсутствием фактических данных, неизбежен заход в область гипотез). Кроме того (last but not least), именно ОСП стало начальным звеном долгой, прерывистой и по сей день остающейся затемненной истории литературных отношений Тютчева и Пушкина.

Занимающий периферийное место в тютчевском корпусе, этот текст не входит в категорию перечитываемых. Предупреждение знаменитого филолога: «…нас не должны смущать ‹…› холодные и вялые слова, написанные ‹…› по поводу „Вольности“ Пушкина» (Берковский 1962: 20–21) – примечательно не отрицательной оценкой как таковой, но подбором характеристик, которые как раз наименее подходят к данному случаю. В этой связи не удивительно, что ОСП только однажды стало объектом научного комментария (причем предназначенного англоязычной аудитории; см.: Liberman 1993: 141–142); в литературе же о Тютчеве лишь оттачиваются определения «идейной позиции» начинающего поэта: умеренный либерал (Бухштаб 1957: 14–15; Gregg 1965: 113), адепт просвещенной монархии (Пигарев 1962: 28; Горелов 1976: 25; Dewey 2010: 45), идеолог «монархического либерализма» (Орлов О. 1981: 17), «сторонник самодержавного принципа управления Россией» (Соловей 2006: 230). В единственной работе, где политическая лирика Тютчева подвергнута подробному обследованию, ОСП бегло упомянуто в непосредственной связи с «[п]рограммным для Тютчева ‹…› желанием „растопить ‹…› вечный полюс“ монархии» – «средствами идеи, выражающей общенациональное и всемирное историческое призвание» (Толстогузов 2018: 56–57; курсив автора).


Основная часть книжки состоит из пяти глав, разделенных на параграфы; одна из них сопровождена приложением. Если в ссылках на параграф или на подстрочные примечания не указано, к какой главе они относятся, подразумевается та глава, где встретилась эта ссылка; в других случаях вводится указание на соответствующую главу.

При упоминании и цитации текстов XVIII – начала XIX века ссылки даются на источники, которые могли быть доступны Тютчеву в 1820 году.

Почтительную благодарность приносим коллегам, оказавшим помощь в этой работе, – Алине Бодровой, Никите Елисееву, Наталье Крайневой, Ксении Кумпан, Екатерине Ляминой, Вере Мильчиной, Марии Неклюдовой, Геннадию Обатнину, Кириллу Осповату, Кириллу Рогову, Александру Соболеву и Татьяне Степанищевой.

Специальная благодарность – нашему издателю Андрею Курилкину.


Светлане Лейбовой и Лине Михельсон мы обязаны неизменной поддержкой.

## Текстологическая справка

1 Огнем свободы пламенея

2 И заглушая звук цепей,

3 Проснулся в лире дух Алцея, —

4 И рабства пыль слетела с ней.

5 От лиры искры побежали

6 И вседробящею струей,

7 Как пламень Божий, ниспадали

8 На чела бледные царей.

9 Счастлив, кто гласом твердым, смелым,

10 Забыв их сан, [забыв] их трон,

11 Вещать тиранам закоснелым

12 Святые истины рожден!

13 И ты великим сим уделом,

14 О, муз питомец, награжден!

15 Воспой и силой сладкогласья

16 Разнежь, растрогай, преврати

17 Друзей холодных самовластья

18 В друзей добра и красоты!

19 Но граждан не смущай покою

20 И блеска не мрачи венца,

21 Певец! Под царскою парчою

22 Своей волшебною струною

23 Смягчай, а не тревожь сердца!


Это чтение, установленное Г. И. Чулковым, который в первый и в последний раз подверг филологической критике список ОСП из архива С. Д. Полторацкого (Тютчев 1933–1934 I: 104, 282–284; см. I. § 6), представляется наиболее приближенным к подлинному тексту или записи, сделанной со слов автора. Решительное возражение вызывает лишь название «К оде Пушкина на Вольность», воспроизведенное Чулковым по тексту первой публикации (Некрасова 1887: 129; см. I. § 2), несмотря на отсутствие каких-либо данных в пользу его аутентичности[2]. Между тем именно это название без колебаний было принято в эдиционной практике (Тютчев 1939: 29–30; Тютчев 1957: 65;

Тютчев 1966 II: 26; Тютчев 1987: 55–56; Тютчев 2002–2004 I: 286–287), в исследовательской литературе, а также библиографических справочниках (см.: Брандт 1911: 156–157; Королева, Николаев 1978: 21).

Здесь важно напомнить, что история рукописного бытования лирики знает много случаев, когда переписчик по собственному разумению восполнял отсутствовавшее в тексте заглавие или переменял авторское[3]. В дальнейшем целый ряд произвольных конъектур – ввиду присущей им объяснительной функции – перешел на страницы научных изданий, причем иногда даже без сопровождения угловыми скобками. На материале пушкинских текстов эта проблема, которую в самом общем виде поставил М. Л. Гофман (см.: Гофман М. 1922: 84–85; ср.: Винокур 1927: 42–43), получила практическое разрешение в работе Б. В. Томашевского; используя введенную им терминологию (Томашевский 1922: 174), мы полагаем, что именно таким образом условное название «К оде Пушкина на Вольность» обрело статус авторского заглавия.

С этой посылкой отчасти согласился К. В. Пигарев, едва ли не лучший знаток тютчевского наследия; тем не менее он канонизировал «[н]есколько странное» название, «дошедшее на нас» в списке, лишь на том основании, что оно «довольно точно соответствует содержанию тютчевских стихов» (Пигарев 1962: 28). Не касаясь сейчас сомнительного тезиса о «соответствии» (см. III. § 6), отметим несостоятельность подобного подхода к решению текстологического вопроса[4].

Внимательный читатель обратит внимание на то, что во всех изданиях, начиная с довоенной «Библиотеки поэта» (Тютчев 1939), текст ОСП подан с разбивкой на три неравностишные строфы (8–6–9). Однако, на наш взгляд, именно редакция Чулкова отвечает жанру и стиховой форме ОСП – нестрофического послания, написанного четырехстопным ямбом (см. IV. § 1).

И последнее замечание. Ввиду отсутствия автографа или хотя бы авторитетной копии у нас нет возможности составить текстологический паспорт ОСП; в частности, ни один из сохранившихся источников текста не может претендовать на адекватную передачу тютчевской пунктуации, которая, как давно отмечено Чулковым (см.: Тютчев 1933–1934 I: 82–83), имеет сугубо индивидуальный характер, существенно расходясь с принятыми в ту пору нормами (подробнее см.: Николаев 1979: 205–222; ср.: Matlaw 1966: 529–535).

## Глава I. Допечатная и печатная история

§ 1. По традиции, идущей от Брюсова, ОСП датируется 1820 годом (см. § 4). Основанием для этого является запись, сделанная в дневнике Михаила Погодина, совоспитанника Тютчева по Словесному отделению Московского университета, 1 ноября 1820 года: «Говорил ‹…› с Тютчевым о молодом Пушкине, об оде его „Вольность“…» (Барсуков 1888: 194; ЛН. Т. 97. Кн. II: 12).

Еще более веский аргумент в пользу такой датировки сообщают мемуары Владимира Горчакова[5], публикация которых открывает эдиционную историю ОСП.

В 1819 году, по окончании Московского учебного заведения для колонновожатых (иначе именуемого Школой или Училищем колонновожатых)[6], – двумя годами позже своего приятеля Алексея Шереметева, кузена Тютчева, и Николая Тютчева, родного брата поэта, – Горчаков начал службу в главной квартире Второй армии, располагавшейся в местечке Тульчин Подольской губернии. Назначенный квартирмейстером при штабе 16-й дивизии, которой командовал Михаил Орлов, в ноябре 1820 года он приехал в Кишинев, где сблизился с некоторыми офицерами, принадлежавшими к «Союзу благоденствия»[7], и коротко сошелся с Пушкиным (см.: Черейский 1989: 116; Эйдельман 1979: 34–40). По выходе в отставку в чине поручика (в январе 1826 года) Горчаков основал свое жительство в старой столице, запомнившей его как завсегдатая Английского клуба, знатока всех московских урочищ[8], неустанного благотворителя при весьма скромных средствах. У холостяка Горчакова сложился неширокий круг близких семейств, и только этой аудитории адресовались его устные новеллы. По воскресеньям он имел обыкновение приходить на Воздвиженку к Шереметевым (сборное место обеих породнившихся ветвей этой фамилии – графской и нетитулованной), где, по отзыву младшего его современника, «[р]ассказывал ‹…› очень хорошо и мог быть очень занимательным, особенно, когда вспоминал прошедшее, и свои сношения с Пушкиным. Любил он поспорить и выражался метко» (Шереметев С. 1891: 4).

По четвергам же Горчаков регулярно бывал в Большом Левшинском переулке у старинного и самого верного своего друга Александра Вельтмана (см.: Погодин 1871: 407; Берг 1891: 249–250; Кони 1969: 147). Выпущенный из Школы колонновожатых в 1817 году, затем тоже служивший в Бессарабии[9], Вельтман в 1830–1840-е годы снискал репутацию плодовитого литератора и отчаянного экспериментатора в самых разных прозаических жанрах. В конце 1848 года он ненадолго стал соредактором «Москвитянина», издававшегося Погодиным (см.: Барсуков XI: 51–57; Даль-Погодин 1993: 370, 372, 375), и у нас есть все основания предположить, что именно уговоры друга, на первых порах озабоченного «подновлением и одушевлением» журнала[10], побудили Горчакова снова взяться за перо[11].

Дополнительным стимулирующим фактором могло стать неизменное пристрастие Погодина к мемуарному жанру – из общего числа воспоминаний, записок и дневников, опубликованных в 1841–1855 годах во всех печатных изданиях, на долю «Москвитянина» приходилось более трети (см.: Тартаковский 1991: 153–154).

Так или иначе, зимой-весной 1850 года обширное мемуарное сочинение Горчакова увидело свет в трех книжках «Москвитянина» под варьирующимися заглавиями: в январской (№ 2) – «Выдержки из дневника об A. C. Пушкине», в февральской (№ 3) – «Выдержки из дневника. Воспоминания об A. C. Пушкине и других современниках», в апрельской (№ 7) – «Выдержки из дневника моих воспоминаний об A. C. Пушкине и других современниках». В этой последней части, повествующей среди прочего о том, как автор провел отпуск в Москве в январе-феврале 1821 года[12], обращают на себя внимание два фрагмента.

Начнем со второго.


В эти дни моего пребывания в Москве я нередко видался с прежним моим товарищем А. В. Ш., который жил в Армянском переулке в доме своего дяди, И. Н. Т…ва[13], где имел случай встречаться с сыном его Ф. Т. Его замечательные способности, несмотря на юность лет, восхищали многих, в том числе и его преподавателя Русской словесности С. Е. Раича[14], столь известного своими литературными занятиями. Впоследствии Ф. Т. оправдал похвалы и ожидания. Его произведения, писанные под небом Германии, сохраняют всю свежесть Русской речи и проникнуты неподдельным вдохновением. Пушкин один из первых заметил их достоинство. В свое время, если будет возможно, я помещу некоторые из сочинений Ф. Т…ва в моем дневнике, и в особенности те, которые случайно сохранились у меня в рукописи (Горчаков 1850. № 7: 194).


У комплиментарного отзыва о Тютчеве (в 1821 году семнадцатилетнем студенте Словесного отделения Московского университета) была своя подоплека. В статье «Русские второстепенные поэты», появившейся за несколько месяцев до публикации цитируемого фрагмента, Некрасов перепечатал двадцать четыре стихотворения Тютчева, которые увидели свет в «Современнике» в 1836–1840 годах, приписав заслугу открытия нового таланта Пушкину и его петербургским сотрудникам:


В 1836 году Пушкин основал новый журнал «Современник». ‹…› С третьего же тома в «Современнике» начали появляться стихотворения, в которых было столько оригинальности, мысли и прелести изложения, столько, одним словом, поэзии, что, казалось, только сам же издатель журнала мог быть автором их. Но под ними весьма четко выставлены были буквы «Ф. Т.»; носили они одно общее название: «Стихотворения, присланные из Германии» (Совр. 1850. № 1. Отд. VI: 56, 73).


Горчакову же, как и Погодину, важно было вписать в литературную биографию Тютчева ранний московский период и восстановить историческую справедливость по отношению к первым ценителям юного дарования. Именно в это время московские сочувственники Тютчева предпринимали усилия для его очередного возвращения в русскую поэзию: в том же № 7 «Москвитянина» появилось пять неподписанных стихотворений, сопровожденных многозначительным примечанием Погодина (с. 162): «Мы получили все эти стихотворения ‹…› от поэта, слишком известного всем любителям русской словесности. Пусть читатели порадуются вместе с нами этим звукам и отгадывают его имя».

Но вернемся к воспоминаниям Горчакова. К намерению придать тиснению «случайно сохранившиеся» у него тексты Тютчева мемуарист приступил еще до того, как объявил об этом. Двумя страницами выше, завершая пассаж о бесцензурной лирике Пушкина, возникшей «под влиянием современных умозрений, под влиянием общества разгульной молодежи», Горчаков подчеркнул, что «[в]се подобные произведения хотя и имели некоторый успех в рукописном обращении», «этот отдел его произведений у некоторых не оставался без замечаний»:


[И]ные свои отметки излагали даже стихами; из подобных стихотворений предложу одно, написанное, как мне говорили, тогда же одним поэтом-юношею. Это стихотворение как-то случайно сохранилось в моих бумагах; за верность его списка не ручаюсь, но во всяком случае нахожу его замечательным. Вот оно.

Счастлив, кто гласом твердым, смелым,
Вещать в пороках закоснелым
Святые истины рожден!
И ты великим сим уделом,
О муз любимец, награжден!
Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей неистовых пристрастья
В друзей добра и правоты!
Но граждан не смущай покоя,
Поэта не мрачи венца,
И, лиру дивную настроя,
Смягчай, а не тревожь сердца.

В этих стихах, как мне кажется, видны начатки сознания о назначении поэта, благотворность направления, а не та жгучесть, которая почасту только что разрушает, но не творит… (Горчаков 1850. № 7: 191–192).


Едва ли можно сомневаться, что тот «список», который находился в распоряжении Горчакова, восходил к его приятелю Алексею Шереметеву[15]. Между тем появившаяся в «Москвитянине» фрагментарная публикация опуса «поэта-юноши» – тринадцати заключительных стихов ОСП – оказалась настолько дефектной, что на долгое время она вообще выпала из поля зрения историков литературы[16]. Причем лишь в двух случаях можно заподозрить непроизвольные ошибки чтения (почти неизбежно сопровождающие процессы копирования и типографского набора): это замены слова на его смысловой и ритмический эквивалент – «любимец»/питомец в стихе [14] и «правоты»/красоты в стихе [18] (см. IV. § 13, 17). Пять других разночтений нельзя объяснить иначе как установкой на вытравление и переделку опасных мест. Вот их перечень.

Полностью выпущен стих [10]: Забыв их сан, [забыв] их трон; в стихе [11] вместо: тиранам закоснелым – «в пороках закоснелым»; в стихе [17] вместо: друзей холодных самовластья – «друзей неистовых пристрастья»; стих [20]: И блеска не мрачи венца – исправлен на: «Поэта не мрачи венца»; стих [21]: Певец! Под царскою парчою – исправлен на: «И, лиру дивную настроя». Остается вопрос о пропуске вполне невинного стиха [22] (Своей волшебною струною), и здесь допустимо предположить, что список Горчакова был неполным или данное место не поддавалось внятному прочтению (см. § 3–6).

Произведенная таким образом санация тютчевского текста диктовалась внешними обстоятельствами. 2 апреля 1848 года Николай I учредил негласный «Комитет для высочайшего надзора ‹…› за духом и направлением всех произведений нашего книгопечатания» (см. в том числе: Никитенко I: 311–335; сводку официальных документов см.: Гринченко 2006: 224–236); тем самым, по свидетельству барона Модеста Корфа[17], к обычной, «предупредительной», цензуре надстраивалась «взыскательная или карательная, подвергавшая своему рассмотрению только уже напечатанное» и получившая право именем государя строжайше взыскивать – как с авторов, так и с обычных цензоров – за все, что «признавалось предосудительным или противным видам правительства» (PC. 1900. № 3: 573)[18]. Одним из первых попал в передрягу благонамеренный «Москвитянин». 1 декабря 1848 года, в тот самый день, когда Вельтман призывал своего петербургского приятеля Владимира Даля не роптать на цензуру, осуществляющую «карантинные меры против нравственных эпидемий» (Даль-Вельтман 1976: 529), Александр Никитенко описал в дневнике историю высочайшего нарекания, объявленного Далю за опубликованный в «Москвитянине» (1848. № 10) рассказ «Ворожейка» (см.: Никитенко I: 312–313); выговор, и тоже «по высочайшему повелению», через десять дней получил цензор журнала Василий Пешков (см.: Даль-Погодин 1993: 382–383).

В этой связи оговорка мемуариста о ненадежности публикуемого «списка» может выглядеть как намек для искушенных читателей, и, по-видимому, сам Горчаков, некогда взявшийся сглаживать пушкинский стих[19], обработал фрагмент ОСП для прохождения через цензуру. Стоит также заметить, что третья часть мемуаров Горчакова готовилась к печати в атмосфере усугубляющегося разлада между соредакторами «Москвитянина»: 5 февраля 1850 года Погодин «[п]олучил письмо от Вельтмана: лучше разойтись вместо споров», 9 февраля он записал в дневнике об «ультиматуме Вельтману» (Барсуков XI: 52), а спустя три недели, 3 марта, издатель «Москвитянина» уже согласовал предварительные «условия» с Александром Островским и Львом Меем, приглашенными на смену Вельтману (см.: Письма к Островскому 1932: 418; Лакшин 1982: 135–136)[20].

4 марта Погодин просил Островского срочно прислать рукопись «Банкрута» для набора в мартовской (№ 6) книжке (Письма к Островскому 1932: 419), и в тот же день в его дневнике сделана запись, которая, возможно, имела какое-то касательство к процессу редактирования «Выдержек из дневника моих воспоминаний…», появившихся в следующей книжке (цензурное разрешение – 31 марта): «Новая досада от Горчакова, который несет другое, чем Вельтман. Чорт их разберет. А мне просто мочи нет» (Барсуков XI: 52).

Мы не располагаем сведениями о какой-либо реакции автора на несанкционированную публикацию тринадцати стихов ОСП. Спустя год с небольшим, 7 июля 1851 года, Тютчев увиделся с Горчаковым в доме сестры и зятя, Дарьи и Николая Сушковых (см.: Снегирев 1904–1905 I 484)[21], но крайне сомнительно, чтобы в этот день или при других встречах (см., например: Там же II: 152) они входили в объяснения. Именно в начале 1850-х годов Сушков начал готовить «полное собрание стихотворений» Тютчева, о чем он вскоре объявил в печати (Сушков 1852: 201)[22], но, судя по имеющимся данным (см.: Николаев 1983: 39–42), в его тетради отсутствовала копия ОСП (или его фрагмента), которую мог бы предоставить приятельствовавший с ним Владимир Горчаков[23].

Архив Горчакова, где «случайно» сохранялись «рукописи» (копии?) тютчевских «сочинений», исчез, по-видимому, безвозвратно; лишь некоторые книжные раритеты из его коллекции в годы революции попали на книжный рынок (см.: Шереметев П. 1931: 58).


§ 2. Приобщение ОСП корпусу тютчевской лирики произошло в 1887 году. Незадолго до того литератор и общественный деятель Е. С. Некрасова (активно сотрудничавшая со многими журналами) начала обследовать переданную в Румянцевский музей большую часть архива знаменитого библиографа и библиофила Сергея Полторацкого. Оповещенный о первой ее находке М. И. Семевский, издатель «Русской старины», писал Некрасовой 9 января 1886 года: «С нетерпением жду стишок Пушкина из бумаг Полторацкого. Пожалуйста, поспешите прислать…» (РГБ. Ф. 196. Картон 20. № 33. Л. 19). Этот сюжет, однако, не получил развития. Через несколько месяцев Семевский надолго уехал в Висбаден, откуда 24 ноября 1886 года уведомлял свою московскую корреспондентку:


Если обождете моего возвращения в СПб. весною, то я, пересмотрев Ваши выписки из бумаг С. Д. Полторацкого, готов буду, вероятно, напечатать значительную их часть. ‹…› Но имейте в виду, что все таковые выписки необходимо помещать – справясь, ну по меньшей мере в «Р‹усской› С‹тарине›» и «Р‹усском› Архиве», – не были ли уже напечатаны (Там же. Л. 29–29 об.).


От источниковедческих розысков Некрасова уклонилась. 12 мая 1887 года А. Н. Писарева, секретарь редакции «Русской старины», сообщила ей о решении Семевского (еще не вернувшегося из-за границы) опубликовать собранные ею материалы поскольку, «…наряду с пьесами, давно известными в печати (таковы письма императрицы Елизаветы Алексеевны, басни Дениса Давыдова и пр.), – есть несколько пьес – интересных» (Там же. № 18. Л. 8).

В октябрьском и ноябрьском номерах «Русской старины» за 1887 год увидели свет две подборки разнородных и разнокачественных текстов; все они, расположенные в произвольном порядке, были напечатаны по копиям, которые Некрасова обнаружила в бумагах Полторацкого[24].

Редактируя поступившую от Некрасовой рукопись и ее предисловие, Семевский сделал серьезную археографическую ошибку. Заглавие, предложенное публикатором: «Альбом первой половины XIX столетия, собранный из бумаг С. Д. Полторацкого» (ПД. Ф. 265. Оп. 1. № 36. Л. 356), – получило теперь такой вид: «Альбом С. Д. Полторацкого, 1820–1852» (Некрасова 1887: 127). Тем самым издатель ввел в оборот фиктивный источник, существование которого опровергалось в дошедшей до печати фразе из предисловия: «…бумаги ‹Полторацкого› представляют весьма любопытный материал, который, по своей отрывочности, пригоден для составления литературного альбома первой половины нынешнего столетия» (Там же: 127–128; курсив автора).


В состав первой подборки вошло четырнадцать текстов (один – ненумерованный), и в их числе ОСП:

К оде Пушкина: «На вольность»

Огнем свободы пламенея
И заглушая звук цепей,
Проснулся в лире дух Алцея
И рабства пыль слетела с ней.
От лиры искры побежали
И вседрожащею струей —
Как пламень Божий – ниспадали
На чела бледные…
Счастлив, кто гласом твердым, смелым,
Забыв их сан, их трон ‹sic!›
Вещать…
Святые истины рожден!
И ты великим сим уделом,
О, муз – питомец, – награжден? ‹sic!›
Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей холодных самовластья
В друзей добра и красоты!
Но граждан не смущай покою
И блеска не мрачи венца,
Певец! под царскою парчею
Смягчай, а не тревожь сердца.

Ф. И. Тютчев (Там же: 129)

К сожалению, поскольку в материалах архива «Русской старины», документирующих этот эпизод (ПД. Ф. 265. Оп. 1. № 36. Л. 356–377), не сохранился именно тот лист, на котором был воспроизведен текст ОСП, а в архиве Некрасовой не отложились сделанная ею копия со списка Полторацкого и даже оттиски данной публикации (см.: РГБ. Ф. 196. Картон 5. № 3–4; Картон 6. № 49; Картон 26. № 6), мы имеем перед собой лишь конечный результат редакторской правки.

Здесь надо напомнить о цензурной политике того времени. Хотя согласно закону о печати 1865 года и дополнявшим его правительственным актам столичные периодические издания освобождались от предварительной цензуры, они подлежали строгому контролю накануне выхода журнального или газетного номера (см.: Патрушева 2011: 15; Патрушева 2013: 138). Как вспоминал Семевский, каждая набранная книжка «Русской старины» посылалась в Петербургский цензурный комитет на четверо суток, в течение которых «…она проходит через всевозможные испытания, а ее редактор испытывает душевно-нравственные муки…» (Тимощук 1895: 120).

Ввиду таких обстоятельств Семевский нередко сам исполнял функцию цензора (см.: Симина 1964: 201–202; Порох В. 1999: 224, 246 и др.), и тексты, вошедшие в первую подборку «Альбома С. Д. Полторацкого», также подверглись его вмешательству. Из представленной Некрасовой рукописи издатель «Русской старины» исключил биографическую заметку о Кюхельбекере, стихотворение декабриста Николая Оржицкого «Прощание гусара»[25], послание Владимира Раевского «Друзьям» и анонимную переделку «Черной шали»; кроме того, произведя многочисленные вычерки, он адаптировал для печати «Певца в темнице» того же Раевского и «Четыре нации» Александра Полежаева (ПД. Ф. 265. Оп. 1. № 36. Л. 362 об. – 373).

Что же касается качества воспроизведенного текста ОСП, то прежде всего отметим появление названия, выставленного на списке Полторацкого, чему несомненно способствовала недавняя легализация заглавия пушкинской оды (см.: Пушкин 1880–1881 V: 532), и восстановление стиха [17]: друзей холодных самовластья. Эпитет «вседрожащею» (вместо вседробящею) в стихе [6] – ошибочное чтение (см. IV. § 6); пропуск же стиха [22] (Своей волшебною струною), позднее обнаруженного в тексте этого списка (см. § 6), остается загадкой.

Только два места были заменены рядами точек: слово царей в стихе [8] (впрочем, его подсказывала схема рифмовки и весь контекст стихов [5–8]) и два слова в стихе [11]: тиранам закоснелым. Первую из этих купюр могла сделать сама Некрасова – подобно тому, как она исключила слово «царей» в стихе Полежаева: «И вера! щит… стальной…» (ПД. Ф. 265. Оп. 1. № 36. Л. 362 об.; Некрасова 1887: 134)[26]; вторая, скорее всего, принадлежит издателю «Русской старины».


§ 3. Как впоследствии установил Чулков, копия ОСП, обнаруженная Некрасовой, находилась в переплетенной тетради Полторацкого, на которой была сделана владельческая надпись: «Рукописные стихотворения (Найдено 18/30 июня 1846)» (см. § 6). Каково же происхождение этой копии?

Прежде всего напрашивается предположение, что Горчаков, московский приятель Полторацкого (см. примеч. 19), сам предоставил ему текст, восходивший к списку Шереметева.

Кроме того, обращает на себя внимание фигура Петра Колошина. Давний друг и сочлен трех старших сыновей генерала Муравьева (Александра, Николая и Михаила) по кружку «Священная артель», Колошин осенью 1817 года начал преподавать в Школе колонновожатых и через год сменил Михаила Муравьева в должности помощника начальника. Принятый домашним образом на половине Шереметевых (см.: Письма к Муравьеву 1975: 125, 152), он завязал доверительные, полуконспиративные отношения с Алексеем Шереметевым (см. II. § 4) и вполне мог стать обладателем списка ОСП в 1821–1822 годах, когда этот текст получил хождение в семейно-дружеском кругу (см. § 1). Как теперь выяснено (см.: Рогов 1997: 529–530), летом 1822 года Колошин, к тому времени уже дебютировавший как поэт[27], вошел в неформальное литературное общество, председателем которого стал Раич, а одним из деятельных участников – Полторацкий, в 1820-м поступивший в Школу колонновожатых и смолоду энергично собиравший книги и рукописи[28]. Не исключено, что именно через посредство Колошина, «восхищавшегося» его «переводами из Шиллеровых Трагедий»[29], Полторацкий стал владельцем копии ОСП.

Таким образом, прочерчиваются две возможные цепочки: Шереметев – Горчаков – Полторацкий; Шереметев – Колошин – Полторацкий. Первая замкнулась не позже середины 1840-х годов; что касается второй, то передача списка могла произойти либо до весны 1823-го (отъезд Полторацкого и Колошина из Москвы), либо в два следующих десятилетия, в течение которых они поддерживали дружеские отношения (см.: Вейс 1962: 290–295).

Мы не располагаем данными о том, распространял ли Полторацкий копию ОСП в кругу своих знакомых. Некогда было высказано предположение о знакомстве Герцена с этим текстом по одному из «нелегальных списков» (Герцен 1959: 533, коммент.), однако оно осталось не верифицированным. Косвенным свидетельством в пользу того, что ни создатель Вольной печати, ни его ближайший друг-сотрудник (тайным корреспондентом которых был Полторацкий; см.: Эйдельман 1966: 38–47, 260–261) не держали в руках текст ОСП, служит изданный Огаревым сборник «Потаенная русская литература XIX столетия» (Лондон. 1861. Ч. I: Стихотворения). Здесь впервые анонимно опубликованы два ранних шутливых стихотворения Тютчева: «Насилу добрый гений твой…» (послание к Алексею Шереметеву) и «Не дай нам духу празднословья…», – гораздо менее отвечавшие общему направлению сборника, нежели отсутствовавшее в нем ОСП.

Контакты Тютчева и Полторацкого довольно скупо освещены в источниках: неизвестно даже, сошлись ли они знакомством до отъезда поэта в Мюнхен (в июне 1822 года) или уже по возвращении его в Россию (в сентябре 1844-го). Встречаться они могли в Петербурге во второй половине 1840-х годов[30], а первая твердо установленная дата – 13 ноября 1849 года, когда Тютчев получил от Полторацкого десять экземпляров литографированного портрета Чаадаева для дальнейшего распространения. Рассказывая об этом эпизоде в письме Вяземскому от 24 ноября, Эрнестина Тютчева шутливо именует Полторацкого «беднягой» («ce pauvre Mr Poltoratski») (Вяземский-Тютчева 2018: 104)[31]. Отношения продолжались и в дальнейшем[32], но только после того, как в 1857 году Полторацкий поселился во флигеле дома у Старого Пимена и стал завсегдатаем у Сушковых[33], он получил прямой доступ к рукописям Тютчева. 16 января 1858 года его запрашивала Дарья Сушкова:


Ne m’avez-vous pas repris les anciens manuscrits de mon frère Théodore, cher voisin? Je ne les retrouve pas, et me rappelle les avoir prêtés à quelqu’un dans le cabinet de mon mari – mais à qui, voilà ce qui m’échappe. [Не Вы ли снова взяли у меня старые рукописи моего брата Федора, любезный сосед? не нахожу их у себя; помнится, в кабинете мужа я кому-то давала их для прочтения, – но вот кому, никак не соображу] (РнБ. Ф. 603. № 194. л. 1; ср.: ЛН. Т. 97/2: 293)[34].


§ 4. Публикация ОСП не привлекала к себе интереса вплоть до начала XX века. Осенью 1898 года Брюсов опубликовал статью, где в перечне стихотворений, ранее не входивших ни в одно из посмертных собраний Тютчева, ОСП упомянуто не было (Брюсов 1898: 249–254). Именно в это время Брюсов стал активным сотрудником Петра Бартенева в работе над новым изданием Тютчева (Тютчев 1899), в состав которого даже не планировалось включение ОСП (см.: Брюсов 2019: 32–35). В 1900 году иждивением Ивана и Дарьи Тютчевых, сына и дочери поэта, в Петербурге увидел свет капитальный волюм «Сочинения Федора Ивановича Тютчева», подготовленный – в том числе и по рукописям из семейного архива – библиографом А. А. Флоридовым. Последний уведомлял публику:


В настоящее издание, по возможности, собраны все когда-либо появившиеся в печати стихотворения поэта, а также присоединены и найденные в его бумагах, но до сих пор в печати не появлявшиеся, за исключением мелких стихотворений и отрывков (Тютчев 1900: 617).


Поскольку недавняя публикация Некрасовой не могла пройти мимо внимания детей Тютчева и Флоридова, остается полагать, что ОСП было причислено ими к разряду малозначащих «мелких стихотворений» или воспроизведение этого текста с цензурными купюрами они сочли невозможным (неуместным). Отозвавшись на «Сочинения» пространной статьей (которую в частном письме назвал «маленькой биографией Ф. Тютчева» и «лучшей» из своих статей, напечатанных к тому времени в «Русском архиве» [ЛН. Т. 98. Кн. 1: 404]), Брюсов высказал существенные претензии по части текстологии, но вместе с тем констатировал: «[п]олнота собрания, по-видимому, достигнута» (Брюсов 1900: 415).

В 1902 году В. В. Каллаш, составитель первого свода поэтической пушкинианы, перепечатал ОСП по тексту, опубликованному в «Русской старине», и под тем же заголовком. Несмотря на его утверждение (сформулированное с удручающей небрежностью): «Проверено по рукописи Румянцевского музея, в которой пропуски (неудобное для печати) восстановлены» (Каллаш 1902: 44, примеч. 2), – не только обе купюры, сделанные в 1887 году остались на своем месте («На чела бледные…» в стихе [8]; «Вещать…» в стихе [11]), – но к ним добавилась еще одна: из стиха [21] было удалено слово царскою – «Певец под… парчою» (Каллаш 1902: 44–45).

В 1903 году, в связи со столетним юбилеем Тютчева (см.: Благой 1923б: 99; Королева, Николаев 1978: 74–75; Лавров 2008: 422–431)[35], в ученых кругах распространилось известие, что дети Тютчева предпринимают «новое издание стихотворений» своего отца[36], но по ряду причин оно не состоялось (см.: Брандт 1911: 145). Весной 1903 года в третьем томе альманаха «Северные цветы», выходившего под редакцией Брюсова, корпус тютчевской лирики был пополнен благодаря привлечению неизвестных ранее источников; эту публикацию осуществил поэт, критик и филолог В. Ф. Саводник (знакомец Брюсова со времени их совместной учебы в Московском университете), который снабдил ее довольно подробными сопроводительными примечаниями[37]. Лишь в одном случае Саводник уклонился от пояснений. Упомянув в ряду лакун петербургского собрания уже напечатанное в 1887 году «послание Тютчева к Пушкину по поводу оды „На вольность“», он воспроизвел текст ОСП с намеренно глухой ссылкой: «Мы печатаем здесь это послание по одному старинному списку»:

# Примечания

1

Список условных сокращений и литературы см. в конце книги.

2

Показательно, что второй из известных нам списков ОСП опубликован без названия (см. I. § 4).

3

Колоритный эпизод, связанный с циркуляцией пушкинского стихотворения «Дориде» под другим названием, приводит Владимир Горчаков, первый публикатор фрагмента ОСП (см. I. § 1), характеризуя «общую страсть» «к альбомам и списыванию стихов» в 1820–1821 годах (Горчаков 1850. № 7: 189–191; подробнее см.: Пушкин 1999–2020 II/1: 552–554, 562–563 и др.). На более широком материале вопрос об аутентичности «установившихся в нашей практике» названий рассматривается в работе: Рейсер 1978: 64–69.

4

Впрочем, этот вопрос никогда не обсуждался – даже в специальной работе, посвященной тютчевским заголовкам (см.: Орлицкий 2003: 103–119).

5

Краткие сводки биографических данных о нем см.: Шереметев С. 1891; Пушкин 1926: 235–236.

6

Это учебное заведение, которое в 1816–1823 годах возглавлял и содержал на своем иждивении генерал-майор Николай Муравьев (старший) для подготовки офицеров по квартирмейстерской части, было «в большой моде, и много молодых людей из лучшего московского общества там воспитывалось» (Свербеев 2014: 107). Здесь и далее все данные, относящиеся к его истории, приводятся по: Глиноецкий 1883: 298–306, 411–418. См. также воспоминания об Училище выпускника 1819 года: Басаргин 1988: 305–327.

7

Сам он не был формальным членом Союза и к следствию по делу 14 декабря не привлекался. В показаниях, данных 27 декабря 1825 года, подполковник Квартирмейстерской части Николай Комаров, упомянув Горчакова как человека «невоздержанного в суждениях своих», вместе с тем «удостоверил», что при встречах с ним в Москве в начале 1821 года, тот не произнес «ни одного слова», «противного долгу, при нынешних обстоятельствах» (ВД XX: 401). Впрочем, согласно позднейшему признанию Горчакова, он был спасен «от многого» (Шереметев П. 1931: 56).

8

См. в письме Александра Булгакова, старожила и патриота «белокаменной», брату Константину в Петербург от 26 октября 1831 года: «[Н]екто Горчаков, малый весьма умный и прекраснейших правил. Он везде рыскает и знает, что делается в низших классах и на улицах…» (РА. 1902. № 1: 113).

9

Этому периоду посвящены его «Воспоминания о Бессарабии» – важный источник для биографии Пушкина. Анонимная публикация фрагмента: Совр. 1837. Т. VII: 226–229; в более полном виде см.: ПВС I: 272–284, 497–498.

10

Из письма Владимиру Далю от 1 декабря 1848 года (Даль-Вельтман 1976: 529). Ср. запись в дневнике И. М. Снегирева от 27 ноября 1848 года: «Вельтман просил меня участвовать в „Москвитянине“ с обещанием платить за статьи…» (Снегирев 1904–1905 I: 422).

11

Из поэтических опытов Горчакова, какое-то время хранившихся в семье Бориса Шереметева, внука тютчевского кузена (см.: Шереметев С. 1891: 10), в печати известны лишь сатирические куплеты с заголовком из Библии (1 Кор. 4, 20): «Не в словеси‹,› а силе» («Набравшись Клим ученых бредней…»; помета: «12. XII.1830»), опубликованные в альманахе «Сиротка» (М., 1831: 202–205). (Вкладчиками в этот альманах, анонимно изданный Раичем «в пользу заведения призрения бедных сирот», были, среди многих прочих, Пушкин, Баратынский и Тютчев.) В альбоме снискавшей общее поклонение певицы Полины (Прасковьи) Бартеневой записано стихотворение Горчакова, помеченное 24 марта 1832 года: «…Ваш голос – голос примиренья / Небес прогневанных с Землей; / Как звук отрадный Утешенья, / Он сердцу чистому родной!..» (Лозинский 1932: 98; ср.: Вацуро 1979: 38); в альбоме Юрия Бартенева – его восьмистишие «Листок заветный, сохрани…», датированное 31 декабря 1850 года (Модзалевский 1910: 205). Прозаический дебют Горчакова – «Изба. Рассказ, посвященный воспоминанию Яузских ворот» (отд. изд.: М., 1852; анонимные рецензии см.: ОЗ. 1852. № 5. Отд. V: 29–30; Москв. 1852. Т. II. № 8. Отд. V: 97–105). По свидетельству близкого к нему литератора, огорченного «нападками на эту безделку», «у Горчакова, вместо ответа на все критики, готовы два новых романа» (Сушков 1854: 343, примеч.), но в свет они не вышли.

12

Он выехал из Кишинева «в конце декабря» 1820 года вместе с Михаилом Орловым, направлявшимся на Московский съезд «Союза благоденствия», а вернулся туда «в первых числах марта» 1821-го (Горчаков 1850. № 2: 181; № 7: 195).

13

В 1816 году в доме Тютчевых в Армянском переулке (ныне № 11) поселились овдовевшая к тому времени Надежда Шереметева, родная сестра Ивана Тютчева, и ее дети – Алексей, Пелагея и Анастасия (Илясова 1984: 124; Летопись I: 25). Алексей Шереметев, с осени 1817 года служивший в Петербурге (сначала вместе с Николаем Тютчевым – в свите е.и.в. по квартирмейстерской части, затем, с февраля 1819 года по декабрь 1821-го, – в лейб-гвардии Конной артиллерии), часто наведывался в Москву.

14

Семен Раич стал домашним учителем Тютчева около 1813 года (см.: Раич 1913: 24); с течением времени отношения «пестуна» и его воспитанника переросли в дружеские (см. II. § 1).

15

За время, проведенное Горчаковым в Москве (см. примеч. 8), он вряд ли успел коротко сойтись с самим автором.

16

Впервые на эту публикацию указал Г. И. Чулков (см.: Тютчев 1933–1934 I: 284). В наиболее авторитетных сводах мемуаров о Пушкине, где перепечатаны тексты Горчакова, этот фрагмент ОСП не был идентифицирован (см.: Цявловский 1931: 163, 226; ΠВС I: 259, 497).

17

Корф, один из инициаторов создания этого Комитета, являлся его постоянным членом и последним председателем.

18

Разумеется, в литературном мире было хорошо известно о существовании этого комитета и его членах. В конце 1854 года, намереваясь приступить к печатанию второй части «Записок» С. П. Жихарева, Погодин – до отсылки рукописи в цензуру – попросил барона Корфа ознакомиться с ней приватным образом. Тот сделал карандашные отметки против «некоторых мест», но отказался дать даже неформальное «разрешение», поскольку «не имеет никакого отношения к цензуре, а Комитет 2-го апреля есть учреждение негласное» (Барсуков XIII: 230).

19

По свидетельству Горчакова, записанному Сергеем Полторацким 5 июня 1849 года, прочитав в Кишиневе черновик стихотворения «Наполеон» («Чудесный жребий совершился…»), он забраковал строку «В Москве не царь, В Москве Россия…», предложив взамен: «В Москве наш царь, в Москве Россия» (Эйдельман 1979: 39; см.: Пушкин 1999–2019 II/2: 258, 656).

20

К тому времени и у московских литераторов накопилось немало претензий к редакторской и авторской манере Вельтмана. См. письма Михаила Дмитриева Погодину от 14 декабря 1849 года (Дмитриев М. 1998: 599, коммент.) и Федору Миллеру от 14 апреля 1850-го (PC. 1899. № 10: 202–203).

21

Их дом у Старого Пимена славился исконным московским гостеприимством. 30 ноября 1854 года Тютчев писал жене: «Le salon Сушков, s'il n'est pas le premier de l'Europe, en est, certainement, un des plus peuplés». Ср. в письме Сушкова своей племяннице Евдокии Ростопчиной от июля 1858 года: «Ты знаешь, что я средний, полон терпимости, со всеми знаюсь, все из всех у нас бывают» (Некрасова 1885: 706; курсив автора).

22

Это намерение не осуществилось, но собранные Сушковым материалы были использованы редакторами сборника «Стихотворения Ф. Тютчева» (СПб., 1854), изданного кругом «Современника» (см.: Пигарев 1935: 376–379; Николаев 1983: 39–42).

23

В примечании к своей статье, посвященной Горчакову (см. примеч. 7), Сушков довольно снисходительно упомянул о его мемуарах, где впервые увидели свет тринадцать стихов ОСП.

24

В письме Некрасовой от 12 ноября 1887 года, касавшемся их финансовых расчетов, Писарева ядовито резюмировала, что редакция «Русской старины» получила «копию сырого материала» «без малейших примечаний» (РГБ. Ф. 196. Картон 20. № 18. Л. 13).

25

Оно было опубликовано за семьдесят лет до того (СО. 1819. Ч. LVIII. № 51: 223–224).

26

В то время стихи 3–4 пушкинской оды: «Где ты, где ты, гроза царей, / Свободы грозная певица?» – еще печатались с купюрой: «Где ты, где ты, – / Свободы грозная певица?» (Пушкин 1880–1881 V: 532).

27

Сводку биографических данных о нем см.: Ильин-Томич 1994: 27–28.

28

Уже в 1821 году он имел список оды «Вольность» (см.: Кунин 1979: 279–282; Пушкин 1999–2019 II/1: 381–382). Нелишне напомнить, что Полторацкому принадлежат первые печатные упоминания о Пушкине и Тютчеве в зарубежной прессе – в 1822 году об авторе оды «Вольность» (Revue encyclopédique. T. XVI. Cahier 46: 119–120; ср.: Цявловский 1991: 324), в 1824-м – о переводчике стихотворения Ламартина «Одиночество» (Ibid. Т. XXII. Cahier 64: 136–137; ср.: Lane 1987: 97).

29

Из письма Полторацкого своей матери от 5 июля 1822 года (Рогов 1997: 530).

30

Записи из архива Полторацкого, документирующие его пребывание в столице в этот период, опубликованы весьма выборочно (см.: Вейс 1962: 293–295; Крамер 1996: 116–117).

31

Подробнее см. в цитированном письме: Вяземский-Тютчева 2018: 104–105, 477, примеч. 7; ср.: Вяземский 1878–1896 VIII: 286; Ильин-Томич 2010: 41–42, 52–53.

32

18 июня 1851 году Тютчев писал жене из Москвы о том, что лежит больной и тоскует (см.: летопись II: 121), но тем не менее он увиделся с Полторацким, который в тот же день сделал две отрывочные записи на разных листках: «Тютчев (Фед‹ор› Ив‹анович›) ничего не знает о Тютчевой (Ел‹ене›), русской писательнице. Москва, понед‹ельник›, 18 июня 1851» (РГБ. Ф. 233. Картон 49. № 25. л. 4); «Федор Ив‹анович› Тютчев (сам поэт и писатель) сказывал мне сегодня, что он ничего не знает об этой писательнице [Елене Тютчевой]. Москва, понед‹ельник›, 18 июня 1851» (Там же. Картон 60. № 15. л. 34). Сведениями о Елене Тютчевой (см.: Голицын 1889: 252) мы тоже не располагаем.

33

См. в письме Ростопчиной Сушкову от 27 мая 1858 года: «Ваши петербургские гости должны быть с вами около этой поры, т. е. сам Федор Иванович. Буде так, передайте ему мое сердечное рукопожатье… Таковое же – Полторацкому» (Некрасова 1885: 678). Ср.: Снегирев 1904–1905 II: 77.

34

Здесь кстати будет заметить, что в бумагах Полторацкого сохранился список тютчевского стихотворения «D’une fille du Nord, chétive et languissante…» с пометой (тоже по-французски), которая служит единственным основанием для датировки этого текста мартом 1858 года (Тютчев 1966 II: 419–420).

35

См., в частности: «Никогда – ни во время расцвета своего таланта ‹…› ни тотчас после смерти – Тютчев не пользовался такой славой, как теперь ‹… ›. [З]везда Тютчева заблистала вновь необыкновенно ярко ‹… ›. В летаргии долго лежал Тютчев; теперь он ожил и живет» (РВед. 1903. 23 ноября. № 322: 2).

36

Из письма профессора Московского университета Р. Ф. Брандта Ивану Тютчеву от 19 февраля 1904 года, в котором, основываясь только на печатном материале, он высказал целый ряд существенных текстологических и комментаторских замечаний к изданию: Тютчев 1900 (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 530–533).

37

Весной 1902 года С. А. Поляков, владелец московского издательства «Скорпион», уведомил Брюсова о возможности получить «неизд‹анные› стихотворения Тютчева» от С. П. Дягилева (ЛН. Т. 98. Кн. 2: 51), однако ни публикация Саводника, ни предисловие к третьему тому альманаха не содержат никаких указаний на посредничество этих лиц.