Геннадий Айги
Собрание сочинений в 7 томах (2009). Том 4. Тетрадь Вероники

Выражаем искреннюю благодарность

Германскому ПЕН-Центру,

Творческой программе ДААД (Германия),

Шведской Королевской Академии

и всем, кто принял участие в финансировании

настоящего издания

Составление Галины Айги и Александра Макарова-Кроткова

Художник Андрей Бондаренко

На фронтисписе – портрет Геннадия Айги работы Николая Дронникова

© Галина Айги, 2009

© Вступительная статья. Владимир Новиков, 2009

© Графика. Николай Дронников, 2009

© Оформление. Андрей Бондаренко, 2009

тетрадь вероники
1957–1988

от автора

Впервые эта книга была опубликована в 1984 году: двуязычное ее издание (на французском в переводе Леона Робеля и на русском) появилось в парижском издательстве “Нуво Коммерс” с цветными рисунками Владимира Яковлева.

Подробнее о “Тетради” я написал в предисловии к английскому изданию. Книгу продолжают переводить в европейских странах (есть и повторные издания – в Германии и Польше), отдельные стихотворения появились на иврите, японском и персидском.

В России “Тетрадь Вероники” публикуется впервые, к тому же это – наиболее полное из всех изданий.

|14 января 1996|

г. а.

к англоязычному читателю

Он не мог видеть ее личико

затуманенным.

Ч. Д.

Моя дочь сейчас в деревне. Я пишу – и слышу ее далекий, давний голос (ночь, мы едем в поезде, дочери не спится, ей уже четыре года, глядя в окно, она тихо напевает импровизированную песенку: “Луна – моя мама, я лечу на небо, она меня накормит”).

И странно говорить мне сейчас не о ней, а “по ее поводу”. Странно переключиться “в писательство”, я делаю это, постепенно настраиваясь – прежде всего – на читателей страны, давшей человечеству, любовью Диккенса, целый “дочерний” мир.

Я всегда хотел иметь дочь. “Она, будущая”, мерещилась мне даже в юном возрасте. Думаю, что это лишь отчасти объясняется бессознательным бунтом против “культа сыновей” в народе, в котором я вырос, – с детства отталкивало меня мужланство (скажем, хемингуэйистского типа) и тянула к себе неопределимо-“священная” женственность… – может быть, это и было моим первым восприятием некой “природной поэзии”.

Мое поколение выросло без отцов. Достаточно сказать, что в деревне, в которой я рос, было 200 дворов, а с войны не вернулось более двухсот мужчин (часть вернувшихся стала ядром, – я это свидетельствую, – колхозной и сельсоветовской мафии, – их насилие и жестокость совершались именно по отношению к бедной женственности, теплившейся – словно уже в далекой истории).

Появление дочери было для меня, прежде всего, обновлением женскости и женственности в моем роду (и случилось это, когда родовые корни, – словно все еще, где-то, огненно-горящие, – все более воспламенялись во мне самом).

Скажу еще более определенно. Рождение дочери я воспринял как возвращение, воскресение моей матери. Моя мать, умершая рано, до сих пор видится мне как некое святое свечение, видится в жизни, которая, страшною мощью огромного Антиподного Народоподобия, была превращена чуть ли не в “естественный” ад.

Для меня и “народ” – это просто моя мать и ее страдания. И этот “другой народ” (истинный, а не антиподный) остался, в конце концов, лишь в снах-как-в-снегах (“Все дальше в снега”… – это название моей последней книги).

И еще, – я давно задумывался над тем, почему в мировом искусстве существуют даже каноны материнства, а чувство отцовства в литературе означает, как правило, лишь “отцовский инстинкт”.

И в “Тетради” моей дочери я попытался утвердить принципиальное “патеринство” (есть в европейской поэзии немного произведений, где выражено “патеринское” чувство, но – увы – как посмертное оплакивание… – одно из самых ранних из них, пожалуй, – это цикл “Тренов” – “Плачей” польского поэта XVI века Яна Кохановского, посвященных памяти его дочери Урсулы).

В этой английской книге впервые публикуется небольшая группа стихотворений, не успевших войти в первое издание “Тетради”.

Это – стихи о “периоде сходств”. Я убежден (есть такое мое небольшое “открытие”), что дети, начиная с первых недель жизни и приблизительно до трех лет, переживают, претерпевают, переносят в себе и на себе моменты, дни и недели их сходства и сходств с “сонмом” живых и “ушедших” родственников. Младенцы (вернее, какие-то “силы” в них) как бы мучительно ищут и – в конце концов – находят именно свой “постоянный”, – на будущее, – облик.

Там, где люди не уважают людей, они вполне любят детей (эти “цветы жизни”, – по Максиму Горькому). Уважение же к детям, сознательное уважение к ним, обязательно требует определенного духовно-религиозного уровня (говорю это без каких-либо объяснительных оговорок).

Сознание этого я тоже хотел выразить в “Тетради Вероники”. Кое-где в этой книге сказалось мое памятование об одном из “пунктов” учения Сведенборга о человеке, который сотворен “незаконченным” и “несовершенным” для того, чтобы над ним, в дальнейшем, могло работать То, о Чем лучше молчать (особенно в наше, столь разумное время).

Наблюдая детей в возрасте моей дочери из ее “Тетради”, я удивляюсь теперь, как я мог увидеть столь многое за первые шесть месяцев жизни Вероники.

Однако это было. И ныне, когда существует уже десяток переводов “Тетради”, я снова благодарю мою дочь за ее и “мою” книгу – самую счастливую во всей моей “творческой жизни”.

|14 июля 1989|

москва

посвящение

белеют снега
без меня перечти уже взрослой
о ты моя айкакая
(это слово твое в твоем доме второе)
тьмой головы ныне ширится
тьма без умов нашей бедной Земли
книжечку эту и снова
белеют снега

|14 ноября 1983|

вместо предисловия

[дочери]

Ты еще не говоришь словами. Ты выражаешься – лицом, улыбкой, лепетом, “новорождающимися” (еще не заученными) движениями, – и это часто напоминает предрабочее состояние в занятиях поэзией (многим известна эта “содержащая нечто” тишина и некий “гул”, их неоформленность в интонации и собственная ищущая сила; пробелы в ритме и напряженность пауз, более содержательных, чем некоторый “смысл”), – словом, ты – творишь, не “договаривая”… – и я, по мере возможности, старался записать из этого “недоговоренного” кое-что, подсказанное, в сущности, тобой.

И книжечка эта сознательно посвящена твоему “бессловесному” (но – творящему, – как я уже сказал) периоду.

Потом – поговорим словами (но это уже будет иное).

Тебе – дарят. Любовь. Игрушки. Мою любовь – ты знаешь. “Игрушки”? В их качестве, включаю в твою книжечку несколько давних моих багателей.

Иногда я пою тебе (плохо). Как спели бы тебе твои прабабки и прадеды с отцовской стороны. Пусть дойдут до тебя некоторые из их песен – в вариациях твоего отца. Включаю в книжечку и две мои юношеские сказки. Мог ли я тогда вообразить, что, через четверть века, у меня родится – такая дочь.

|14 июля 1983|

два эпиграфа

Вероника, ты обязательна…

Леонид Лавров

…И
Волосы Вероники, даже здесь – я заплетал,
расплетал,
я заплетаю, расплетаю,
я заплетаю.

Пауль Целан

пролог: пение-патерия

Если мы это нарушим, пусть

в Волге утонет хмель,

а железо всплывет.

Из булгаро-русского договора 985 года

если
пройду для тебя
то хмель потонет
в-любви-как-в-море
(ай-ийя-юр)
когда же пройдешь без меня
железо всплывет
из-пенья-как-моря
(ай-ийя-юр)

|1983–1984|

Москва – Каунас

в день первой встречи

благоговения облако
это замедленное
смотренье мое… – и какое самоузнавание
мира другого
близко – кружится?.. – не взгляд —
а нетронутое Слово-Лицо:
о недолгое равенство: Одно – не сказать!
ибо равное Смотрится
равным молчанием
(Одно – как лицо – Одному)

|18 января 1983|

первая неделя дочери

тишина
где ребенок – неровная
будто в пределах – из ломкости светотеней:
пустота! – ибо мир Возрастает
в нем – чтобы Слушать
Себя
Полнотой

|22 января 1983|

небо-проигрыватель

с полей
продолжаясь из боли
скоро дитя мое
будет
и шуберт-тебе
Всегда-Unvollendete
где-то над болью
чтоб не завершаться
с полей

|1983, февраль|

или – кто же мне любит

чем же люблю?
или – кто же мне любит?
не знаю
ибо – при всем непотребстве
так часто
ныне к младенцу
как будто – собой не меняясь —
я свято-боляще
(кру́гом мне кружится)
чист

|4 марта 1983|

появление в улыбке

а раскрылся цветок – на лице улыбаться:
обновленная
(столь в одиночестве)
вздрогнула
мама обратная:
о этот круг! закружи меня так: не придти
ни в себя ни в виденья:
слава Пощаде
как Богу – за странно-единственный раз:
сузился – и промелькнул!
ни конца ни начала не знаю:
лишь световорот!
(и так странно включая – меня)

|4 марта 1983|

в дни болезни

1.

болезнь младенца беспокойство деревьев

2.

в бархате цветов засыпаю ворочаясь
щеками ворочаясь
средь крупных: как сон из кругов неуклюжих:
слез запоздало-ненужных:
будто – для матери… а для кого же?
ясно – тем более в месиве – ясно:
уж – не для Господа

3.

и были однажды
деревья как братья в тумане: в их бедность
Бог средь сугробов Входил (Продолжая
молчанье мое как работу:
тоской – средь деревьев)

4.

о Боже вздрог ребенка

|11–12 марта 1983|

начало “периода сходств”

а силы
встревожены рода – и веют
и кружат как ветер-и-свет – проводя по лицу
облако за облаком: все – выражения
исчезнувших лиц —

чтоб выявить чтоб утвердить —
“окончательный”
облик – твой:

огнем – устоявшим в вихре! —

(не тем же ли жаром – засматриваясь —
вздрагиваю:

словно – средь некого пенья? —

боль – входит как ветер)

|1983, март|

и: не прикасаясь

надо бояться
и пальчиков детских и листьев
чутких – черемухи:

ибо:

страшное в мире – ничто и никто: кроме Бога
(мощнее добра! – и умолкни – запомнив):

и кроме:

знаешь – тебя

|22 апреля 1983|

продолжение “периода сходств”

промелькивает: тень? материнская?
из глуби какой: из молчания
времени – клада забытого? сон и не сон:
свет – доходя до лица: раскрывание
кого же глубокого
со вспыхнувшей связью – белеть и темнеть
подымающей
быть может и древнее поле и ветр?
грусть ли – мерцанием – в личике
блужданья-отца перво-кругом неведомым
в попытках – опять обнаружиться
в буре взыгравшейся рода?
спишь ли… – а бдительно – ширясь
усиливаясь – обще-сияние:
мукой выковываясь
где же таится он – твой
свеже-и-перво-введенный
облик – средь многих других?

|1983, апрель|

спокойствие гласного

а

|21 февраля 1982|

теперь

[о. п.]

друг мой
о мама-ребенок
младенца лицо отдаляется
силу иметь
чтоб приближаться сияюще-равным
к обликам-кру́гам
любимых-и-любящих
(много
отдельно
Одно)

|2 апреля 1983|

снова – улыбка

светится – безвозрастная – душа человечества: очищенная – сердцем дитяти (“трудом” – и его! – а вернее: трудом за него – неизвестным) – до света проявленная – незримо-“понятного”: ах-что-и-сказать! – до такого истока: названье его – пребывает-он-только-единственный! – а что же – сейчас – происходит? – смотрю – забываю – смотрю… – забывая смотренье

|1983, апрель|

тишина

о тихий мой бог
я тебя повторяя как смыслоподобие
будто
давно
в ровном покое: струишься прохладный
без измененья… – лишь раз оглянулся:
вишни
уже
отцвели… – продолжает
улыбку младенец… – лишь только такие твои
переливы
включая сердечную давнюю слабость
все более близкую
(шепотом неким)
изредка – чуть – проявляют
ясность сокровища “тихий мой бог”

|1983, апрель|

укладывают спать

я спиною всегда
тяжелею немного “тебя увели”
засыпаешь (и я начинаю дремать
какою-то грустною
“частью”)

|1983, май|

уршуля и шиповник

[двухлетней дочери моего друга —

литовского поэта сигитаса гяды]

ал и широк
шиповник – и это
ей – будто слышно
наморщив лобик:
вдруг – настороженный – словно
сердца толчок
удивил:
дрожит – продолжается
в личике – распространение:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.