Александр Слепаков
Порно для маленьких

Моему племяннику Саше.

Первая книга из серии

В СУМЕРКАХ СОЗНАНИЯ

© А. Слепаков, текст, 2021

© ООО «Яуза-каталог», 2022

Слово «мир» в русском языке имеет два основных значения: населенные пространства и отсутствие войны. Не только во втором, но и в первом значении мир всегда послевоенный, ведь у начала любой космогонии лежит военный конфликт. «И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них…» (Откровения Иоана Богослова), это только один из примеров. Каждая космогония является не просто описанием строения мира, а рассказом о столкновении, сюжетом, историей.

Следующие две книги, первую из которых ты держишь в руках, являются продолжением событий, описанных в трилогии «Повесть о советском вампире». Все начиналось на хуторе Усьман, когда советский человек Василий Фролов встал из могилы и, к ужасу партийной организации, пил кровь односельчан. Так совпало, что на хуторе в это время оказалась Тамара Борисовна, городская женщина, преподавательница университета. Кто такая Тамара Борисовна на самом деле, выяснилось позже, когда она встретила Фролова. Оказалось, что у нее великий дар успокаивать, утишать зло, большая неожиданность для нее самой. Но кто же она? Не одно ли из воплощений древней Богини ночи, Купальницы, жены Бога, связующего Землю с Небом? Та самая, у которой, по свидетельству поэта, «Месяц под косой блестит…» Вот она и спасла Фролова, а он, кстати, совсем не был в восторге от свалившегося на него вампиризма. Проводила туда, где глубоко под землей пребывают неживые люди.

Тамара Борисовна – Орфей с обратным знаком. Он мужчина, она женщина. Он музыкант. Она ученый, экспериментатор. Он сошел в царство мертвых, чтобы вывести оттуда женщину, она – чтобы проводить туда мужчину.

Оказалось, там таинственные, странные какие-то коридоры, где иначе течет время. А дальше, глубже – подземные… «озера, моря да еще всякие пещеры, да еще такие места, которые мы себе и вообразить не можем. Кто там живет и что там живет – одному Богу известно. Мы видим свою деревню – контора, гараж, улица… А не видим, что над этим всем в небесах тоже кто-то живет. А под землей целый мир в сто этажей. Так-то, дорогие мои! А мы посерединке с нашими свинарниками, домами, полями…» как говорил один монах.

Потом, правда, Фролову пришлось вернуться, чтобы защищать Тому от человека с «крокодилом в голове», генерала Снегирева. Защищать Тому и своего ребенка, поскольку Тома была беременна. Еще Фролова просили помочь хорошие люди, военные. А как им отказать, это же свои, Фролов сам фронтовик, советский офицер, отказывать, как говорится, не приходится. Снегирев планирует государственный переворот, большую войну и на Западе, и на Востоке, его нужно остановить. Так Фролов оказался в Польше примерно за месяц до введения там военного положения зимой 1981 года.

Кризис благополучно разрешился, Фролов вернулся в глубокие подземелья, но Тому связь с вампиром изменила навсегда, разбудила присущую ей природу. «Ты никогда не разучишься видеть в темноте», – сказал ей как-то Фролов, и это оказалось правдой.

Еще была вампирица Сильвия Альбертовна, Тома помогала ей в трудное время, Сильве удались перемены, ночные прогулки сделались не нужны, но и она не раз и не два помогала Томе, что мог бы подтвердить генерал Снегирев, если бы остался жив.

Тома родила мальчика, а другая женщина в Польше – девочку.

А монах был прав, утверждая, что и в небе кто-то живет. Не только в небе, но и дальше, в других мирах, люди живут не только на Земле. Об этом пойдет речь в следующих двух книгах, первую из которых, как я уже говорил, ты держишь в руках. Ведь космогония – в сущности, знание о том, кто населяет разные пространства.

Границы пространств – предмет конфликта, война продолжается, счастливой дороги тебе, читатель.

Глава 1
Сон

Борису снится, что его кто-то зовет на помощь.

Вокруг темно, он ничего не видит, но хорошо понимает, что зовут именно его, во сне это не кажется странным. Ведь он несет ответственность, обязан защищать. Во сне он знает, что к этой войне никто не готов так хорошо, как он. А это именно война. Те люди представляют Бориса чем-то вроде червячка для птички. Это будет большой сюрприз, когда окажется, что червячок железный и очень сильно несъедобный.

Борису снится, что его кто-то зовет на помощь.

Такие звуки издают насекомые или электронные устройства. Хотя по энергии, по интонации похоже на крик.

Может ли кричать устройство, машина? Конечно, может. Электричка, например, или подводная лодка. Электричка кричит, будто хочет своим появлением вызвать панику, подводная лодка как бы призывает страшно удивиться. А крик, который слышит Борис, имеет совсем другой смысл – я здесь! Даже, скорее – я есть. Я есть! А мне угрожает небытие. Как и тебе, кстати. Это достаточный повод, чтобы кричать.

Может ли устройство звать на помощь? Во сне это представляется вполне возможным, совершенно не кажется странным.

И все-таки что это? Они это – кто?

Борис никогда их не видел, и раньше они никогда не звали на помощь. Все-таки это не электроника, а, скорее, живые существа. Первый крик высокий и резкий. Второй тоном пониже и покороче. Как будто ответ самому себе или подтверждение. Как мы говорим – вот именно. Потом короткая пауза. И опять первый крик и второй. Но каждый раз чуть по-другому.

Сам звук больше похож на сигнал, такое ощущение, что они все-таки неживые. Или не совсем живые. Или живые и неживые одновременно. Или живые, но как-то иначе, по-другому, не так как люди. Существа, у которых жизнь и смерть не исключают друг друга, а присутствуют одновременно.

А вот это уже кажется Борису странным. Даже очень странным! Как это жизнь и смерть не исключают друг друга?

И все-таки кто это кричит?

Он хочет увидеть их, но все происходит в такой темноте, что увидеть нельзя. И вдруг темнота почему-то становится проницаемой. Причем точно дело не в появлении источника света, просто для глаз Бориса темнота перестает быть препятствием. Что тоже кажется очень странным. Очень странным! Никогда такого не было.

Перед ним мелькает довольно жуткая морда, какие-то перепонки, от неожиданности он просыпается.

Глава 2
Летучая мышь

Кто первый проснулся, тот поливает цветы.

Если первый проснулся Борис, значит, это он и поливает.

В жару поливать цветы нельзя, они сгорят. Поэтому именно ранним утром, причем обильно. Борис проснулся около четырех часов утра и понял, что спать больше не будет. Свой сон помнил как-то неясно, скорее общее эмоциональное состояние, чем конкретные детали.

Когда человеку восемнадцать лет, он обычно спит крепко и долго.

Долго – когда можно.

А можно довольно редко. В будни к восьми на занятия в университет. По субботам к восьми на тренировку. Рапира. Спортивная школа на углу Крепостного и Энгельса, пардон, Большой Садовой. Когда-то в Европе рапира была оружием студента. Теперь студенты ходят без рапир. Оружие, если уж, по нашим временам, нужно другое. Не рапира, это точно. Лучше всего пистолет. Приобрести его вполне реально. Идет вторая чеченская война, Ростов-на-Дону недалеко от событий.

Но Борису не нужно оружие, он простой студент, в бизнесе никакого участия не принимает. Никого не «крышует», его никто не «крышует». У него нет денег в том смысле, что нет больших денег. И нет долгов в обе стороны: ни кто-то ему, ни он кому-то. То есть он, как говорится, не при делах. Можно, конечно, его застрелить, но зачем? Так что защищаться особенно не от кого.

Вчера сдан экзамен по органической химии. Страшный экзамен. Ночь перед ним была короткой, рассвет наступил на теме «Азотосодержащие вещества и высокомолекулярные соединения».

Полученная четверка вполне удовлетворяла нечестолюбивого Бориса. Он вообще не осознал еще, что этот период его жизни, то есть учеба, является частью какого-то большого предприятия, называемого жизнью.

Что он готовит себя к «поприщу» и так далее. Конечно, понимал, что это так и есть, он же не идиот, и перед глазами пример родителей, оба доктора наук, а папа вообще выдающийся. Но это понимание существовало как фон, а не как повод сдвигать горы с места. «Взрослость» в этом смысле еще не наступила.

Когда страшный экзамен уже позади, тебя охватывает счастье с привкусом апатии.

Пиво, которое ты пьешь с сокурсниками, кажется напитком богов, но яркий солнечный свет приходит слегка отстраненный, деревья на улице Пушкинской делают вид, что видят тебя впервые.

Бодрствование, как и сон, понятие до определенной степени относительное. Когда человек спит, что-то в нем не спит. Так же и в бодрствовании какая-то маленькая часть тебя не только спит, но даже видит сны. Эти сны являются частью действительности, которая без них выглядела бы совершенно иначе. Стала бы похожа на зеркало, из которого глядит лицо совершенно незнакомого человека. Немного неприятно.

К тому же недавнее прошлое продолжает переживаться в настоящем, и ты по-прежнему сдаешь этот экзамен, хотя и сдал его несколько часов назад.

Сидишь в своей комнате, читаешь книгу. И постепенно сон отвоевывает тебя у реальности. Ты засыпаешь одетый, а когда просыпаешься, то уже только для того, чтобы раздеться и лечь в постель.

Но в четыре часа утра ты встаешь, потому что сна больше нет. И выходишь на балкон поливать цветы. Ведь ты проснулся первым.

На балкон можно попасть из кухни, никого не разбудив.

Ночь уже прошла, и солнце где-то там встает. Но тут еще присутствуют остатки сумерек, тут не темно, но еще и не светло. Вода из лейки льется на растения в керамических горшках. На листьях появляются маленькие прозрачные горошины, растения, наверное, думают, что пошел дождь.

И тут Борис увидел его.

Оно забилось за цветочный горшок с кактусом, стоящий у стены. Между горшком и стеной маленькое пространство, и видно, что там кто-то сидит. Точно не птица, а что-то очень странное. Борис отодвинул горшок, оно не двигалось. Черное, все в больших складках. Голова задралась вверх, и на Бориса смотрит лицо. Оно немного напоминает морду собаки, такой, как, например, у соседа снизу Виктора Петровича. Но верхняя губа, слегка задрана, два передних зуба торчат грозно, а глаза смотрят безжизненно, как пришитые бусинки. Оно не издает никакого звука, а только смотрит на Бориса и щерит открытую пасть с торчащими вперед двумя клыками, чтобы Борис испугался.

Может, оно что-то себе повредило, и не могло… уползти, улететь? Оскаленная пасть и показанные зубы совершенно не пугали, Борис уже понял, что это – летучая мышь. Просто летучая мышь. Но раньше он никогда не видел летучей мыши с такого расстояния. А вид у нее реально страшный. Она какая-то голая, ужасно уродливая с этими торчащими вверх ушками. С оскаленными зубами. С жуткой инфернальной мордочкой. Люди часто боятся вещей совершенно безвредных. А летучая мышь, вдобавок, существо ночное. Не из нашего мира, что само по себе уже страшно, так как подтверждает существование этого не нашего мира.

Но Борис совсем не испугался, а, наоборот, решил, что оно попало в беду, нуждается в помощи, и сочувствовал ему совершенно так же, как сочувствовал бы голубю или котенку. Даже больше. Как существу, с которым его, Бориса, связывает что-то большее, чем простая жалость. Как будто он мог быть связан с этим комочком ночного кошмара чуть ли не родственной связью.

Оно вызывало у Бориса очень странную вполне отчетливую острую симпатию, уважение, ощущение родства, как будто он сам в какой-то степей был большой летучей мышью. И оно вроде бы тоже почувствовало, что Борис не чужой. Перестало скалиться, закрыло пасть и смотрело теперь на Бориса спокойно, то есть вообще без всякого выражения, как мертвое.

В коридоре рядом с кухней мелькнул мамин халат. Мама поможет. Она, в конце концов, зоолог, в психологии животных разбирается очень хорошо, раз написала об этом несколько книг. Интересно, что подняло ее в такую рань?

Борис заглянул на кухню:

– Мам, иди сюда.

Она вышла на балкон, обернулась в сторону, куда указывал кивок Бориса, посмотрела. Потом наклонилась, взяла его в руки, оно вело себя совершенно спокойно, вообще без паники. Мама расправила по очереди его руки-крылья. Кожаные перепонки, как будто ножницами вырезали.

Борис решил, что в этом и есть главная странность. Оно похоже на мертвое. Живущее другой мертвой жизнью. Но это не испугало Бориса. А по непонятной для него самого причине вызвало именно ощущение родства. Очень хорошо осознанное. Борис наконец почувствовал удивление, что это?

Мама продолжала рассматривать это в высшей степени странное существо, потом подняла его на ладони, оно как-то пригнулось, но вдруг оттолкнулось и взлетело, причем так быстро, что Борис только успел увидеть два молниеносных зигзага, прочерченных в воздухе. И оно исчезло, как будто влетело в невидимое отверстие, ведущее из нашего мира в другую реальность.

– Так оно не покалечилось? – спросил Борис. – Почему же тогда не улетало?

– У него спроси, – ответила мама.

– Может, у нее? – улыбнулся Борис.

– Нет, – серьезно ответила мама, – это был самец. Понравился тебе?

– Очень. Помогал мне поливать цветы.

– Не напугал тебя? – спросила мама, причем посмотрела как-то странно, как будто именно Борису могла со стороны этого существа грозить опасность.

– Сначала я его напугал, но потом он успокоился, – Борис был под впечатлением. – Но почему он все-таки прилетел на наш балкон? Я думал, он не может улететь. А теперь не понимаю, что его тут держало.

– Может, ушибся, потом отошел, – предположила мама. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– А я при чем? – спросил Борис, – я точно не ушибся.

– Ни при чем, конечно, – у мамы был задумчивый какой-то вид.

– А ты почему встала в такую рань?

– В какую рань? – удивляется мама. – Восьмой час.

Теперь удивляется Борис. Поливка цветов – это десять минут максимум. Он что три часа рассматривал летучую мышь? Не может быть.

– Что такое?

– Ничего особенного, – Борис слегка смущен, – наверное, я перепутал в темноте часовую и минутную стрелку. Доброе утро, мама.

Глава 3
Царь летучих мышей

Тамара Борисовна Иевлева не взяла фамилию мужа, оставила свою. Гущин не возражал.

Мальчик родился двенадцатого апреля 1982 года, в день космонавтики.

Девочка родилась восьмого марта 1983 года.

Потом Иевлева и Гущин решили, что праздников еще много, например, день работников связи, Новый год и так далее, и что двух детей им достаточно.

Июнь 2000 года, мальчику восемнадцать лет. Странные обстоятельства, в которых он был зачат, никак не отразились на его развитии. К счастью, он не унаследовал проблем своего настоящего биологического отца. Очень больших проблем. Совершенно нормальный ребенок, без всяких отклонений. Учился на четверки, занимался спортом, но без перспектив стать чемпионом.

Зато и склонностей к мистике никаких. На радость маме. Мыслей не читает, в снах не приходит, сквозь стены не видит. Обычный мальчик. Открытый, веселый, добрый. Сестру очень любит, всегда в курсе всех ее дел. Домашний, понятный. Другим родителям, может быть, хотелось, чтобы их сын чем-то страстно увлекался. Выиграл бы городскую олимпиаду по химии или шахматный турнир. Но он не выиграл. Даже не участвовал. Или сыграл бы на скрипке что-то виртуозное. Чтобы у всех отпала челюсть. Но он не сыграл, и челюсть не отпала.

Пока все шло хорошо.

Но появление летучей мыши маму сильно встревожило. Что это летучая мышь так заинтересовалась Борисом? С какой стати? Что в нем такого привлекательного для летучей мыши? Не папина ли наследственность? Эти конкретно существа не питаются кровью, но все равно с Василием Фроловым, настоящим Бориным отцом, их связывает очень древняя общность природы. Неужели Борис все-таки унаследовал эту природу? И он совсем не обычный мальчик, как казалось? И опять придется стать лицом к лицу со всем этим?

Борис обратил внимание, что, когда мама брала странного ночного зверька в руки, он совершенно не испугался. Не пробовал отодвинуться к стене, как-то избежать маминых пальцев. Как будто он и мама были старыми знакомыми.

Борис не удивился, он хорошо понимал, что мама у него не простая.

Хотя эту тему в семье стараются обходить молчанием, и мама сама всегда ее обращает в шутку, но Борис знает, что, если у него что-то болит, мама будет прикладывать руку, и рука станет горячей, как будто ее держали на чайнике.

И что об этих ее причудах строжайше запрещено кому-то рассказывать. Мама не располнела, как ее подруги, она стройная, красивая, и на улице все на нее смотрят. Мама сильная. Тяжелые чемоданы она несет легко и грациозно. Папе не дает, у него была травма позвоночника.

Мама видит в темноте.

Борис еще ребенком обратил внимание, что мама не зажигает свет, когда он обязательно бы зажег. Ночью в коридоре совершенно темно. В темноте легко наткнуться на столик с телефоном. Папа всегда зажигает свет. Мама – никогда. Не из экономии, это совершенно на нее не похоже. Однажды поздним вечером папа уронил в траву ключи от машины. Там была тень от машины и еще кусты отбрасывали тень, и папа долго искал ключи и не мог найти. Подошла мама и сразу подняла их. Не искала ни секунды. Борису было двенадцать лет. Он тогда спросил, видит ли она в темноте? Мама сказала, чтоб он не обращал внимания, и что все люди разные.

И еще маме нельзя говорить неправду. Она сразу понимает, что ей врут.

Папе врать можно. Он готов поверить во все, что мальчик скажет. Но папе врать незачем. Он никогда не становится в позицию критика. Даже если ты сделал что-то действительно стыдное и плохое, папа будет тебе сочувствовать, понимая, что ты сам не рад. И будет стараться помочь, предлагать разные способы выхода из ситуации. Но в принципе врать ему можно.

А маме бесполезно. Она сразу начинает смеяться.

Итак, появление летучей мыши маму очень сильно встревожило. Она расспрашивала Бориса, как он себя чувствует, как будто летучая мышь могла ему как-то навредить. Старалась быть недалеко весь день. Взяла с собой за покупками.

Готовили обед, потом вместе этот обед ели. Борису показалось, что мама незаметно присматривается к нему, к тому, как он ест. И как будто прислушивается к его словам, к его интонациям… внимательней, чем обычно.

Потом мама сказала, что хочет прогуляться по Пушкинской, и чтобы Борис составил ей компанию. Они пошли в сторону университета, как-то машинально.

Мама рассказывала про летучих мышей очень интересно.

Что они ночью охотятся на насекомых, и, если бы не они, нас бы давно сожрали комары. Причем умеют хватать насекомых на лету, кружат вокруг фонаря и питаются комарами и мотыльками, летящими на свет. Спят, повиснув вниз головой, и умеют прятаться так удивительно, что люди их почти никогда не видят.

А для того, чтобы так прятаться от людей, надо людей неплохо знать и понимать.

И получается, что эти летучие мыши довольно умные.

Они хорошо знают, где границы человеческого мира, и стараются эти границы не нарушать.

Но у каждой из них мозг слишком маленький, чтобы понимать такие сложные вещи. Поэтому они живут стаями, и умеют создавать сеть, в которой мозг каждой особи соединен с другими, как мы соединяем компьютеры. И так они получают довольно значительный операционный ресурс, и могут переработать много информации.

И знают о жизни не так мало, как нам кажется. Вполне возможно, что они понимают, как их воспринимает человек, по крайней мере, на уровне чувств. А может им самим человек кажется исключительно уродливым жутким существом. Вдобавок огромным. У них есть все основания прятаться.

Да, но какое отношение это имеет к Борису, и почему маму это так беспокоит?

Они дошли до университетской библиотеки.

Библиотека выглядела слегка ужасно. Штукатурка потрескалась, балюстрада и ступеньки раскрошились, из них торчала вышедшая наружу железная арматура. Как после землетрясения. Никого это особенно не смущало, студенты и преподаватели спокойно поднимались и спускались по ступенькам, курили на площадке, щурились от яркого солнца, оживленно что-то говорили, смеялись или внимательно кивали в ответ.

В двухтысячном году в Ростове-на-Дону люди привыкли к виду разрушения, оно воспринималось как норма. Все это требовало ремонта еще до того, как началось «землетрясение». А оно началось в конце восьмидесятых, и, хотя земля в прямом смысле слова не тряслась, разрушения от этого меньше не стали.

Мальчику тогда было около восьми.

Раньше за зданием библиотеки был маленький скверик. Очень уютный именно потому, что отгорожен почти со всех сторон.

Там стояла прохлада в тени больших деревьев и заброшенный фонтан порос мхом. Потом на месте этого скверика построили большой жилой дом. И правильно, наверное, хотя скверика и жаль.

Правильно, потому что в девяностые годы минувшего только что двадцатого века именно закрытость скверика от улицы, делавшая его раньше таким уютным, создала бы там зону страха. Там бы убивали, насиловали, торговали наркотиками и так далее. Там и проституцией можно было бы заниматься, если кирпичом разбить фонарь.

Но часть скверика со стороны улицы сохранилась. Мама присела на лавочку, достала сигареты. Борис взял себе, они закурили.

– Я все думаю, – сказала мама, – ты утром вроде бы перепутал часовую и минутную стрелку. Можешь мне подробней рассказать?

– Ну… мне показалось, что я встал около четырех, – начал рассказывать Борис, – а когда ты встала, была половина восьмого. Не мог же я три с половиной часа поливать цветы.

– Ну, может, ты мечтал, – предположила мама, – в твоей голове проносились образы, ты погрузился в транс с лейкой в руках.

– Не погружался я ни в какой транс, – засмеялся Борис, – я полил цветы, потом рассматривал летучую мышь, потом пришла ты. На три с половиной часа это не тянет никак.

Мама молчала. Все-таки что-то ее тревожило, так Борису казалось. Потом она сказала:

– Ну хорошо… Пусть ты поливал цветы и рассматривал летучую мышь целых двадцать минут. Я пришла на балкон в семь тридцать. Значит, ты пришел туда в семь десять. Если ты перепутал стрелки, тебе должно было показаться, что часы показывают без двадцати три. Это никак не могло тобой восприниматься как «около четырех».

– Ну а если часы показывали семь часов восемнадцать минут, например? – предположил Борис, глядя на свои наручные часы.

– Тогда, – сказала мама, – ты бы, скорее, это воспринял как «около половины четвертого». А если бы ты смотрел на часы ровно в семь двадцать, то минутная стрелка уперлась бы в четыре, но часовая была бы еще довольно далеко от двенадцати. Это бы тоже не выглядело как около четырех. А на какие часы ты смотрел?

– Те, что на кухне, – Борис тоже понял уже, что его предположение не может быть объяснением.

– На них изображена гроздь винограда, – продолжала мама. – Довольно темная. Часовая стрелка состоит из двух кругов, идиотский ажурный узор. На фоне винограда она почти не видна. Я давно мечтаю выкинуть эти часы к чертовой матери. Меня останавливает только, что их Кате подарил ее поклонник Леонид, которого я не перевариваю. И это будет выглядеть как демонстрация. Но перепутать на них стрелки ты никак не мог. Минутная стрелка там длинная. Только немного кривая, но никаких узоров.

– Ну не мог же я три с половиной часа рассматривать летучую мышь, – возразил Борис.

– Это меня и беспокоит, – сказала мама. – А вдруг мог?

А вдруг мог? Три с половиной часа!

– А она все это время рассматривала меня?

– Да, именно так, – сказала мама. – Вы больше трех часов смотрели друг другу в глаза. И оба были в трансе. Ну ты – это еще понятно. Люди сравнительно легко входят в транс. Но она, верней, он. За ним шестьдесят миллионов лет эволюции. Шестьдесят миллионов лет он учился быть собой. Оттачивал навыки, необходимые для жизненного цикла. Избавлялся от тех, которые перестали быть необходимы. Он летает лучше птиц, каждое его движение точно рассчитано на поставленную цель. Этой цели он достигает всегда, с первого раза, с минимумом усилий и риска. Его маленькое тело верно служит ему около сорока лет. Если его время пересчитать на наше, это лет примерно двести.

– Но, мама, – не выдержал Борис, – если его сорок лет – это наши сконцентрированные двести, то наши три часа – это его сколько часов? Десять?

– Да, – отозвалась мама, – может мы упрощаем, наверное, они переживают время иначе, мы ведь очень мало знаем об этом. Но ты прав. Примерно десять часов их времени он рассматривал тебя. Ты был ему очень интересен, раз он не соскучился за десять часов.

Прилетела стрекоза. Она повисла перед Борисом, и почти сразу полетела дальше. Никакой заинтересованности Борисом не проявила. В транс не впала.

Мама молчала.

Борис не понимал, чем она так обеспокоена.

Ну странно, конечно, три с половиной часа – это очень долго. Но в конце концов, чем ему может угрожать, что летучие мыши при нем впадают в транс?

– Мама, – сказал Борис, – я – царь летучих мышей, и у меня самая красивая мама на свете.

– По поводу летучих мышей… постарайся не злоупотреблять своим положением царя. Я тебе серьезно говорю.

Мама не улыбалась.

Глава 4
Из записок журналиста Григория Палия I

Прошло пять лет с того дня, когда Сильва не пришла домой. Сегодня ровно пять лет. Я не знаю, что случилось, судя по тому, что вокруг происходит, случиться могло все, что угодно.

Старый советский закон умер, нового пока что нет. Закон умер, люди посходили с ума от концентрации абсурда. Новая знать жарит шашлыки, город разрушается, водку продают в газетных киосках, даже в обувных магазинах – везде. Она постоянно должна быть под рукой, надо забыться, иначе это все невозможно вытерпеть. Без закона и почти без средств к существованию горожане быстро превращаются в каких-то папуасов. Когда-нибудь придет правитель и даст новый закон. А пока правитель тоже бухает, пьяным голосом ревет: мы победили тоталитарный режим! Впрочем, он передал власть другому. Под Новый год. Другой вроде так не бухает, но кто он – пока не понятно.

Меня Сильва отучила пить водку за почти пятнадцать лет, когда были занятия поинтересней. То есть я могу, конечно, выпить, это не сложно. Но для утешения пить точно не буду.

Бог, Ты показываешь нам кино, которое мы не в состоянии понять. Неисповедимы пути Господни, это для нас слабое утешение. На фоне наших страданий и проблем. Извини, что обращаюсь к Тебе от имени всего города. Но идея, что каждый из нас, только песчинка, совершенно незначительная среди движения больших тектонических плит, это тоже слабое утешение. Бог, мы не понимаем Тебя.

Конечно, мы еще неразвитые, я так думаю мы в самом начале человеческой эволюции, нас ждут большие изменения, и так далее. Но мы же не показываем в детском садике порнофильмы. Мы показываем сказки, которые дети в состоянии поместить в своем сознании. Почему же Ты показываешь нам порнофильмы, которые нас, маленьких, смущают, приводят в ужас. Притягивают, несвоевременно пробуждают в нас инстинкты, подавляют сознание. Какой в этом смысл, Бог? Впрочем, Тебе виднее.

А вдруг это не так, ничего Тебе не виднее, а все эти ужасы – результат случайности? Ты где-то там, у Тебя есть другие планеты, на которых ты тоже Бог, и нашими делами занимаешься от случая к случаю. Посмотрел, покарал, вразумил, но хватило ненадолго. И снова дикий абсурд, идиотские фантазии, океаны боли… И мы думаем, что такова Твоя воля. А это вообще не Твоя воля, а наша собственная – какая есть. Мы боимся друг друга и убиваем, чтобы спастись. Страх управляет нами: страх смерти, страх голода, страх одиночества. То, что нам нужно – жизнь, еда, другой человек – мы отбираем друг у друга. Страх становится базовым инстинктом, люди кидаются на людей уже без всякого смысла, просто по привычке. Нам реально плохо, и поэтому трудно поверить Тебе. Получается, что Ты пытаешься переложить ответственность на нас, а мы снова на Тебя. В результате никакого толку. И Тебе вряд ли на все это приятно смотреть. Не зря Ты хотел нас стереть, как мы стираем не получившийся текст. Устраивал потопы и тому подобное. Или Ты не устраивал потопов, а они сами устраивались? Но тогда какой вообще смысл для нас в Твоем существовании? Если Ты устраивал потопы, значит можешь их не устраивать. А если не Ты, то надежды нет, получается?

Да, но чудеса ведь происходят? В нашу реальность приходит какая-то сила из другой реальности, и бессмыслица волшебным образом прекращается. Это и есть единственное проявление Твоего существования. Но самое важное. Значит Ты есть, есть эта другая реальность, в которой Ты существуешь. И если ты до сих пор не стер нас, значит мы зачем-то Тебе нужны. Но зачем, разве нельзя как-то более понятно дать знать? Мы не понимаем. В Библии написано, что Ты нас любишь. Но почему тогда нас выгнали из Рая? Когда любят, не выгоняют. Может Тебя понесли эмоции, и Ты совершил ошибку?

Для нас это были бы плохие новости, что Ты можешь ошибаться и поддаваться порывам. Но не слишком ли много в таком случае мы от Тебя требуем, учитывая наше собственное поведение?

Мы не понимаем Тебя, Бог. Ты показываешь нам кино, которое мы не в состоянии понять. Зря я к Тебе пристаю, у Тебя точно были хорошие намерения. Ведь Бог это и есть источник хороших намерений. Но мы, получается, тоже не виноваты, если даже Ты не можешь все это устроить по-другому. Ладно, давай пока назначим виновными инопланетян.

Я так и не знаю, куда она делась. Тома считает, что она вернется. Что Сильва жива и обязательно вернется. Так Томе подсказывает интуиция. Мне трудно поверить, что нельзя было хотя бы несколько слов мне сказать, как-то передать. Я думаю, что Тому интуиция на этот раз обманывает. Но если не обманывает, Бог, неужели это было необходимо?

Глава 5
Валя

В Пятигорске на горе Машук, напротив памятника на месте дуэли Лермонтова, на дороге – гладкой, асфальтированной, покрытой густой тенью деревьев и маленькими пятнами пробившихся сквозь кроны солнечных лучей, в припаркованных «жигулях» сидит полковник Валя и смотрит на туристов.

Он одет в цивильную одежду, не в форму, что, в сущности, правильно, так как на самом деле никакой Валя не полковник, а Валя – это человек, о котором с полным правом можно сказать, что он неизвестно кто. Просто выдает себя за полковника, и многие даже военные верят, что он полковник.

Немного похож на фашиста, но это дело житейское, винить человека, что он похож на фашиста, неправильно. Мало ли какие бывают фашисты. Кто их видел много, говорит, они все разные, и вообще нельзя судить по внешности, вдруг кто-то с виду белокурая бестия, а внутри ранимый впечатлительный человек?

Валя сидит в машине, ждет, когда к нему придет Аслан. Смотрит на туристов, которые фотографируются у памятника.

Туристов привез автобус, они фотографируются, им очень нравится место дуэли Лермонтова. Отличное место дуэли. Они приехали на отдых, чтобы пить минеральную воду и поправлять здоровье.

Совсем недалеко в Чечне идет война, но тут тихо, никто не стреляет.

– Нина! – кричит мужик в белой футболке, обтягивающей торчащий живот. – Куда ты пошла?! Сфотографируйся и иди, куда хочешь!

Это его жена, думает Валя, она, наверное, искала туалет, но повернула обратно. Придется потерпеть, надо фотографироваться.

Аслан опоздал на двадцать минут. Он сел на переднее сидение. Вежливо поздоровался. Валя кивнул, тронул с места.

– Сколько ты привез? – спросил Аслан.

– У тебя сумка в ногах, – ответил Валя, – ты потом посчитаешь. Что привез, все твое.

– Нужно больше.

– Сколько тебе нужно?

– Десять миллионов.

– Ого! У тебя серьезные планы, Аслан, ты мыслишь масштабно. Но десять миллионов – это очень тяжелая сумка, мне нельзя таскать такие тяжести.

– Спина болит? – прищурился Аслан.

– Не борзей, Аслан. Я подумаю, как тебе помочь.

– Нам нужны ПЗРК.

– Это ты с военными договаривайся, – для Аслана Валя не был военным. – Я у тебя на побегушках не состою. Мое дело денег тебе передать из Москвы.

Деньги были не из Москвы, а совсем из другого города. Но Аслан должен думать, что из Москвы. Он должен думать, что нужен кому-то в Москве. Что именно в Москве кто-то хочет, чтобы Аслан стрелял и убивал.

Валя проехал мимо Провала, дорога шла с горы, по левую руку были санатории. Аслан молчал, ему не понравилось, что нельзя борзеть и что Валя не хочет быть на побегушках. Когда Валя свернул к Верхнему Рынку, Аслан спросил:

– Ты куда?

– Мне на Верхний рынок надо, – ответил Валя, – документы на машину в бардачке, я с тобой свяжусь. Скоро вообще все изменится, Аслан. Наступят очень большие перемены. И война закончится.

– Война пусть будет. Только вы бомбите. Какие перемены? Сделай в Москве, чтоб не бомбили.

– Не ссы, Аслан. Мы над этим работаем. План не поменялся. Будет, как я тебе говорил.

– Ты не ссы, я русским не верю.

– Аслан, я не русский.

– А кто ты?

– Я издалека. Не то, что ты подумал.

– Ты не американец, ты по-русски говоришь как русский.

– Аслан, в свое время все узнаешь, – Валя остановил машину. – Я на базар войду, ты на мое место перелезь и едь. Давай, до связи.

– До связи, – сказал Аслан.

Валя несильно хлопнул дверью автомобиля, перешел дорогу и оказался в проходе на рынок.

Скосил глаза на витрину, за которой стояли бидоны с молоком и сметаной. Даже слегка задержался перед ней. Как будто молоко и сметана могли интересовать его.

На самом деле Валя увидел отраженную в стекле дорогу, которую он только что перешел, увидел, как отъезжает Аслан, ловко перекинувший себя на место водителя. Увидел других людей, занятых своими делами. Никакой угрозы, ничего странного, внушающего подозрения Валя не увидел.

Он шел через рынок, смотрел на людей. Люди Вале не нравились.

Все они были уроды. Толстые, худые, кривые какие-то, в глазах тоска, страх и беспросветная животная тупость. Что им нужно? Вырвать кусок, нажраться, потрахаться и спать. Пока не проголодаются. Потому и орут, торгуются, потому и притащились сюда. Продать подороже, купить подешевле, запихнуть что-то в свои гнилые рты.

Старые отвратительные, но и молодые отвратительные. Животы, кривые спины, на лицах родинки, прыщи, волосы из ушей, из носа. Баба с усами помидоры продает. К ней очередь выстроилась, как же без помидоров?

Вот Валя из себя мужчина вполне интересный.

Роста повыше среднего, но без глупостей, так метр восемьдесят пять, не больше. Нормальные светлые волосы, никаких залысин. Никакого редколесья, сала, перхоти и так далее, коротко пострижены, просто нормальные, и все. Валя сильный, он отлично сложен. Да и вообще, что за глупая идея, сравнивать Валю с этими. Вот они ходят вокруг и не знают, что Валя – их господин, что их жизнь и смерть зависят от него. Не знают, но в свое время узнают, кто в живых останется.

Что это Валя задает себе такие вопросы – знают, не знают? Какое это вообще имеет значение? Может, Валя дичает? Дичает, как предупреждал Макс?

Ведь он все время среди местных людей, местные совсем дикие. На них можно охотиться, как они сами охотятся на диких животных. Дикие животные никому не принадлежат, они естественная добыча охотника. И дикие люди точно так же. Диким людям необходимо причинять боль, много боли. Потому что только боль удерживает их в подчинении. Они послужат средством для достижения великой цели. Ведь так всегда было. Люди служили средством для достижения цели. А целью были другие люди. На этот раз по крайней мере цель по-настоящему достойна. Не какие-то местные уроды недоразвитые.

Валя представил себе, а что, если бы сейчас весь этот рынок накрыло минометами, например? Ну и что? Поубирают, дождик пройдет, потом пойдет текучка, все забудут. Если посмотреть на это с перспективы космического масштаба, с перспективы больших пространств, то эпизод предстанет микроскопически незначительным. Странно, что Валю вообще беспокоят такие фантазии. Не дичает ли?

Глава 6
Марина Шульман

Марина Шульман, так ее зовут.

Имя идеально подходит ей. Борис уверен, что именно этим имени и фамилии соответствует взгляд темно-карих глаз, как будто говорящий – вас не приглашали, ну ладно, проходите. Он и сейчас такой, хотя Бориса как раз приглашали.

Имя и фамилия идеально подходят также к белой коже лица, чудесным черным волосам, маленькой точеной фигурке, как будто это уменьшенная копия живой девушки, исполненная для выставки, например, или в научных целях.

Почти все красивые девушки, глядя на тебя, на самом деле смотрят на себя. В твоем лице, как в зеркале, они хотят увидеть себя, такую, какой ты ее видишь.

Но не так обстоят дела в случае Марины Шульман. Покидая условную плоскость лица, ее взгляд не несет в пространство ее образ, а напротив, сам наполняется этим пространством. И всем, что в этом пространстве находится.

Например, тобой.

Они встретились в здании факультета биологии. Марина Шульман зашла туда за материалами для подготовки к вступительным экзаменам. Поступать предстояло на следующий год, вот и надо взять материалы сейчас, чтобы было время подготовится. Это достаточный повод, чтобы зайти.

Ей только исполнится шестнадцать лет, причем через два с половиной месяца. Юное создание. Что вполне соответствует ее маленькой фигурке. Если бы на ней было темно-коричневое платье с белым передником, а на голове две косички, то Борис сразу же повел бы ее в буфет и угостил пирожным, например, корзиночкой с белым кремом.

Но она в обтягивающих джинсах до колен, зеленой майке, стрижка короткая, волосы черные, кожа очень белая. Этот контраст сразу бросается в глаза.

Ни капли не растеряна, чувствует себя совершенно свободно, заговаривая с молодым человеком. И разговор начинается с вопроса, скорее относящегося к жизни взрослых, а не подростков, которые, кстати, и не выглядят старше своих лет.

– Где тут можно покурить? – спрашивает Марина Шульман у Бориса, которого сразу выделила из среды идущих по своим важным делам студентов и преподавателей. Борис никуда не шел, он стоял у окна и смотрел на улицу.

Ей показалось, или это на самом деле было так, Борис чем-то отличался от других заполняющих коридор людей.

А он смотрел в окно и чувствовал, что происходит какая-то странная вещь, причем это явно связано с недавно проявившимся к нему интересом со стороны летучих мышей.

Ведь он эту улицу знает с детства. А сейчас улица выглядит так, будто ее пространство состоит из нескольких пространств, и специально для Бориса они слегка сдвинулись, обнаруживая тем самым свое существование. И сразу вернулись на свои места. Но Борис успел увидеть. И теперь ждал, не повторится ли это. Но улица упорно изображала безразличие, ее не интересует, что там Борису показалось.

Первое впечатление от Марины Шульман было у него такое, что с ее пространством тоже что-то не так. Она в пространстве прорисовывается как-то неестественно четко. Как будто ее дополнительно обвели черным карандашом.

– А еще, – сказала она, – будет отлично, если ты составишь мне компанию. Я собираюсь поступать на следующий год, и ты мог бы мне рассказать про вступительные экзамены. И кроме того… ты очень славный и мне нравишься.

Ты тоже мне очень нравишься, подумал Борис, но не сказал вслух. Ведь она и так это видит и понимает. Она, действительно, видела и понимала.

Она принадлежит к расе маленьких людей. Папа рассказывал, что бывают такие расы. Живут там, где можно спрятаться от больших людей. В тропических лесах, в горах. Это первое сходство с летучими мышами. Второе сходство – возможность понимать друг друга, не произнося слов. Все важное и так понятно.

Они сидели вместе на подоконнике, на лестнице и курили. На лестнице можно было курить, но, как оказалось, нельзя сидеть на подоконнике. Уборщица накричала на них, намекая на их моральную неустойчивость.

Борис воспринял крик спокойно. От отца он слышал, что женский крик надо воспринимать в какой-то степени как детский. В доме, впрочем, он никогда ни женского, ни мужского крика не слышал. Только детский, в основном свой собственный, сестра была тихим ребенком.

Но Марина Шульман сама была женщиной. А ее папа, инженер-химик, владелец большой фирмы, торгующей бытовой техникой и не бедный человек. И она привыкла, что к ней относятся с уважением. Поэтому ей показалось, что на нее наорали слишком по-хамски. Встав с подоконника, она посоветовала уборщице заняться собственной личной жизнью и не комментировать чужую. Уборщица, принимая во внимание свои возраст и внешность, страшно возмутилась выражением «личная жизнь» применительно к ней. Восприняла, как неприличный намек и глубокое оскорбление. Распустились, пороть их некому! Личная жизнь, вы слышали? Совсем совести нет!

Она потребовала, чтобы Марина Шульман назвала свою фамилию. Марина Шульман сказала, что ее зовут Тина Тернер. Уборщица не удивилась странной фамилии, решив, что девушка с Кавказа. Тем более черненькая. Она записала фамилию на обрывке бумаги, и пошла жаловаться на Тину Тернер в деканат.

Марина Шульман пригласила Бориса в гости. И вот он сидит напротив. Она пригласила Бориса, честно предупредив, что отца не будет дома. Борис пришел. Пусть пеняет на себя.

Она не стала, как радушная хозяйка, предлагать угощения, просто налила в стакан вина и поставила перед ним. Он сидел в кресле, она – напротив, на диване. Окна плотно зашторены, горит лампа. На столике, как уже было сказано, стакан вина для Бориса, такой же и для самой Марины Шульман. Сигареты, зажигалка, пепельница. Не звучит музыка. Борис, по мнению Марины Шульман, пришел сюда не для того, чтобы слушать музыку. Вообще здесь не филармония.

Что в нем такого, что так задевает Марину Шульман? Обычный Борис. Таких Борисов, наверное, много. Среднего роста, средней спортивности. Ничем не выделяется. Улыбается сдержано, но не скованно. Дали вина – пьет вино. Положили на стол сигареты – взял себе и закурил. Молчит, но в его молчании нет неловкости.

Обычный Борис. Но Марина Шульман точно знает, что именно он должен сейчас сидеть перед ней в кресле. Откуда такая уверенность? Опыта почти никакого. У подруг намного больше опыта. Откуда такое спокойствие? Вернее – отсутствие паники. Совершенное владение собой. И уверенность, что это должен быть он. Только он. Стоит только протянуть руку… рука, как говорится, не дрогнет.

Сейчас она… А что она сделает? Обойдет столик, наклонится к Борису? Нет, она не может целовать его первой. Он сам должен проявить инициативу. Но он не проявляет. Смотрит прямо ей в глаза, сдержано улыбается. Чего ждем? Он боится отказа?

Ну хорошо, он должен проявить инициативу. Но он ждет какого-то знака, что инициативу уже можно проявлять. А какой бывает знак? Может, нужно дать отмашку флажком? А где взять сейчас флажок?

У Марины Шульман задумчивое выражение лица.

Она еще затягивается сигаретой, сморит на Бориса. Гасит сигарету. Кладет ее в пепельницу.

Потом снимает через голову майку, приподнявшись, снимает джинсы, трусики. Садится на диване на пятки, как японка во время чайной церемонии. Коленки почти вместе, руки вдоль тела, согнуты в локтях, ладони на коленях.

Да она и похожа на японку: миниатюрная, ровненькая, черные волосы. Только кожа точно не японская. Даже при скупом свете лампы видно, какая она белая.

Она смотрит ему в глаза и встречает его взгляд. Да, вот ради этого мгновения имело смысл родиться, вырасти и стать Мариной Шульман. Ради того, чтобы так сидеть на пятках, чувствуя грудью, и животом, и ногами воздух и тепло от лампы. И смотреть ему прямо в глаза.

Это знак. То, что на ней больше нет никакой одежды.

Она видит в его взгляде, что ему понятен этот знак. Даже лучше, чем если бы это была отмашка флажком.

Он встает с кресла, снимает майку, джинсы. Если твой собеседник разделся, простая вежливость требует, чтобы ты сделал то же самое. Хотя Марина Шульман не собеседник. Беседы не было. С того момента, когда она открыла дверь, не было сказано ни одного слова. И это не создавало никакой неловкости. Именно, не собеседник. Собеседником может быть кто угодно, а это не кто угодно, это Марина Шульман. В таком случае правило вежливости еще более обязательно. Слова будут потом.

Раздетый человек – это чей-то человек. Речь не идет, конечно, о бане или нудистском пляже. Там нет раздетых людей, а сама нагота вынесена за скобки. В том смысле, что тело там это предмет, как другие предметы. А тело – не просто предмет. И одежда, в сущности, это часть его. Одежда немного похожа на комнату, в которой ты находишься один. Одежда – стены. Когда стен нет, воля другого человека вплотную приближается к твоему телу. Одетый Борис – просто Борис. Раздетый Борис – это Борис Марины Шульман.

Он ставит колено на диван. Садится напротив нее, также, на пятки. Да они похожи друг на друга, оба как статуэтки, только Марина Шульман намного меньше, и у Бориса впереди валик, а у нее внизу маленькое круглое пятно черных волос.

Они оба поднимаются с пяток. И ладони Бориса встречаются с телом Марины Шульман, а ее ладони с телом Бориса. «Надо поцеловать его в губы», – думает Марина Шульман. Да. Вот так.

Она почти теряет сознание. Ей кажется, что у нее в голове звучит крик, похожий на птичий крик. Но это не птичий крик. И что она слышит хлопанье или, скорее, шуршание крыльев. Но не птичьих крыльев.

Глава 7
Виктор Петрович

Виктор Петрович жил этажом ниже Гущиных, один в трехкомнатной квартире.

Тамара Борисовна почти ничего о нем не знала, кроме того, что это пожилой человек, полноватый, страдающий одышкой. Каждый вечер он выводит на прогулку собаку, тоже полную и пожилую. У собаки раскормленное, как будто надутое, тело, тонкие ноги и тонкая мордочка. Она явно сама себе не нравится, что и прочитывается в ее выражении «лица».

Виктор Петрович исключительно одинокий человек. Он любит подолгу стоять на балконе, курить и смотреть вниз на улицу. Тогда Борису, стоящему на балконе этажом выше, видна большая загоревшая лысина с красными точечками, держащие сигарету пальцы, на которых с наружной стороны растут редкие длинные седые волосы.

Виктор Петрович – пенсионер, раньше когда-то работал инженером на заводе «Рубин». Жена давно умерла, и, кажется, собака – единственное близкое существо.

Однажды Гущин пробовал разговориться с ним в лифте, старик тут же рассказал какую-то историю про вагоны, из которой Гущин понял только, что старика хотели расстрелять, это было сразу после войны, и на Виктора Петровича, который был тогда еще совсем молодой, страшно орал полковник, фамилия этого полковника была ни то Иванов, ни то Савельев. Нет, все-таки Иванов. Точно, Иванов. И он хотел Виктора Петровича расстрелять, а Виктор Петрович был совсем не против, и говорил: «Так точно, товарищ полковник, расстреливайте!» И Гущин понял, что прав был Виктор Петрович, а не тот полковник. За время рассказа они успели спуститься в лифте, выйти из подъезда, пройти по двору и оказаться на Пушкинской.

И, конечно, Гущин представить себе не мог, что этот советский старик, проявивший когда-то непреклонность перед кричавшим полковником, на самом деле с моральной точки зрения совсем не такой безупречный, как ему полагается быть.

Старик умел пользоваться интернетом, который в 2000 году у него уже был.

Он ходил на чат, где люди знакомились и назначали друг другу свидания. Там выдавал себя за мужчину сорока шести лет и переписывался с девушками, иногда довольно откровенно. И девушки писали Виктору Петровичу довольно откровенно, так что он думал не без ехидства, что тоже не знает, сколько этим девушкам лет.

И вот однажды он познакомился с девушкой, которой, как она писала, было только шестнадцать.

Наверное, ей и вправду было столько, пожилая, захоти она скосить свой возраст, написала бы – сорок, тридцать пять, но явно не шестнадцать. А сорокалетняя тем более не выдавала бы себя за шестнадцатилетнюю. Девушка же сама предложила переписываться по электронной почте.

И уже в письме, предназначенном только Виктору Петровичу, писала о том, что мальчишки из ее класса очень инфантильные, неинтересные, и они думают про автомобили, на которые у них и так нет денег, и до сих пор не удосужились лишить ее девственности. А ей бы очень хотелось лишиться девственности, но каким-нибудь интересным способом, так, чтобы это запомнилось на всю жизнь.

Девушка писала Виктору Петровичу, что на уроке физкультуры учитель смотрит на нее влажными глазами, причем его взгляд направлен на ее голые ноги и промежность. И это ее волнует, хотя сам учитель физкультуры ей не нравится. И однажды, когда все девочки ушли из раздевалки, она осталась там одна, почти без одежды, и думала, что учитель зайдет, но учитель так и не зашел.

Еще однажды в поезде она лежала на верхней полке, а мужчина, лица которого она не видела, залез к ней под одеяло рукой и с помощью пальцев довел до жуткого состояния. И она лежала, вцепившись зубами в подушку, чтобы не выдать себя, потому что в купе на нижней полке спала еще другая женщина, счетовод из города Сальска, и похрапывала довольно громко. Мужчина горячим шепотом прямо в ухо уговаривал пойти в туалет, но девушка испугалась и в туалет не пошла. О чем жалеет.

Виктор Петрович отвечал на это разными предложениями встретиться, например, в гостинице, при этом он придумывал такие ситуации, при которых она не должна была его увидеть. Все бы произошло в темноте, или, например, на ее глазах была бы тугая повязка, руки связаны, а ее участие свелось бы к минимуму, чтобы она не обнаружила, на ощупь настоящий возраст Виктора Петровича.

Девушку, как ни странно, такие описания очень интересовали, она требовала подробностей, и сама их добавляла, но встретиться упорно не соглашалась. Все время возникали причины, из-за которых встреча откладывалась. Но писали друг другу регулярно, обсуждая невероятные детали, которые, судя по всему, девушку волновали, а сам Виктор Петрович увлекся необыкновенно. Девушку звали Оля, по крайне мере, она так представилась.

Виктор Петрович от этой переписки был в ужасе.

Настолько ситуация не соответствовала всей его жизни, тяжелой, полной опасности, по крайней мере, в молодости, в сущности, очень одинокой жизни, так как работа была ответственная, дома он появлялся уставший, злой, мыслями еще в цеху, отношения с женой скоро свелись к нескольким простым сюжетам – квартира, деньги, отпуск и так далее. Маленький сын только раздражал, сначала нытьем, потом плохими оценками и всякими проблемами.

Но Виктора Петровича уважали, он сам тоже себя уважал, его фотография висела на заводской доске почета. У него были награды, он служил примером, и вдруг такое на старости лет. Стыд и позор на седую голову.

Но тело Виктора Петровича вело себя предательски. Оно не хотело слушать никаких аргументов, оно не давало спать по ночам, оно совершенно не соответствовало образцам поведения, предусмотренным для этого возраста.

Что делать с телом, расстрелять его? И сознание против воли раздваивалось, одной половиной Виктор Петрович был возмущен, шокирован и полон осуждения. А другой, вопреки всему, вопреки образу, который видел в зеркале, вопреки твердым принципам, подтвержденным всей жизнью, вопреки целому миру и его устройству, вопреки самому течению времени – Виктор Петрович верил. Верил, что однажды они встретятся, и эта ужасная проблема с его реальным возрастом как-то разрешится.

Он не то, чтобы снова чувствовал себя молодым, он по-прежнему чувствовал себя старым. Но мысль об этой, в сущности, еще полудетской развратнице доводила его до такого состояния, что кровь стучала в голове и темнело в глазах. Тогда он брал поводок, пристегивал его к ошейнику на шее своей уродливой толстой, с трудом стоящей на тонких негнущихся ногах, собаки, и шел с ней на улицу Пушкинскую, чтобы остыть и прийти в себя.

Глава 8
Видео

Валя заказывал видео и примерно знал, что на нем будет, тем более это не первая запись такого рода, сделанная по Валиному заказу. Видео будет продаваться очень дорого, есть люди, готовые платить. Валина задача не деньги, а именно чтобы как можно больше людей это посмотрели.

Там какой-то двор, человек сидит на лавочке, пьет из горлышка. Смеется, машет рукой. Ой да че там… Я там эта… Кароче, спасиба… водка очень хорошая, свежая… смеется. Спасибо, мужики, очень по-умному все… надо бухнуть, но по жизни это все правильно, потому что если человеку надо выпить, то хорошо, когда умный мужик ему… ну, типа, угостит. Я понимаю, не то, что эти… я по жизни все понимаю, спасибо. Если б я был того, типа, у меня было сколько надо, я бы тоже угостил. Щас без этого не заснешь, а как ночь переждать, если не спать. Смеется.

Если без этого дела, то очень трудно, потому что жизнь долго и без смысла вообще, а тут нормальные мужики, и выпьешь, и все нормально, и тогда все… я тут на Красноармейской жил с родителями, когда пацаном бегал в трусах. Сосед армян жидов стрелял из воздушки, а я воробушков жалел. Зачем их, типа, стрелять, они просто летают тут. Жиды – это другая история… Как стрелять, сразу жиды… Поставь себе банку от бычков и стреляй сколько душа захочет. Летом хорошо – нехолодно, у меня, когда квартира была, то еще ничего. Теперь время хорошее, а можно на вокзал, у меня там мент знакомый, пускает погреться. А летом и на дворе хорошо. Если что надо сделать… вы скажите… Я не понимаю, что ли? Вы по-хорошему, и я по-хорошему.

Я раньше на заводе работал. У нас комплексы делали, связь чтобы… военные комплексы, это, типа, важная вещь, на войне без связи… сами понимаете. А потом, чего? Я тогда еще в своей квартире жил. Смеется.

Смеется.

Двор, скамейка, довольно темно, но фонари в руках пацанов, мужик с бутылкой на скамейке весело размахивает руками, он объясняет, что летом никуда идти не надо, тут на скамейке можно поспать, никто не будет беспокоить. И ты никого беспокоить не будешь. Только чтоб менты…

Так, хорошо… поговорили. Зритель увидел, убедился, что живой человек, не чучело какое-то, сделанное, чтобы снять кино. Ну можно приступать.

А че вы на меня льете? Смеется.

Спичку сзади бросили, он не видел. Но когда рубашка загорелась, вскочил, заорал. Захлопал себя пятернями, но куда там, ребята смесь приготовили, она так легко не гасится. Все отскочили далеко, один только замешкался, столбняк какой-то напал на пацана. И бомж кинулся к нему, как будто за помощью. Больше просто не к кому было, а боль же жуткая и ужас. Пацан хотел отскочить, но зацепился за проволоку, которая торчала из раскрошившейся бетонной плитки, отлично было видно, оператор хороший снимал. Пацан упал, а бомж тоже уже не мог стоять и упал на него. Это не было запланировано, неожиданный поворот событий. Пацан заорал, пытаясь выбраться из-под горящего бомжа, но смесь там такая, что сделать ничего нельзя. Короче, зачем зря пацану пропадать, и так у него ожоги, в больницу его повезти, а там вопросы, менты и так далее. А кому это надо? К тому же он сам виноват, не хрен стоять как пень, технику безопасности надо соблюдать.

Не видно было, кто бросил бутылку, но сама бутылка отлично попала в кадр, пол-литровая, пластиковая, от питьевой воды, чуть ли не «Святой родник». Вспыхнуло сразу. И еще бутылка. И хватит. Пацан орет, бомж орет, как два тенора. Оператор снимает, звук тоже кто-то записывает. Дыму много, но это ничего, так даже зрелищнее, если дым фонариками подсветить. А увидеть и понять главное дым не мешает. Замолчали, сначала пацан, потом бомж. Интересно, что бомж дольше выдержал. От болевого шока сознание потеряли или просто уже все. Камера наехала поближе, лежат спинами друг к другу, скрючившись, как два сваренных рака, но вареные раки красные, а эти – черные при свете фонариков. Черные дыры на теле, довольно глубокие, пацан, который смесь делает, учится на химическом факультете, он хорошую смесь делает. Что-то вроде напалма, как у американцев во Вьетнаме. Да, вот так, крупным планом сними ожоги. На лица наедь.

Конец фильма.

Да, так в чем проблема? Денег нужно больше, потому что два, а не один. Во-первых, пацанам надо больше заплатить, это не было предусмотрено, чтобы один из них сгорел. Это очень дорого стоит, нормальный пацан сгорел, не бомж. Потом, его же будут искать, хорошо – лицо в кадре так деформировалось, что узнать нельзя. А до этого пацан вообще мелькнул только, там непонятно кто. По любому, надо дать ментам конкретные деньги. Конкретные деньги, потому что это все очень серьезно.

Деловой разговор о деньгах. Валя понимает.

Да, но оно того стоит, это же бомба, а не материал. Это все купят. Заплатят, сколько скажешь, потому что такого еще не было. Ты свое вернешь и заработаешь. Пацана жалко, конечно, никто этого не хотел, но так неожиданно получилось, и сделать ничего уже было нельзя.

Валя отступает на шаг. Не потому, что он шокирован, он вообще не шокирован. Просто у этого человека очень сильный запах изо рта, что неприятно. Запах изо рта никак не связан с родом занятий. Он бывает и у вполне добропорядочных людей. Иногда вообще нельзя стоять рядом с добропорядочным человеком. Изо рта воняет так, что можно сознание потерять.

А тут просто совпадение, ну и что, что он сжег двух людей напалмом? Может, у него желудок больной, от этого бывает запах.

Вообще пусть привыкают. Они, то есть жители города. Раньше насильственная смерть была под запретом, этого даже в кино старались не показывать. Теперь будет по-другому. Теперь в кино покажут именно это. И не только в кино. Валя не развлекаться сюда пришел, пусть они привыкают к виду изуродованных трупов.

Многое будет меняться очень кардинально, пройдет время, и за такие фильмы перестанут платить большие деньги. Предложение увеличится, цены упадут, Валя позаботится об этом.

А пока… Валя отсчитывает деньги. Деньги для него не проблема. То, чего он хочет добиться, стоит любых денег. Любых.

Спасибо. У меня сумка с собой. Тридцать экземпляров. Надо будет, мы больше сделаем.

Диким людям необходимо причинять боль, много боли. Но этого мало, боль необходимо показывать. Они должны привыкнуть к присутствию боли и отсутствию смысла. Тогда Валя приблизится к своей цели.

Глава 9
УЗИ

Марина Шульман лежит на кушетке. Ее живот обмазан противным холодным гелем, и врач водит по нему датчиком сканера.

– Девушка, – говорит врач, – таз подвиньте поближе.

Врач, женщина немолодая, полная, вообще довольно большая, голос у нее резкий, слегка хрипловатый, и в пространстве ее очертания, скорее, немного расплываются. Пациентка явно вызывает у нее раздражение. Врачу кажется, что она ведет себя слишком смело для беременного подростка. И на интимную стрижку Марины Шульман она косится с нескрываемым неодобрением.

То есть она давно прекрасно знает, что интимная стрижка, это теперь массовое распространенное явление, не то, что в наше время. Но смириться с этим до конца не может.

Нет, ну вы подумайте своей головой! Еще если взрослая баба постригла себе лобок, оставила кокетливую полосочку, как бы продолжение разреза… То это куда ни шло… гадость, конечно, смотреть противно, бока висят, а тут такое. Но баба взрослая, сама за себя отвечает. Может, она в школе химию преподает или, например, работает в администрации мэра города. И это ее личное дело, как выглядит ее лобок.

Но когда вот такая малолетняя проститутка кокетливо себе подстригает пизду… Еще в куклы небось играет, и туда же. Ни стыда, ни совести! Кому ты это показывать собираешься, курва ты сопливая? Солидному женатому мужчине, с животом, с портфелем, с глазами его бесстыжими.

– Ну, – говорит врач, – и почему мы так рано начали половую жизнь?

– Что значит рано? – спрашивает Марина Шульман.

– Ну тебе шестнадцати нет, – щурит глаза врач, – а ты у нас, мягко говоря, не девственница.

Мягко говоря. То есть врач деликатно дает понять, что вся Багатяновка отлично знает, как выглядит эта конкретно интимная стрижка. Дорогой врач, человек устроен сложнее, чем ваш расширитель из нержавеющей стали. Уж вы-то могли бы это понимать, если б хотели. Посмотрите внимательно.

Та че я буду смотреть, а то я их не видела сучек!

– Так я давно начала – улыбается Марина Шульман, – в одиннадцать лет.

– И как? – цедит врач сквозь зубы, – Хорошо платили?

– Да я сама платила. На завтраках экономила.

– Ну вот и доэкономилась, пятая неделя, – объявила врач. – А я для аборта что-то показаний не вижу!

– Так до трех месяцев и не нужны показания, вы мне обязаны дать направление, а ваши нравоучения вообще меня не интересуют.

– Слышали, Нина Петровна? – повернулась врач к акушерке. – Я сорок лет тут работаю, но такую курву наглую вижу в первый раз.

– Ничего, Вероника Николаевна, – отозвалась Нина Петровна, – направление на аборт захочет, на животе приползет.

– Лобок она себе постригла! – продолжала врач, что-то записывая в карточке. – Мандовошкам негде прятаться!

Марина Шульман приводила себя в порядок молча, умолять о направлении на аборт явно не собиралась.

– Иди-иди, – бормотала Вероника Николаевна, – рожай своего выблядка. Вырастет алкоголиком, тебя же и прибьет

– Я, Вероника Николаевна, – присоединяется Нина Петровна, – направление на анализы выписала, и пусть она в женской консультации по месту жительства наблюдается… Моя соседка там недавно крысу видела.

– А аборт лучше всего в Мединституте делают, – откликнулась Вероника Николаевна. – Только наркоз дорого стоит, раз тебе не платят, ты там все звезды увидишь.

Она с нескрываемой злобой покосилась на босоножку, которую как раз надевала Марина Шульман, и пробурчала:

– Что-то я не верю, что тебе не платят.

– Я крыс вообще не боюсь, – сказала Марина Шульман. – Они намного симпатичнее некоторых людей. А аборта я не буду делать. Я хочу ребенка. И мой парень тоже. Мы поженимся скоро.

– Ага! – хором воскликнули обе женщины. И врач продолжала:

– Разогналась. Ты отсюда прямо в ЗАГС иди. Он тебя там ждет.

– С коляской… – добавила акушерка.

– Я про вас я в церкви батюшке скажу, что вы меня аборт делать уговаривали.

Когда дверь за ней закрылась, опытная акушерка сказала врачу:

– Вы, Вероника Николаевна, в милицию напишите. Ей же шестнадцати еще нет, так по этому папаше тюрьма плачет!

– Конечно, пусть прокурор занимается. Если только папочка сам не сцикун какой-нибудь. По малолетке кинул палку не туда, – врач вытирала руки бумажным полотенцем. – Но какие сучки пошли, я прям не могу… Я бы себе постригла в шестнадцать лет, меня бы мама из дома выгнала. А наглые, бесстыжие… Мне аж нехорошо. Нина Петровна, накапайте мне валерьянки.

Марина Шульман и так знала, что беременна. Но надо было убедиться.

Теперь окончательно ясно, что ее любовь к Борису и его любовь к ней – это что-то живое. Марина Шульман так себе представляет, что, пока оно не выросло внутри нее и не родилось, оно не существо само по себе, а только часть ее и часть Бориса.

Это Борис и она вместе, в одном теле. Они там вместе как два человека в космическом корабле. В космосе, который, как и женское тело вокруг плода, состоит из каких-то оболочек. Марине Шульман в голову приходят совершенно иррациональные мысли про космос, о котором она ничего не знает. Но ей эти мысли очень нравятся. Она представляет себе, вот они с Борисом смотрят в темноту за бортом, темнота сжимается и разжимается, и свойства пространства, в котором происходит движение, это только функция скорости.

Еще Марина Шульман чувствовала, что с Борисом что-то происходит. Что-то, что он сам не может до конца контролировать. Что не происходит обычно с людьми. Это может стать его особой дорогой, но может быть и угрозой. И ее беременность дает ему дополнительную защиту и помощь.

Но это необязательно ему говорить. Это ведь только ощущения, превратившись в слова, они могут прозвучать слишком абсурдно, непонятно… могут вообще разминуться со смыслом, который должны были передать.

Например, слово «любовь». Что это такое? Само это слово вызвало у Марины Шульман легкое раздражение.

Сразу вспоминается фильм из детства, где довольно полная баба кричит – «Вася, я люблю тебя!» Вася – это передовик производства. Он спас деталь. А его друг чуть эту деталь не запорол. Вася вовремя спохватился, спас деталь, спас друга, спас двигатель ледокола, и тетка ему теперь кричит – «Вася, я тебя люблю!»

Марина Шульман воспитывалась в закрытой благополучной среде и жизнь большой страны мало трогала ее. Не следует судить ее слишком строго.

Любовь – комплекс ощущений, лежащий на мировоззренческой платформе. Как металлическая арматура на железнодорожной платформе.

Объясните мне, требует про себя Марина Шульман, что это такое?

Она очень хорошо осознает, какие чувства вызывает у нее Борис. Во-первых, на него очень приятно смотреть. Он сдержанный, но когда говорит, когда молчит, когда улыбается, ей хочется слушать или тоже молчать. И улыбка вызывает у нее ответную улыбку.

Ей нравится, что он всегда спокойный приветливый, но никогда никому не подыгрывает. Или делает это из вежливости, очень в меру. Не стремится произвести впечатление, вообще не любит быть в центре внимания. Никого не развлекает разговором. Сам не особенно впечатляется, когда это делают другие.

Скорее красивый, чем мужественный, скорее мягкий, чем агрессивный, глаза… губы… Просто он нравится Марине Шульман. Этого достаточно. Он не старается выделяться, но Марина Шульман знает, что он ни на кого не похож.

Кроме своей мамы, но это другое. Имеются в виду другие парни. Мама тут при чем? Она вообще, конечно, очень красивая.

Да… и он очень ласковый и перед, и после. Он прикасается к ней руками и губами, даже немного женственно это делает. Марина Шульман очень любит его прикосновения.

Но тут она не может сравнивать его поведение с поведением других мужчин. Если не считать школьного единичного эксперимента с поцелуями, который особых восторгов не вызывал, ее опыт целиком ограничен Борисом. Никаких других мужчин не было. И уже, конечно, не будет.

В Борисе, может, и есть что-то женственное, но очень в меру. От его прикосновений, вообще от него у Марины Шульман сразу включаются все реакции, она всем своим телом любит его тело и всем своим существом переживает близость с его существом. Так что потом она не возвращается мыслями к этому, ее тело совершенно спокойно до следующей встречи.

Маленькая юная Марина Шульман говорит себе, что Борис и есть любовь. Нет никакой необходимости это как-то еще определять. Пусть это не общезначимое понятие. Марину Шульман оно вполне устраивает.

Много, конечно, непонятного, но голову себе этим нечего забивать. Главное, она все правильно чувствует и правильно поступает.

Забеременеть в неполных шестнадцать лет от парня, с которым ты познакомилась чуть ли не в постели… лететь с ним на космическом корабле внутри своего живота, это все правильные поступки, хоть и трудно будет объяснить папе.

Но попробовать надо как можно скорее. Папа немыслимо крутой, раз мама его любила. Я тоже могла бы полюбить такого. Может, он и не поймет всего, так и я всего не понимаю. Но он точно будет стараться помочь. Надо ему все рассказать прямо сейчас.

Глава 10
Борис кот и летучая мышь

Хорошо, что кот не дожил до этого дня. Он не был бы в восторге.

В комнате у Бориса на письменном столе сверху на мониторе – не птица, не мышь, но с крыльями и с мордочкой, похожей одновременно на мышиную и на собачью.

Другие животные иногда демонстрируют признаки сознания, антропологически свойственные только человеку. Но как бы умно ни рассуждал, например, попугай, как бы грязно ни матерился, как бы ни стонал и кричал, изображая оргазм, все понимают, что он только подражает звукам, хоть и делает это виртуозно.

А это, сидящее на мониторе и смотрящее на Бориса, вовсе и не материлось, и даже не называло Бориса по имени, не кричало: «Борис – хороший, иди погуляй!», но влетело в комнату через открытую форточку, появилось из дня, а не из ночи. Хотя его черные крылья и инфернальная мордочка намного больше подходят для ночи, чем для дня.

Среди дня, влетев в комнату, оно не обнаружило никаких признаков страха, а прочертив воздух под потолком несколькими зигзагами, село на монитор и стало смотреть на Бориса своими крохотными черными бусинками.

Борис уже знает, как это будет, похоже на сон наяву. Раньше в этом сне показывали то, что было частью его личного опыта – знакомые улицы, деревья, большую реку, или, например, двор и как по нему едет машина. Потом Борис увидел вещи, которые до этого не мог видеть. Решетку водостока – вид снизу.

Он не сразу понял, что это. Похоже было на какой-то потоп. Огромное сооружение, над ним странный свет, сверху льются потоки… А на крыше, имеющей форму гигантской решетки что-то лежит. Борис вдруг понял, что это пистолет. Тогда только, соразмерив все остальное с величиной пистолета, он осознал, что видит водосток снизу.

И сразу увидел его сверху, улица Красноармейская, недалеко от переулка Университетский. Теперь, если Борису нужен будет пистолет… Забегая вперед, нужно отметить, что никогда этот пистолет Борису не пригодится. Это только в театре ружье из первого акта обязательно стреляет в третьем. К тому же это пистолет, а не ружье, возможно, он и сейчас там.

Почему водосток сначала был виден снизу, а потом сразу сверху?

Причем изменение пункта обзора произошло мгновенно. Борис видит то, что видит сидящий перед ним летающий зверек, а тот в свою очередь – то, что видит его собрат где-то в отдалении? И может переключиться с одних видящих глаз на другие, как телевизионщики переключаются с одной камеры на другую?

Нет, это не совсем так. Борису представляется, что много глаз могут видеть то, что видят одни глаза, и глаза самого Бориса становятся частью этого целого, большой стаи. Каждый может увидеть то, что видит любой другой. Мама предупреждала, чтобы не увлекаться, но у Бориса нет выбора, не выгонит же он маленького зверька из своей комнаты? Царь есть царь – положение обязывает.

Что же увидит Борис сегодня?

Наверное, тут уже речь не идет о масштабах одной стаи, а многих на огромных пространствах. Это происходит где-то очень далеко, не здесь в городе.

Мелькнула пальма, в Ростове не растут пальмы. Потом Борис увидел песчаный пляж, а за ним серую пустоту, но это не туман скрывает очертания противоположного берега, а нет никакого берега. За негустой серой пеленой только линия горизонта.

Это не Черное море точно, там Борис не видел таких широких песчаных пляжей. И не Балтийское море, там тем более нет пальм.

Борис так и не успел понять, где может находиться то, что он видит. Потому, что яркая вспышка буквально ослепила его, на несколько секунд пропал и зверек, сидящий на мониторе и, вообще, комната. Потом он опять стал видеть, но смотрел из пункта, намного более отдаленного от берега.

Над поверхностью моря сияла огромная белая полусфера. Она была размером примерно в половину неба, края ее стали загибаться кверху, полусфера сделалась похожей на медузу, всплывающую на поверхность. Но колышущиеся края больше не «толкали» ее вверх, а загнулись на этот раз внутрь, превращая полусферу в шар. Внутри шара зажглись маленькие огненные реки, сам шар ушел вверх и пропал. Теперь Борис опять смотрел из пункта, близкого к берегу.

Поваленные пальмы, море светится неестественно ярко, сильный ветер сдувает пар с поверхности, отчетливо видно, что вода на поверхности кипит.

Неподвижность фигурки, сидящей на мониторе, внезапно превращается в стремительное движение.

Борис с трудом может следить за этим… это даже полетом нельзя назвать. Полет все-таки предполагает линейное движение. Пусть линии не прямые, пусть меняется направление. Но полет точно не зигзаг, как в данном случае. Причем зигзаг настолько острый и непредсказуемый, что Борису такое движение кажется пунктиром, где летящее существо пропадает из пространства и снова возвращается в него. Мечется в воздухе, но не задевает предметы, а их много в комнате. И снова садится на монитор.

Закрывает свое тело перепонками крыльев, будто плащом. Борис рассматривает голову – заостренная мордочка, пасть закрыта, зубов не видно. Глаза, как уже упоминалось выше, похожи на два крошечных шарика из черного непрозрачного камня. Закругленные уши. Это не просто животное, как белка, например, или лиса, а, скорее, гость из другого мира.

Он так мечется по комнате, из-за того, что видел. Он не знает, что это, но ему известны последствия. Борис его глазами смотрит на изуродованный поваленный тропический лес, плавающую на поверхности воды дохлую рыбу. Но это не происходит сейчас, иначе было бы в новостях. Борис понимает, что это ядерный взрыв, но сейчас не проводят испытаний, объявлен мораторий. Значит, ему хотят показать то, что было раньше. Они способны сохранять такую информацию и воспроизводить ее. И если показывают Борису, делают это с какой-то целью. Тут Борис вдруг отчетливо вспомнил сон, который видел месяца полтора назад. Это были они, Борису снилось, что его зовут на помощь. Так ему казалось во сне, на самом деле совсем они не кричали. Звуки, которые слышал Борис, просто нужны, чтобы ориентироваться в пространстве. Только для этого? И совсем Борису не предназначались? Этого с уверенностью нельзя сказать.

Теперь он видит: по Пушкинской идут мама с папой, это происходит прямо сейчас. Разговаривают. Мама встревожена, папа успокаивает ее. Навстречу им идет Марина. Они здороваются. Останавливаются, обмениваются несколькими словами. Марина как всегда слегка хмурится. Но Борис видит, что она на самом деле чем-то обрадована, а не раздражена. А хмурится автоматически, по привычке.

О чем говорят мама с папой? Они как раз подходят к дому. Борис не может услышать слов. Чтобы понимать, о чем говорят люди, когда ты их не слышишь, надо научиться читать по движениям губ.

Чем обрадована Марина? Что тревожит маму?

Фигурка снова срывается с места, такое впечатление, что ее бросает в разные стороны какая-то чуждая ей сила. Эта сила после нескольких сумасшедших зигзагов швыряет ее точно в форточку, где она сразу исчезает, как будто в воздухе есть отверстие, в которое она влетела.

Борис слышит, как поворачивается ключ в замке. Папа и мама пришли.

Да, а кот, на самом деле, присутствовал в комнате, то, что он умер несколько лет назад, не мешало возвращаться время от времени в дом, который он любил. Борис, конечно, не видел его и не мог увидеть, а вот летучая мышь видела, но отлично понимала, что от него никакой опасности в его теперешнем состоянии для нее нет. Да и вообще воспринимала его присутствие как что-то совершенно нормальное, вот если бы Борис увидел кота, он бы это воспринял иначе. Он отлично помнил кота с детства и как он умер, его тут не может быть. Да и еще… Кот, в отличие от Бориса, прекрасно видел, куда делась летучая мышь после двух стремительных зигзагов в воздухе за окном. Но, конечно, передать эту информацию Борису никак не мог.

Глава 11
Лев Иосифович

Марина поздоровалась с родителями Бориса и свернула с улицы Пушкинской налево, в переулок Университетский. Отметив про себя, что будущие свекор и свекровь отлично смотрятся, но и они с Борисом не потеряются на фоне его родителей. Значит, ребенок тоже будет красивый и необыкновенный.

Кого же первого обрадовать, решала она про себя, папу или Бориса? Но она уже свернула в сторону папиного офиса, так что как бы выбор произошел самопроизвольно, выбрало тело, изменив направление движения.

Вот и офис, только надо подняться по лестнице на второй этаж.

В просторной комнате, из которой дверь ведет в папин кабинет, за большим письменным столом сидит верная секретарша Жанна. Жанна Саркисовна. Для Марины – тетя Жанна. С раннего детства Марина помнит ее. Тетя Жанна, вы не представляете… Папа у себя?

Папа Марины лет на десять старше родителей Бориса. Ему было уже за сорок, когда Марина пришла на свет.

Он работал тогда в институте Мелиорации, неудачно женился на чернобровой казачке, которая рассматривала его как возможность закрепиться в городе, куда она приехала из станицы Вешенской. Казачка скоро перестала считать начитанного мягкого Льва Иосифовича мужчиной, швыряла в него предметы и изменяла ему с сотрудниками Вертолетного завода, где работала секретаршей, отдавая предпочтение водителям и молодым лаборантам.

Но тут оказалось, что у казачки ужасная проблема, которая ставит под удар весь ее план. Она не могла забеременеть. Ни от молодых лаборантов, ни от водителей, ни от самого Льва Иосифовича.

Ну что ты будешь делать! С дитем можно было при разводе пытаться вытолкнуть Льва Иосифовича из квартиры его родителей, красивой профессорской квартиры на Университетском, в центре города, и самой там укрепиться. Но без ребенка этот план не мог удаться. Впрочем, часть квартиры можно было попробовать получить, прописка не мелочь.

Бурный роман с летчиком, пилотирующим вертолет, поставил крест на этих планах. Пилот приехал на Вертолетный завод принимать машину после ремонта. Увидев чернобровую казачку, ахнул и предложил ей Хабаровск, высокую зарплату, работу в управлении, Лев Иосифович не расслышал – чего. Но сразу, без раздумий, так как вертолет уже отремонтировали.

Колебаться было некогда, они улетели почти сразу же. На вертолете или на самолете Лев Иосифович не вникал. Он остался один в своей квартире, которая пустовала недолго. Казачку сменила цыганка.

Она была настолько красивая, что люди на улице останавливались, глядя на нее. Намного моложе Льва Иосифовича, работала в драматическом театре художником. Занятие какое-то малоцыганское, и вообще никаких танцев, песен, гитар, никакой шумной родни, а напротив совершенно одна. Странная какая-то цыганка.

В театре ее ненавидели все актрисы, что было естественно. Так как она была намного красивее их. Молчаливая, нелюдимая, к себе не подпускала никого, жила в какой-то хибаре на Кировском и познакомилась со Львом Иосифовичем в овощном магазине. Она спросила его, последний ли он в очереди, он кивнул и сдержано улыбнулся. Она как-то виновато улыбнулась в ответ. Выходя с покупками, он замешкался, на самом деле ему хотелось ее еще раз увидеть, когда она будет выходить. Она вышла, и тут у нее очень удачно оторвалась ручка от целлофанового пакета, картошка рассыпалась. Очень романтично.

Через девять месяцев родилась Марина.

Цыганка Лена так и не сказала, откуда она взялась, откуда у нее художественное образование и где ее родители и так далее. Лев Иосифович считал, что было какое-то несчастье, и расспрашивать нельзя. Цыганка Лена тоже не расспрашивала. Она вообще обходилась только самыми необходимыми словами, но распорядок жизни в квартире Льва Иосифовича с приходами, уходами, бытовыми подробностями и так далее установила регулярный и точный, как механизм швейцарских часов. Была рядом, но не мешала читать, писать, думать и так далее. Когда он отрывался от занятий и смотрел на нее, она тоже поднимала на него глаза от своих занятий. И улыбалась ему той сдержанной улыбкой, которой научилась у него.

Через два месяца после рождения Марины из Хабаровска неожиданно прилетела чернобровая казачка. Она оценила ситуацию. Баба с дитем против прописки. Она была права, Лев Иосифович и цыганка Лена не оформили своего брака, а цыганка Лена по-прежнему была прописана в хибаре на Кировском. А она, чернобровая казачка – у Льва Иосифовича на Университетском. Ситуация непростая, но побороться можно. Тогда Лев Иосифович первый раз увидел у цыганки Лены такое лицо. Когда надо не спорить с ней, а делать так, как она говорит. Он послушно вышел из комнаты. И он так никогда и не узнал, что цыганка Лена сказала чернобровой казачке. Но та на следующий день выписалась из квартиры и больше не появилась.

Цыганка Лена не позволила Льву Иосифовичу помогать ей с ребенком, сама вставала по ночам, кормила, пеленала… «И царица над ребенком ⁄ Как орлица над орленком…»

Когда Марине было три года и семь месяцев, цыганка Лена умерла. Ее сбил грузовик на Красноармейской, и она умерла, скорее всего, не успев понять, что случилось.

Лев Иосифович больше никогда не женился.

Иногда заводились романы, но это было так блекло по сравнению с цыганкой Леной. Она так любила его, что даже через много лет он чувствовал себя виноватым перед ней, когда у него начинались отношения с женщиной. И в конце концов место цыганки Лены заняла секретарша Жанна.

Все с точностью до наоборот.

Та божественно красивая, эта толстая и нелепая. Та переехала к Льву Иосифовичу, эта осталась в своей квартире. С той была близость, для определения которой Лев Иосифович так и не нашел слова в человеческом словаре. Отсутствие которой он бы не пережил, если бы не ребенок, не маленькая Марина. С Жанной близости никогда не было, и даже мысль такая не приходила в голову ни ему, ни, скорее всего, ей. Она была типичная старая дева, боялась мужчин и не представляла себе близости с ними. Цыганка Лена не потерпела бы никакой женщины даже близко от Льва Иосифовича. Жанна, напротив, совершенно не возражала.

Они знали друг друга еще со времен Мелиоративного института. Когда Лев Иосифович получил кредит в банке, только что открытом его знакомым, преподавателем политэкономии из университета, начал собственное дело и стал увольняться с работы, Жанна поймала его в курилке и взмолилась. Чтоб ее Лев Иосифович забрал с собой. Потому что, если он уйдет, Жанне не с кем будет курить и пить чай. Потому что она больше не может видеть Мелиоративный институт и потому что жизнь вообще перестала иметь смысл, необходимы перемены.

Лев Иосифович, на которого особенно последний аргумент произвел впечатление, согласился и никогда об этом не пожалел. Вполне возможно, что, если бы у него не было такого помощника, такого верного друга как Жанна, он и не поднял бы свой бизнес. Многие знакомые тоже пробовали, но разорились. Как, например, новоиспеченный банкир из преподавателей экономфака. Банк лопнул. А фирма Льва Иосифовича встала на ноги.

– Да, тетя Жанна, вы не представляете… Но сначала я папе скажу, потом вам.

– Иди детка, он у себя, – кивнула Жанна Саркисовна.

Папа выслушал, не перебивал. Спросил, как Марина хочет его назвать.

– Если будет девочка, – сказала Марина, – то Лена, как маму. А если мальчик, то Лев, как тебя.

Она смотрела на папу.

– Разве ты не рад? – спросила Марина Шульман.

– Да рад, конечно, – довольно кисло ответил папа, – особенно, если его назовут моим именем.

– Ты думаешь, я не смогу им заниматься? – Марине Шульман явно не нравилась папина реакция. – Ты думаешь, я завалю учебу?

– Возьмем няню в случае чего, – отозвался папа, но бодрости в его голосе по-прежнему не было, и, хотя он пытался изобразить эмоции, подходящие к случаю, получалось у него плохо, не то, что бы эмоции не изображались, но было понятно, что они не настоящие, искусственные, надеваются на лицо насильственно.

– Папа, – Марина решила по своему обыкновению просто спросить, что происходит, – ты же понимаешь, что я хочу этого ребенка.

– Ладно, тогда ты мне объясни, почему это тебе вздумалось именно сейчас, когда ты сама еще ребенок, делать следующего ребенка? Я не говорю про аборт, об этом вообще речи быть не может. Тебе нет шестнадцати лет. Ты не взрослая женщина, ты подросток. Я не говорю про моральную или там физическую зрелость. Ты же сама понимаешь, что я не буду об этом говорить. Откуда я знаю? Может, ты зрелее нас всех.

– Кого это вас всех?

– Ну тети Жанны, например.

– Нет, – серьезно сказала Марина, – тетя Жанна зрелее меня. Просто мы с ней очень разные.

– Ну хорошо. Но почему именно сейчас? Это же было осознанное решение. Если бы ты пришла и сказала, слушай папа, тут такая история. У меня роман с парнем, опыта ноль у него и у меня. И в результате беременность. То я бы понял. И ты бы так и сказала, если дело обстояло именно так. Но, насколько я понял, дело обстоит не так. Ты появляешься вся сияющая. И у меня вопрос. Возможно, слегка запоздавший. Почему? Что случилось? Если парень тебе очень нравится, я могу это понять. Хотя мне парни никогда не нравились.

Марина улыбается и кивает. Мол, шутка принята. Вернее, принято предложение не устраивать из всей этой ситуации драму.

– Папа, но мне тоже не нравятся парни. И девушки мне не нравятся. Мне нравишься только ты и тетя Жанна. Но этот – особенный.

– И что? Сразу надо размножаться? Я не ханжа, ты же знаешь, но почему сразу ребенок?

– Честно?

– Честно.

– Мне мама снилась. Я так поняла, что этот ребенок ей зачем-то нужен.

Лев Иосифович аккуратно раскладывает бумаги на столе.

– Извини, но это бред.

– Конечно, бред. Я согласна. А вдруг нет?

– Ты маму ведь не помнишь. Ее фотографий даже не осталось. Все куда-то делись. А их и было не много. Ты даже толком не знаешь, как она выглядит.

– Это как раз ерунда. Она так на меня похожа, верней, я на нее. Только, я обратила внимание, у нее ногти на руках очень коротко подстрижены. И нет вообще маникюра.

Марина говоря это, подняла вверх свои пальцы, у нее безукоризненный маникюр. Лак светло-желтого цвета. Лев Иосифович раскладывает документы, это, наверное, реестры продаж. Самое главное, чтобы они лежали на столе ровно. Бумажечка к бумажечке. У Лены, действительно, не было маникюра, она, действительно, стригла ногти коротко… И Лев Иосифович не припоминает, что бы он говорил Марине про это. Совершенно не понятно, что может выйти из такого разговора. Про Лену он вообще не готов говорить. К тому же самому Льву Иосифовичу она не снится.

– Ты ничего не скрываешь от меня?

– Нет, папа. Зачем бы я скрывала?

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Очень хорошо. Чудесно себя чувствую. А что такое?

– Нет у тебя… ну… видений? Будущее не представляется тебе?

– Папа, что ты такое несешь?

– А почему ты решила, что маме нужен твой ребенок?

– У меня нет такой уверенности. Но мне кажется, что это так. После того сна.

– Что тебе конкретно снилось?

– Мы сидели на лавочке в каком-то дворе. Там была колонка с ручным насосом. Чугунная такая, очень старая.

Двор с чугунной колонкой. Сначала отсутствие маникюра, потом чугунная колонка… Марина никогда не была в этом дворе. Откуда она знает?

– А почему ты решила, что именно этот парень?

– Он появился сразу на следующий день. Сразу после того, как приснился сон. Я только его увидела и сразу поняла, что это он. Ты его увидишь и тоже поймешь.

– Как хоть его зовут? – спросил Лев Иосифович.

– Борис, – улыбнулась Марина.

– Сколько ему лет?

– Восемнадцать лет.

– Мы его вырастим, даже если этот Борис на тебе не женится, – говорит немного невпопад Лев Иосифович. – А это вполне возможно, кстати. Он же сам еще ребенок. Испугается твоей беременности и убежит от тебя.

– Борис убежит от меня? – продолжает улыбаться Марина. – Нет, папа, он от меня никуда не убежит.

Глава 12
Ночной разговор

Тамаре Иевлевой не спалось, а Гущин хотел спать.

Он несколько раз просыпался от того, что она не спит. Не потому, что ему мешали спать. Тамара Иевлева не вздыхала шумно, не ворочалась, не покашливала, вообще формально никаких препятствий для его сна не создавала.

Он засыпал, проваливался в сон, и ему сразу начинало сниться, что он садится в троллейбус на Энгельса, пардон, Большой Садовой. Троллейбус трогается с места и почти сразу, напротив магазина «Диета», резко тормозит, отчего пассажиры летят друг на друга, а на самого Гущина падает крупная женщина с необыкновенно густой, торчащей над головой прической, похожей на каракулевую папаху. От этого Гущин просыпается.

Тамара Иевлева касается его руки пальцами, он опять засыпает, опять просматривает тот же самый сон и снова просыпается в том же самом месте. После третьего круга Гущин вдруг проснулся окончательно и понял, что спать уже не может.

– Ты почему просыпаешься?

– Да на меня какая-то полная женщина все время падает.

– Я ее знаю, это Медуза Горгона.

– Мезуза Гордона, – буркнул Гущин. Тамара прыснула. Гордон их общий знакомый, ортодоксальный еврей (отсюда Мезуза), бывший ортодоксальный марксист.

– Я не сплю, потому что ты не спишь, – стал объяснять Гущин, – а ты не спишь, если так можно выразиться, из-за всего.

– Ты прав, как всегда, – Тамара поправила подушку. – Из-за всего, точнее не скажешь.

– Это меня и тревожит, – продолжал Гущин, – ты ведь не станешь впадать в панику потому, что Борька будет папой. Ну будет папой, от этого не умирают. Надо бы нам с отцом этой Марины познакомиться.

– Да надо бы.

– Тебя смущает отсутствие энтузиазма с Борькиной стороны? Но в его возрасте совершенно естественно, что…

– Меня смущает совершенно другое, – перебила Тамара. – Понимаешь, ему восемнадцать лет. Он совершенно нормальный парень. Я так радовалась, что он обычный ребенок.

– И хорошо, и я радовался. И, мне кажется, ничего в этом не изменилось. – Гущин приподнялся на локте. – Или ты что-то заметила?

Иевлева откинула одеяло, села на кровати. Гущин смотрел на нее, прищурившись:

– Столько лет на тебя смотрю, пора бы привыкнуть.

– Да, – кивнула она, – ты мне тоже по-прежнему очень нравишься, – она взяла его руку в свои ладони, поднесла их к губам и поцеловала пальцы.

– Через полтора года у нас двадцать лет совместной жизни, – сказал Гущин, – пора подумать об организации банкета. Я так тебя люблю. Пойдем, покурим на балкон, ты все равно не спишь.

– Да, сейчас пойдем, – она повернулась к Гущину, – ты помнишь, кто его отец? Кто отец Бориса?

– Ну конечно, – отозвался неохотно Гущин, – но… если честно, как-то перестал придавать этому значение. Столько лет прошло. Мы очень давно не говорили об этом.

– Пойдем на балкон, – сказала Тамара, – ты хотел курить.

Они прошли мимо двери в комнату девочки и мимо двери в комнату мальчика. От одного огонька зажглись два огонька. А первый огонек погас.

– Ладно, – говорит она, – зачем притворяться? Ведь мы оба все равно думаем только об этом. Современные родители без предубеждений и все такое.

– Почему ты вспомнила о его отце?

– Я первая спросила. Давай, выкладывай. Пока все спят.

– Она мне очень нравится. Она ужасно мне нравится. Она сидела рядом с Борькой, и выглядело это так, будто она всегда рядом с ним сидела, как будто это ее место.

– Она на два года младше Кати.

– Но Катя земная девушка. А эта – инопланетянка.

Гущин сам не знал, откуда взялось слово «инопланетянка», но так можно было выразить то, что он чувствовал.

– Да, ты верно заметил. И такое впечатление, что она не очень общительная. Она нам с тобой хотела понравиться, но не понимала, как это сделать. И от этого растерялась. И очень мало говорила.

– Но для девушки ее возраста беременность – это не совсем обычное состояние. Можно растеряться.

– Она не из-за этого растерялась. Можешь мне поверить. Она не стесняется беременности, а ужасно этим гордится. Следующая загадка. Это не просто ожидание ребенка. Это связано у нее с долгом и любовью к кому-то еще. Причем к женщине.

– Какой женщине?

– Я откуда знаю? Я только немного слышу. Вот Сильва слышала почти все.

– Да, Сильва… – Гущин затянулся, пустил дым, помолчал, Тома не начинала говорить, ждала, что он скажет.

– Гриша железный, – произнес наконец Гущин, – Я бы с ума сошел.

– Да ладно… с ума бы он сошел… Завел бы роман с лаборанткой, – улыбается Тамара Иевлева, – знаешь, мне не верится, что она умерла. Сидит где-нибудь тихо.

– И где же?

– Если бы я знала. На горе Афон переодетая в монаха. Что-то в этом роде. Объявится в свое время. А наша невестка чувствует, что со мной что-то не так. И, что я чувствую, что с ней что-то не так. Мы обе очень чувственные. Ты правильно говоришь про нее. Мне она тоже нравится.

– А почему ты мне напомнила про Борькиного папу? Про Василия Фролова? Что случилось?

Очень темная даже в городе южная ночь. Душно, тихо. Тамара показывает глазами. Гущин оглядывается. Окно в комнату Бориса настежь открыто. На подоконнике с наружной стороны сидят три летучие мыши. Три фигурки замерли, как будто их пририсовали к подоконнику. Конечно, они чувствуют присутствие людей на балконе, но не улетают. Даже не шелохнулись.

– Это продолжается уже больше месяца, – говорит Тома, – что им от него нужно? Как ты думаешь?

Гущин молчит. Теперь ясно, что не дает спать Томе. И хуже всего, что в этих делах Гущин совершенно не соображает. Чего ждать, как помочь? А, может, это просто совпадение? Но Гущин ведь понимает, что не совпадение, зачем обманывать самого себя?

– И вот как раз теперь, – говорит она, – появляется эта девочка и собирается родить нам ребенка. Ее вырастил папа, мамы своей она не помнит. Но мама ее была непростая женщина, уверяю тебя. И там тоже какая-то история. У ее отца бесполезно спрашивать, он не знает. Смотри, летучие мыши сидят только на этом окне. Больше ни на одном. Она абсолютно уверена, что ей нужно родить ребенка Бориса. Почему? И еще. Тут летает какая-то гадость. Я бы не беспокоилась, тут полно всякой гадости. Но эта имеет отношение к нам. А я отвыкла от всего этого, почти превратилась в обычную женщину. И не знаю, смогу ли делать то, что могла раньше. А вдруг нет? Кто ему поможет? Я не позволю, чтобы у него возникли проблемы, как у его отца. Женя, обними меня, мне не по себе.

Гущин сунул сигарету в пепельницу, осторожно обнял Тамару, ее волосы оказались возле его лица. Он сказал:

– А я? Меня ты совсем сбрасываешь со счета? Я, по-твоему, ни на что не годен?

Она ничего не ответила, но прижалась к нему и потерлась щекой о его плечо.

Глава 13
Валя и Веня

Аслан не должен знать, зачем на самом деле Валя дает деньги. Валя ведь не может сказать ему – Аслан, я просто хочу, чтобы ты стрелял и убивал.

Аслан не идиот, он понимает, что деньги дают за что-то имеющее смысл. Если Валя хочет, чтобы Аслан стрелял и убивал, значит, у Вали есть в этом интерес. А какой?

Этого Аслан не должен знать, он вообще полуживотное и является пушечным мясом. И должен знать столько, сколько Валя считает нужным.

Правда, Аслану может быть пофиг, на что Валя дает деньги. Тем более, что Валя дает много и не требует отчета.

Еще Аслан может думать, что Валя просто посредник, например, кто-то дает деньги на джихад. Валя передает их, но много оставляет себе, и тогда у него есть прямой смысл давать деньги. Чем больше он дает, тем больше перепадает ему самому.

Но мысли эти могут причинять Аслану боль, а сколько Валя берет себе? А вдруг он берет половину или даже больше? Это создавало бы дополнительный фактор риска, мало ли что Аслану придет в голову.

И, все равно, а зачем дает деньги тот, посредником между кем и Асланом является Валя? А вдруг не на джихад? Человека, передающего деньги на джихад, Аслан представляет себе не таким, как Валя, а совершенно по-другому. С темными волосами и черными или карими глазами, по крайней мере. А Валины волосы цвета выгоревшей на солнце соломы, что странно.

А вдруг тот, от кого идут деньги, однажды появится? Лучше всего, если он станет Аслану братом, тогда Аслан убьет Валю, русского пса. А если не станет братом, но убить его будет нельзя? Тогда проблема.

Ладно, пусть Аслан думает, что хочет, пока он делает то, что нужно Вале. А чтобы поменьше думал, надо его загрузить работой. Поэтому Валя поручил найти врачей, чтобы изымать человеческие органы и помещать их в специальные контейнеры. Органов поступает так много, что теперь у Аслана нет вопросов. Он организовал врачей, и у кого изымать тоже есть.

А что делает с органами Валя, продает? Зачем бы Валя продавал, у него и так неограниченный доступ к американским долларам. Макс присылает их дипломатическим транспортом через специальный канал. Они упакованы в контейнеры – не такие, в какие врачи Аслана пакуют органы. В другие, но тоже не видно, что внутри.

Валя не продает органы, но пусть Аслан и все остальные думают, что продает. Вале нужно, чтобы все так думали. Это формирует в сознании людей такой образ действительности, какой хочет Валя. Идет война и идет поток человеческих органов. Образ действительности. Наверное, их высылают за границу, где богатые покупатели, тайная сеть распространения. Валя знает, что отчасти это правда, такие попытки были, кое-кому иногда удавалось, Валю это совершенно не интересует.

Но органы ему нужны не только для того, чтобы создать определенный образ действительности, а также отвлечь Аслана от мрачных мыслей. Не только для этого.

Свет люминесцентных ламп лежит на гладких отражающих поверхностях, а именно: на чистой протертой досуха нержавеющей стали медицинских столиков на колесах, на отделанных голубой плитой стенах без окон, и на покрытом светло-зеленой краской полу, на белоснежной ткани ширмы, отделяющей закуток с письменным столом от большого процедурного кабинета, откуда доносится приглушенное ровное гудение аппаратов гемодиализа, вздохи искусственной вентиляции легких и другие звуки, сопутствующие обычно реанимационным процедурам. Здесь Валя может быть самим собой. И здесь, напротив него за столом сидит еще один Валя, то есть не до конца идентичный, но очень похожий на Валю человек. Имя этого человека – Веня, и у него есть также настоящее имя, кстати, как и у Вали.

Это не совсем обычная реанимация. Здесь не возвращают к жизни, а создают новую жизнь. Ну… не совсем жизнь, но что-то очень близкое к ней. Этим занимается Веня, ближайший Валин сотрудник. Для Вени и его работы нужен поток органов, который идет от Аслана к Вале. Веня не сшивает человеческие существа из частей других человеческих существ, времена Франкенштейна давно прошли. Технологии, которые использует Веня предполагают выращивание в специальных условиях, но готовые органы значительно ускоряют этот процесс.

Еще немного, и Валя с Веней будут способны напустить на город целую стаю зомби. Биороботы сильнее людей, они, в сущности, машины, поэтому ужас от них будет больший, чем, наверное, был бы от настоящих зомби. Правда биороботы пока еще не отвечают всем требованиям. Они очень тупые. Но они и так уже отлично ориентируются в пространстве, идентифицируют цель и способны эффективно действовать против нее. Веня совершенствует программы, которые закладывает в их мозг, биороботы все меньше похожи на зомби.

А люди в городе – все больше. И этим, то есть превращением людей в зомби, занимается уже Валя, а не Веня. Валя делает все, чтобы людей превратить в подобие зомби, а Веня, наоборот, старается зомби превратить в подобие людей. И оба надеются, что настанет такой момент, когда эти две тенденции пересекутся.

Валя через стол протягивает Вене снимок, фотографию девушки-подростка, миниатюрная, брюнетка. Веня смотрит на фотографию, изучает ее, возвращает Вале.

– Да, конечно, ты совершенно прав, тут никаких сомнений нет, – кивает Веня. – Это именно то, что ты думаешь.

Девушка, по Валиному мнению, с которым безоговорочно соглашается Веня, принадлежит к Ордену, но не к тому, к которому принадлежат сами «Валя» и «Веня». К другому Ордену, который является врагом. Все, кто принадлежит к нему, должны быть уничтожены, это не обсуждается.

Самый главный враг – это тот, кто хочет того же, что и ты. Готов ли ты поделиться? Нет, Валя не готов. Это такой предмет, что Валя без колебаний убьет всякого, Валя не разделит это ни с кем. Валя не верит, что они не претендуют на это. Как бы ни заверяли, как бы ни обосновывали свое равнодушие. Не верит, этого нельзя не хотеть, к этому нельзя не стремиться. Каждый, кто это видел, полностью посвятит себя, чтобы этим завладеть. Не возможен никакой компромисс, здесь твое, а здесь мое. Это невозможно. Многие пробовали, никому не удалось. Рано или поздно кто-то и так совершал попытку завладеть этим безраздельно. И дело даже не в том, что Валя и Орден имели больше прав, как первооткрыватели. А просто в чувстве невозможности потерять это. Невозможности подвергнуть риску свое обладание, слишком большой риск, неприемлемый риск. Поэтому не обсуждается.

Может, она сама и не является членом враждебного ордена. Но ее мать точно являлась, это Вале хорошо известно. И этого вполне достаточно. Никаких следов их ордена не должно быть, тем более в таком важном городе, как этот.

Можно использовать биоробота, цель доступна, серьезного сопротивления оказать не в состоянии. Это хороший случай проверить, как действует система.

– Хулиганское нападение, удар ножом?

Валя сморит на Веню без выражения. Удар ножом будет хорошо выглядеть. Об этом напишут в газетах. Странно, что Веню как будто что-то отталкивает в этом плане. Не слишком, не до такой степени, чтобы высказать свои сомнения.

Но Вале кажется, что Веня не до конца одобряет операцию. Что ему не нравится? Дело явно не в использовании биоробота, а в самом объекте. Веня только что подтвердил, что операция необходима, использовать биоробота сам предложил. Все хорошо обдумано, необходимость операции очевидна. Не дичает ли Веня?

Глава 14
Григорий Палий

Мы не понимаем Тебя, Бог.

Ты посылаешь нам испытания. Зачем? Чтобы мы становились лучше?

Отличная идея. Когда Сильва пропала, я чуть с ума не сошел. Я стал лучше? Смотрю на себя в зеркало, что-то не вижу, чтобы я стал лучше. Может, это не бросается в глаза? Скорее всего – да, не бросается.

Если Ты создал все это, как утверждают многие, Ты не можешь быть таким ограниченным типом. Ты не можешь так думать, что стоит человеку дать по голове, и он становится лучше.

Я не знаю, где она. Жива ли она?

Я стал интересоваться, оказывается тысячи людей ежегодно пропадают без всякого следа. Куда они деваются?

Большинство, правда, находятся в течение года, двух, пяти лет. Но очень многие не находятся никогда. Женщины и мужчины. Дети, взрослые, старые, больные, здоровые, люди разных рас, в странах, где хаос, и в странах, где почти нет хаоса. Образованные и необразованные, красивые и уродливые. Богатые и бедные. Да, представь себе. Куда они деваются? Уезжают навсегда? Меняют внешность? Проваливаются под землю? Или инопланетяне похищают их?

Но Сильва не такая, она не провалится никуда, ее трудно похитить, если она пропала, значит, то, что со мной происходит последние пять лет, это часть ее плана.

Что же могло случиться? Она не влюбилась в коммивояжера, не ушла с цыганами, не стала артисткой передвижного цирка.

Скорее всего, в ней начала пробуждаться ее старая природа. Но тогда она написала бы мне. Так и так. Дорогой, не поминай, как говорится, лихом, оставь себе квартиру, машину и чемодан с деньгами. Из-за светлых чувств, которые нас связывали, я не могу охотиться на тебя. А тебе лучше не видеть, как я охочусь на других. Жестокая судьба разлучает нас. Держись от меня подальше.

Но я ведь не стал бы держаться подальше. Вот и…

Может, Ты думаешь, Бог, что я перед Тобой виноват, наверно так оно и есть. Ты говоришь, что надо поступать так и так. Я нарушаю установленные Тобой правила.

По башке меня за это. Чтобы я не отступал от правил.

Но я видел немало людей, которые следуют Твоим правилам, я бы сказал, со страшной силой. Вся машина у них изнутри заклеена иконами, по всем карманам рассованы святые образа. Они вставляют в свою речь церковно-славянские слова и постоянно крестятся. Но стоит возникнуть малейшей угрозе их благополучию, и они превращаются в диких зверей.

Бог, я не против того, чтобы люди защищали свое благополучие. Свою позицию, свой дом, свое достоинство и так далее. В Святом Писании сказано: «Будьте просты, как голуби», но там нигде не сказано «будьте идиотами». Но мне хочется думать, что если человек ведет себя красиво, то это именно Твой почерк. А они только о Тебе и говорят, и при этом Твой почерк в их поступках как-то не просматривается.

А те, кто пропадает? Может, они там, куда попали, меняются до неузнаваемости? И появляется Твой почерк?

А что, если мне все-таки напиться водки, выйти на балкон и петь, где же ты, моя Сулико? Может, это поможет?

Не хочу ничего знать про это все. Потому что все равно Ты мне ничего не скажешь. Не совсем понимаю, что я вообще буду делать. Писать про это мне больше не хочется, как не хочется и думать. Нашел случайно ребят, которые интересуются Кобяковым городищем. Отдал им все мои записи. Пусть делают с этим, что хотят.

Живу в ее квартире, трачу ее деньги. Оригинально она деньги держала дома. В банк не отдавала. Ни разу никто к нам не влез. Почему к нам никто не влез? Ко всем влезли, только к нам не влезли. Это интересное обстоятельство.

У Сильвы были связи среди блатных еще в ее вампирские времена. У нее папа был в законе. Ну и что? Кого это останавливало в девяностые? Кого это останавливает до сих пор? Но у Сильвы, наверное, были еще какие-то аргументы. А мелочь пузатая ее просто боялась. И правильно делала. Пять лет ее нет, а к этой квартире никто близко не подошел.

Может, она вернется? Может, им известно больше, чем мне? Но почему мне она ничего не сказала? Зачем человека так поджаривать на сковородке? Если вернется, я сразу уйду.

Работаю в газете не для денег. Просто, чтобы работать, иметь занятие. Чтоб дома не сидеть, дома хуже всего.

Наверное, поэтому меня и не выгнали до сих пор, что не из-за денег. Они действуют из чувства противоречия. Тех, кто работал из-за денег, в большинстве поперли. Еще одно проявление Твоей несправедливости, Бог. Но я не вступился, их бы и так поперли. Взяли тех, кто еще беднее.

Пролетарий ничего не должен иметь, кроме своих цепей. У этих даже цепей нет. У них нихера нет, вообще. Когда-то в позапрошлой жизни меня выгнали из газеты «Семикаракорский комсомолец» за утверждение, что советскому человеку не нужна свобода. А ведь я был прав, Бог. Оказалось даже, что не только свобода не нужна, но и советский человек не нужен и вообще человек не нужен. Главная проблема – лишние люди. Что им делать, что с ними делать? Интересно это вообще кому-нибудь?

Кстати, думаю, что Ты тут вообще ни при чем. Совершенно необязательно мешать Тебя в то, что называется неизбежностью. Оно и без Тебя такое. Неизбежное. Не течет вода вверх, а течет вниз. Это закон природы. Но Ты как раз и проявляешься в том, что, если Ты захочешь, вода течет вверх. И все стоят, с перекошенными от изумления мордами и смотрят, как она течет вверх. И значит, есть надежда.

Но у Тебя часто хватает жестокости, дать надежду только для того, чтобы потом отобрать ее.

Тамара уверена, что Сильва вернется. Она мне говорит это при каждой встрече. Она рассуждает от противного. Говорит, если бы Сильва умерла, я бы знала. Говорит, она тебе ничего не сказала, потому что понимала – я скажу. Скажу тебе, что она жива. Что она вернется.

Тамара и ее Гущин – это и есть вода, которая течет вверх. После всего, чего я насмотрелся в последнее десятилетие. Слушай, Ты ведь не лишишь меня надежды, которую сам мне дал? Потому, что одно дело услышать эти Томины уверения пять лет назад, а другое дело, когда эти пять лет уже прошли.

Я к Жене и Тамаре редко хожу. Потому что, о чем бы ни заговорили, все и так приходит к теме моего пустого дома и Сильвиного отсутствия в нем. О чем бы мы ни говорили. Политика, футбол, наука… писатель Пелевин, моя работа, погода, виды на урожай… Кино, балет, писатель Сорокин, городские сплетни. Сильва появляется сразу с таким же постоянством, с каким отсутствует в моей реальности.

Бог, я не стал лучше за эти пять лет. Ты напрасно старался. Я не стал лучше, но я не провел время хорошо и весело, и я не понимаю, зачем Тебе это.

Был один древний грек, и он писал про другого древнего грека, который то ли правда был, то ли тот первый древний грек его выдумал. Ты знаешь, о ком я. Хотя они в Тебя и не верили, но Ты по определению был там, все видел и в курсе дела.

И вот тот, то ли выдуманный, то ли действительно существовавший древний грек говорил, что любовь – это стремление к целостности. К восстановлению целостности. Когда все составные части твоего существа налицо или, по крайней мере, с ними имеется контакт. А другие люди – это очень важная составляющая часть твоего существа. Без них на каждом шагу проваливаешься в пустоту.

Так что я, наверное, разгадал одну из Твоих загадок. Ответом на такую проблему, когда кто-то близкий исчезает, является утверждение, что один – это многие, и многие – это один. Как, в сущности, и говорил тот древний грек, действительно существовавший или выдуманный. Мысль вообще-то не глубокая, как и любая банальность до тех пор, пока не испытаешь ее на своей шкуре. И совершенно от этой истины не легче.

До чего Ты довел меня, Бог? Я надоедаю Тебе совершенно в еврейском стиле. А ведь я потомственный казак. Хотя может во мне течет и еврейская кровь? Кто его знает. Кто был мой папа, я понятия не имею. Летчик-испытатель. Моряк дальнего плавания. Тетка так и не сказала. Елизавета Петровна. Так я никогда про него ничего не узнал. А поскольку она умерла в прошлом году, скорее всего, уже и не узнаю. Думаю, он тоже не в восторге от этой ситуации.

Передай ему привет, Бог. Передай ему привет.

Глава 15
Валя. Продолжение

Однажды Валя встретился в гостинице с девушкой. Встреча не была случайной, девушка пришла в номер именно Валин, а не как-то ошиблась дверью, спутала этаж и так далее. Более того, Валя сам звонил ей, а телефон дал один знакомый. Знакомый почему-то решил, что девушка Вале понравится. И он оказался прав, девушка Вале очень понравилась.

Красивая, сильная и совершенно бессовестная. Но Валю не раздражало, что девушка все время требует денег, ему было не жалко денег. Да и сумма до тысячи долларов казалась совершенно незначительной…

Девушка обязанности по договору, заключенному в устной форме, выполняла добросовестно, но совершенно без эмоций. Совершенно так же, как если бы она набирала текст под Валину диктовку. Этот сугубо деловой подход Вале очень нравился. К тому же она была блондинка с голубыми глазами. С высокой красивой грудью. С очень красивыми длинными ногами. С нежным чудесным плоским животом.

Собранная, сосредоточенная, она продолжала торговаться фактически все время сближения с Валей. Такое поведение Валя находил очень разумным. Она клала ладони на Валины ягодицы задумчиво, как нимфа, просыпающая с ладони песок. И называла следующую сумму. Валя не спешил соглашаться, ему нравился сам процесс торга.

Она была разумна, не поднимала цену услуги сразу до нереальных размеров. Границы разумного раздвигала медленно, такими же медленными спокойными и уверенными были ее движения.

Ее ладони, передвигаясь по Валиному телу, заставляли его чувствовать свою кожу, свое тепло, силу своих рук, ног и живота, и это неожиданно так понравилось Вале, что он забеспокоился, а не дичает ли сам?

Но нет, раз он об этом думает и контролирует процесс, значит, не дичает.

Ее деловое спокойствие выгодно отличало ее от других женщин, как правило, теряющих в такой момент голову. К тому же антропологически она была очень похожа на Валю. То есть принадлежала к той же самой расе.

Впрочем, рассуждения были прерваны бурным финалом, который она неожиданно разделила с Валей, вполне по-женски очень искренне, очень эмоционально, не вспоминая о деньгах.

Почти сразу предложила остановиться на девятистах пятидесяти долларах, что было на пятьдесят долларов больше, чем последняя предложенная ею сумма, получила Валино шутливое согласие и величественно прошла по комнате в сторону душа.

Валя оценил доверчивость девушки, которая продолжает торговаться после финала, рассчитывая на бескорыстное благородство партнера, который уже как бы получил свое. Надо еще встретиться с ней, может быть, даже перевести эти встречи на постоянную основу, подумал Валя. Так она ему понравилась.

Впоследствии оказалось, что девушка прекрасно говорит по-немецки, работает в хорошей фирме, получает высокое вознаграждение. Обстоятельства не вынуждают ее зарабатывать деньги в гостиницах. Она из хорошей семьи, умеет себя вести.

Валя стал брать ее с собой на встречи. В ресторане она чувствовала себя как рыба в воде. Люди, с которыми Валя встречался, отвлекались, глядя на нее, сосредоточенность на важных вопросах давалась им труднее. Это все было нужно Вале. Ему нужно было наблюдать за дикими людьми. Уговаривать их, убеждать, манипулировать ими. Они приводили диких девушек, конечно, не способных отвлечь Валю от предмета встречи. Но зачем же сравнивать их и Валю. Впрочем, с Валей все понятно, он-то уж точно не дикий. А вот она…

Не случайно она принадлежит к той же расе, что и Валя, это не случайно. Она, казалось, шестым чувством угадывала, что нужно Вале, заводила разговоры, бросала косые быстры взгляды, всячески ему подыгрывала.

Однажды они была на встрече с бизнесменом, который звал Валю в дело. Какая-то продукция для армии. Бизнесмен хотел коррумпировать Валю, чтобы он пробил заказы. Ей показалось, что ответы Вали на вопросы этого человека уклончивы. И она была совершенно права. Валя не хотел отвечать сразу. Тогда она отвлекла внимание на себя, рассказав совершенно невероятную историю, как всю ночь в понедельник шел ливень, а утром в офисе у нее на работе целая комната была буквально забита летучими мышами.

Наверное, кто-то оставил приоткрытое окно, дождь застал летучих мышей далеко от места, где они обычно прятались, хлынул моментально, так бывает, и они набились в комнату через окно. А потом сквозняк закрыл окно, они не могли улететь. В понедельник утром все сотрудники сильно перепугались, потому что летучие мыши очень страшные, и невозможно представить себе, чего от них ждать. Может, они вампиры и сосут кровь. Или переносят какие-то страшные болезни. У них такие жуткие мордочки – инфернальные, маленькие и жуткие. И все тело тоже, а крылья с перепонками, и лапок не видно совсем…

Начальник звонил в такую фирму, которая травит мышей. Чтобы их как-то убрать. Там сказали, что приедут с газом, специально на летучих мышей. Произведут дератизацию, и потом все уберут. Но вдруг пришел незнакомый парень, сказал, что он биолог из университета, и что бояться летучей мышей не надо, кровь они точно не сосут, а делают это только в Латинской Америке, и то не у людей. И что он поможет избавиться от них.

– Попросил всех выйти из комнаты, – рассказывала она, – но мне стало интересно, что он будет делать. Я сказала, что не могу оставить без присмотра документы. А он сказал, хорошо. И взял одну мышь прямо в руки. Фу!.. Поднес ее к открытому окну, она сидела у него на ладони, а все мыши вдруг так зашевелились и запищали, и я уже жалела, что не вышла из комнаты.

И эта мышь с его руки сорвалась как из пращи и исчезла в окне. И вся комната наполнилась шуршаньем крыльев, как в каком-нибудь фильме про ад. Я закрыла глаза, а когда открыла, летучих мышей уже не было, только он последнюю достал из-за тумбочки, на которой стоял принтер. Поднес к окну, и она тоже улетела. И как раз в это время прибыла фирма, которую вызвал начальник. Работы для них уже не было, но они все равно потребовали деньги за приезд. И начальник им заплатил. А биолог вообще ушел без денег. Просто исчез, как сквозь стену прошел. О деньгах даже не говорил.

Пока она рассказывала, Валя успел написать смс, получить ответ, и уже знал, что этому человеку надо отказать.

Но история была не такая, какие нужны Вале.

Вот если бы эти летучие мыши загрызли кого-нибудь, например, начальника. И его изуродованное тело сидело в кресле с телефоном в руках. Что-нибудь такое.

Ну ладно, будут другие гнусные истории. Валя позаботится об этом.

Глава 16
Арест

Бориса арестовали очень буднично.

Ему пришла повестка явиться в РОВД на Ворошиловском к следователю Головне В.И. В случае неявки, и так далее.

Борис сам достал повестку из почтового ящика. Решил не говорить родителям на всякий случай. Мама и так ходит чем-то встревоженная.

Следователь Головня Виктория Ивановна. Лет на вид слегка за тридцать. Она деловито проинформировала Бориса, о том, что по поручению районной прокуратуры ведется расследование о растлении несовершеннолетней гражданки Шульман Марины Львовны. Следствие располагает данными, что это преступление совершено гражданином Гущиным Борисом Евгеньевичем 1982 года рождения, проживающим и так далее.

– Извините, – перебил Борис, – я совсем иначе представлял себе преступление. Я люблю Марину, это мой ребенок, и мы поженимся очень скоро.

– Так вы не отрицаете, что это от вас беременна Шульман Марина Львовна?

– Нет, конечно, – улыбнулся Борис, – зачем бы я это отрицал?

– А вы перед тем, как вступить в интимную связь… – следователь подумала, как лучше поставить вопрос. – У вас была уверенность, что ей уже исполнилось шестнадцать лет?

– Да я вообще не думал об этом, – вырвалось у Бориса.

– А надо было, – заметила Виктория Ивановна, – как давно вы состоите в интимной связи?

– Немного больше месяца.

– И еще не поженились?

– Но она совсем не ребенок, – продолжал Борис, не обращая внимания на иронию следователя. – Она так говорит, рассуждает… она совсем не похожа на ребенка.

– А вот это вы напрасно, – нахмурилась Виктория Ивановна, – у меня показания врача, которая ее осматривала. Врач говорит, что она совсем маленькая, ростом метр пятьдесят один сантиметр. И на вид ей больше четырнадцати лет не дашь. Или вы не заметили этого?

– Ну, она не высокая, да, но…

– Ну и все, – подытожила Виктория Ивановна.

Возникла довольно долгая пауза.

Следователь Виктория Ивановна что-то писала, потом дала Борису прочесть и расписаться.

Борис не стал читать, какого он года рождения, и где прописана Шульман М.Л. Сам протокол допроса был довольно короткий. Подтверждает, что состоял в интимной связи с Шульман М.Л. Не отрицает факта беременности от него… Тут Борис не выдержал.

– Какое растление? – спросил он довольно сухо. – Я же вам сказал, мы хотим пожениться и растить нашего ребенка. Что тут общего с растлением?

– Помолчите, – ответила следователь, – тут я задаю вопросы.

– Да миллионы людей трахаются просто для удовольствия, – не замолчал Борис, – а мы реально хотим иметь ребенка.

– Но они взрослые, – улыбнулась на слове «трахаются» Виктория Ивановна. – А гражданка Шульман М.Л. еще ребенок. И врач утверждает, что она полностью как женщина не сформировалась. И, как вы выражаетесь, трахаясь с ней вы тем самым совершаете уголовное преступление, предусмотренное УК РФ статья 134, растление малолетних. До четырех лет лишения свободы. Что это вас на детей потянуло? Могли бы себе легко найти и постарше. И, знаете, раз вы ничего не отрицаете, следствие фактически закончено. Я думаю, вам домой возвращаться совершенно ни к чему. Я вас сразу до суда арестую, вам это посчитают в срок, раньше сядете, раньше выйдите. И еще признание вам учтут. И что дома вас не будет, это для вас же хорошо. Там тоже должны привыкнуть к мысли, что воспитали педофила-растлителя. Пусть вас там не будет в это время. Потом они вам простят и все образуется. Да. И в камере не говорите, какая у вас статья. Ни в коем случае. Скажите, что угнали машину. Статья 166, запомните, это важно. А то вас в попу отымеют, и вам будет больно.

Она опять улыбнулась понимающей женской улыбкой.

Вообще, судя по всему, никаких таких сильных эмоций, связанных с моральным осуждением, она в отношении Бориса не испытывала. Он ей даже немного нравился, ничего из себя, явно из хорошей семьи. Молоденький.

Но даже мысли о чем-то таком не появилось в ее голове. Он был «по ту сторону», заключенный, будущий осужденный. У нее инструкция – раскручивать по полной. Инструкция ясная, недвусмысленная. Нарушать ее ни в коем случае нельзя.

Если бы не инструкция, можно было сделать совершенно по-другому. В конце концов, девушка не первая беременная в таком возрасте. Сейчас это вообще не редкость, теперь они начитают это дело чуть ни с детского сада.

И если подследственный и пострадавшая собираются пожениться, то можно иначе это представить.

Но Головне сказали, как это представить. И она отлично понимает, что надо выполнять. Иначе могут быть очень большие неприятности. Очень и очень большие проблемы. Конечно, подсудимый не вызывает у нее чувства осуждения или там чувства удовлетворения, что общество защитили от него. И прочей такой херни она не чувствует.

Какой-то он странный, ведь если для него все обстоит так, как он говорит, то он должен разозлиться, нахамить, чего-то требовать. Или испугаться, и тогда просить, пытаться объяснять, говорить дрожащим голосом. А он держится спокойно, ноль агрессии, ноль страха. Как молодой царь. Бред какой-то, над кем сейчас царствовать? Какой еще царь?

А она сама попала под обаяние, советы дает. Это уже даже не бред. Это вообще не понятно что. Может, она устала? Плохо себя чувствует?

Нет, по-другому нельзя сделать, Мельниченко все объяснил, надо бороться с проявлениями педофилии. Пора браться за это дело. Наша молодежь и так далее. Он, конечно, не сказал ничего конкретного, но умная Головня и так поняла, что есть в этом деле его непосредственный интерес. Собирается срубить бабки. Это серьезно, шутки неуместны. Есть заявление врача из поликлиники. Родители подсудимого не простые, папа известный ученый. Достаточно. Это обычная практика. Те заплатят, папа не бедный, подсудимого выпустят, и по большому счету всем абсолютно по фигу, женится он или нет. Остается только закончить с документами.

Борис уже понял, что он отсюда не выйдет в ближайшее время. Он представил себе в виде карт – мама, папа, сестра, бабушка, дедушка, а еще Марина, ребенок, потом знакомые, факультет и так далее. Все эти карты образовали карточный домик, который и сложился на глазах Бориса, лег на плоскую поверхность, отчего в глазах стало немного темно.

– Может, вы сначала с Мариной поговорите? – попробовал он еще возразить.

– Конечно, поговорю. А как же? Но вы не сильно надейтесь, что это вам как-то поможет. Ее позицию учтут. Но все слишком наглядно, даже если она сама вас соблазняла, в чем я сильно сомневаюсь… Все равно вы совершили преступление. Вы взрослый человек, вам восемнадцать уже исполнилось.

Глава 17
В камере

Бывает так, что у человека тело маленькое, а лицо взрослое. Когда ты с ним разговариваешь, ты в первую очередь видишь его лицо, слышишь слова, которые он говорит, и в зависимости от этого у тебя возникает ощущение, что он взрослый или что он невзрослый.

Когда ты хочешь определить возраст человека, ты не смотришь, какие у него руки и ноги, ты смотришь ему в лицо.

Ты не особенно заморачивался мыслями о девушках, о женщинах, тело вело себя тихо и скромно. Тебе просто повезло. Другие мальчишки прятались по туалетам, дрочили по три раза подряд и рассказывали друг другу свинские истории, хвастались приключениями, настоящими или выдуманными. Ты слушал спокойно. Сам не хвастался. Хвастаться было абсолютно нечем. Когда Марина пригласила тебя зайти к ней, когда она посмотрела на тебя, когда сказала, что никого нет дома, ты подумал о том, что у нее губы приоткрыты, как будто она уже целует тебя. И ее хмурый немного недовольный взгляд объясняется тем, что ты еще не целуешь ее. И эта бессмысленная задержка ее чуточку раздражает. Ее глаза ясно говорят, чего от тебя ждут, и в этом нет ничего стыдного, запретного, это именно соответствует твоей природе и ее природе, это самое главное, самое сильное. То, ради чего вообще живут.

Но тебе в голову не могла прийти мысль, а сколько ей лет, а что думает по этому поводу Уголовный кодекс? Мысль о том, что происходящее между вами может касаться кого-то еще, кроме вас.

Это ее губы и мои губы, это ее руки и мои руки. Она смотрит в мои глаза с расстояния в пять сантиметров. Как, каким образом я могу в этот момент думать, что на свете есть следователь Головня, которая будет говорить невероятные слова-уроды, будет объяснять какие-то статьи, деловито рассуждать, как будто это может иметь отношение ко мне или Марине.

Но позвонить домой разрешили. Взял трубку папа. Сразу понял, что я его не разыгрываю. Сказал, чтоб я держался, ничего не боялся, что это скоро выяснится, и меня отпустят. Что он всех поднимает на ноги, а поднять на ноги у него есть кого. Он хотел еще что-то сказать, но Виктория Ивановна показала, что надо закругляться. Тогда он попросил дать ей трубку, она трубку охотно взяла, подтвердила, что да, арестован. По обвинению в растлении малолетних, статья 134. Увидеться нельзя, потому что подследственный совершеннолетний. Сегодня уже поздно, а в понедельник в 9:00 можно прийти. Желательно, с адвокатом. Нет, трубку подследственному она больше не передаст, свидание в установленном порядке, адвокат все объяснит. Нет, сегодня точно нет, ее рабочий день закончился.

Папа сказал, что надо не бояться и не распадаться на части, Борис так и поступит. И если следователь Головня В.И. считает его существом, единственная функция которого подпадать под статьи Уголовного кодекса, то необязательно ей видеть его растерянность. Надо взять себя в руки и спокойно дождаться завтрашнего дня. Ему объяснили, что ночь он проведет здесь же, в аресте, а на следующий день его переведут в камеру предварительного заключения, в СИЗО на Кировский.

Его поместили в двухместной камере, но с соседом он познакомиться не успел, соседа сразу забрали, и он уже обратно не вернулся. На ужин приносили какой-то суп и чай.

Борис лег на кровать, вспомнил, что она называется «нары», и это было справедливо, потому что «кроватью» это вряд ли можно было назвать. Он как-то отупел от эмоций и решил вообще запретить себе думать.

Ощущение бессмысленности, абсурда, несправедливости и так далее вызывает сильное желание с этим всем спорить, приводить аргументы, доказывать свою правоту.

Борис тоже было начал доказывать свою правоту, но скоро понял, что это только отнимает силы. Именно то, что собеседник так живо откликается на аргументы, так эмоционально с ними соглашается, и вызывало у Бориса сначала чувство облегчения.

Но он скоро понял, что собеседник так живо откликается на его аргументы и так горячо соглашается с ними, потому что этот собеседник и есть сам Борис. Он все доказывает самому себе, ничего нового в ситуацию это не вносит.

Нетронутый суп, хлеб и то, что здесь называется чаем, забрали. Потом довольно быстро стемнело. Борис ожидал, что вот-вот кого-нибудь приведут, но никого не приводили. Он не знал, что следователь Головня, выполняя инструкцию по раскрутке, дала по полной, но никаких инструкций по содержанию подследственного не получила.

Окончив допрос, оформив документы и поговорив с отцом подследственного, она уже по собственной инициативе использовала имеющееся у нее влияние, чтобы к подследственному никого не подсаживали. Пусть он освоится. Пусть он проведет ночь безопасно. И пусть он останется один на один со своими мыслями. Будет тогда посговорчивее. Это настоящий шок для него – вот так вдруг оказаться в камере, а сосед, может быть, как-то отвлек бы его. Нет, пусть он сам себя измучает мыслями.

Итак, он лежал, давайте называть вещи своими именами – на нарах, смотрел в потолок, в камере темно, окно высоко, и не видно толком ни самого окна, ни тем более подоконника. Видно только свет, который проникает из этого окна, до тех пор, пока дневной свет не превращается в сумеречный и потом медленно гаснет.

Довольно тихо, иногда слышны шаги по коридору. Ощущение, что не распоряжаешься собой, а тобой распоряжаются чужие, равнодушные люди, для которых ты только номер на папке дела, это ощущение ноет, болит, отвлечься от него невозможно.

Тогда он стал думать про окно. И сразу понял, что на подоконнике с внешней стороны сидят неподвижно три фигурки – как приклеенные, как нарисованные.

И тут же почувствовал, как что-то довольно тяжелое, довольно большое, появилось в ногах его кровати. Испугаться не успел, потому что первая реакция была – крыса, но крысы такими большими быть не могут. И тут же услышал мурлыканье, которое ни с чем нельзя было спутать. Это особое мурлыканье со стоном и присвистом, которое он прекрасно помнил с детства.

Ошибиться невозможно, так пробираться по кровати может только Рыжик. К тому же вот он ткнулся носом в ладонь. Характерный жест, это значит, что сейчас Рыжик залезет тебе на грудь, подогнет под себя лапы и его мордочка окажется прямо перед твоим лицом. При этом он будет мурлыкать очень громко, на всю комнату, извиняюсь, камеру.

Вот именно, камеру! Откуда он здесь взялся? Уже четыре года, как он умер (сдох?) от почечной недостаточности. Нет, все-таки умер. «Сдох» про Рыжика Борис не может сказать. Но тяжесть его немаленького тела на груди ощущается очень явственно, и это его характерный стиль, довольно шершавым языком проводить время от времени по твоему носу, но при этом он никогда не лизнет ни губ, ни подбородка, ни щеки, ни глаза, ни лба. Почему-то только нос.

Что он здесь делает? Присутствие кота вдребезги разбивает коварный план следователя Головни В.И., по которому подавленность должна охватить Бориса. Вместо подавленности возникает чувство, что не зря мама смотрела с тревогой и ходила задумчивая, и что-то такое есть у Бориса, что перешло к нему от нее и это что-то – исключительное, обычно не свойственное людям. И оно связано с фигурками на подоконнике.

Борис запускает пальцы в густую шерсть, кот мурлычет еще громче и кладет подбородок на пальцы Бориса. Борис засыпает, или ему кажется, что он засыпает. У него нет ни сил, ни, честно говоря, желания проверять спит он или не спит.

Теперь он видит окно камеры и через это окно он смотрит в камеру снаружи. Ему видна лежанка (нары), на ней он видит Бориса, то есть самого себя спящего и спящего же у него на груди кота.

С огромной скоростью окно уходит вниз и все здание рывком уходит вбок. Мелькает погруженный в сон тюремный двор с автомобилями, темнота мгновенно сменяется яркой вспышкой света, но свет сразу же гаснет, и Борис видит комнату. В комнате спиной к нему сидит женщина и что-то пишет в своем ноутбуке.

Борис подходит к окну, смотрит вниз, из окна вид такой, какой бывает, когда самолет поздним вечером, заходя на посадку, пролетает над городом. Серо-фиолетовые обрывки облаков, а далеко внизу линии огней обозначают контуры улиц, причем свет их напоминает искрящиеся драгоценные камни, но никакой связи, объясняющей эту ассоциацию, Борис найти не может. Просто у него такое чувство, что эти огни – драгоценные огни, чувство, которому нет объяснения.

– Садитесь, – говорит женщина, не оборачиваясь, что-то исправляя или сохраняя в компьютере.

Борис оглядывается, куда тут садятся, на что? А…. вот офисное кресло.

– Я сейчас закончу, – говорит женщина извиняющимся голосом.

Через ее плечо виден монитор ноутбука. На нем фотографии двух женщин. Одна из них – мама Бориса, другую женщину Борис помнит. Это мамина подруга, тетя Сильва, которая приходила, когда Борис был маленький. Но уже несколько лет не приходит, а ее муж, дядя Гриша иногда приходит. Борис знает, что она то ли куда-то уехала, то ли что-то с ней случилось. Но она не пишет и не звонит.

– Скажите, – спрашивает Борис, – на каком этаже ваш офис?

– О! – засмеялась женщина, всплеснув руками. – Высоко! Очень высоко! Я даже не знаю, как вам сказать.

– А вы не знаете, – спросил Борис, – эта женщина на фотографии… Мамина подруга. Ее зовут тетя Сильва. Она жива?

– Конечно, жива, – ответила женщина. – Конечно, жива, – повторила она. – Только ее здесь нет. Она там, внизу. Но она жива. Это совершенно очевидно.

– А она вернется к дяде Грише?

– Понимаешь, – сказала женщина, – наш этаж находится очень высоко. Внизу думают, что все события запланированы. Где-то есть комната, и там точно знают, что будет. На самом деле, я, например, не знаю, вернется она к дяде Грише или нет. Но она может вернуться. Это может случиться. А почему ты не спрашиваешь про себя?

– Да мне как-то неловко, – говорит Борис, – даже не знаю, как вам сказать. В общем… меня посадили в тюрьму, – Борис виновато улыбается.

– В таком случае, – поясняет женщина, – ты сейчас находишься в тюремной камере. Разве эта комната похожа на тюремную камеру?

– Да это просто сон, – отвечает Борис, – я сплю и вижу Вас во сне.

– Тебе страшно? – спрашивает она.

– Внизу, там, где я заснул… там как-то очень тоскливо, может, это и есть страх, чувство подавленности. А здесь с Вами, конечно, не страшно, наоборот, очень интересно. А скажите, это верхний этаж?

– Нет. Видишь вверху звезды? Там космос, там верхние этажи. Мы в небе. А внизу земля, на которой живут люди. А под ней глубоко есть каменные коридоры, и в них тоже люди, только эти люди неживые. Хотя иногда живые люди заходят туда. Твоя мама была в этих коридорах, и теперь она видит в темноте. Но это не все. Там еще глубже есть люди, и эти люди живые. И все этажи связаны между собой. Твои поданные, а мы оба знаем, о ком я говорю, не могут тебе этого показать. Но они смогли помочь тебе оказаться тут. Чтобы ты смог справиться с… тоской, страхом, называй, как хочешь.

– Я знаю, они стараются помочь мне.

– Им самим сейчас очень страшно, их страх намного больше, чем твой. Но то, что угрожает им, угрожает и тебе и твоей семье, и твоему еще не родившемуся ребенку. И твоему городу. Летучие мыши все знают, но сами почти ничего не могут. Могут только помочь понять какие-то вещи. И то далеко не каждому могут в этом помочь. Они пришли к тебе и выбрали тебя царем. Как это часто бывает с царями, все дело в происхождении. Ты потом узнаешь больше, мы не раз еще встретимся.

– Я никогда не чувствовал себя во сне так, как сейчас.

Она не ответила, что-то искала в сети, молчала.

– Мне так интересно в этой комнате, – повторил Борис, – и такие красивые огоньки внизу. Я только беспокоюсь, что мама и папа очень боятся за меня.

– А вот мы сейчас это проверим, – она стала копаться в своем ноутбуке.

– Представь себе, – улыбнулась она, – в первый момент их очень поддержали бабушка и дедушка. Понимаешь, бабушка и дедушка помнят такие времена, когда, если человека забирали в тюрьму, это воспринималось не так, как сейчас. Узнав, что тебя арестовали, они сразу взяли себя в руки. Они выпрямились, они даже как-то помолодели, – засмеялась она.

– Но их самих не арестовывали, – возразил Борис, – или мне не рассказывали об этом.

– Их самих нет, – пояснила женщина, – но их друзей очень даже арестовывали. А тогда друг – это было совсем не то, что сейчас. Им приходилось очень рисковать, когда они пытались выручить друзей. Но тогда на это смотрели по-другому.

– А можно им как-то позвонить или написать? – спросил Борис.

– Звонить уже поздно, – сказала женщина, – неудобно звонить после десяти вечера, а уже половина первого. Мы их не разбудим, конечно. К сожалению. Но лучше все-таки написать. Что ты хочешь написать? Только несколько слов.

– Хорошо, – сказал Борис. – Можно так: «Мама и папа, со мной все хорошо. Не бойтесь за меня. Скоро увидимся. Борис».

– Подписываться не нужно, – улыбнулась женщина, – они и так догадаются, от кого это.

– А мама ответит на смс? – спросил он.

– Не ответит, потому что она умная, – сказала женщина.

Тут огни города внизу поменяли цвет, стали зелеными и красными. Было очень интересно смотреть на них. Он увидел стены домов с окнами, и газоны, и тротуар, и звезды в небе, и как все это прыгало в разные стороны. Менялось местами так, что невозможно уследить. Потом все замерло. И Борис снова увидел себя спящим. И открыл глаза.

Нет, совсем не приснилось, потому что кот по-прежнему тут, спит, свернувшись калачиком у меня на груди, вернее, не калачиком, а огромным калачом. Но это почему-то не мешает дышать. Огромный кот лежит на груди, а дышать все равно легко.

Глава 18
Тамара Иевлева ночью на балконе

В этот вечер Тамара Иевлева окончательно поняла, что ее надежды рассыпались, что Борис оказался в ситуации, к которой он совершенно не готов, и она не знает, как ему помочь. Ну не получилось из него обычного мальчика. Обычного теплого веселого мальчика. Без этих ночных историй, пугающих странностей. Очень жаль, конечно. Очень-очень жаль. У нее самой это началось намного позже, когда уже было за тридцать. Взрослый человек, с устоявшейся психикой. С опытом. Все равно нелегко. Нелегко и страшно. Но рядом с ней было двое сильных мужчин, действительно любивших ее. Один живой, а другой – нет. А Борис сам. Да к тому же мальчик. Девочки раньше приобретают внутреннюю устойчивость. К ним так не прилипает всякая гадость. Девочки сильнее, как ни странно. И в такой момент она даже не может быть рядом с ним. Не может. Не нападет же она на районное отделение милиции, хотя соблазн есть. Это же бред какой-то. Ее просто застрелят.

Но почему все сразу же приняло такие масштабы? Ведь дело, конечно, не в статьях Уголовного кодекса. Никто бы не стал сразу арестовывать, или, как выражается мама, сажать. Можно сначала выяснить, поговорить с нами, с этой Мариной, с ее папой. Ведь сажать надо того, кто опасен для людей. Ходит такой среди девочек и их совращает, что не трудно. Потому что он гоночный автомобиль без тормозов. Вот его нужно изолировать, чтобы он не пугал, не смущал, не сбивал с пути бедных крошек. А какой смысл сажать Бориса? Марина Шульман не вернется от этого в девственное состояние. Да и нет у нее такого желания.

Дело, конечно, не в законах и не в следственных практиках. И не в процедурах. Дело в конкретных людях. Кто они, на чем они летают из окна в окно, когда стемнеет? Что им нужно от Бориса? От моего мальчика? Где их искать?

Гущин договорился на завтра с адвокатом. Старый знакомый хорошего знакомого, опытный, со связями, вроде не сволочь.

Маму и папу удалось, наконец, увести к ним домой и положить спать. Катя тоже заснула. Гущин был на балконе и курил. Тамара забрала у него из рта сигарету и потушила ее. Гущин не возражал. Гущина тоже нужно уложить спать. Нужно, чтобы все уснули. Тогда Тамара Иевлева соберется с мыслями, начнет действовать. Что сделать, чтобы Гущин заснул, Тамара Иевлева знает очень хорошо. Его нужно целовать в спальне. Стоять на коленях над ним и целовать его в губы. Годами устоявшаяся, проверенная последовательность действий. Потом Тамара Иевлева превращается в улитку, а Гущин становится вертикальной каменной поверхностью, по которой улитка ползет вверх. И так пока она не заползет на самый верх. После этого оба засыпают очень быстро. На этот раз Гущин заснул первый. Он еще поцеловал ее и пробормотал что-то про вампирские штучки. Итак, все спят.

И что делать? Майор Ершов давно в милиции не работает. После девяносто третьего года он куда-то перевелся, на звонки не отвечал. Может, спросить летучих мышей? Пройтись по крышам по старой привычке? Но это ребячество какое-то, лезть по пожарной лестнице.

Можно, конечно, залезть, сложного ничего нет. И что там делать? Сильвы там точно нет. Тамара Иевлева без труда представила себя на крыше. Действительно, звезды. Антенны. Выходы вентиляционных труб. Но… ничего такого, что позволяет выйти за границы своего земного существа, туда, где другие возможности, где она могла бы поговорить с мальчиком, утешить его. Посмотреть, не грозит ли ему опасность, отвести других людей от намерений причинить ему зло. А не поехать ли на хутор Усьман? А вдруг Елизавета Петровна еще жива? А участковый милиционер? Игорь? Может, он поможет? Может, сходить под землю?

Она не могла спать. Всех уложила, всем накапала валерьянки. Кроме Гущина, он уснул без валерьянки. Осталось две сигареты.

Телефон в кармане халатика простучал два раза, смс. Кто в половину первого может писать смс. Номер какой-то из трех цифр. Текст: «Мама и папа, со мной все хорошо. Не бойтесь за меня. Скоро увидимся».

Взял у кого-то телефон? Но почему такой странный номер? Может, перезвонить по этому странному номеру?

Но тут умная Иевлева поняла, что этого ни в коем случае нельзя делать. И сразу на балкон прилетела летучая мышь. Села на перила совсем близко. Теперь Тамара Иевлева поняла окончательно, что на крышу забираться не за чем, а в хутор Усьман как раз, может, и нужно поехать. Что с Борисом происходит что-то действительно очень важное, такое важное, что вся эта тюрьма, весь этот бред с обвинением, все это не самое главное.

А что главное?

Внизу из-за угла дома вышел сосед снизу со своей толстой несчастной собакой на поводке. Она уже хотела, пойти попробовать заснуть, но увидела, что летучая мышь не улетает, сидит на перилах и смотрит на Тамару Борисовну. И вдруг стало совершенно ясно, что надо бежать вниз, на улицу, в сторону Кировского, пардон, теперь Багатяновского переулка.

Переодеваться некогда, да и не надо. Джинсы, майка. Но на ноги не босоножки, а кроссовки. Вот так. Лифт долго ждать. Пешком, верней бегом, будет скорее. Со двора вправо. Добрый вечер, Виктор Петрович. Да, жарковато. Хотя и ночь. Да…

Вот и Кировский переулок. Никого. Значит, дальше. И уже на подходе к Большой библиотеке, заслоняющей ночное небо с правой стороны, перед Университетским переулком Тамара Борисовна увидела, что впереди замаячила знакомая фигурка.

– Тамара Борисовна, я знала, что вас встречу.

– Марина, как я рада тебя видеть!

– А почему вы так громко говорите.

– А чтобы тот блондин, который идет за тобой, понял, что ты не одна.

Марина была сообразительная девушка и в ситуации ориентировалась быстро. Поэтому она не стала задавать вопросы – какой блондин, а где он, и так далее. А просто взяла Тамару Борисовну под руку.

– Ничего не бойтесь, у меня газ, – тихо сказала Марина. Иевлева, не удержавшись, покосилась на нее, влево и вниз.

Блондин повернул следом за ними на Университетский. Он двигался очень странно, иногда немного рывками, иногда останавливался в такой позе, как будто его выключили, и он замер посредине какого-то движения. «Может, он под наркотиками?» – подумала Тамара Борисовна. Возле Дворца бракосочетаний это преследование уже нельзя было игнорировать. Тамара Борисовна остановилась и обернулась. Блондин тоже остановился, посмотрел на нее довольно хмуро и сказал:

– Девственность или кошелек!

Иевлева рассмеялась.

– Что смешного? – спросил блондин.

– Тебе не везет, – сказала Иевлева, – я забыла, что такое девственность лет тридцать назад. А кошелька при мне нет. Ты же видишь.

– Где я вижу?

– Ну вот майка, джинсы… ты же видишь, что нет кошелька.

– В заднем кармане.

– Ты видел, что там нет.

При этом разговоре блондин как-то наступал, продвигался вперед, женщины пятились и в конце концов оказались в узком проулке за Дворцом бракосочетаний.

Иевлева аккуратно освободилась к этому времени от руки Марины и слегка загораживала ее от блондина.

Вдруг Марина просунула под плечом Иевлевой вперед свою руку и прыснула газом довольно обильно. Иевлева оттолкнула ее сразу как можно дальше и сама отпрянула, чтобы не вдохнуть газ. Блондин отреагировал на газ очень странно. Вообще не отреагировал. Как будто это была вода. Но еще более странно было то, что он вроде вообще не понял смысла действия Марины. Как будто не знал, что такое балончик с перечным газом.

– Зачем брызгать? – сказал он.

Потом в переулке погасли фонари.

Наверное, их выключали в это время. Не важно, по какой причине они погасли.

Но теперь действительно стало совершенно темно. Так темно, что Марина не видела ни блондина, ни Тамару Борисовну. Как слепая. Но последнее, что она видела, это был нож у него в руке.

Она инстинктивно отскочила назад. Но бежать нельзя. Не оставит же она Тамару Борисовну в таком положении. Кстати, где она? Не видно вообще ничего. Почему же не подействовал газ?

Тамара Борисовна Иевлева, напротив, все видела отлично. Много лет назад один мужчина сказал ей, что она никогда не разучится видеть в темноте. И был совершенно прав, она не разучилась.

Блондин, судя по всему, тоже видел в темноте. По крайней мере, он смотрел мимо Иевлевой туда, где по ее ощущениям должна была находиться Марина.

На таком расстоянии рукой не достать. А думать о тактических предпочтениях абсолютно некогда.

Блондин от удара в голову перестал видеть Марину и, вообще, скорее всего, видеть и ощущать что бы то ни было. Пяткой получилось очень сильно, Тамара Борисовна сама не ожидала, что так выйдет. Последний раз она дралась на улице Пушкинской, тут, кстати, недалеко. Лет почти девятнадцать назад. Нет, не последний раз. Потом еще был такой… с отвратительной манерой отводить глаза и при этом гнусно улыбаться. Это он убил поэта. Тамара Борисовна сломала ему челюсть, фактически и драки не было, только один удар. Но это было в тот же год, Бог знает, когда.

Поэтому силу удара она не могла соизмерить с поставленной целью. Да и не было поставленной цели. Слишком все быстро происходило. И по ее ощущениям, вряд ли он останется жив после такого удара.

Он действительно не шевелился, лежал на боку. Но вдруг вскочил на ноги, как заводная игрушка, и кинулся вперед.

Перехватив кисть с ножом, Иевлева потянула за нее и почувствовала, как все тело блондина, теряя равновесие, пошло за рукой с ножом. Ничего лучшего не пришло в голову, как резко согнуть в локте руку, наносящую удар, отчего нож оказался направлен в сторону тела, которому принадлежала рука. Тела, летящего вперед, потерявшего контроль над своим движением. Еще придержать кисть, сжимающую рукоятку ножа… Тамара Борисовна, конечно, не давала себе никаких команд, ее тело двигалось в автоматическом режиме. Само понимало, что надо делать и делало это так, как будто было не телом вовсе, а воплотившимся сознанием, как будто могло двигаться со скоростью мысли или даже быстрее. Удар точно в сердце.

Тут только она снова отскочила назад, схватила за руку Марину и потащила ее в глубину проулка, не назад на Университетский, а сторону Кировского, извиняюсь, Багатяновского. Марина бежала рядом. Полное взаимопонимание. Там светил фонарь. Иевлева осмотрела себя. Крови на ней не было.

– Он не догонит нас? – спросила Марина.

– Нет, это невозможно, – ответила Тамара Борисовна, – но я провожу тебя все равно.

Дыхание не сбилось. Все как раньше, как будто и не было этих девятнадцати лет. Как будто только вчера Тамара Борисовна вышла из подземных коридоров, навсегда изменивших ее природу.

Но кто это? Откуда он взялся такой необычный? Как он вскочил с земли? А главное, что ему сделала Марина, что он сразу схватился за нож? И что за дурацкое требование – девственность или кошелек? Разве эти вещи взаимозаменяемы?

– Почему невозможно? – спросила Марина.

– Да после такой порции газа… – улыбнулась Тамара Борисовна.

Марина посмотрела на нее недоверчиво.

– Тамара Борисовна, – спросила она, останавливаясь, – вы видите в темноте?

Глава 19
Тамара Борисовна и Марина Шульман

И вот они сидят на кухне утром. Две женщины, которых сблизила любовь к одному мужчине. Одна из них сама этого мужчину родила, другая, наоборот, беременна от него. Они сидят на кухне у старшей, у будущей свекрови. Свекровь не ругает невестку, наливает ей кофе, смотрит благосклонно. Невестка пьет кофе, отвечает взглядом, в котором удивление – вот она, оказывается, какая. Это моя свекровь.

Но вопросы у них есть друг к другу. Вопросы, можно сказать, накопились.

– Еще кофе?

– Да, спасибо.

– Как ночь прошла? Никто в окно не вламывался?

– Я крепко спала, ничего не слышала. А вы хорошо спали?

– Я вообще не спала. Отлично себя чувствую. Что за нелегкая тебя погнала ночью на улицу?

– Я не могла спать. От мысли, что Борю арестовали. И все из-за меня. Но я почему-то точно знала, что встречу вас.

– Откуда ты могла это знать?

– Мне кажется, вы лучше меня могли бы ответить на этот вопрос.

– Ладно… я не для того тебя позвала, чтобы допрос устраивать. А про окно это я так спросила, чтоб разговор поддержать. Я, пока не рассвело, с твоего окна глаз не спустила. Мне этот вчерашний блондин вообще не понравился.

– Он же с ножом был. Мне показалось, вы с ним толкались в темноте. Потом мы убежали, а он остался. Вы зря говорите, что его мой газ остановил. Газ, мне кажется, вообще не подействовал. Продали, наверное, бракованный. А вы как-то его оттолкнули. И не испугались, что он с ножом. И потом вы не спали, ходили под моим окном, ведь так?

– Да, именно так.

– И вы видите в темноте?

– Отлично вижу.

– Что вы с ним сделали?

– Прибила ножом, который ты успела заметить. Ты ела сегодня что-нибудь?

– Нет. Не хотелось, – Марина замолкает, надо услышанное как-то усвоить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.