Дарёна Хэйл
На разрыв

Машеньке.

Я очень нами горжусь и надеюсь, что так будет всегда.

Часть I

1. Рая

– Ты в порядке? – Из дверного проёма выныривает чья-то лохматая голова.

Голова оказывается головой массажиста Валеры (уточнение: лучшего массажиста на катке и, возможно, во всей сборной), и Рая кивает.

– Нормально, – глухо отвечает она, и сама понимает, что голос её выдаёт.

На мгновение она в отчаянии прикрывает глаза, почти уверенная, что вот сейчас он скользнёт в раздевалку, устроится на полу прямо напротив, вперит в лицо долгий внимательный взгляд и всем своим видом покажет, что ей пора начинать говорить, жаловаться, рыдать, что угодно, а он будет слушать – просто потому что беспокоится за неё, ну или всю жизнь хотел быть не массажистом, а личным психологом.

Очень может быть, между двумя этими профессиями сходств больше, чем различий.

К счастью, ничего подобного не происходит. Никто не собирается лезть к ней в душу, никто не собирается заставлять её плакать и жаловаться.

– Просто держись, – говорит Валерка и исчезает.

Рая хмыкает и открывает глаза.

Просто держись.

Не снимая коньков, она вытягивает ноги (лезвия ударяют о пол, почти наверняка оставляя царапины, но раздевалку так давно не ремонтировали, что, в общем-то, и ядерная война пройдёт для неё без последствий) и устало прижимается спиною к стене. Стена холодная, как всегда. Спина, как обычно, немного побаливает.

Стянув с волос резинку (мешается), Рая откидывает голову назад. Волосы рассыпаются по плечам, спутавшиеся после тренировки, но всё ещё пахнущие шампунем. От знакомого, домашнего запаха всё внутри переворачивается, и ключевое здесь слово – «домашний». Дом – это не только она, это мама, и папа, и брат, и именно последнее сейчас абсолютно невыносимо.

Из чистого упрямства Рая обещает себе, что плакать не будет.

Наверное, здесь и сейчас ей стоит заняться чем-то полезным или хотя бы нормальным – как минимум расшнуровать коньки, как максимум подумать о том, что делать дальше, не с расшнуровыванием, а с собой, со своей жизнью и со своим будущим, но ни на то, ни на другое нет сил. Как будто она сейчас не в знакомой раздевалке и не на знакомой лавочке со знакомой стеной под спиной, а в густой темноте, без какой-либо опоры и ориентиров. Душная пустота, бесконечная пропасть, поставленное на паузу падение, бессмысленный дрейф в открытом космосе – без скафандра, без кислорода, без ничего.

Без ничего.

Ничего – отличное слово, потому что она ничего не понимает в том, что сейчас происходит. Слишком быстро, слишком невероятно, слишком путано и сумбурно: как во сне, и ей всего-то и надо – проснуться. Но повторять себе «проснись, проснись»!» не работает (никогда не работает), и пересчитывать пальцы не работает (только сейчас), и делать резкие движения тоже. Проснуться не получается, и осознать всё полностью не получается, и понять, что делать дальше, не получается сильнее всего. Ей вообще не приходит в голову никакое будущее, даже сама возможность что-то прикинуть не появляется ни на одном из мысленных горизонтов, только абсолютная пустота. Нужно что-то чувствовать, ведь нельзя, невозможно не чувствовать решительно ничего в такой важный, такой переломный момент – когда тебя бросают и вся твоя спортивная жизнь (вся твоя единственно возможная жизнь!) летит под откос, но тем не менее…

В полной тишине и абсолютном бездействии Рая сидит целую вечность, которая равно может оказаться как минутой, так и двумя часами, а потом, одно за другим, приходят воспоминания.

* * *

Ей девять, и она твёрдо уверена, что в мире волшебных существ была бы русалочкой. Собственно, она и в обычном мире русалочка, только вместо чешуйчатого хвоста у неё ноги в белых коньках, а все те, у кого коньков нет, её просто не понимают. Даже если сняли эти коньки лишь на минутку.

Взять, например, Елену Ивановну, их главного тренера. Она стоит, строгая и серьёзная, за бортиком, рядом с калиткой, через которую спортсмены выходят на лёд, и что-то рассказывает тоненькой женщине с хвостиком, матери одной из будущих учениц. На будущую ученицу Рая смотрит с подозрением. Ей, конечно, всего девять лет, но она всё равно понимает, что происходит и чем это кончится.

Новенькую зовут Злата, и в волшебном мире она, наверное, была бы Златовлаской, как в сказке, и не только из-за имени, но и потому что волосы у неё действительно золотистые. Они собраны в толстую косу, из которой выбиваются одуванчиковыми пушинками, и во всём её виде есть две главных детали, расположенных почти симметрично сверху и снизу, как точки у отрезка на школьных занятиях. Это коса, длинная и толстая (две Раиных косички и то тоньше неё), и сверкающие белые ботинки коньков, совсем новые.

На мгновение Рая даже морщится от сострадания, потому что новые ботинки всегда означают, что их надо разнашивать, а разнашивать новые коньки всегда означает, что тебе будет больно, но потом она вспоминает, зачем Злата здесь, и от сострадания ничего не остаётся.

Если она в этой сказке – Русалочка, то Злата – вовсе не Златовласка, а та самая принцесса, которая оказывается между Русалочкой и принцем. В роли принца – брат Раи, Олег, и в этом нет ничего странного.

Некоторые девочки хотят выйти замуж за папу, а она хочет кататься со своим братом, что в этом такого?

Она хочет кататься со своим братом, вот и всё.

Когда Рая думает об этом, в глазах закипают слёзы. Они не грустные, эти слёзы, а злые и обиженные, в чём-то даже яростные, такие, какие текут из глаз, когда тебя несправедливо ругают или когда у тебя долго не получается какой-нибудь элемент… А что странного в том, что он у тебя не получается, если большую часть дня ты тренируешься на полу, на потёртом паркете, и только на час и двадцать минут (в целый день!) тебя выпускают на лёд.

Ты ещё слишком маленькая, ты больше не выдержишь, говорит Елена Ивановна.

Рая думает: она могла бы ночевать на катке, жить прямо здесь – от бортика и до бортика, даже не выходить, насовсем забыть про существование калитки, ведущей со льда, и длинных путаных коридоров, и раздевалки, и шумного мира за дверью спорткомплекса.

Когда Рая выходит на лёд, всё меняется. Весь мир меняется. Она, конечно, не раз видела по телевизору, как выглядят большие соревнования, но на них её мир и не походит. Он совсем другой, больше похожий на сцену. Как будто она выходит, и сверкающие огни обращаются на неё, на неё одну, на неё – и только, и как будто вокруг ничего больше не существует, и как будто ещё минута – и все взорвутся аплодисментами.

А все и взрываются. Её постоянно хвалят. Ну, точнее, почти постоянно. Елена Ивановна хвалит её гибкость, её умение без труда свернуться в какой-нибудь бублик, её мягкие колени («даже сейчас она так хорошо едет!» – говорит Елена Ивановна, и Рая не понимает, что значит «даже сейчас», потому что ждать какого-то завтра ради того, чтобы хорошо поехать, она не намерена)… Елена Ивановна хвалит её улыбку и отсутствие страха, называет настоящей артисткой, хвалит её прыжки и заходы на них: из девочек в группе Рая начала прыгать раньше всех, первой освоила аксель, первой покорила двухоборотный прыжок, первой сдала на разряд, потом на второй…

Её брату, Олегу, уже двенадцать, и с прыжками у него не так хорошо, но ему и не нужно: он с самого начала пришёл на каток танцевать, а не прыгать. Танцы на льду – это даже звучит как-то волшебно, не то что какое-то там одиночное, куда Раю старательно отдают.

Дома Олег тренируется вместе с ней, и она не хочет никакого женского одиночного. Дома Олег тренируется вместе с ней – как на паркете, только на старом, пузырчатом, неровном линолеуме. Он берёт её за руку, другую ладонь кладёт на талию, и они долго-долго вальсируют.

Толстокосая Злата приходит на каток, чтобы вальсировать с Олегом вместо неё.

Она выглядит младше Раи и прыгает точно хуже, раз её не уговаривают остаться в дурацком одиночном, а вот так вот, легко и просто, даже – взрослое слово! – це-ле-нап-рав-ле-но отдают в танцы на льду, но какой смысл гордиться своим превосходством, если оно никак не помогает добиться того, чего Рае хочется. Наоборот, только вредит.

Может быть, если бы она прыгала хуже, её бы тоже не уговаривали?

Чтобы скрыть свои слёзы, она разгоняется, словно молния проносясь вдоль короткого бортика. На катке холодно, так что пальцы начинают мёрзнуть даже в перчатках, и, согреваясь, Рая делает несколько танцевальных движений. Даже старшие девочки в группе держатся на коньках неуклюжей её и ездят почти по-детски, загребая коньками как утюгами, то и дело теряя равновесие на шагах и поворотах… И уж конечно не тянут носочки.

Рая выгибается в спине, делая ласточку.

А эта ваша Злата так может?

Оглянувшись через плечо, Рая обнаруживает, что Злата цепляется пальцами за калитку и не желает даже просто выходить на лёд, не то что выходить на лёд в пару к Олегу.

Яростно отталкиваясь и взвивая за собой настоящие снегопады, Рая проезжает половину катка. Даже сейчас, в свои девять лет, она знает, как дорога каждая минута из времени, проводимого на льду, и не хочет терять этого времени зря. Она делает несколько перекидных, а потом разгоняется для захода на аксель. Аксель – сложный прыжок, и ещё никто в целом свете не прыгнул четыре его оборота, а девочки за редким исключением не прыгают даже тройной… Но его необходимо знать для того, чтобы сдавать на разряды, и весь последний год Рая занималась тем, что учила и тренировалась, и получается у неё лучше всех, и рано или поздно она сможет прыгнуть и тройной, как Мао Асада, и станет легендой.

А ещё лучше, прыгнет какой-нибудь четвёрной, как Мики Андо на своих юниорских, ну только не аксель всё-таки, а тот же самый сальхов или тулуп…

Потом она вспоминает, что прыжки – это всё про женское одиночное, дурацкое женское одиночное, а ей просто хочется вальсировать с братом, и до акселя как-то само собой не доходит…

Рая опускает руки на середине разгона, и ссутуливается, пряча ладони на груди, и засовывает пальцы под мышки, а секунду спустя почти въезжает в Олега – он едет на неё спиной, то ли правда не замечая, то ли делая вид (будто ему всё равно, будто это не к нему там пришла толстокосая Злата – очередная принцесса для принца, способная увести его у Русалочки).

Резко развернувшись, он тормозит обоими лезвиями. Получается неловко и неуклюже, так неловко и неуклюже, что на секунду Рае даже становится смешно, а потом она берёт брата за руки и сильно-сильно сжимает его запястья.

Он смотрит на неё неотрывно, глаза у него серые, как у отца (а у Раи, как у матери, тёмные). Губы, сухие и потрескавшиеся, сжимаются в тонкую линию с приподнятыми уголками – ещё один отрезок, как на занятиях в школе, а потом разжимаются, чтобы сказать:

– Я с тобой хочу, – говорит он. – Кататься с тобой хочу. И больше ни с кем.

Рая, совершенно как маленькая, хлюпает носом.

Через две недели их всё-таки ставят в пару. Толстокосая Злата на этом катке больше не появляется.

* * *

Злата, впрочем, появляется на других катках – и на соревнованиях тоже, но теперь, когда она больше не претендует на то, чтобы кататься вместе с Олегом, ничто в ней не представляет угрозы. Рая не вспоминает ни о пушистой золотистой косе, ни о сверкающих белых коньках, ни о пальцах, вцепившихся в белый край бортика.

Рая, как это год от года становится ясно, вообще обладает удивительной и очень полезной в спорте способностью: не думать ни о чём лишнем. Она умеет концентрироваться, отбрасывать всё, что не имеет отношения к делу, фокусироваться только на главном.

– Как ты это делаешь? – однажды спрашивает Олег.

Они лежат на полу в общей комнате. Спать в одной кровати родители больше не разрешают, поэтому они сползают с постелей на пол и устраивают там гнездо из одеял и подушек, и там же и засыпают, тесно прижавшись друг к другу. Общий секрет, конечно, сближает их, хотя куда ещё ближе, когда они уже три с половиной года катаются вместе и знают друг о друге всё что можно и всё что нельзя.

Олег всегда начинает шнуровать коньки с левой ноги.

Рая приклеивает накладные ресницы, начиная с правого глаза.

– Я представляю себя в туннеле, – говорит она. – Или в кроличьей норе. – Они оба недавно прочитали «Алису в стране чудес» и им даже разрешили поставить по ней показательный номер, так что у них теперь ещё больше мотивации что-то выигрывать.

– В кроличьей норе? – Олег усмехается.

И что здесь смешного?

Рая пытается пожать плечами, но когда одеяло сползает и холодный воздух касается кожи, понимает, что это была плохая идея.

– Ну да. Я просто иду по туннелю на свет.

Руки Олега лежат поверх одеяла – тёмные на фоне белого пододеяльника.

– А я ненавижу замкнутые пространства.

С концентрацией у него тоже проблемы. И с тем, чтобы не слышать ту ерунду, которую иногда говорят им из зависти. Ну, что будто бы брат и сестра не могут вдвоём доехать до высокого уровня, что в танцах на льду обязательно нужно изображать любовь, а родственники на такое не способны и всякое…

Честно говоря, сильнее Олега Рая любит разве что горячий шоколад (который ей разрешают пить только по праздникам), так что она не очень понимает, в чём тут проблема.

* * *

– Танцевать про любовь им слишком рано, – с самого начала отмахивается мать от Елены Ивановны, – они же ещё совсем дети.

Тренер бормочет что-то о том, что иногда проблемы нужно решать до их поступления, но спорить всё же перестаёт. С их родителями почти всегда так: никто с ними не спорит, и всё своё детство Рая чувствует гордость за то, что их мама и папа такие особенные, такие замечательные, такие самые лучшие.

Потом, лет в тринадцать, это начинает её раздражать.

Ей уже не хочется, чтобы кто-то заискивал перед ней из-за родителей, и почему-то становится стыдно, когда родители принимаются решать проблемы с помощью авторитета и денег. Она психует, быстро вспыхивая и быстро же остывая, но в конечном итоге привыкает к тому, как проблемы – по мере их поступления – исчезают с их пути, словно их отметает в сторону заботливый дворник.

Богатые и влиятельные родители – это, в конце концов, очень удобно. Благодаря их авторитету все смотрят на тебя с уважением и никто, совершенно точно, не попытается испортить ваши костюмы перед соревнованиями, или вытащить шнурки из коньков, или что-нибудь в этом же роде.

Рая вообще не понимает, зачем заниматься такими вещами. Все разногласия она решает на льду: они с братом просто выходят и показывают, кто лучше всех, раз за разом выигрывая турниры, на которые их заявляют, ну или, по крайней мере, не опускаясь ниже третьего места.

Про «танцевать про любовь» с ними больше не заговаривают.

Нет, кто-то может и шушукается у них за спиной, обсуждать соревнования никому ведь не запретишь: здесь и журналисты, и болельщики, и чужие тренеры, и чужие родственники, и чужие друзья, но за спиной – это за спиной, а в лицо никто ничего им не говорит.

Смирились. Поверили.

Ну, во всяком случае, так Рая думает – до тех пор, пока девять лет спустя после возвращения с победного чемпионата мира среди юниоров Олег не заходит к ней в раздевалку и, глядя в пол, не сообщает, что теперь будет кататься со Златой.

Той самой.

Правда, тогда Рая ещё об этом не знает.

– Спасибо тебе за всё, – говорит ей Олег, вот только благодарности в его голосе вовсе не слышно. Ничего там не слышно. – Но нужно двигаться дальше.

Засунув в рот большой палец, Рая кусает его – побольнее, чтобы проснуться. Проснуться не получается, и она отчаянно жмурится.

Это происходит не с ней.

– В следующем году я собираюсь переходить во взрослые, – пускается в объяснения брат, и вообще-то это всегда было не «я собираюсь», а «мы собираемся», но в их мире, кажется, что-то сломалось. – И лучше делать это с партнёршей, с которой у нас будет больше возможностей, с которой у нас будет химия.

– Со Златой, – наугад уточняет Рая.

Пальцем в небо, в угоду неожиданно вспомнившейся детской, обжигающей ревности, которая – надо же! – всё ещё сидит где-то глубоко-глубоко, безнадёжно и отчаянно изнутри, но со стороны – абсолютно спокойно.

Олег кивает, впервые за весь разговор решаясь посмотреть ей в глаза.

– Со Златой.

Воздушный шарик, вот на что сейчас Рая похожа. Воздушный шарик, из которого медленно выпускают воздух. Или змея. Или взбешённая кошка. Она шипит, почти ощущая, как все волоски на теле встают дыбом от ярости.

И вместе с тем – всё ещё не верит в ту ерунду, которую Олег говорит.

Да, точно. Не верит. Он шутит. Это всё дурацкая шутка, просто проверка. У неё даже получается рассмеяться, хотя от кончиков пальцев по телу начинает разливаться что-то, больше всего похожее на паралич.

Если он уйдёт, она даже шевелиться не сможет.

– Это не смешно! – Рая трясёт головой.

– Так это и не шутка. – Олег делает шаг вперёд, будто бы намереваясь взять её за плечи, но останавливается.

И правильно. И хорошо. Потому что если он подойдёт, Рая отрежет ему голову его же коньками – вот они, у него в руках. Как непредусмотрительно.

Злость оказывается сильнее оцепенения.

– Как? – только спрашивает она. Получается дрожаще и тонко, как будто она всё ещё Русалочка, но уже за мгновение до того, как морская ведьма заберёт её голос.

Рая спрашивает именно «Как?», не «Почему?», потому что причины Олег уже объяснил. Просто… Как?

Вместо ответа он только разводит руками.

Может быть, Рае стоит отрезать ему голову его же коньками, даже если он не станет к ней подходить.

– Ты врёшь. Ты же врёшь, да?

Едва заметное движение головой: вправо и влево, вправо и влево.

Нет. Он не врёт.

– Мама тебе не позволит. Да, точно, – Рая цепляется за родителей как за последнюю надежду. – Я сейчас же ей позвоню, и она тебя отругает. Ты об этом даже думать забудешь!

Звучит ужасно по-детски, как будто ей пять, а не восемнадцать, и она злится сама на себя, но всё же на брата – сильнее. Злится – и лезет в сумку за телефоном, не отрывая глаз от Олега.

А он только качает головой – и уходит.

Мама снимает трубку после четвёртого гудка, и это замечательно, потому что Рая сейчас готова звонить хоть до четыреста сорок четвёртого. Она не знает, что говорить, как описать то, что только что произошло в раздевалке, и несколько раз беззвучно открывает и закрывает рот, но, оказывается, ей и не нужно ничего знать. Рая ещё пытается вытолкнуть губами то, сама не знает что, как мать говорит:

– Он сообщил тебе, да? – В её голосе слышится фальшивое, деловитое сочувствие, от которого у Раи подгибаются колени.

– Это же неправда? – говорит она, а потом быстро, всё осознав, сложив дважды два, добавляет: – Ты знала?

Не вопрос, конечно же. Утверждение.

Без ведома родителей в фигурном катании мало что происходит.

Несколько секунд на том конце трубке молчат, и, на самом деле, молчания более чем достаточно, чтобы всё стало понятно. Конечно же, она знала. Она же сама говорила: слишком маленькие, чтобы танцевать про любовь. А если когда-то были слишком маленькими, значит, в один прекрасный день станут достаточно взрослыми, и «переходить во взрослые лучше с партнёршей, с которой у нас будет химия», ну и, конечно же, «проблемы нужно решать по мере их поступления».

Это она, Рая, проблема.

– Послушай, дорогая, – наконец, говорит мать. – Это самый лучший вариант для Олега, они со Златой с самого начала идеально друг другу подходили…

– Ты не можешь этого знать. – Непонятно, зачем спорить, если всё уже решено, но удержаться Рая не может. И не пытается. А даже если бы попыталась, вряд ли смогла бы сейчас себя контролировать. – Они же тогда даже не пробовались.

Слова собираются в горле колючками. Мать снова молчит.

– Они пробовались четыре года назад, – наконец, говорит она, и Рая понимает, что сочувствие в её голосе, даже фальшивое, ей померещилось. Показалось. Там, максимум, сожаление, причём не о ней, а том, что она не желает принять и смириться, ну и о том, что вообще приходится тратить время на этот разговор.

Сама не зная, зачем, Рая спрашивает:

– И что же им помешало?

Она как будто бы отдирает засохшую корочку со старой болячки (ну, если не считать того, что рана исключительно свежая). Или расковыривает едва заживший прыщ. Или давит на синяк на колене, проверяя, больно или нет, есть опухоль или нет, нужно ли идти к врачу или можно сразу на лёд.

Или, чего уж там, сначала разрезает себя, а потом забирается в открытую рану руками, чтобы сделать больнее, больнее, больнее.

Интересно, а предел вообще есть?

– Тогда родители Златы не захотели менять тренера и возить её на далёкий каток.

Вот оно что. Родителям Златы, видимо, были не интересны высокие спортивные результаты, потому что ради высоких результатов переезжают поближе к катку, а то и в другой город, если потребуется. Или в другую страну.

Если бы на других планетах занимались фигурным катанием, то можно было бы и на другую планету.

Рая сглатывает, пытаясь растворить колючки в горле, прогнать их, но ничего не выходит. Голос звучит сипло, безжизненно:

– И вы решили, что по юниорам, в общем-то, можно и со мной докататься?

Мне ведь не надо переезжать. Я ведь уже у этого тренера.

– Да, – на этот раз мать отвечает без промедления. – Детка, ты же знаешь, многие распадаются перед переходом во взрослые.

Ага, мысленно кивает Рая. Это нормально. Всё равно по взрослым придётся начинать с чистого листа.

В собственной голове она цитирует слова собственной матери.

Вслух говорит:

– Четыре года назад, – и отключается.

Четыре года назад её брат пробовался с другой, и за четыре года ей никто ни разу об этом не сказал. Даже не намекнул. Четыре года. Сорок восемь месяцев, в течение которых её партнёр, её родители и её тренер, очевидно, то и дело возвращались к идее смены партнёрши.

Убрать её, как сломанный винтик, нет, даже как реквизит, как обыкновенную деталь, и заменить на другую.

Ту, с которой больше химии и больше возможностей. Как будто она ничего не достойна, как будто она недостаточно хороша. Ну, разве что покататься несколько лет (девять долбаных лет!), заработать себе имя, выиграть все мыслимые и немыслимые юниорские титулы (смешно, как будто он сможет перетащить их медали в свою новую пару!) и выбросить её. За бортик. Под лестницу.

Олег даже старые ботинки никогда не выбрасывает: они так и лежат у него в комнате, целая коллекция коньков разного размера, потрёпанных до предела, с порванными шнурками, разбитыми пятками, изрезанными носами.

Ботинки он не выбрасывает, а её – очень даже.

Самое смешное: все знали. Мать знала. И ей не жаль. Она даже не перезванивает.

Рая смотрит на телефон в своей руке, будто не понимая, откуда он взялся, а потом, с силой размахнувшись, бросает его в стену. Она ждёт жалобного звона, разлетевшихся в стороны кусков пластмассы и осколков стекла – и облегчения, но ничего подобного не происходит.

Телефон мёртвым камнем падает на пол. Облегчения нет.

– Ты в порядке? – выныривает из дверного проёма чья-то лохматая голова.

Нет, думает Рая, я нихрена не в порядке.

2. Варвара

– Я не буду ему звонить, потому что с незнакомого номера врываться в чужую жизнь просто невежливо, – раздражённо говорит Варвара, мысленно добавляя, что на всём белом свете не существует ни одной вещи, которую нельзя было бы обсудить или о которой нельзя было бы договориться по переписке.

– Как знаешь, – только отмахивается от неё редактор. Ему, в общем-то, сорок раз наплевать, каким именно способом она договориться о встрече (да и будет ли вообще, эта встреча), главное, чтобы материал был готов к нужному сроку.

– Вот и отлично.

Привычка оставлять за собой последнее слово сидит в ней так же глубоко, как и ненависть к телефонным звонкам, и, удовлетворённая результатом беседы с редактором, она кладёт руки на клавиатуру, чтобы парой нажатий на клавиши отыскать нужного человека.

Нужного человека зовут Оскар, и, наверное, не её бы корова мычала, но ей всё равно очень смешно. Оскар. Ну надо же. Он занимается организацией мероприятий самого разного профиля – от тематических вечеринок до опен-эйров, от книжных клубов до ресторанных дней, и именно о последних ей нужно поговорить, так что в несколько щелчков по клавиатуре и пару кликов мышкой она находит его странички во всех возможных социальных сетях. Она успевает кликнуть на «написать сообщение», быстро набрать, кто она такая и что ей от него нужно, назвать дату ориентировочной встречи и даже нажать на «отправить» прежде, чем над головой раздаётся знакомый голос:

– Привет.

Варвара даже вздрагивает от неожиданности, но, впрочем, не стесняется этого.

– Привет, – отвечает она, поднимая глаза и одновременно вытаскивая карандаш из-за уха.

Ещё одна привычка: прятать карандаши то за уши, то в волосы, формируя невообразимые пучки по аналогии с теми, что модницы делают на изящные палочки, только в три раза небрежнее: потому что волосы у неё не достают даже до плеч и, соответственно, из любого пучка выбиваются.

Рядом с её столом, уже зашвырнув внушительную спортивную сумку на свободный стул, стоит Егор – младший брат одной из коллег, Янки, буквально пять минут назад вызванной к директору на очередную промывку мозгов.

Одной из коллег. Звучит очень и очень нейтрально, настолько, что на секунду у Варвары даже получается в это поверить.

– Она отошла, – говорит Варвара, раскрывая свой ежедневник. – Будет минут через пять.

Или через полчаса, добавляет она про себя, в зависимости от того, какое у директора настроение.

Ей приходится полистать страницы прежде, чем она находит чистое место. Никакого порядка, никакой системы, она просто пишет всё, что заблагорассудится, там, где заблагорассудится, – и, как ни странно, без проблем умудряется потом отыскать нужную информацию, но со стороны, конечно, всё это выглядит довольно безумно.

Бездумно она пишет дату предполагаемой встречи и несколько раз с силой обводит её в неровный кружок.

Егор никуда не уходит. Ну, ещё бы, куда он уйдёт, если ему нужно дождаться сестру – отдать ей ключи или, наоборот, забрать их после тренировки, или ещё что-нибудь, мало ли у родственников может быть общих дел. С другой стороны, какие могут быть ключи, если они живут раздельно: Янка – у своего новоиспечённого бойфренда, а Егор – в съёмной квартире, оплачиваемой клубом, только бы ему меньше уставать и удобнее добираться.

Варвара вздыхает.

Всё было бы легко и просто (или не было бы), если бы пару лет назад они вместе с Егором и Янкой не поехали отдыхать. Под «отдыхать», конечно, не подразумевалось ничего сверхъестественного, никаких солнечных островов и экзотических стран (Варвара сама не знает почему, но её туда никогда не тянуло), обычный горнолыжный комплекс из разных туристических баз неподалёку от города.

На троих они сняли двухкомнатный домик, и по предварительным раскладам предполагалось, что в одном помещении будут спать девочки, в другом – Егор, хотя, конечно, можно было ограничиться одной комнатой на троих, ведь в походной юности лично у Варвары и не такое бывало. Спали в одной палатке и втроём, и впятером, и больше – всё лучше, чем в одиночестве… Но Янка спать рядом с братом не желала категорически, и в конечном итоге спать рядом с ним пришлось Варваре: в первый же вечер тогда ещё подруга познакомилась с кем-то из отдыхающих – и в первую же ночь с быстрой извиняющейся улыбкой провела его в свою комнату.

Варваре оставалось только, схватив благо ещё не разобранную сумку, ретироваться в соседнюю комнату и там, под удивлённым взглядом Егора, занять свободную койку.

В домике было тепло, никакой нужды жаться друг к другу, как это обычно бывает в палатках, и сначала её это, конечно, порадовало, а вот потом… Высокий, широкоплечий, по-спортивному подтянутый и по-мальчишески обаятельный Егор быстро пробрался к ней в голову и категорически оказался убираться оттуда, хотя, честно говоря, он туда и до совместной поездки захаживал.

Днём она смотрела на его пальцы, представляя их на себе, и на его губы (с теми же самыми мыслями), но ей удавалось держаться, потому что мораль, потому что долг, потому что он ещё совсем маленький, а она уже совсем взрослая, и это означает ответственность, и потому что, раз она старше, то должна думать за них двоих и не ломать мальчику жизнь… Но ночью ни морали, ни долга, ни ответственности не остаётся.

Ночью из соседней комнаты раздаются такие звуки, что хочется только одного: перевернуться на спину, раздвинуть ноги и запустить руку в трусы. Пару раз Варвара так и делает, но успевает вовремя спохватиться.

Всего лишь десять ночей, говорит она себе, мы здесь всего лишь десять ночей.

На пятую ночь терпения не остаётся ни у неё, ни у – очевидно – Егора. Варваре почти удаётся заснуть, когда её кровать прогибается под тяжестью ещё одного тела. На самом деле, «почти удаётся заснуть» – сказано слишком сильно: она просто лежит, закусив губу, и зажмурившись, и отчаянно стараясь ничего не слышать и не чувствовать, причём второе – первостепенно. Стоны из соседней комнаты отзвучали минут двадцать назад, да и, в общем-то, ещё до этого потеряли значение, потому что само присутствие Егора электризует её сильней всяких стонов.

Тем более, чужих.

Он забирается в её кровать, садится в ногах на колени и ничего не говорит, и Варвара, точно также молча, поднимается от подушки ему навстречу.

Ей всё казалось: перед первым поцелуем обязательно спросит, целовался ли он раньше (хотя в семнадцать-то лет наверняка целовался), но никаких вопросов никто из них не задаёт. А целуется Егор хорошо – расслабленно и увлекательно. Так увлекательно, что Варвара пропускает тот момент, когда её собственные руки отправляются в путешествие по его плечам, и спине, и лопаткам, и ниже…

Он прогибается ей навстречу, когда её ладонь касается его поясницы, и Варвара внезапно обнаруживает, что до этого момента его руки её не касались. Вообще. Сложно представить, что она этого не замечала, но сейчас две горячие ладони ложатся ей на бока, и, чёрт возьми, прикоснись он к ней раньше, она бы заметила. Прикоснись он к ней раньше, её бы, наверное, разорвало на сотню маленьких варвар – так это всё хорошо.

Оторваться от него невозможно, вспомнить про долг, ответственность и прочие глупости – тоже, и в конечном итоге так всё и происходит: сидя, в изножье кровати, практически не размыкая губ, путаясь пальцами в его волосах и отчаянно сжимая его бёдра коленями. Недолго, конечно, потому что какое тут может быть долго, но потом он опрокидывает её на спину и тут же сам спускается ниже: два пальца внутри и горячий язык, лижет долго, старательно, послушно выполняя каждое указание, которое она даёт срывающимся шёпотом – пока даже шёпота не остаётся, только сорванное дыхание и взрывающиеся звёзды перед глазами.

Они вытягиваются в узкой постели, ударяясь друг об друга коленками, и локоть Егора оказывается у Варвары под головой. Она дышит ему в ключицы, уже почти жалея о том, что произошло, и раздумывает, как одновременно не дать никаких надежд на продолжение и не разбить ему сердце, но сожаления и раздумья быстро остаются забыты. Ему, оказывается, мало просто лежать. Да и ей самой тоже.

В комнате темно, и звёздный свет за окном почти скрывает метелью, а их руки изучают друг друга – то торопливо, то медленно, в своём собственном ритме, почти до рассвета…

Наутро Егор оказывается чертовски корректным. Пожалуй, даже более корректным, чей ей того бы хотелось. За завтраком он так мастерски делает вид, что ничего особенного между ними не произошло, что Варвара сомневается в том, что была у него первой. Больше того, она почти злится, когда понимает, что не будет ни преданных заглядываний в глаза, ни попыток выяснить отношения.

Впрочем, ближе к вечеру становится ясно: вместо щенячьих взглядов и разговоров о том, что между ними происходит, будут такие же горячие ночи – шестая, седьмая, восьмая, девятая и десятая тоже.

Днём они друг к другу даже не прикасаются. Ну, разве что на горе, когда Варвара, не удержав равновесие, валится прямо на Егора и несколько секунд смотрит в его смеющиеся глаза, а потом поднимается – рывком, так яростно, что едва не падает на этот раз уже на спину. Никаких смеющихся глаз в её планы не входит, равно как и семнадцатилетних братьев лучшей подруги тоже, и если бороться с последним она уже опоздала, то оградить себя от первого всё ещё может.

Главное, чтобы Янка ничего не узнала.

Главное, чтобы никто ничего не узнал, и Егор зажимает рот Варвары ладонью, когда она кричит слишком громко. Она соврала бы, если б сказала, что ей это не нравится.

И она определённо соврет, если скажет, что до сих пор не вспоминает об этом. Янка тоже до сих пор вспоминает: то ли Егор проболтался, то ли догадалась сама, но вот уже больше года она как она – удивительное упрямство! – с Варварой она больше не разговаривает, только по делу, и возвращаться памятью к той некрасивой, «ты-переспала-с-моим-младшим-братом» сцене, разыгравшейся прямо посреди офиса – благо, что в уже не рабочее время, ей абсолютно не хочется.

Егор устраивается на соседнем стуле, рядом со своей сумкой, и Варвара не может ничего поделать, но наблюдает за ним из-под ресниц. Он немного подрос и, кажется, чуть раздался в плечах – не слишком, он всё же не хоккеист, чтобы превращаться в медведя, и волосы у него всё такие же длинные, можно собирать в остромодный пучок на макушке.

Или, если с таким пучком уже второй или третий год ходят все, кому не лень, он уже не считается остромодным?

Как бы то ни было, волосы у Егора красивые. Светлые, чуть вьющиеся, мягкой чёлкой падающие на лицо. А глаза – карие и внимательные, тёплые и иногда немножко насмешливые. Но только не сейчас. Сейчас Егор выглядит потерянным. Он бледный, осунувшийся, усталый, под тёмными глазами – тёмные же круги, и это не просто тени от опущенных пушистых ресниц, это следы недосыпа. Любила бы Варвара драматизировать, сказала бы: слёз.

Стук каблуков по скрипучему офисному полу заставляет её отвернуться к своему монитору – это возвращается Янка. И возвращается она очень вовремя, потому что Вконтакте уже вовсю мигает оповещением: человек с впечатляющим именем Оскар и не менее впечатляющей фамилией Непьянов уже ей ответил.

Варвара не может определиться, многообещающая это фамилия или наоборот скучная (а вот имя совершенно точно многообещающее), но совершенно определённо знает, что чужие разговоры подслушивать нельзя.

И тем не менее, удержаться ей сложно.

Янка даже не здоровается. Стук каблуков ускоряется, это она бросается к брату, а слово повисает в воздухе только одно:

– Всё? – и ещё потом, целую вечность спустя: – Окончательно?

Егор ничего ей не отвечает, молчит. Кивает, наверное, потому что воздух в кабинете как-то сгущается, становится плотным, и липким, и отчего-то отчаянным.

– Блядь, – выдыхает Янка. – Пиздец.

Для понимания: в обычной жизни Янка не матерится. Даже если реально пиздец. Ну, например, на работе.

Обернуться хочется нестерпимо, у Варвары даже спина начинает ныть от напряжения. Она кладёт руки на клавиатуру, чтобы ответить Оскару, но какое там ответить, если даже прочитать его сообщение у неё толком не получается. Взгляд скользит по строчкам, а смысл ускользает – классика жанра.

За спиной шелестят бумаги. Наверное, это Янка, привалившись бедром к краю стола, сдвигает свои вечные бумажные горы – черновики вперемешку с чистой бумагой, и смятые номера тех бесчисленных газет, которые она выписывает, «чтобы быть в курсе», и постранично разодранные копии их собственного журнала. Что-то скользко шуршит: так ткань спортивной куртки сминается под ладонями.

Янка гладит Егора по плечу. Варвара знает: она ему вместо матери. А матери у них нет, и отца тоже нет. Отец бросил их, когда Егор и в школу-то ещё не ходил, и с тех пор о нём ни слуху, ни духу, а мать шагнула в окно четыре года спустя. Варвара её не осуждает: оказавшись в одиночестве с двумя детьми на руках, сломаться не сложно, а открытые окна всегда манят слишком сильно, да и данных слишком мало, чтобы делать какие-то выводы, а впрочем, ей и выводы не нужны. Достаточно знать, что даже Янка не держит на свою мать обиды, вспоминает исключительно с теплом и любовью.

Им пришлось тяжело, чего тут скрывать. Варвара не может себе представить, как тяжело им пришлось: она росла в полной семьей, идеальной – как всё чаще понимает теперь, стоит только оглядеться по сторонам и немного прислушаться к тем ужасам, которые о своём детстве рассказывают переломанные родительской нелюбовью… Взрослые люди, годами, нет, десятками лет, пытающиеся себя полюбить, вернуть на место самооценку, разрушенную отцовской или материнской жестокостью, грубыми фразами, нелюбовью и нежеланностью… Или наоборот, желанностью, неподъёмным грузом ожиданий и каменно-тяжёлых надежд. Впрочем, как раз этого в Янке и Егоре нет. Они не сломанные, и даже не целые, а скорее цельные – сразу оба, и с самооценкой у них всё в порядке, просто пахать им пришлось в пять раз тяжелее, чем всем остальным.

И это Янка впихнула Егора в спортшколу – просто чтобы он мог где-то проводить время, пока она пыталась одновременно учиться и зарабатывать, и она же не всегда могла забирать его оттуда, так что с самого начала девятилетний пацан через полгорода катался один – на автобусе и на метро туда, на метро и на автобусе обратно. Сильные, самостоятельные, оба Архипова такие, а Янка ещё и настоящая трудоголичка – как взяла бешеный темп в те свои девятнадцать, так до сих пор и вкалывает без остановки, откуда только силы берутся. Лучшая продажница из всех, кого Варвара знает, из всех, с кем ей когда-либо доводилось работать: однажды она разовьёт свой бизнес до международной империи или встроится в чей-то уже существующий и отожмёт его под себя, можно поклясться на крови – так и будет.

– Ладно, – говорит Янка, пока Егор всё так же молчит. – Рано складывать лапки, надо барахтаться.

Это её любимая фраза. Надо барахтаться. Сбивать лапками масло из сметаны, как лягушка в той притче, чтобы потом прямо по этому маслу и выбраться из кувшина, не утонуть.

И, если она так говорит, то Егор, очевидно, оказался в кувшине.

Варваре приходится прикусить губу, чтобы не обернуться и не спросить. Она, на самом деле, не так уж и много знает о нём. Или много, смотря с какой стороны посмотреть. Знает, как он целуется и что нужно сделать, чтобы дышать он начал хрипло и сорвано, знает, что родинки у него на животе складываются почти равнобедренным треугольником, и что на икре у него длинный рваный шрам – разрезали коньком на тренировке, так он говорил, и что если тогда ему было семнадцать, то теперь, получается, девятнадцать… И что он – Янкин младший брат, разумеется, и ездил через полгорода один – сначала на автобусе, потом на метро, и это только туда, а обратно – наоборот, ну и в общем-то всё.

Большего она о нём и не знает. И не хотела знать никогда, потому что в её планы даже спать с ним изначально не входило, какие там душевные тонкости.

На мониторе мелькает ещё одно, новое сообщение. Оскар шлёт ей вопросительные знаки вдогонку.

Она тяжело вздыхает, пытаясь сосредоточиться, и утыкается взглядом в экран.

Здравствуйте, пишет ей Оскар (и это хорошо, потому что Варвара ненавидит, когда собеседники сходу переходят на ты). Мне очень приятно, что вы высоко оцениваете важность моей работы (тут она почти не наврала, ведь организовывать мероприятия для городской молодёжи – действительно важно, с одним только маленьким уточнением: она на его мероприятиях не бывала ни разу), и, конечно же, он согласен как встретиться (в любую из указанных ей дат), так и рассказать ей о ресторанных днях всё до мельчайших подробностей. Если она захочет, она даже может взять с собой фотографа.

Довольно смешная формулировка.

О, думает Варвара, если я захочу, я смогу взять с собой кого угодно.

Но она не отвечает Оскару уже десять минут, и он – да, шлёт ей вопросительные знаки вдогонку.

– Я не знаю, что делать, – тяжело говорит Егор у неё за спиной, и слушать его разговор со старшей сестрой внезапно становится не то, что неправильно, а просто невыносимо.

К чёрту указанные мной даты, пишет Варвара. Как насчёт сегодня?

Ответ приходит сразу же. Он более чем согласен.

Она встаёт, почти вскакивает, торопливо сгребая в сумку ручку и блокнот (да, человечество давным-давно изобрело диктофоны и даже заботливо встроило один такой прямо в мобильный телефон, без которого она никуда, но человечество ничего не может поделать с тем, что думается ей лучше всего, когда она водит обычной ручкой по обычной бумаге, а блокнотов у неё тысячи, нет, даже тысячи тысяч) и, сорвав со спинки своего стула тёплый платок, принимается наматывать его вокруг шеи – так быстро и резко, будто пытается себя задушить.

Внутри платкового кокона душно и шумно, но голос Янки пробивается даже сквозь толстую шерсть, даже сквозь её нежелание слушать.

– Не надо сейчас ничего делать, – говорит Янка. – Выдохнуть и подождать. Погулять. Подумать.

Пальто сваливается с вешалки Варваре прямо в руки, и она быстро набрасывает его на плечи.

– Я не могу больше думать, – тихо отвечает Егор, когда она принимается уже за последнюю пуговицу. – У меня башка взрывается думать о том, что дальше.

Она наконец-то решается посмотреть на Архиповых.

Брат и сестра, оба светловолосые, но всё равно совсем друг на друга непохожие, смотрят друг другу в глаза, и Янкина рука лежит у Егора на плече – то ли пытается поддержать, то ли сама за него держится, чтоб не упасть.

Янка кривится, отчего все черты лица мельчают, собираясь в одну точку, сползаясь друг к другу.

– Не надо думать о том, что дальше, – говорит она. – Подумай о том, чего тебе самому хочется.

Егор смотрит на неё почти непонимающе, как будто не знает, что это вообще такое – руководствоваться собственными желаниями, и Варвара отворачивается.

– В какой-то степени, это свобода, – уже набросив сумку на плечо и направляясь к двери, слышит она голос Янки (а может, просто придумывает), – и ей нужно воспользоваться… правильно.

– А как правильно? – шёпотом спрашивает Варвара куда-то в платок.

Платок, конечно, не отвечает.

3. Рая

Проходит несколько дней прежде, чем она решается вернуться на каток. Не кататься, конечно, а так – забрать свои вещи и узнать, какие конкретно формальности нужно соблюсти, чтобы всё наконец-то закончилось.

С вещами она сглупила, конечно. Оставила в своём шкафчике олимпийку, и наушники, и пустую бутылку для воды, как туристы бросают монетки в фонтан: чтобы вернуться. На случай, если Олег передумает или ей удастся его уговорить.

Она сама передумала уговаривать уже по дороге домой.

Если перспективная пара вдруг решает разойтись и найти себе новых партнёров, на защиту единства обычно встают и тренеры, и родители. Если пара очень перспективная, то ещё и федерация фигурного катания региона или сразу страны. За девять совместных лет им с Олегом удалось сперва пробиться в юниорскую сборную через череду городских и региональных первенств, посмотреть которые приходят только родственники, друзья и члены команды, а потом – после двух удачных сезонов попасть в основу команды и, соответственно, на все главные старты. Постепенно, шаг за шагом они улучшали свой результат, поднимаясь всё выше и выше, от обидных четвёртых мест на этапах Гран-При до победы в мясорубке национального первенства, и вот, буквально две недели назад на их шеях заблестели самые главные медали – медали юниорского чемпионата мира.

Высшей пробы медали.

То есть, конечно, самая главная награда для любого спортсмена – это олимпийская, причём золотая, но сейчас, на данном этапе, пока они ещё выступали по юниорам, золото этого чемпионата было всем, о чём можно мечтать. Да даже серебро было бы всем, о чём можно мечтать (а бронза висела у них на стене ещё с прошлого года), потому что оно было бы завоевано вместе.

Вместе – всегда было для неё ключевым словом. Видимо, исключительно для неё.

Так что да, их результат можно назвать хорошим (до выдающегося им бы ещё несколько лет покататься по взрослым), даже перспективным (неизвестно, как бы оно повернулось в сеньорской карьере, но определённые имя, и репутация, и любовь судей у них уже были), вот только вряд ли кто-то станет бороться, чтобы сохранить этот результат. Тренеры и родители – за перемены, а федерации, по большому счёту, плевать: хороших пар при справедливом разделе хватило бы на три сборных команды. Среди юниоров подрастают новые лидеры, и если брат и сестра Август уйдут, то уже в следующем сезоне их лидерское знамя подхватят другие. Половина взрослой сборной – уверенная элита, мощнейший и стабильнейший топ, и не так уж и важно, с кем Олегу придётся обвыкаться в этой элите, с ней или кем-то ещё.

Её отсутствия никто не заметит.

Винтик. Деталь. Реквизит.

Морская пена, если вспоминать про Русалочку.

До ближайших Олимпийских Игр, до олимпийского сезона остаётся два года, и этого времени Олегу хватит на то, чтобы скататься с новой партнёршей, приблизиться к лидерам сборной и твёрдо, как вкопанным, встать на подхвате. А потом, уже в следующем цикле, когда ведущие пары страны, получив свои медали, закончат карьеру, останется только подойти и взять первый номер. А если ведущие пары страны не закончат, то можно будет просто подойти и побороться за этот самый первый номер, если не в первый же постолимпийский сезон, то потом, уже ближе к новой Олимпиаде…

Да, у Олега есть время… А вот есть ли хоть что-нибудь у неё?

И – нужно ли ей вообще, чтобы у неё хоть что-нибудь было?

Говорят, за пределами катка тоже есть жизнь и вроде как не слишком плохая. Жизнь, о которой она успела узнать не очень-то много, пусть и нельзя сказать, что нормального детства у неё не было. Но даже это не главное.

Суть в том, что ей, пожалуй, никогда не приходилось делать свой, самостоятельный выбор. Её отдали в фигурное катание, когда ей едва исполнилось четыре, о какой самостоятельности тут может идти речь? Больше того: её отдали в фигурное катание по остаточному принципу, просто чтобы было удобнее (хотя изначально планировали художественную гимнастику, а с выразительными руками, с её хрупким телосложением, как не раз отмечали эксперты, можно было бы и в балет).

С выразительными руками и хрупким телосложением можно жить и обычную жизнь. Безо всякого там балета, безо всякой там художественной гимнастики. Без фигурного катания. Без спорта вообще.

Можно забрать документы из института физической культуры и спорта, куда она поступила в прошлом году сразу после окончания школы (в которую не очень-то ходила, но тем не менее успела натерпеться издевательств от одноклассников) и поступить куда-то ещё. Попробовать себя в любой другой сфере, от стоматологии до, скажем, театра. Или юриспруденции. Или там биологии: за оставшиеся пару месяцев проштудировать все учебники, какие только найдутся, и сдать вступительные экзамены, и отучиться, и уехать куда-нибудь на крайний север – изучать карликовые деревья, или плосконосых северных оленей, или вечную мерзлоту, что угодно.

Возможностей открывается масса, и Рая занимается тем, что отчаянно врёт себе, будто они её не пугают.

Ну, может быть, по сравнению с посещением катка они пугают её не так уж и сильно.

Там, внутри, уже забрав свои вещи, она не может отказать себе в сомнительном удовольствии – пройти по тёмному коридору ко льду и, не выходя на свет, посмотреть тренировку Олега и Златы. Про выразительные руки и талант к музыкальной интерпретации Рае говорили не раз, так часто, что уже надоело, но она и не знала, что в восемнадцать в ней откроется новый дар, новое умение – умение точно знать, как причинить себе боль. Она, разумеется, прекрасно помнит, во сколько начинается ледовая тренировка, и знает, что если по времени ничего не изменилось, то можно успеть аккурат к её середине (когда даже вечные опозданцы уже выйдут на лёд и её присутствия в узком коридорчике никто не заметит). И да, по времени действительно ничего не изменилось, и эта стабильность – ещё один уверенный способ сделать себя самым несчастным человеком на свете.

Есть она или её нет, это не имеет никакого значения. В планетарной системе, где всё вращается вокруг Олега, кроме планеты-спутницы ничего не меняется: расписание остаётся всё тем же, раздевалка остаётся всё той же, тренеры остаются всё теми же…

Он сам остаётся всё тем же.

Даже из своего укромного места Рая видит его так, будто он катается от неё в нескольких сантиметрах. Всё тем же движением он откидывает свою тёмную чёлку с высокого бледного лба, и так же нетерпеливо дёргает локтем, и так же очевидно выдыхает перед тем, как со всей скорости броситься в твиззлы.

Он даже за руку Злату берёт точно так же: властно, уверенно, так, что его ладонь оказывается сверху, а пальцы не переплетаются с её пальцами, но тепло, уютно обхватывают, защищая со всех сторон, и изнутри оно ощущается примерно как вывих, только располагается этот вывих где-то в груди.

Так, вывихнутая, она и уходит – на чужих, незнакомых ногах добирается до кабинета директора, чтобы там написать заявление об откреплении от спортшколы, и пишет его чужими, незнакомыми пальцами. Непослушные пальцы с трудом держат ручку и не могут толком убрать выпавшие из пучка волосы с глаз, но, по крайней мере, ей удаётся не разрыдаться.

Вообще-то, если честно, ей совсем не хочется плакать.

Она держится ровно, спокойно, уверенно. Держать лицо даже во время обидных поражений (раньше ей казалось, что нельзя придумать ничего хуже четвёртого места, но теперь она, конечно, понимает: ошибалась, ещё как ошибалась) – ещё один талант, без которого невозможно представить хорошую фигуристку, да и спортсменку вообще, поэтому Рая изо всех сил делает вид, что с ней всё в порядке.

Встреченный в коридоре Валерка одобряюще улыбается ей – глазами, губами и каждой веснушкой, и у неё получается выдавить улыбку в ответ. Даже нет, не «выдавить», а вполне себе «подарить».

Валерка – самый солнечный человек на Земле, и не улыбаться ему в ответ – настоящее преступление.

– Тебя здесь не хватало, – говорит он с теплом, явно собираясь добавить что-то ещё, но Рая не позволяет.

– Я ухожу, – говорит она.

Ей не хочется быть жестокой, но жестокими, наверное, можно назвать оба варианта: сказать или не сказать, признаться или не признаться.

Валерка всё ещё улыбается, но только губами. Глаза у него становятся тёмными, настороженными.

– Ты имеешь в виду «мне пора, я побежала, отойди с дороги, но завтра после тренировки обязательно меня разомнёшь» или «я забрала документы, завязала с фигурным катанием и больше мы никогда не увидимся»?

Из чужих уст «завязала с фигурным катанием» звучит почти не страшно, почти привлекательно, но что-то внутри всё ещё не даёт ей окончательно на это решиться.

Рая качает головой.

– Ухожу из школы, – и, поддавшись неожиданному порыву, добавляет: – Я не знаю, что дальше.

Уже через секунду она практически жалеет о сказанном. Точно пожалеет, если Валерка начнёт её утешать, или успокаивать, или заверять, что все великие люди проходили через что-то подобное и нужно только одно: не сдаваться.

Проблема в том, что она – не великая. Если она сдастся, никто не заметит.

Впрочем, Валерка ничего такого не говорит. Только снова улыбается:

– Зато я знаю. – И, взяв её за руку, тянет вглубь коридора, к своему кабинету. – Давай, раздевайся.

Он держит за руку совершенно по-особенному – за запястье, как будто ловит её ускользающий пульс, не давая ему бусинами рассыпаться по холодному полу. Раздеваться перед ним абсолютно привычно, так что Рая, не думая, стягивает сначала толстовку, а потом майку – мятую, грязную, ту, в которой спала, и следом за ней – потёртые джинсы. Одежда летит в сторону, туда, где прямо на полу уже примостились её сумка и куртка.

Рая не стесняется: спорт на корню убивает любое стеснение, просто стоит перед Валеркой, опустив руки, и ждёт указаний.

– На кушетку, – говорит он.

Подчиняться легко и приятно. Не нужно думать, что делать, нужно просто делать – и всё.

На знакомой кушетке, под знакомыми руками, глядя на знакомый пейзаж в знакомом окне, Рая наконец-то может расслабиться. Сильные, уверенные пальцы проходятся по всем её мышцам, выбивая усталость и напряжение, а вместе с ними – и боль, и ей становится жаль, что нельзя раскрыть грудную клетку и попросить Валерку – вправить вывих! – помассировать сердце, потому что он, кажется, единственный в целом мире человек, которому не наплевать.

За последние несколько дней она и забыла о том, как хорошо, когда кому-то не всё равно.

Рая не очень-то верит в теорию о том, что если случилось что-то плохое, то следом обязательно случится что-то хорошее, но вот теория о том, что если случилось что-то хорошее, то буквально через пару минут можно смело ждать чего-то плохого, никогда не подводит. И для того, чтобы описать плохое, достаточно всего лишь трёх букв.

Д.

О.

М.

Дом – там, где любимые люди. Дом – там, где сердце. Вместо сердца у неё теперь вывихнутый булыжник, а любимые люди не кажутся больше любимыми. Рая не разговаривает с братом, и он тоже не особенно стремится с ней разговаривать. Стыдится собственного поступка? Хотелось бы верить.

Но как, как может вся близость, вся проверенная годами, отточенная годами, наработанная годами близость пропасть в никуда буквально за несколько секунд, достаточных для того, чтобы сказать, что дальше он собирается двигаться без неё?

Должна ли она считать себя плохой, злопамятной, никчёмной, если не может пожелать брату успеха, не может поздравить его со сделанным выбором, может только проходить мимо него, будто они незнакомы, в душе желая то ли вцепиться ему ногтями в лицо с криками о том, какой он предатель, то ли вцепиться пальцами в его плечи и заявить, что никогда, никогда, никогда не отпустит, и если он собирается кататься со Златой, то им придётся придумывать новый вид – катание втроём, ведь она не исчезнет, не отступится, не перестанет…

Рая молчит, и Олег тоже молчит (не отводит виновато глаза, не пытается подкараулить её возле комнаты), и – самое страшное – родители тоже молчат.

– Почему? – так она спрашивает у матери в первый же день, зарёванная, взъерошенная, намеренно забывшая в раздевалке олимпийку, наушники и бутылку с водой, только бы вернуться туда, только бы узнать, что Олег передумал.

– Так будет лучше, – отвечает ей мать, пожимая плечами. – Ты тоже можешь найти себе другого партнёра. Или сосредоточиться на учёбе. Или, ещё лучше, выйти замуж.

Поверить своим ушам Рая не может.

– Серьёзно? – спрашивает она, не успевая поймать себя за язык.

Возраст, когда она перечила родителям и по любому поводу ругалась с ними, давно позади, но волна, поднимающаяся изнутри, приходит однозначно из прошлого: то же самое ощущение обиды, то же самое ощущение беспомощности, то же самое знание – тебя не будут слушать, за тебя уже давно всё решили.

Она не видит никакого смысла терпеть всё это дальше.

Она вообще мало что видит, потому что перед глазами всё расплывается – то ли от слёз, то ли от злости.

Мать вздыхает устало, отталкивая время ещё дальше, даже не к подростковому периоду, а к пятилетнему возрасту, и говорит так медленно, словно у её дочери проблемы с пониманием человеческой речи:

– Ты же знаешь, – многозначительная пауза, во время которой из чистого противоречия так и хочется крикнуть: «Не знаю!», – мы отдали тебя в фигурное катание только потому, что так было удобнее, чтобы забирать вас обоих из одного места. Но ты могла бы реализовать свои таланты как-то иначе, сделать совсем другой выбор. Я ведь никогда не спрашивала тебя, чего ты по-настоящему хочешь…

И снова: поверить своим ушам решительно невозможно. Взвесить свои слова перед тем, как они повиснут в воздухе, тоже.

Даже если сама Рая думала о чём-то подобном, из уст матери такие слова звучат издевательством.

– То есть, – Рая нервно смеётся, – ты говоришь, что всё это для меня хорошо? Что, обсуждая за мой спиной то, как меня выкинуть, вы думали обо мне и о том, что для меня будет лучше?

Мать морщится, как будто ей неприятны такие слова.

– Никто тебя не выкидывал, – резко говорит она.

С ней, конечно, можно поспорить. Можно сказать что-нибудь злое и громкое, что-нибудь про найти Олегу новую (хорошо забытую старую!) партнёршу у неё за спиной, и что-нибудь ещё про предательство, и про тайны, и про то, что ей, Рае, делать теперь, если ей уже восемнадцать, а ничего, кроме фигурного катания, она делать не умеет – совсем, и не надо разговаривать с ней как с ребёнком, и решать за неё, как за ребёнка, тоже не надо, но какой в этом смысл?

Она пересказывает всё это Валерке, а тот только хмыкает.

– Знаешь, Август, они не за тебя решили, – говорит он, с силой проводя по её спине, – а за Олега. И он повёлся, как маленький, даром, что в двадцать один год должен уже понимать, что работа – это одно, а поебушки – другое.

От неожиданности Рая приподнимается на локтях.

– Что, прости?

– Да ладно? Ты не в курсе? – Валерка укладывает её обратно. – Он же спит с этой Златой. Уж не знаю, в каком порядке: сначала секс, а потом решение кататься вместе, или наоборот, и чья это была инициатива, тоже не знаю, но факт остаётся фактом…

Вот теперь ей хочется плакать.

Есть такая расхожая фраза, мол, друзей на девушек не меняют, точно как и подруг – на парней, потому что парни вместе с девушками приходят и уходят, а дружба – это навечно. Вот только в реальном мире ещё как меняют – и друзей на девушек, и подруг на парней, что угодно. А впрочем, откуда ей знать, у неё ни друзей, ни подруг, только брат. И чтобы родную кровь, собственное отражение, человека, с которым девять лет рука в руке и нога в ногу…

Кажется, она снова вывихнула сердце, вот незадача.

Растерянная, Рая тихонько хлюпает носом.

– Извини, – тут же откликается Валерка. – Но, между нами, ты-то можешь делать всё, что заблагорассудится, а ему теперь только и остаётся, что расхлёбывать и доказывать. И, честно тебе скажу, работы там столько, что лично я бы даже браться не стал.

Даже не думая о собственной наготе, Рая переворачивается и усаживается на кушетке.

– Но они же почему-то взялись. Олег и, – она тяжело сглатывает, – Злата. Тренеры. Родители.

Валерка берёт её за плечи.

– Её отец обещал спонсировать проект, а заодно и всё, что пожелает федерация, а тренерам всегда было проще работать с, – он картинно закатывает глаза, изображая восторг экзальтированного болельщика, – парой-парой, а не родственниками. Ты хоть одних успешных брата и сестру в нашей сборной знаешь? За всю историю существования танцев?

Предсказуемо, но нет. Рая трясёт головой.

– Вот именно. На Западе – да, сколько угодно, но там-то считают, что пахотой можно и из двух, ну не знаю, осьминогов сделать фигурнокатательных чемпионов, а нашим всё богом поцелованных подавай. Чтобы страсти в клочья.

– Я же работала изо всех сил, – невпопад говорит Рая.

– А то я не знаю. Я же с каждой твоей мышцей знаком.

Рая обхватывает себя руками – не потому что раздета, а потому что ей больно.

– Я же говорю, – нервно тянет Валерка, перекатываясь с пятки на носок и обратно, его руки всё ещё лежат у неё на плечах, – папаша Златы сильно постарался, чтобы дочку продвинуть, и тренеры повелись, мол, наконец-то можно будет всякое разное ставить, и Олег твой, дурак, туда же со своими гормонами.

– А мои…

Рая пытается объяснить, что её собственные родители – их с Олегом родители, – тоже не лыком шиты, тоже способны многое профинансировать, так что дело, наверное, не в деньгах, а всё-таки в ней, но Валерка перебивает её неожиданно жёстко:

– А твои с самого начала кушают всё, что им Ивановна скажет.

Ещё один всхлип, за который мучительно стыдно.

– Она с самого начала не хотела ставить нас в пару. – Рае сейчас, кажется, снова девять лет или что-то вроде того.

– И продолжала капать всем на мозги, очевидно.

Картина, описываемая Валеркой, ясна, объяснима. Противна, но, наверное, даже логична. И понять в ней Рае не удаётся только одно: а где, в таком случае, её место на этой картине? Что, по мнению Златы, её отца, и Елены Ивановны, и других тренеров, и Олега, и их родителей, должна она делать? Повесить коньки на гвоздь? Сосредоточиться на учёбе или, ещё лучше, выйти замуж, как мама и говорила?

И, самое главное, почему для неё на этой картине нет места? Почему её так легко прогнали с холста, выдворили за рамку?

Валерка притягивает её к себе, крепко обнимая. В его объятиях нет ничего эротического, ничего сверх меры и рамок, просто желание поддержать, и Рая цепляется пальцами за футболку у него на спине.

– Измажу всё в слезах и соплях, – сдавленно мычит она ему в грудь.

Его подборок ложится ей на голову.

– Это не худшее, что может со мною случиться. Однажды я упал в лужу прямо у крыльца универа. У всех на глазах.

Сквозь слёзы, Рая усмехается, представив эту картину. Но Валерка даже в неприятной ситуации остаётся Валеркой – красивым, обаятельным, грациозным, и из лужи он встал, наверное, даже рисуясь, да и всю ситуацию явно обернул себе на пользу, посмеявшись вместе со всеми и каждого расположив к себе этим искренним, заразительным смехом.

Ей бы такое умение.

Они замирают двумя изваяниями – на пару минут, прежде, чем Рая решается протолкнуть через непослушные губы тот единственный вопрос, который не даёт ей покоя:

– Почему?

Мать на него не ответила.

Валерка пожимает плечами.

– Дерьмо случается, – отвечает он ровно. – Иногда без причины. Я не хочу говорить о твоих родителях плохо, но и хорошо не смогу. Извини.

Извиняться тут не за что. Она и сама его понимает. Она и сама не хочет не то что говорить о своих родителях, но и разговаривать с ними. Видеться с ними. Делить с ними жизнь и квадратные метры

– Тебе нельзя туда возвращаться, – говорит Валерка, словно прочитав её мысли, а потом замолкает на несколько секунд, задумываясь о чём-то.

Заранее чувствуя зарождающееся в его теле движение, Рая опускает руки, и он отходит. Он отходит от неё, чтобы подобрав с пола одежду, бросить её на кушетку – давай, одевайся. Сначала майка, потом толстовка, потом джинсы.

Надевая их, Рая всё ещё не понимает, что происходит.

Валерка протягивает ей её куртку и сам вытаскивает из шкафа свою, очевидно тоже собираясь на улицу. Он взвешивает на ладони ключи от машины, а потом нажимает на круглую кнопку, очевидно, заводя мотор.

– Поехали за твоими вещами.

Рая не двигается с места, и он продолжает:

– Твоя мама сказала: пора, блядь, выходить замуж. Но кто в наше время вот так сразу бросается под венец? Сперва надо пожить вместе, узнать друг друга получше… – он явно паясничает, а потом неожиданно, за долю секунды превращается в самого серьёзного человека на свете: – Вот и поживёшь со мной. От меня до катка, конечно, далековато, но какая разница, если ты всё равно сюда не вернёшься? Всё, без разговоров, пошли.

И она послушно идёт.

* * *

Когда Олег со своей Златой подают официальное заявление в Федерацию – мы, такие-то такие-то, просим разрешить переход и встать в пару, всё вокруг взрывается: пресса, Интернет, звонки, сообщения.

Ей звонят и пишут так часто, что она то и дело в недоумении смотрит на разбитый, с паутинками трещин экран своего телефона: кто все эти люди и откуда они о ней знают, а ещё – зачем они спрашивают о том, что случилось. Расстроенные болельщики выражают слова поддержки в социальных сетях (иногда, правда, это слова совсем не поддержки, и от многих комментариев в инстаграме или личных сообщений в Вконтакте хочется сначала пойти и помыться, а потом навсегда отовсюду удалиться и бросить телефоном в окно), журналисты и спортивные блоггеры задают одинаковые вопросы, другие спортсмены…

Другие спортсмены предлагают встать в пару.

Рае почти смешно: как много ребят, оказывается, готовы оставить своих партнёрш, едва на горизонте забрезжит кто-то получше. Хотя сама она сомневается в том, что может быть лучше кого-то: если бы она была лучше, Олег бы не променял её на другую, разве не так? Если бы она была лучше, её родители были бы обеспокоены тем, что с ней происходит, пытались бы удержать их с братом вместе или найти ей нового партнёра, и это только сейчас, а ведь было и «раньше». Раньше, в ходе которого гениальным всегда был Олег, а не она, и предпочтения принимались в расчёт только его.

Достаточно просто оглянуться назад, чтобы всё стало понятным и чётким.

Олег хочет кататься в лиловой рубашке? Значит, и платье у неё будет соответствующим, с лиловым градиентом, к примеру. Олег хочет в произвольном танце Металлику, а не Рахманинова? Значит, будет Металлика. Олег хочет на завтрак овсянку с ягодами, а не творог с бананами, или на обед рис с овощами вместо нута, и значит…

Кстати, о нуте.

Нут нужно замачивать двенадцать часов, а есть хочется прямо сейчас – и хочется именно нута. Рая с сожалением смотрит на кастрюльку, где его крупные горошины размокают в холодной воде, и лезет в холодильник за чем-то, чем можно перекусить прямо сейчас.

Ориентироваться на незнакомой кухне с каждой минутой всё проще.

Есть нужно понемногу и часто, это правило она запомнила с детства и всё ещё следует ему неуклонно.

Она знает: многие девочки держат себе в ежовых рукавицах, неделями сидят на кефире и яблоках, а потом срываются, поедая шоколадки и гамбургеры, и возникшие после такого зажора проблемы решают по-разному… Кто-то плотно сидит на слабительном, кто-то выбирает два пальца в рот после каждого приёма пищи.

Ей, с её хрупким телосложением, повезло. Можно есть в три горла и не толстеть, но только в три горла она никогда и не ела. Её никогда не хотелось.

Их с Олегом спортивным воспитанием всегда занималась мать – практически как и всем остальным, как и у всех остальных. Мать отвозила их на каток и забирала с катка, мама придумывала им костюмы для выступлений и даже расшивала эти костюмы пайетками по ночам (уровень доходов отца позволял передать пайетки в руки профессионалов, но сам процесс доставлял матери несказанное удовольствие), мать пристально следила за тем, чтобы они соблюдали спортивный режим вне катка… И за питанием, соответственно, тоже.

С самого детства они с Олегом ели здоровую пищу. «Сидели на правильном питании», как говорят, вот только рацион их, вопреки распространённому заблуждению, состоял не только из варёных куриных грудок… Далеко не из варёных куриных грудок, хотя лично Рая от варёных куриных грудок в восторге.

Каждый день мама собирала им с собой еду в разноцветных контейнерах. Есть нужно было понемногу и часто, и под каждой пластиковой крышкой таилось что-нибудь вкусное. Рассыпчатая смесь из бурого и дикого риса с цветной капустой и брокколи, или приготовленные на пару куриные котлетки, фаршированные тягучим ароматным сыром, или овощные салаты с брынзой, заправленные соевым соусом, или запеченная в рукаве рыба с нежными овощами, смоченная кисловатым лимонным соком… Иногда даже выпечка – цельнозерновая мука и мёд вместо сахара. Банановые оладьи, грушевые пироги, морковные кексы – затейливая россыпь льняного семени сверху.

Девчонки в раздевалке косились на неё с подозрением, и никак не могли поверить в то, что, поедая всё это, она может оставаться худой. Безо всяких слабительных, без двух пальцев в рот. И точно так же Рая не верила в то, что можно добиться нужной спортивной формы, четыре дня моря себя голодом и объедаясь на пятый.

Понемногу и часто есть, помногу и часто заниматься, каждый день выкладываясь так, будто от этого зависит твоя жизнь, вот что было основными правилами её жизни, с детства – и до тех пор, пока всё это не потеряло значение.

Рая старается не думать о том, что правила придумала и установила не она, что пищевые привычки привила ей мать, что мать же потом – после того, как его дети начали показывать первые серьёзные результаты – с энтузиазмом взялась за обустройство на базе их катка столовой правильного питания… Главное, что эти правила работают, ну или работали, потому что больше ей не придётся носить с собой разноцветные контейнеры и в «правильную» столовую заглядывать тоже уже не придётся.

В общем-то, и есть по расписанию тоже. Теперь можно что угодно, когда угодно, в каких угодно количествах.

Она достаёт из холодильника мягкий творожный сыр и авокадо, которое нужно нарезать тонкими ломтиками прежде, чем уложить на треугольнички рыхлого тёмного хлеба. Быстро чистит яйцо, разбивая его о столешницу и больше не думая о том, что это – дурная примета. Даже перекус по привычке получается красивым, как в ресторане: на белой тарелке аккуратно лежат сэндвичи с толстенным, нарочито неровным слоем сыра и изящными полосками авокадо, рядом с ними – разрезанное на половинки яйцо, горсть изюма с орешками.

Вот только есть эту красивую еду оказывается почти невозможным. Рая смотрит на свою тарелку – и чуть ли не впервые в жизни до дрожи, до жадного слюноотделения хочет чего-нибудь этакого, чего-нибудь, в сторону ничего никогда не глядела. Жареного на масле, исходящего соком жирного мяса, или пышной белой булки с кунжутом, или сладкого шоколада – не крохотную дольку, как полагается, а целую шоколадку, зараз. А ещё лучше – всё это сразу, по очереди, запивая пузырящейся колой из ледяного, покрытого испариной стакана.

Словно забыв про свой перекус, Рая оставляет тарелку на столе и выходит из кухни. Валерка выделил её отдельную комнату в своей доставшейся по наследству квартире, и в этой комнате лежат её вещи – часть на стульях, часть в шкафу, часть всё ещё в сумке. Звучит внушительно, но вещей на самом деле не так уж и много: если на льду свои костюмы она могла поменять за сезон два, а то и три раза, то вне льда обходится минимумом необходимого.

Вот и сейчас ей не нужно много времени для того, чтоб собраться: стянуть волосы в пучок, натянуть лосины и свитер, набросить сверху тёплое пальто и замотать шею шарфом.

Повинуясь порыву, Рая берёт с собой коньки (первое правило: никогда и ни при каких обстоятельствах не оставлять их в раздевалке, или в шкафчике, или вообще где угодно, кроме надёжной сумки у себя под рукой, вот именно поэтому она и взяла их с собой, когда под присмотром Валерки сбегала из дома), но дальше двора они с ней не доходят. Именно там она их и оставляет – в ближайшем мусорном баке.

Приподнявшись на цыпочки, Рая перебрасывает жёлтую сумку через ржавый край бака – и ничего не чувствует.

Ей даже не жаль.

4. Варвара

Перед тем, как поздравить кого-то с днём рождения, Варвара сорок раз проверяет дату – сегодняшнюю и, собственно, дня рождения. Чтобы не ошибиться.

Перед тем, как обратиться к кому-нибудь по имени-отчеству, она уточняет имя и отчество в собственных записях или, на худой конец, в интернете.

Перед тем, как встретиться с кем-то, кого ни разу не видела, она ищет её или его фотографии везде, где только может найти, и рассматривает их, пока в глазах не начнут плясать чёртики. Это не всегда помогает без проблем опознать нужного человека (ни для кого не секрет: некоторые на фотографиях сами на себя не похожи!), но зато немного снижает уровень предвстречного мандража, и Варвара понятия не имеет, почему каждый раз так волнуется, хотя за несколько лет могла бы привыкнуть.

Она работает в своём журнале практически с самого выпуска из университета и у них же проходила преддипломную практику, а до этого успела постажироваться в добром десятке газет и даже на телевидении, так что всевозможных встреч у неё в жизни было столько, что при справедливом разделе хватило бы на десятерых. Интервью и репортажи, телефонные комментарии и даже суматошные утренние эфиры, всё что угодно, и каждый раз, каждый день – новые и новые люди, постоянно и бесконечно, так что пора привыкнуть к их появлению в своей жизни, но всё же…

С Оскаром они встречаются на улице, возле уютной кофейни, и его Варвара узнаёт сразу. Наверное, узнала бы, даже если до этого не смотрела бы фотографии, и не только потому, что рядом больше нет никого подходящего.

Просто ему удивительно идёт это имя. Высокий, заметный издали, он подходит к ней – без шапки, в распахнутом коротком пальто, и от его широкой, чуть кривоватой улыбки у неё моментально появляется желание улыбнуться в ответ. Улыбнуться, а вовсе не пошутить заранее заготовленную шутку про кого-нибудь из его именитых тёзок, благо таких хоть отбавляй, от всем известного Уайльда до австрийского художника с фамилией Кокошка.

– Привет, – он протягивает ей руку, и она без колебаний пожимает её.

Смешно вспоминать: ещё в старших классах она… не отказалась бы от протянутой ей руки, но, начитавшись старых книжек, повернула бы её так, чтобы предоставить выбор – пожать или поцеловать. И от того, что бы он выбрал, на ближайшие несколько часов зависела бы её самооценка…

Хорошо, что всё это в прошлом.

– Привет, – Теперь в её пожатии нет никакого кокетства. Многие даже удивляются: надо же, как крепко, всерьёз, не для виду!

Оскара, похоже, такими вещами не удивить. Наверное, это и правильно. Наверное, в двадцать первом веке никто и не должен удивляться крепкому, уверенному, серьёзному рукопожатию женщины. Да что там, «наверное», так совершенно точно должно быть.

Они входят в кофейню, и Варвара не может отказать себе в том, чтобы на секунду замереть, прислушиваясь к звукам и запахам. Кофе она пьёт редко, предпочитая дома чай, а на работе исключительно воду, и потому каждая чашка как праздник. Сегодня Варвара выбирает праздник со вкусом сникерса – солёный и сладкий одновременно, покрытый взбитыми сливками и шоколадной крошкой, в прозрачном стакане на тонкой ножке и с тёмно-коричневой пластиковой трубочкой.

Под ненавязчивую музыку и монотонный шум чужих разговоров она расспрашивает Оскара о его работе, фиксируя самое важное в потёртый блокнот. Диктофон, немного подумав, она решает даже не доставать – у них всё-таки просто встреча, просто разговор, а не интервью, так что сделанных по старинке записей будет достаточно.

И потом, если она что-то упустит из внимания или даже забудет, то всегда сможет написать ему в том же Вконтакте.

Чего и греха таить, Варваре хочется упустить что-нибудь из внимания или даже забыть.

У него красиво вырезанные губы, и взгляд Варвары возвращается к ним снова и снова. Пожалуй, таких губ она ещё ни разу не видела: ярких, сочных, чётко и изящно очерченных, изгибающихся не в классическом «луке Амура», а наоборот, как будто бы вниз уголками… Он улыбается, и его улыбка ни на что не похожа, от неё так и веет теплом.

Он весь греет и светится, как будто бы изнутри.

В тёмных, почти чёрных глазах, не видно зрачков, видно только блики неярких ламп, облачённых в оранжевые абажуры. Частокол ресниц иначе не описать: исключительно «частокол», так их много, ну, может быть, ещё подошёл бы «лес» или «еловые ветви» – такие они пушистые, а то и «сплошная стена», потому что издалека, с её места, это выглядит так, будто вместо отдельных ресничек там действительно одна сплошная стена. За такой удобно отгораживаться, прятаться от чужого внимания и постороннего взгляда, но Оскар не прячется. Помешивая свой кофе, он смотрит открыто и ясно.

Открытый – это хорошее слово. Подходящее. Правильное.

Облокотившись на стол, он подаётся вперёд. Рукава его серого свитера (широкий ворот, крупная вязка, хаотичные вкрапления белого и чёрного) подтянуты до локтей, из-под правого на запястье спускается чёрно-белая татуировка: диковинные цветы, и лианы, и запутавшиеся в них птицы, которым не нужен цвет, чтобы выглядеть райскими. Чёрно-белые фантазийные джунгли охватывают всю руку и, надо думать, под свитером поднимаются вверх, до плеча, а по левому предплечью кольцами вьётся змея.

Это хороший контраст, думает Варвара, почти наверняка придавая вещам больше смысла, чем в них было вложено изначально (дурацкая привычка, от которой она никогда не откажется). Но таки, это хороший контраст: манящий лес с райскими птицами с одной стороны, и холодная змеиная шкура – с другой. Без этой змеи, наверное, весь его образ был бы слишком тёплым.

Должно же в нём хоть что-то отталкивать.

Ну, если, конечно, поверить в свою очевидную ложь. На самом деле, ничего её не отталкивает. А что до змеи… Варваре хочется проследить её кольца пальцами, хотя обычно она – не из тех, кому жизнь не мила без прикосновений к малознакомым людям.

Оскар, впрочем, разговаривает с ней так, будто они знакомы давно.

И близко.

Он рассказывает об организации мероприятий самым доверительным тоном из всех, что Варваре приходилось когда-либо слышать – будто бы делится секретами своей биографии. Не самыми тёмными тайнами, пока ещё нет, но светлыми и забавными воспоминаниями, к которым подпускают лишь избранных, а это тоже неплохо. И, в отличие от тёмных тайн, ни к чему не обязывает: ей не надо ехать вместе с ним прятать труп, достаточно просто слушать, улыбаться, кивать – и записывать.

Ресторанный день пройдёт там-то и там-то. Под его крылом на одной площадке соберутся самые разные заведения города – от крохотных ресторанчиков до представителей крупных сетей. На любое мероприятие люди идут охотнее, если в программу включена бесплатная еда, но главная фишка не только в том, чтобы заявить о себе, но и в том, чтобы что-то продать, поэтому бесплатной еды здесь не будет. Зато будут конкурсы, розыгрыши, раздача призов и сертификатов, и обязательно фото-квесты: такая модная штука, в ходе которой участники выполняют задания и каждое выкладывают к себе в инстаграм со специальным хэштегом, а жюри потом выбирает тех, кто лучше всех справился. Ещё ни в коем случае нельзя обойтись без хорошей концертной программы, потому что люди требуют хлеба и зрелищ, хлеба и зрелищ. Самое главное тут – не переборщить, иначе одно отвлечёт от другого.

Конечно, всё учесть невозможно, пожимает Оскар плечами, но если не стараться, то какой тогда смысл?

Варвара записывает эту фразу в блокнот, даже несмотря на то, что, по большому счёту, к организации мероприятий и теме её статьи она отношения не имеет.

Два часа спустя, съев огромную тарелку греческого салата и два огромных же сэндвича и запив всё это новой порцией кофе, Варвара наконец поднимается с удобного дивана, и Оскар поднимается следом за ней. Не зная зачем, она протягивает ему свою визитку: асфальтово-серый прямоугольник пластика, ничего лишнего, только белые буквы и цифры.

– Варвара Левицкая, – старательно читает он, с выражением и больше того, наигранным удивлением, словно не видел фамилии у неё на странице Вконтакте. – Как какая-нибудь княжна…

– О, – усмехнувшись, Варвара едва заметно качает головой. – Вовсе нет.

На «какую-нибудь княжну» она похожа меньше всего, и потомственными дворянами её предков не назовёшь, хотя за претенциозную фамилию при Советском Союзе они могли и пострадать. Ну, если бы жили где-нибудь ближе к столицам, потому что в глухих сибирских лесах были вещи важнее фамилий.

Выживание, например.

– Прапрадеда по отцу раскулачили и вместе с семьёй сослали в Тобольск, – зачем-то говорит она, заматывая шарф вокруг шеи. – А с материнской стороны – сплошные идеалисты, ехавшие поднимать целину. И ни одной завалящей княжны. Прямо вообще ни одной.

Тёплые тёмные глаза смотрят на неё с уважением.

Давным-давно Варвара читала: чем больше вокруг слепящего солнца или слепящего снега, тем темнее глаза у живущих в таких зонах людей. В их полосе солнечных дней едва ли наберётся на сотню, да и снег с улиц убирают раньше, чем он успевает выкрасить город в белый, а глаза у Оскара такие, будто солнце и снег вокруг круглые сутки, семь дней в неделю, пятьдесят две недели в году.

Оскар сияет, и, на самом деле, это ей нужны самые тёмные на свете глаза, чтобы от него защититься.

Родной серо-зелёный не спасает от слова «совсем».

Оскар подаёт ей пальто, очевидно всё ещё впечатлённый:

– Редко встретишь кого-то, кто так хорошо знает историю своей семьи…

Варвара только отмахивается.

– Знать историю вовсе не означает не повторять совершённых в прошлом ошибок.

Она говорит это не потому, что сама совершала ошибки и всё повторяет их, повторяет. Она говорит это потому, что слишком часто в своей жизни слышала обратное утверждение, и теперь отрицание всплывает в голове и просится на язык каждый раз, когда кто-то заводит речь о необходимости помнить историю.

Знать свои корни – это не необходимость. Тысячи людей живут и без этого, а время религий, полагавших, будто загробная жизнь предков зависит от поведения потомков, безвозвратно прошли. Знать свои корни – это не необходимость. Это привилегия, бонус, баловство.

И огромное счастье.

Смотреть на себя – и практически видеть за собой поколения самых разных людей со своими силами и слабостями, своими интересами и достижениями. Заглядывать внутрь себя – и ощущать родство с ними, ощущать свою общность и связь. Представлять, как они давным-давно занимались тем, на что сейчас у неё не хватило бы ни сил, ни умений: вставали с петухами и ложились с заходом солнца, пахали землю и собирали со своей земли урожай, а потом ехали бесконечно долгой дорогой с насиженного места в далёкую, суровую, опасную и чужую Сибирь, чтобы там начинать всё сначала – одни по собственной воле, другие по принуждению. Те, первые, справлялись с трудностями, потому что у них были надежда и энтузиазм, а у вторых было только отчаяние, и от него они пытались сбежать.

Каждый раз, когда город на короткое время укрывает снегами, Варвара вспоминает о том, как дочери её прапрадеда пытались сбежать – и блуждали по тайге в одиночестве, семилетняя и тремя годами постарше.

В её жилах течёт та же самая кровь. Кровь людей, которые стремились и сражались, которые открывали и строили, которые не сдавались…

Да, религии, считавшие, будто от поведения потомков зависит загробная жизнь предков, для неё – пустой звук, но Варваре всё равно отчаянно хочется быть достойной тех, кто жил до неё и кого она носит в себе.

– С твоими родственниками всё понятно, но из Сибири… как тебя сюда занесло? – спрашивает Оскар, когда они уже выходят из кофейни.

Небо над городом оказывается неожиданно (или наоборот, предсказуемо?) тёмным: прячется под бахромой набежавших туч, угрюмо давит на плечи. Холодает. Варвара ёжится, борясь с желанием проверить, застёгнуто ли пальто.

Ветром, хочется ей ответить на вопрос Оскара.

Ветром – как осенний листок, оторвавшийся от ветки и неминуемо падающий в грязные лужи. Или, если чуть-чуть позитивнее: как парашютики одуванчика, как самолётик, пущенный из окна навстречу приключениям и чему-то хорошему.

– Ветром, – отвечает она совершенно серьёзно.

Оскар вздёргивает брови – удивлённо и немного насмешливо, словно побуждая её пойти дальше и сказать что-то ещё, но добавить здесь нечего.

До ближайшего перекрёстка они доходят вместе, перебрасываясь ничего не значащими фразами, а на светофоре – расходятся в разные стороны. Перед тем, как уйти, Оскар говорит:

– Я думаю, это был хороший ветер.

Варвара только пожимает плечами. Ветер, как ей кажется, не может быть ни хорошим, ни плохим: это просто ветер, и всё. Он может быть северным, или северо-западным, или дуть в любом другом направлении, и скорость у него может быть совсем небольшой, почти незаметной, а может быть запредельной. Он может вкрадчиво, холодными пальцами забираться под одежду, а может бесцеремонно срывать с людей шапки (или даже крыши с домов). Но он не плохой, и не хороший. Просто ветер, и всё.

И никуда от него не денешься.

В безветренном городе Варвара бы просто не выжила.

Ей иногда кажется, что и от неё самой никуда точно так же не денешься, ну разве что выживают без неё многие легко, без проблем. Хуже всего, что иногда выживают без неё те самые люди, от которых хотелось бы другого… Взять, например, ту же Янку, с которой они спелись с первого слова, с первого взгляда, с которой столько было выпито в неизменном пятничном кабаке и съедено чуть ли не каждый день на обеденном перерыве, с которой они общались не только в рабочее время, но и вообще едва ли не двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю – и с которой они так бесславно умудрились поставить жирную точку в своих отношениях.

Или, скорее, даже не жирную точку, а самый настоящий восклицательный знак: громкий и непреклонный, потому что орала Янка дай бог. Осуждать её не получается, да и не хочется. Будь у Варвары младший брат, она бы тоже берегла его честь от всяких там посягательств.

Хотя как раз посягательств можно и не бояться. Ночи на базе отдыха были одноразовой акцией, и Егору продолжение оказалось не нужно настолько же, насколько и ей. Да и какое у них могло быть продолжение: шесть лет разницы в возрасте, фанатичная верность спорту у одного и абсолютное нежелание влипать в какие бы то ни было отношения у другой.

Единственные отношения, на которые Варвара согласна, – это дружба. Хорошая, крепкая, безоглядная дружба, где никто не считает другого своей собственностью, а все проблемы проговариваются вслух. Хорошая, крепкая, безоглядная дружба, где каждый готов помогать, не задавая вопросов, а на любые вопросы всегда найдутся ответы – и абсолютно любой ответ можно озвучить. Такая дружба, когда, увидев в магазине что-то, что порадует подругу, ты покупаешь это без колебаний, и она делает то же самое, так что иногда вы безо всякого повода обмениваетесь подарками (и есть риск, вскрыв красивую упаковку, обнаружить то же самое, что ты сама вручила минуту назад, просто потому, что радует вас часто одно и то же), и чтобы в основе у этой дружбы лежало тепло, которое никуда не уходит, даже если вы полтора года разговариваете исключительно по работе.

Янки Варваре не хватает так, что иногда ей снится, как они снова куда-то идут – на обеде, или после окончания рабочего дня, или в выходные, неважно.

Янки Варваре не хватает так, что от колючего беспокойства никуда не деться каждый раз, когда ей кажется, будто что-то случилось.

Вот как сегодня, ведь сегодня совершенно точно что-то случилось. Никогда раньше Егор не приходил к ним ни с тяжеленной сумкой, ни с таким убитым выражением лица, абсолютно потерянным и абсолютно отчаянным, и никогда раньше Янка не говорила ему, что это – пиздец, хотя пиздеца, надо думать, они оба в своей жизни успели хлебнуть от души.

Именно поэтому, вернувшись в офис за пятнадцать минут до окончания рабочего дня, Варвара сидит как на иголках. И, может быть, именно поэтому Янка не спешит уходить. Столы пустеют один за другим, а она так и сидит, уставившись в монитор, медленно постукивая по клавиатуре, как будто бы ждёт, когда все наконец-то уйдут и можно будет остаться в одиночестве.

Уронить голову на руки и заплакать?

Стиснув зубы, Варвара всё же решается. Она поднимается, с грохотом отодвинув свой стул и едва не снеся со стола половину бумаг, и её шаги отдаются гулким эхом в обезлюдевшем помещении.

– На такой случай, – говорит она, останавливаясь за спиной у бывшей подруги, – я всегда ношу с собой фляжку с ромом.

Янка не оборачивается.

– А то я не знаю, – отвечает она медленно, голос сухой и надтреснутый.

Нет, ерунда. Бывших подруг не бывает.

Связаны, значит связаны. Навсегда, значит навсегда.

«Одна из коллег». Ха-ха-ха.

Быстрее молнии, быстрее быстрого Варвара оказывается напротив Янки. Она садится прямо на стол, как в старые добрые времена, и, упираясь ладонями в колени, наконец-то спрашивает:

– Ну? Что случилось?

Янка тяжело усмехается.

– Сначала ром.

И Варваре не нужно повторять дважды.

Закуску она с собой, конечно, не носит, но в закутке, гордо именуемом офисной кухонькой (не очень-то и гордо, ага) достаточно печенья и шоколада, чтобы не походить на заправских алкоголиков, пьющих просто так, на живую. Есть там и яблоки, но резать их совершенно точно лень, так что ром, печенье, шоколад – и долгий взгляд друг другу в глаза перед тем, как Янка признаётся:

– Я не знаю, что делать.

И это на неё не похоже. Надо барахтаться, так?

– У тебя всегда есть план, – осторожно говорит Варвара. Она понятия не имеет, в чём дело. – Ни за что не поверю, что сейчас всё иначе.

– Все мои планы накрылись медным тазом, когда Злата решила, что больше не будет кататься с Егором.

Требуется примерно десять секунд для того, чтобы картинка сложилась. И пятнадцать – для того, чтобы Янка снова заговорила.

– Десять лет жизни можно выбрасывать на помойку. И туда же – все планы на будущее. Не представляю его на обычной работе, и тренером в таком возрасте тоже не представляю, его это просто сломает.

Тогда, два года назад, можно было ничего толком не знать и особенно не интересоваться. Можно было дружить исключительно с Янкой, без подробностей о её младшем брате – ну, спортсмен и спортсмен, подумаешь, сам добирался из дома до катка и обратно до дома, и это в девять-то лет, и подумаешь, длинный рваный шрам на икре (и потрясающая россыпь родинок по всему телу, чего уж там), можно было не говорить о нём и не обсуждать его карьеру – а чего там было обсуждать, если он восемь лет катался с одной и той же партнёршей, а Варвара в фигурном катании не понимала ничего ровным счётом.

Чуть позже уже не стоило ничего обсуждать – потому что Варвара просмотрела все видео, какие только нашла, и, чёрт возьми, начала замечать какие-то закономерности (что произвольный танец, например, всегда длиннее короткого, как это ни очевидно, и поддержек в нём больше, и прочее), а ещё потому что ей было страшно о нём говорить – выдать себя неосторожным словом или румянцем.

А потом, уже полтора года назад, разговоры потеряли всякий смысл.

И вот теперь…

– Злата закончила? Переехала? Травма? – перечисляет Варвара все возможные уважительные причины, которые только приходят на ум.

Янка делает глоток из фляжки, которую сама же когда-то и подарила, и морщится.

– Решила кататься с тем же, с кем спит.

– Чёрт, – только и может ответить Варвара.

Самое золотое правило из всех золотых: любовь – отдельно, карьера – отдельно (и чаще всего не одновременно).

– Ага. Самое ужасное, что её даже осудить толком не получается. Он перспективный, катучий, чемпион мира по юниорам…

На взгляд Варвары, катучим можно назвать любого, кто может проехать на коньках больше десяти метров и не свалиться при этом (она не из таких), но, очевидно, Янка подразумевает под этим термином что-то другое… Да и хрен бы с ним, с непонятным термином, потому что уже по «чемпиону мира по юниорам» всё ясно.

Егор со своей Златой, насколько она знает, входили в юниорскую сборную страны, и для Варвары это всегда было ого-го достижением, но цели в большом спорте отличаются от её личного мнения.

Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.

Плох тот спортсмен, который не ищет для себя лучшего будущего.

Плоха, получается, та фигуристка, которая не меняет партнёра на более перспективного?

– Ну нет, – говорит Варвара, забирая у Янки фляжку. – Если у тебя осудить не получается, то я тогда осужу.

Янка усмехается и тут же мрачнеет.

– А смысл? Всё уже сделано. Ты же видела, какой он пришёл.

Варвара кивает.

– Видела.

– Тренер пытался их сохранить, разговаривал со Златой три раза и дважды – с родителями. И я пыталась, звонила. Сам Егор тоже, конечно. Всё без толку. – Ещё один короткий глоток, и ещё, и ещё. – Всё решила, собрала вещи, спасибо за проведённые вместе десять лет, но дальше нам в разные стороны.

– В нормальной жизни это называют предательством.

– Нормальная жизнь и спорт – практически несовместимые вещи. – Янка передёргивает плечами.

– И ничего уже не вернуть?

Честно говоря, Варвара бы не стала ничего возвращать: невозможно доверять человеку, если ты уже знаешь, что всадить нож в спину действительно входит в список того, на что он способен.

Янка качает головой.

– Они уже подали заявление в федерацию. Все уже знают, СМИ на ушах, кто бы мог подумать, что кому-то есть какое-то дело… – Она замолкает, и Варваре хочется что-то сказать, заполнить пустоту, но она не успевает: – Хотя до Егора как раз-таки вряд ли. А вот распад чемпионов мира, пусть и юниорских…

Странно, но Варваре неприятно слышать, что никому до Егора нет дела.

– Ты говоришь, распад. Там ведь тоже была пара, два человека. Чемпион мира будет кататься со Златой, а что насчёт чемпионки?

Рука Янки поднимается и опускается – жест отчаяния и безнадёжности.

– Даже не спрашивай… Та ещё оторва, похоже. Съехала от родителей, ну это можно понять, они, похоже, сами все перемены спланировали, а ей не сказали. Спасибо, что просто собрала вещи и свалила, а не перебила в квартире всё, что только можно. Я бы, наверное, перебила. Мы ей звонили, трубку не берёт. Люди говорят, даже на сообщения не отвечает.

Варвара хмурится.

– Люди?

– Она титулованная, талантливая и работящая. Перспективная. Тут даже характер не испугает. К ней очередь из партнёров выстроилась раньше, чем мы поняли, что вообще происходит.

Титулованная, талантливая и работящая, звучит очень даже неплохо. Да и «с характером» – тоже, потому то без характера в спорте всё равно ничего не добьёшься. А если не стараться по максимуму, вспоминает она недавние слова Оскара, то какой тогда смысл?

– Ну, – осторожно говорит Варвара, – раз она никому не отвечает, то, может, ещё не всё потеряно?

Рома во фляжке остаётся на последний глоток, и этот глоток она оставляет Янке без колебаний.

– Может, и так. Перебесится, и ответит кому-нибудь. Не удивлюсь, если через два года выйдет за Канаду или Британию.

Варваре интересно, почему именно через два года, или почему именно за Канаду или Британию (неужели там своих девочек нет?), но разговор не об этом, так что она и не спрашивает.

Спрашивает другое:

– А что, кроме неё, нет вариантов?

Янка допивает ром и закрывает глаза. Лицо у неё осунувшееся, усталое.

– Что есть, что нету… Ты Егора видела вообще? Не хочу, говорит, разбивать чью-то пару. Я его спрашиваю, одиночницу, что ли, возьмёшь? Чтобы еле ехала и ничего не умела?

Почему одиночницы еле едут и ничего не умеют, если в телевизионных шоу даже певицы и актрисы вытворяют такое, что самой Варваре не снилось, опять не понятно, но если Янка так говорит, значит, так оно и есть. Спорить о том, в чём подруга разбирается лучше, нет никакого смысла. Здесь вообще нет никакого смысла о чём-либо спорить.

Можно только придвинуться поближе и осторожно обнять.

– Десять лет, – повторяет Янка, опуская голову. – Десять лет.

Боль и отчаяние можно потрогать руками.

– Слушай, – говорит Варвара, чтобы что-то сказать, – ну так десять лет мы и в школе учились. Это же не значит, что нам там теперь до конца жизни сидеть. Я бы сейчас даже вернуться в свои школьные времена не хотела. Может, пройдёт ещё десять лет, и вы счастливы будете тому, что так получилось? В конце концов, хорошо, что она через десять лет ушла, а не через пятнадцать.

Никто ни от чего не застрахован. Уходят и через пятнадцать, и через двадцать, и через сорок, но это же не значит, что нужно опускать руки?

Янка тихо всхлипывает.

– Ну, а мне-то что делать?

Старшая сестра, она привыкла контролировать и помогать, привыкла принимать решения или хотя бы участвовать в их принятии.

Варвара пожимает плечами.

– Отпустить? Пусть сам решает, большой уже мальчик.

Звучит, наверное, грубо, но Янка не обижается. Только снова всхлипывает:

– Так страшно.

– Ничего страшного, – уверенно отвечает Варвара. – Ты же рядом. Ты же всегда будешь рядом.

Просто это его жизнь, и выбор должен сделать он сам. Мы можем только – сперва, – посоветовать, а потом принять то решение, которое сделают близкие (даже если оно нам не нравится), и всегда держаться поблизости, чтобы помочь, поддержать, утешить, протянуть фляжку с ромом, если понадобится.

– Я всегда буду рядом, – медленно, по словам повторяет Янка её же слова, и Варвара не знает, кому оно адресовано: ей или Егору.

5. Рая

Пожалуй, самое отвратительное в фастфуде – это очереди, которые приходится выстоять, чтобы его получить.

В ресторанном дворике торгового центра работают несколько кафешек самого разного плана: от традиционной русской кухни до суши, не обойтись ни без пиццы, ни без бургерной, есть даже отдельный ресторанчик здорового питания, но очередь Рая стоит не к нему. Точнее, уже отстояла.

Она сидит на деревянной лавочке, широкой и неудобной, держа в руках тёплый бумажный пакет с картошкой фри, ароматным бургером (его наименование в меню невозможно с первого раза ни произнести, ни тем более запомнить) и обжаренными в панировке кусочками курицы. Проблема выбора решилась удивительно просто: Рая просто пристроилась в конец самой длинной очереди, про себя посмеиваясь желанию людей ждать по сорок минут вместо того, чтобы подойти к полупустой линии раздачи любого другого заведения и получить там что-то другое, но всеобщее помешательство сыграло ей на руку – по крайней мере, не пришлось мучительно решать, что конкретно попробовать

И заказ она повторила в точности тот, что делала девушка до неё. Разве что вместо кофе выбрала колу.

А вот взять еду на поднос, чтобы сесть за столик неподалёку и съесть прямо там – не смогла, попросила «с собой». Ну что ж, с собой так с собой, только теперь непонятно, где оно, то самое место, где можно развернуть пакет и насладиться запретным.

В общем, да, она сидит на деревянной лавочке, широкой и неудобной, и, видимо, ждёт, пока купленная еда остынет и станет невкусной (хотя, кто знает, может быть, она и горячая ей не понравится), а заодно – смотрит вперёд, туда, где в десятке метров, за многолюдным коридором с блестящими витринами раскрывается слепящее, сверкающее пространство. Каток.

Круглый год сюда можно прийти со своими коньками или взять коньки напрокат, и кататься, кататься, кататься, пока не надоест.

Рае не слишком хорошо видно, но, кажется, там хватает народу. На массовых катках, в общем-то, почти всегда хватает народу: резвящаяся детвора и взрослые, уставшие от своей взрослой жизни, влюблённые парочки и решившие повеселиться подружки… Иногда на таких катках тренируются даже профессиональные фигуристы – те, кому в их собственных школах не выделяют достаточно ледового времени. Или те, кому времени всегда недостаточно, те, кто готов использовать любые возможности, будь то оплаченный каток своего спортивного клуба, или площадка в торговом центре, или замёрзшее озеро возле дома, или какая-нибудь лужа, неважно.

Рая смотрит вперёд, на этот отделённый от неё десятками метров каток, пока глаза не начинают слезиться, а когда наконец-то встаёт, почти врезается в смутно знакомого человека.

– Привет, – говорит человек, забрасывая внушительную спортивную сумку на лавочку, и по традиции обнимая её, чтобы поцеловать в щёку.

Они все так здороваются. Фигуристы, тренеры, родственники. Даже если ненавидят друг друга. Ритуал не имеет ничего общего с реальными чувствами: просто подойти, просто обними, просто поцелуй в щёку или хотя бы сделай вид, что целуешь.

Просто скажи:

– Привет.

Егора Архипова она, конечно, не ненавидит. Разве что за то, что не смог посадить свою Злату на цепь или, на худой конец, не завёл с ней отношения – чтобы она не смогла завести отношений с её братом.

Какая встреча.

Рая говорит это вслух.

Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, не зная, что сказать, а потом Егор неловко пожимает плечами. У него получается выдавить маленькую улыбку, но Рая не уверена, что сможет улыбнуться в ответ.

В конце концов, она всё-таки улыбается. Между ними есть что-то общее, и это «что-то» практически ощущается кожей. Оба брошенные, оба одинокие, оба уставшие и потерянные. Рае не нужно смотреть в зеркало, чтобы узнать, как она сейчас выглядит: достаточно посмотреть на Егора, потому что мешки у них под глазами абсолютно одинаковые, впрочем, как и запавшие щёки, как и сухая, сжатая линия губ.

Иногда так бывает: приснится кто-то и ты наутро ощущаешь особую общность, даже если вы с этим человеком близкими никогда не были. Но он же побывал в твоих снах, а значит, уже совсем не чужой, и ты весь день не можешь отделаться не только от мыслей о нём, но и от тёплого, родственного ощущения, появляющегося внутри каждый раз, как в голове всплывает его имя.

Рая смотрит на Егора – и у неё такое чувство, будто он ей приснился.

Но он стоит рядом, живой и настоящий, можно потрогать, если захочется, и смотрит на неё так, будто собирается что-то сказать. И, собственно, говорит:

– Глазам своим не поверил, когда тебя здесь увидел. – И тут же, без перехода: – Присядем?

Она опускается обратно на лавочку легко и почти лишённая собственной воли, как будто он сам усаживает её, для надёжности придерживая за плечи. Но ничего подобного Егор себе не позволяет: усаживается рядом, в отличие от неё, тяжело, словно из него разом вынули кости.

– Хочешь? – не зная, что сказать, Рая показывает ему свой пакет.

– А можно?

На самом деле, ему-то как раз и можно. Мальчики вообще едят всё что угодно – как не в себя, – и, конечно же, не толстеют, только с помощью штанг, гантелей и тренажёров всё раздаются в плечах, разрастаются в бицепсах, мощнеют в ногах, чтобы лучше толкаться, лучше поднимать и лучше удерживать. А девочки… Девочки держат себя в ежовых рукавицах, балансируя между «лучше кататься» и «чтобы поднимать их было удобнее».

Впрочем, Рая одёргивает себя, к ней всё это больше не имеет отношения.

– Конечно, можно. – Открывая пакет, она ловит себя на том, что улыбается, но улыбаться её заставляют не запахи жареного, и уж подавно не мысли о конце спортивной карьеры.

Неожиданно.

Она протягивает Егору бургер, но вместо того, чтобы освободить его от упаковки и начать есть, Егор протягивает его обратно.

– Ты первая.

Наверное, в другой жизни, не случись с ней фигурного катания, есть с кем-то вместе было бы для Раи высшей формой доверия – как, например, стесняясь своего голоса и считая его недостаточно красивым, ты поёшь только рядом с теми, кому действительно доверяешь. В фигурном катании, с его общими раздевалками, бесконечными сборами, кровью и потом на тренировках, стеснительные особо не выживают, но петь при абы ком она бы всё же не стала.

Да и… есть в раздевалке вместе с девчонками, каждая из своего контейнера или со своей тарелки, это одно, а есть с Егором Архиповым один бургер на двоих и чтобы всю дорогу его держал только он – это другое.

Почти интимно, и Рая могла бы смутиться, но вместо смущения чувствует лишь благодарность. Она, оказывается, так скучала по этому ощущению: что-то необычное, что-то приватное, что-то скрытое от всех на свете, тайна – одна на двоих.

Картошку и курицу они едят уже по отдельности, самостоятельно, но ощущение интимности никуда не пропадает.

Посреди оживлённого торгового центра, на неудобной деревянной лавочке, их будто бы накрывает невидимой сферой, отсекающей чужие разговоры, громкую музыку и всё остальное, ненужное.

Наверное, так работает их совместная брошенность, одно на двоих горе, одинаковый секрет, одинаковая проблема.

– Как ты? – спрашивает Егор, и, учитывая картошку в его руках и стекающий с неё соус, который он торопится поймать губами, вопрос звучит вовсе не так серьёзно, как мог бы.

Потому, наверное, и ответить получается очень легко.

– Не знаю.

Любой другой человек решил бы, что за «Не знаю» скрывается нежелание что-либо говорить, или даже обычное хамство – мол, ишь ты, какая фифа, её спрашивают, а она даже не общими словами отмазывается, а откровенно воротит нос, но Егор не ощущается «любым человеком». У них одна на двоих невидимая сфера, отсекающая всё лишнее, и бургер вот был один на двоих, да и общая ситуация тоже.

Забавно.

Забавно, как может случиться: люди, которых ты знала годами, оказываются совершенно чужими и остаются у тебя за спиной, а человек, с которым до этого ты пересекалась только на соревнованиях и вряд ли за всё эти встречи услышала от него больше десятка дежурных «приветкакдела», сверкает грустными глазами из-под пушистой светлой чёлки и честно говорит:

– Я тоже не знаю.

Вымышленные кадры из вымышленного фильма: они стоят плечом к плечу в узком пространстве, отражаясь в висящем напротив зеркале, и не решаются посмотреть друг на друга, а потом, когда их взгляды всё же встречаются, просто неловко пожимают плечами – и им не нужно ничего говорить, всё и так ясно.

Совершенно очевидно и удивительно страшно одновременно.

– Бред такой, – роняет Егор, рассматривая кусочек курицы так, будто от того зависит по меньшей мере спасение мира. – Как будто не со мной происходит.

Если смотреть исключительно на проходящих мимо людей и одновременно пытаться ни о чём не думать, то да, с Егором можно и согласиться. Честно говоря, с ним даже хочется согласиться, но неестественный, отвратительно яркий свет слепит глаза, и назло ему Рая не собирается жмуриться.

– Увы, – говорит она, содрогаясь всем телом. – Именно с нами.

Егор грустно улыбается.

– Могла бы и подыграть. Притвориться. – Звучит как дружеская подколка, ни больше, ни меньше.

Пожав плечами, Рая отправляет в рот очередную порцию картошки. Она, кстати, удивительно вкусная, особенно со сладковатым соусом терияки (который, положа руку на сердце, не очень-то похож на настоящий соус терияки, но всё равно ужасно хорош), а вот кола, первый глоток который она делает только сейчас, далеко не так хороша.

– Кривишься так, как будто у тебя там в лучшем случае водка.

– А хотелось бы горячего шоколада.

Она отставляет стакан, и он тут же попадает в руки Егора. Он зажимает полосатую трубочку между сухими, обветренными губами, и Рая не может отвести глаз от его лица, подсвеченного искусственным светом торгового центра. Наверное, так пристально разглядывать невежливо и неприлично, да и за годы соревнований (они могли не пересекаться на юниорских гран-при и кубках России, но как минимум раз в год сходились на юниорском первенстве трижды подряд) она должна была на него насмотреться, запомнить, но то, что происходит сейчас, ощущается как первая настоящая встреча и не смотреть невозможно.

У него светлые волосы, которые, как Рае кажется, обязательно должны оказаться мягкими на ощупь, и тёмные глаза, в которых тепло в равной степени смешано с безнадёжным отчаянием, и парочка родинок на щеке, и целая россыпь – на шее, сползают под воротник олимпийки. Широкие плечи, и длинные пальцы, и ноги тоже длинные: Егор вытягивает их, не боясь, что кто-то запнётся, потому что кто, в самом деле, может попасть в их личную сферу?

Молчание между ними затягивается, но всё ещё не ощущается неуютным, и Рая изучает взглядом изгиб его шеи, когда Егор вдруг, откашлявшись, говорит:

– Ты трубки не берёшь и сообщения не читаешь, до тебя ни Вконтакте, ни в Инстаграме не дописаться. Мы и писали тебе, и звонили.

Рая замирает, не шевелясь и, кажется, переставая дышать.

Интересно, что скрывается за его «мы»? Егор – и кто же ещё? Она напрягается, пытаясь вспомнить что-то о его семье и о тренерах, конечно же, тренерах, потому что они оба – спортсмены, и «мы» в таких случаях означает либо партнёра, либо тренеров, либо семью, но Злата, во-первых, теперь уже бывшая, а во-вторых, вряд ли бы стала писать ей или звонить – разве что для того, чтобы насладиться триумфом.

Егор и Злата тренировались у семейной пары, Игоря и Полины Белых, бывших чемпионов всего, что только существует на свете. Но Злата ушла, а остался ли Егор, Рая не знает. И о семье его тоже, в общем-то, не знает: ну разве что, матери у него нет, и отца тоже нет, только старшая сестра, которая и отдала его сперва на фигурное катание, а потом конкретно в танцы на льду.

В некотором смысле они с Раей похожи. В некоторым смысле у неё тоже нет (больше нет) ни матери, ни отца, и было бы здорово, если бы не было брата.

– Я телефон разбила, – отвечает она, в конце концов, но правда это только наполовину. Егор, как ей кажется, всё понимает, поэтому приходится быстро добавить: – И просто не хотела ни с кем разговаривать.

Он одобрительно встряхивает головой, мол, зато честно, и тут же задаёт новый вопрос:

– Многие пытались, да? – Его глаза впиваются в её лицо, словно он пытается прочитать что-то во взгляде, или там по губам, по движению ресниц, по хмурой морщинке между бровями.

Рая не отворачивается, не отводит глаза, наоборот – смотрит и смотрит, подаётся вперёд, стараясь быть максимально открытой.

– Даже об интервью хотели договориться. – Ей становится горько. – Как будто кому-то не пофигу на какую-то там Раю Август.

Егор трясёт головой. На его лице проступают удивление и несогласие – быстрые, стремительные реакции: вскинутая бровь, неверящая усмешка.

– Как им может быть пофиг? – Не выпуская стакан, он разводит руками. – Ты же главная звезда и главная юниорская надежда.

Восторженных комментаторов переслушал, что ли? Так для них все, выступающие под своим флагом, надежды и звёзды.

Горечь никуда не уходит.

– Скажешь тоже.

Пустой стакан летит в мусорку, разрушая их невидимую уютную сферу, и Рая чувствует, как по позвоночнику дрожью катится напряжение. Егор поднимается.

– Скажу. – Он переступает с ноги на ногу, неведомым образом умудряясь выглядеть растерянным и уверенным одновременно, а потом глубоко вздыхает, как будто на что-то решаясь. – И докажу. Пойдём покатаемся?

Примерно так вода попадает в уши после бассейна и ты стоишь, на одной ноге с полотенцем в руках, неуклюжая и нелепая, пытаясь вытряхнуть всё до капли, чтобы можно было дальше собираться домой.

– Что?

Он сгребает промасленную бумагу, и коробки из-под еды, и мятый пакет – и отправляет их следом за синим стаканом, а потом легко подхватывает свою объёмную сумку, и, в общем-то, не надо быть особенно умной, чтобы догадаться: в сумке – коньки.

Точно. Коньки.

Рая сглатывает.

– У меня нет коньков. – Правду сказать пока ещё не получается. Наверное, она просто сама ещё до конца не верит в то, что решилась сделать.

– Ну и что? – Он пожимает плечами. – Возьмём напрокат.

Можно отказаться, думает Рая.

Можно сказать, что брать коньки напрокат – это небезопасно, потому что ну какие в этом прокате коньки, будет чудом не сломать на них ноги и не свернуть себе шею.

Можно соврать, что она ненавидит кататься на общедоступных катках (это, на самом деле, неправда, потому что нельзя по-настоящему ненавидеть то, чего ты не пробовала).

Или можно сказать правду, что свои коньки она выбросила и никакое «напрокат» не поможет.

Но она не чувствует себя готовой для правды. И, глядя на Егора, ей почему-то хочется попробовать: попробовать покататься на общедоступном катке, среди весёлых детей и веселящихся взрослых, попробовать не сломать себе ноги и не свернуть себе шею.

– Ладно, – говорит она. – Давай покатаемся.

Перед тем, как отправиться на каток, Егор покупает ей горячий шоколад в смешном пупырчатом термостакане, и держит его, пока она выбирает себе коньки, проверяя их так тщательно, что работник начинает покашливать. Егор легонько толкает её локтем, давай мол, завязывай, и этот толчок совпадает с моментом, когда Рая делает выбор: вот эти.

Белые коньки с остро наточенными лезвиями и надёжными шнурками выглядят раскатанными и поношенными, но носили их самые разные ноги, так что никакой определённой формы принять они так и не смогли, и Рая надеется, что ей в них будет комфортно. Ну, или хотя бы не больно.

У неё в крови недоверие к любым ботинкам, которые она никогда прежде не надевала, потому что раскатывать новые коньки почти так же больно, как когда тебя предают и выбрасывают на обочину.

Она старается не думать об этом.

– Что, серьёзно? – спрашивает Егор, когда они наконец-то выходят на лёд. – Всё-таки всем отказала? Никаких интервью и никаких пробных прокатов?

Они делают полный круг: не держатся за руки, просто едут рядом. Не пара, а так. Два человека.

Два человека, которые никуда не торопятся (куда и зачем торопиться, если в руках у одного из вас самый вкусный напиток на свете) и беседуют в своё удовольствие. Два человека, один из которых определённо самый симпатичный на этом катке, а вторая…

А вторая усмехается:

– Нет. Правильнее будет не «отказала», а просто «никого не рассматривала». Какой в этом смысл?

Будь они на соревнованиях, времени на разговоры им не хватило бы, даже выступай они в паре. Шагнули от бортика – и бросились раскатываться, набирать скорость, демонстрировать свою уверенность и непобедимость, молча, собранно, без сантиментов. Будь они на соревнованиях, у них было бы только тридцать секунд между тем, как диктор объявит их имена, и тем, как нужно будет начать.

Будь они на соревнованиях, Егор не обогнал бы её, и не развернулся бы к ней лицом, а ко всему остальному миру спиной, и не сказал бы возмущённо:

– Только не говори, что решила заканчивать.

Можно даже ничего не отвечать, просто кивнуть. Только не хочется. Хочется рассказать ему о коньках, выброшенных в мусорный бак, но сейчас то, что задумывалось как решительный шаг, кажется удивительно глупым, и Рая говорит о другом:

– Мир не особенно много потеряет, если я перестану кататься…

Егор шумно выдыхает и от возмущения едва не врезается в воркующую влюблённую парочку, слишком занятую друг другом, чтобы замечать кого-то ещё.

– Мир дофига потеряет! – Возмущённый, он берёт её за руку. – Иди сюда.

Это оказывается удивительно легко.

Развернувшись на зубцах, Рая вжимается спиной в его грудь. Её затылок устраивается под его подбородком: дыхание Егора колышет волосы у неё на макушке.

– Ты, блин, лучшая партнёрша из всех юниорок. – Они успевают снова оказаться лицом к лицу прежде, чем он продолжит: – И половине взрослых дашь фору.

Когда Раю хвалят, ей хочется провалиться под землю. Не то чтобы её слишком часто хвалили. Во всяком случае, с тех пор, как они с братом превратились в одну спортивную единицу.

Старайся лучше. Старайся больше. Тебе нужно работать над скольжением. Поддержки далеки до совершенства. Хорошо, что я приучила тебя к правильному питанию – по крайней мере, не придётся переживать за фигуру. Могло, конечно, быть и лучше, но против природы не попрёшь, что получилось, то получилось.

Такому бриллианту, как Олег, нужна соответствующая оправа. Будешь оправой, это тоже хорошая роль.

Молчи. Не отсвечивай.

У всех бывают сложности. Терпи. Ты должна быть мудрой. Ты была недостаточно мудрой. Терпи лучше. Старайся сильнее.

Если тебе не больно, значит, ты плохо старалась.

Работай над скольжением. Улыбайся. Улыбайся. Партнёрша должна быть яркой, но ты недостаточно яркая, поэтому ставить будем на Олега. Да, третий сезон подряд. Нет, не под ту музыку, которую ты приносила.

Неплохо получилось, конечно, но могло быть и лучше.

Могло быть и лучше.

Обладай она чемпионским характером, её бы ничто из этого не задевало. Обладай она чемпионским характером, она бы ответила Егору, что дать фору всего лишь половине выступающих по сеньорам партнёрш – это мелочь, пшик, ничего. Если не можешь быть лучше всех, то не стоит и начинать.

Олег был лучше всех. Она была к нему приложением.

Какая разница, кто будет обрамлять бриллиант, она или Злата.

Обладай она чемпионским характером, она сама была бы бриллиантом.

Рая молчит.

Рая молчит, только едет, молча следуя за Егором, и в вальсовой позиции (стакан приходится пристроить ему на плечо) они несколько раз неловко стукаются коленками. Её это заставляет нахмуриться, его – рассмеяться.

– Твой брат, – говорит он сквозь смех, который всё же самую малость кажется нервным, – полный придурок и просрал всё на свете. Когда он приползёт проситься обратно, а он приползёт, пожалуйста, не сдавайся с первого раза. И со второго.

Лучше всего вообще не сдавайся, говорят его глаза. Тёплые, карие, отчаянные и безнадёжные.

– Мне говорили, что из меня выйдет отличная одиночница.

– А ты встала с братом, – его голос звучит мягко, но всё равно с неуловимым оттенком не осуждения, но «сглупила ты, Рая, а брат твой того однозначно не стоил».

Сейчас она, конечно, и сама понимает: не стоил, но ничего уже не изменишь.

Или, сказать по правде, она бы и не стала менять.

Осознание настолько внезапное, что она просто не может не сказать о нём вслух:

– Я не жалею, – говорит она, и сама поражается тому, как уверенно это звучит.

Егор кивает, мгновенно становясь серьёзным.

– Если честно, я тоже.

Градус серьёзности снижает их неуклюжесть: запутавшись в собственных ногах, они теряют равновесие, и Рае за считанные доли секунды приходится принимать чертовски сложное решение, а именно, что спасать – себя или драгоценный стакан с шоколадом?

Пожалуй, принимать пищу на катке, как и в кровати, плохая идея.

Она думает об этом, когда понимает, что с равновесием всё снова в порядке и никаких решений принимать не нужно, все и без того спасены. Выровнявшись сам, Егор ловит её так, как будто занимался подстраховкой всю жизнь и чуточку больше.

– Ох, – только и может сказать Рая, а потом они начинают смеяться. Звонко, заливисто, вместе.

Как маленькие, они не думают ни о чём, просто стоят друг напротив друга и заливаются хохотом. От стакана в левой руке Раи веет теплом, но ещё больше тепла исходит от ладони Егора, сжимающей её правую руку.

Он держит её за руку совсем не так, как Олег.

Олег всегда накрывал своей ладонью, держал сверху, и тогда это казалось проявлением заботы и силы, а теперь кажется эгоизмом и подавлением. Егор держит её руку ненавязчиво, снизу, поддерживая и помогая, а вовсе не пытаясь показать, кто здесь главный. И – не отпускает, не отпускает, не отпускает.

– Слушай, – говорит он с улыбкой, когда они наконец успокаиваются, – я ведь серьёзно. Даже не смей думать, что ты плохая фигуристка или плохая партнёрша. Это тебе я говорю, а я несколько лет был твоим прямым конкурентом.

В эти секунды он выглядит совсем другим человеком, не тем, кто садился рядом с ней на лавку меньше часа назад. Как будто, убеждая Раю в её исключительности, он в чём-то убеждается сам, как будто в нём что-то меняется, расцветает, тянется к солнцу.

Рая качает головой, протягивая ему горячий шоколад.

– Спасибо, – с трудом говорит она, – но до совершенства мне всё-таки далеко.

Он делает щедрый глоток (выступающий кадык поднимается и опускается), а потом облизывает губы, и от его ладони становится ещё горячее.

– Совершенство – приманка, придуманная исключительно для того, чтобы мы куда-то стремились.

– Скажи ещё, его не существует.

– Скажу, что оно недостижимо, и это разные вещи.

Мимо них проезжает щебечущая стайка детей – явно из тех, кто недавно начал заниматься фигурным катанием, мельтешат разноцветными толстовками подростки, медленно проезжают задумчивые девчонки и парни в наушниках.

Рая чувствует всё, что происходит вокруг, но вместе с тем ощущает себя в безопасности.

Именно поэтому она наконец-то решается.

– Когда я сказала тебе, что у меня нет коньков, я не имела в виду, что у меня нет их с собой.

Егор опускает голову, наклоняясь к ней и вопросительно приподнимая левую бровь.

– Хочешь сказать…

Он может предположить что угодно – от продажи коньков до полного уничтожения их с помощью пилы, молотка, ножниц (бесполезно, наверное), да хоть мясорубки, и где-то между этими вариантами, возможно, притаится и правда, но Рая не хочет ждать, пока Егор угадает.

Шумно выдохнув, она говорит:

– Сегодня днём я выбросила их в мусорный бак во дворе.

Егор смотрит на неё, по-птичьи склонив голову на бок.

– Когда приезжает мусоровоз?

Рая замирает, выбитая из колеи странным вопросом. Но ответ она знает.

– Примерно в пять утра, каждый день.

Ещё бы она не знала, если окна комнаты, которую выделил ей Валерка, выходят прямо на мусорные баки. Тот ещё вид, но и его можно было бы пережить, ведь она, в конце концов, не сказочная принцесса, у которой из всех дел – только сидеть у окна и любоваться пейзажем (читай: выглядывать принца), а вот с шумом, скрежетом и рёвом моторов примириться гораздо сложнее.

Валерка обещает, что рано или поздно она привыкнет, но пока что Рая просыпается каждый раз, когда под окнами начинают опорожнять баки.

– Отлично! – Егор разворачивается и тянет её за собой, к выходу со льда.

– Отлично?

– Конечно, отлично. До пяти утра полным-полно времени, а значит, мы успеем спасти твои коньки. Если, конечно, до нас их не успеет спасти кто-то другой.

Устоять перед его напором невозможно. Сопротивляться его напору не хочется. Чего Рае по-настоящему хочется – так это поверить Егору, когда он, уже на выходе из торгового центра, поворачивается к ней и говорит:

– Коньки не виноваты в том, что произошло. И ты тоже не виновата.

Тусклое весеннее солнце мягко прикасается к его волосам, и Рая отводит глаза.

6. Варвара

Говорят, взрослому человеку достаточно трёх минут, чтобы понять, что он влюбился. Варваре хватает трёх мероприятий, на которые зовёт её Оскар.

Первое из них – совершенно безумный перфоманс с театральными актёрами, джазовыми музыкантами и публикой, одна часть которая одета так, будто они пришли на вручение Золотого Глобуса, а другая – в спортзал или выбросить мусор.

Между книжных стеллажей, шумных компаний и искрящихся бокалов шампанского Оскар встречает её с шальными сияющими глазами.

– Вчера я встречался с новыми партнёрами. Это библиотека.

– Рада за тебя, – отвечает она. От неожиданности звучит, как будто ей наплевать.

Он только отмахивается, слишком увлечённый, чтобы обратить на это внимания:

– Огромная библиотека, а в библиотеке – словарь русских фамилий, а в словаре русских фамилий… – Он делает паузу, будто предлагая ей самой догадаться.

– Иголка?

У Варвары отвратительное настроение, она пришла сюда после напряжённого рабочего дня, тяжёлого интервью с неразговорчивым собеседником, очередной рекламной статьи на самую неинтересную тему на свете (время от времени она подрабатывает, сочиняя то о навесных потолках, то о гиппоаллергенных одеялах из козьего пуха) и совсем не настроена играть в угадайку.

Честно говоря, она вообще ни на что не настроена. Варваре хочется разве что добраться до дома (желательно – просто телепортироваться туда, чтобы обойтись без лишних усилий), принять душ и рухнуть лицом в подушку, а потом спать, спать, спать без остановки тысячу лет. Или лучше две тысячи.

Если бы она родилась медведем, то у неё была бы целая зима, чтобы поспать. Три месяца, даже больше. Каждый год. Разве не замечательно?

Медведей никто не трогает – просто боятся. Медведям не пишут в социальных сетях с предложением заглянуть на неинтересную им вечеринку, и медведи, тем более, не соглашаются. Медведям плевать на симпатичных организаторов и на все эти «огромная библиотека, а в библиотеке – словарь, а в словаре…» тоже плевать.

– Иголка? – Оскар на миг застывает, не понимая, в чём дело, а потом широко усмехается. – Нет. Никаких Кощеев Бессмертных.

Надо же. Понял шутку.

Улыбка у него совершенно невероятная, и против воли, Варвара подаётся вперёд. В последний момент она спохватывается и успевает, прищурившись, придать своему лицу подчёркнуто скучающее выражение.

– Ну, если в словаре русских фамилий нет утки, а в утке – зайца, а в зайце – ларца, а в ларце – яйца, а в яйце – иголки, то что тогда?

Она даже головой встряхивает, мол, парниша, чего ты мне паришь?

Получается далеко не так естественно, как обычно в таких ситуациях. Или, может быть, наоборот, слишком естественно, и кто-то другой мог бы трактовать её слова как нежелание разговаривать, но Оскара, видимо, не волнует, что между ним и подушкой она выбрала бы подушку.

Наверное.

– Твоя фамилия, разумеется, – говорит он как о чём-то очевидном или даже очевиднейшем. – Их обычно присваивали священникам, от слова «левит», которое «священник» и означает.

На этот раз Варвара встряхивает головой намного заметнее, почти агрессивно.

– Нет, религия – это не ко мне.

Оскар смотрит на неё долго, оценивающе.

– Я почему-то даже не сомневался.

В общем-то, они оба не похожи на религиозных людей, хотя, конечно, судить книгу по обложке, а человека по внешности – та ещё глупость.

Оскар, кстати, выглядит так, будто пытался соблюсти баланс между вручением Золотого Глобуса и прогулки до мусоропровода: потёртые конверсы (для которых, честно говоря, ещё слишком холодно), чёрные джинсы с дырками на коленях, безбашенно – до самой груди – расстёгнутая рубашка, такая белая, что больно глазам (а из выреза выглядывают контуры очередной татуировки, но Варвара старается туда не смотреть), и поверх неё – абсолютно безумный пиджак, каждый квадратный миллиметр которого усыпан золотыми пайетками.

Вообще-то, золотые пайетки – это её, Варвары, личная слабость. Равно как и блёстки всех цветов радуги: этого добра у неё навалом, можно найти где угодно – от вполне предсказуемой полки на тумбочке (там она их хранит) до косметички (где она хранит их собратьев, предназначенных для макияжа), от линолеума и кафеля, куда они просыпаются, до одежды и содержимого холодильника.

Да, всё обстоит именно так: если ты любишь блёстки, то в конечном итоге они оказываются повсюду. Даже в еде. Отделаться от них невозможно.

Интересно, думает Варвара, а Оскар – тоже человек-блёстка, который после своего появления оказывается повсюду и отделаться от мыслей о нём невозможно?

Ей вообще сложно отделываться от мыслей, а каждое случайное знакомство внутри головы за считанные минуты может обрасти придуманными подробностями, превратившись в захватывающую историю со счастливым или – в зависимости от настроения, – совсем не счастливым концом. Ничего не поделаешь, буйная фантазия появилась на свет чуть раньше Варвары и с тех пор так и держит её за руку, расцвечивая самые серые будни самыми яркими красками.

Только Оскара, кажется, не нужно раскрашивать. Он и сам очень яркий.

Когда она второй раз получает от него приглашение, это оказывается тот самый ресторанный день, о котором они беседовали.

– Посмотришь своими глазами, – говорит он по телефону, и Янка, слышащая весь их разговор, потом отмечает, что голос у Варвары, когда она ему отвечает, кажется чертовски холодным, а вот щёки, напротив, полыхают огнём.

На ресторанном дне золотого пиджака нет, но Варвара блистает за них обоих: её ключицы покрыты розовыми блёстками (да, это глупо, да, это больше подходит для фотосессий, а не для жизни, и нет, она совершенно точно не может отказаться от того, чтобы хотя бы пару раз в неделю разгуливать именно так), а свитер с широким вырезом то и дело сползает с плеча, и джинсы на ней то ли бессознательно, то ли специально, в подражение Оскару, драные, но вот сам Оскар выглядит практически скучно.

Ну, то есть, нет, это кто угодно выглядел бы скучно в синих джинсах и коричневом джемпере, а Оскар – всё-таки нет, и Варваре хочется наступить самой себе на ногу (или дать самой себе локтём в бок), когда она понимает, что слишком часто думает именно так. Кто угодно – нет. Оскар – да.

Или, если угодно, ДА.

Он настигает её у витрины с китайской едой, совершенно целенаправленно (Варвара спиной ощущает его взгляд уже не меньше минуты). Он настигает её у витрины с китайской едой, где она, пытаясь быть задумчивой и спокойной, выбирает себе коробочку на ужин: курица или свинина, рис или гречневая лапша…

– Цыплёнок в устричном соусе, – говорит Оскар вместо приветствия ей прямо в ухо, так близко, что сдувает дыханием волосы. – Рекомендую.

– Шпинатная лапша с грибами и копчёной говядиной, – заказывает Варвара.

Оскар смеётся.

– А мне всё-таки цыплёнка, пожалуйста.

Он платит за них двоих – со скидкой организатора, хотя Варвара и успевает достать кошелёк. Обычно она предпочитает платить за себя самостоятельно: чтобы, во-первых, не чувствовать себя никому обязанной, и чтобы, во-вторых, никто не считал её таковой, и часто её самостоятельность встречает почти агрессивный протест.

То ли боясь потерять в собственных глазах своё же достоинство, то ли желая внушить ей уважение или, быть может, из вечной (ущербной) логики «я заплатил, и теперь ты должна…», парни отчаянно настаивают на своём праве расплачиваться. Варвара не настолько принципиальна, чтобы вести долгие споры и возражать, и достаточно уверена в себе, чтобы не чувствовать потом никакого «должна».

Сейчас, впрочем, всё происходит иначе. Никаких споров, никакой бравады, Оскар просто качает головой, глядя на её кошелёк, и одними губами шепчет «не надо», а потом протягивает кассиру свой организаторский бейджик вместе с банковской картой.

Варвара пожимает плечами.

– Итак… – Оскар приваливается плечом к огромной колонне, у которой они решают расправиться с содержимым коробочек. Варвара молча ждёт, когда он закончит возиться со своей (и выдерживать театральную паузу). – Как насчёт Варвары Икскуль фон Гильденбандт?

– Кого?

Хорошо, что она успевает только запустить палочки в коробку, а не поднести их ко рту, потому что в противном случае «шпинатная лапша с грибами и копчёной говядиной» оказалась бы на полу. И было бы стыдно.

Явно наслаждаясь её растерянностью и удивлением, Оскар берёт ещё одну паузу, и Варвара вздыхает.

– Варвара Икскуль фон Гильденьбандт, – наконец говорит он тоном завзятого лектора. – Героиня знаменитого портрета работы Репина, всю жизнь посвятившая благотворительности и даже работавшая сестрой милосердия, а в 70 лет ушедшая из страны по льду Финского Залива. Пешком.

– Нет, – Варвара качает головой, движение скоро станет привычным. – Определённо нет.

Лапша, кстати, оказывается невероятно вкусной.

– Определённо?

– Ну, – она на секунду задумывается, – я никогда не ходила по льду Финского Залива пешком, – ударение на последнее слово, чтобы передразнить, – да и портретов моих не рисовали. Не то что сам Репин не рисовал, а вообще…

– Очень зря, – пожимает плечами Оскар, забрасывая в рот аппетитный кусочек цыплёнка, и у Варвары перехватывает дыхание от того, с какой лёгкостью он это говорит, и от того, как неожиданно приятно ей это услышать.

Сменить тему. Не реагировать. Не краснеть.

Её вьющиеся, спутанные волосы собраны в нелепый полухвостик-полупучок (потому что на полноценный пучок их длины не хватает), а отросшие корни такие отросшие, что это уже даже не корни, а стиль – и все вокруг могут смело начинать сомневаться, блондинкой её называть или всё же брюнеткой, и надевает она чаще всего то, до чего первым дотянется, а ещё до двадцати трёх лет понятия не имела о существовании консилера (а до двадцати пяти – им не пользовалась), так что, может, и к лучшему, что никакие художники её не рисуют.

Не краснеть. Не реагировать. Сменить тему.

– Насчёт милосердия и благотворительности – хорошая идея, конечно, – говорит она после паузы, такой же театральной, как предыдущая Оскара.

Он смотрит на неё долго, заинтересованно.

– Да?

Варвара кивает.

– Да. Было бы здорово, например, разбогатеть и завести приют для бездомных животных.

Тёмные глаза из весёлых, дразнящих, искрящихся неожиданно становятся очень серьёзными.

– Помогать можно и не дожидаясь, пока разбогатеешь.

– Да, но большие деньги дают больше возможностей. – Обычно она не говорит об этом, не хочет, чтобы приняли за хвастовство или попытку показаться лучше, чем есть, но, в конце концов, почему бы и нет. – С каждой зарплаты отчисляю в зоозащитное общество, они подбирают, лечат и пристраивают бездомных. Получала бы больше, перечисляла бы больше.

На этот раз Оскар улыбается по-другому – не ярко и сногсшибательно, а как-то особенно светло и тепло. Дыхание от этой улыбки не перехватывает, но сердце, конечно, всё равно начинает биться быстрее.

– Небольшая помощь – это тоже помощь, да и вообще в таком деле не существует понятия «небольшая». У таких обществ, я думаю, каждая копейка на счету. – Дождавшись её кивка, он продолжает: – Даже если ты сама считаешь, что делаешь мало, для животных и их защитников лучше твоё «мало», чем ничего.

Иногда, думает Варвара, бывают ситуации, когда ничего намного лучше, чем мало, вот только к бездомным животным они не относятся. А к высоким тёмноглазым парням с крутыми татуировками – очень даже.

Лучше ничего, чем мало, вот в чём она пытается себя убедить. Додумать и домыслить можно, конечно же, всякое, но это только внутри головы любая история быстро и легко обрастает самыми красочными подробностями, а в жизни всё намного сложнее.

В жизни Варвара и сама, наверное, не хочет никаких подробностей и никаких продолжений, пусть ей и нравится стоять здесь, привалившись к колонне, накручивая зелёную лапшу на деревянные палочки и чувствуя на языке древесный привкус грибов, смешанный с дымным вкусом говядины. Да, ей нравится стоять здесь, гадая, сколько татуировок у Оскара под одеждой, и пожимая плечами в ответ на его неожиданные вопросы, и не зная, что на них отвечать, и думая, что, будь Оскар художником, он нарисовал бы её портрет – а она согласилась бы позировать даже посреди вот этого зала.

Да, ей действительно нравится, но есть одно «но», которого достаточно, чтобы держаться подальше: Варваре совсем не хочется боли.

Ей, в общем-то, и напрягаться-то лишний раз не особенно хочется.

Узнавать кого-то, рассказывать что-то о себе, всё это кажется фальшивым и ненастоящим. Лицемерным. Бессмысленным. Одни и те же ответы на одни и те же вопросы, по кругу, до бесконечности. Что ты любишь делать в свободное время? Какие книги ты читаешь? На каком фильме ты последний раз была в кино? Серьёзно? Я тоже! Кинолента, поставленная на повтор, знакомая настолько, что каждую реплику героев ты проговариваешь за секунду до них: с абсолютной точностью, с идеальным попаданием в интонацию.

Сбежать, вот чего ей сейчас хочется, и даже еда в коробочке теряет свою привлекательность.

Шум и гомон наваливаются на Варвару со всех сторон: яркий искусственный свет, суетливые люди, пришедшие сюда попробовать всё и сразу, громкая музыка и где-то в отдалении – голос ведущего, призывающего поучаствовать в конкурсе.

– Она, кстати, была баронессой, – говорит Оскар, вырывая её из размышлений и паники, – ну, эта твоя тёзка, Варвара фон что-то сложное.

– Слушай, это начинает утомлять, – устало говорит Варвара. Ей почти не стыдно за резкость, хотя она и знает, что в такие моменты и с такими интонациями выглядит чертовски серьёзной.

Может быть, даже слишком серьёзной, потому что обычно собеседники под таким напором сдают назад и принимаются извиняться.

Но Оскара так просто не напугаешь. Любого другого – да, Оскара – нет.

– Что именно? – он поднимает брови, и на лбу у него собирается пара морщинок.

Варваре всегда казалось, что одним из столпов мужской привлекательности должно быть умение поднимать бровь. Одну. У Оскара с этим проблемы – поднимаются всегда сразу обе, но ему это даже идёт.

Ему, если спрашивать у Варвары, идёт решительно всё.

И это – ещё одна причина, почему ей хочется убежать. Ещё одна причина, по которой она злится.

– Ты постоянно шутишь насчёт моего имени, и это бесит, – за такой тон совершенно точно должно быть стыдно, но… Она чувствует себя загнанной в угол. И защищается. Только и всего.

Оскар разводит руками: коробочка в одну сторону, палочки – в другую.

– Извини. – Он усмехается. – Обычно все шутки достаются моему имени, так что сейчас я, если так можно сказать, отыгрываюсь за долгие годы…

Ей нужны доспехи от его голоса, от его улыбки, от его манеры говорить и смотреть, от его широких бровей, от всего.

Не желая ничего слышать, Варвара перебивает:

– Вот именно. Твоё имя тоже странное, но, заметь, я ни разу про него не шутила.

– Это, Варвара, и делает тебя такой замечательной.

Мизерикордия, кинжал милосердия, такое оружие было у рыцарей. Длинный и узкий клинок, нож, способный проникать в щели между доспехами, точнее, в одну самую главную щель – на шее, чтобы перерезать артерию. Добить. Не издеваться.

Мизерикордия, и на французском «мизерикорд» – это пощада, но есть ведь ещё английское слово «мизери», то есть – «страдание», и оно, чёрт возьми, подходит намного больше.

Снаружи Варвара слабо улыбается, изнутри – по ней разбегаются трещины. Кинжал милосердия безошибочно находит единственно верное место, треугольное лезвие аккуратно проскальзывает между доспехами, Оскар вскрывает их как улиточный панцирь. Он что-то говорит, но Варвара ничего не слышит.

Любой другой – нет. Оскар – Да.

Остаток вечера и ещё несколько дней Варвара ощущает себя абсолютно безумной, потрясающе счастливой и совершенно особенной. Варвара ощущает себя особенной ровно до третьего мероприятия, где становится ясно: рядом с Оскаром все ощущают себя особенными, так он общается с каждым.

Третье мероприятие – квартирник его друзей, и посреди огромной и одновременно тесной комнаты, где все за исключением Варвары друг с другом знакомы, она чувствует себя разбитой, неуместной и откровенно чужой.

Варвара сидит, вжимаясь в потёртое неудобное кресло: коленки подтянуты к груди, в руках – бокал рома с колой (потому что даже когда ты чувствуешь себя несчастной, точнее, особенно когда ты чувствуешь себя несчастной, ничего лучше рома с колой ещё не придумали), в голове – желание отсюда сбежать.

Рядом с Оскаром ей постоянно хочется «отсюда сбежать», и неважно, какое оно в данный момент, это «отсюда».

Коктейли бывают многослойными, думает Варвара, и тогда в них чётко видно границу между алкоголем и не-алкоголем. А ещё коктейли бывают другими, вот как ромкола в её стакане, попробуй разбери, где там газировка, а где благородный напиток (и можно ли называть благородным напиток, который ассоциируется только с пиратами?). Так и с чувствами: иногда ты можешь провести чёткую грань, но иногда – понятия не имеешь, где заканчивается влечение и начинается страх.

Её тянет к Оскару, и не заметить это можно только… нельзя не заметить. Её тянет к Оскару, но стоит ему оказаться рядом, в ней начинает истошно вопить предупреждающая сирена: ей страшно.

Оскар стоит позади её кресла, одним этим фактом запуская мурашки по шее, и, кажется, самое время цитировать фразу, успевшую разлететься по всем пабликам, сообществам и чёрт знает чему ещё: если вы боитесь к кому-нибудь привязаться, то – сюрприз! – уже поздно бояться.

Он прикасается к её волосам – сначала легко, почти невесомо, а потом пропускает их между пальцев, мимоходом касаясь шеи. Если прикоснуться ещё и ещё, пробежать касаниями вниз, обвести седьмой позвонок, то Варвара выгнется по-кошачьи и, может быть, начнёт по-кошачьи мурлыкать. Если он прикоснётся ещё и ещё, и пробежит касаниями вниз, обведёт седьмой позвонок, то Варвара, наверное, просто умрёт. Или – сорвётся с места и наконец-то сбежит.

Она не сбегает. Он ничего такого не делает. Просто играет с её волосами, и они, наверное, слишком мало знакомы, чтобы ей было так невыносимо понимать: ничего ничего не значит. Совсем. Оскар обнимает каждого, кто сегодня приходит, хлопает по плечам, ловит за локти, держит за руки. Он улыбается каждому, и что-то шутит, и всех одаряет вниманием – а все купаются в этом внимании и просят немного ещё.

Варвара не хочет просить.

Варвара пьёт стакан за стаканом, надеясь на то, что если выпить достаточно много рома, превратишься в пирата. Отрастить деревянную ногу, посадить на плечо попугая и уйти в океан, где нет никаких Оскаров, а самая главная проблема – это то, что тебе наплевать на проблемы. Звучит даже лучше чем быть медведем и каждую зиму спать по несколько месяцев.

Какой-то парень присаживается к ней на подлокотник, когда Оскар наконец-то заканчивает свою медленную пытку и уходит – вытащить откуда-то гитару и присоединиться к тем, кто играет.

– Что делаешь? – спрашивает парень, и это тупой вопрос, но какая разница, когда в ней столько рома.

– Хочу стать пиратом, – честно отвечает Варвара, и парень хохочет, глядя на неё с восхищением.

Оскар играет – громким боем и замысловатыми переборами, то и дело вскидывая лицо к потолку, такой открытый и такой отсутствующий одновременно. Кто-то рядом с ним стучит по собственной коленке вместо барабана – пока ему не приносят с кухни пластиковую миску, стучи, мол, по ней. Музыка оживает и разрастается.

Оскар играет как в последний раз, а она до этой минуты и не знала, что он занимается музыкой. Пальцы у него, конечно, музыкальные – красивые, длинные, но, глядя на них, она думает не о гитаре.

Оскар играет, глядя то в потолок, то на стену, будто бы там написаны только ему ведомые и видимые секреты и тайны.

Оскар играет, глядя куда угодно, но только неё, так что и ей, наверное, можно на него не смотреть. Но раз уж она пришла…

Полчаса и два стакана спустя Варвара становится на этой вечеринке абсолютно своей. Познакомиться со всеми, правда, не получается: сложно знакомиться, когда имена вылетают из головы сразу же, как только отзвучит последняя буква, но оно и не нужно. Варвара смеётся над чужими шутками, чужие смеются над шутками Варвары, все вместе они подпевают тем, кто «на сцене», а ещё – бесконечно фотографируются, и в ней живёт непонятная надежда ни завтра, ни когда-либо после не обнаружить в сети эти фотки.

И ещё они танцуют. Конечно, танцуют.

Безумие, но когда музыканты останавливаются, чтобы отдохнуть (или выпить), кто-то подрубает телефон к огромным колонкам – и остаётся только пожалеть всех соседей.

Честно говоря, Варвара не помнит, когда последний раз танцевала или была в клубе (потому что максимум её развлечений – писать язвительные письма клиентам, маскируя под вежливостью своё «как же вы мне надоели»), но музыка не то чтобы вьётся вокруг, а разливается вместе с кровью и алкоголем по венам. Нет ничего проще и естественней, чем танцевать вместе со всеми, и улыбаться в никуда, и, самое главное, не открывать глаза, не открывать глаза.

Откроешь глаза – и увидишь Оскара рядом с кем-то. Его обнимают, хлопают по плечам, ловят за локти, держат за руки… Ему заглядывают в лицо, предлагают выпивку, что-то кричат на ухо.

С закрытыми глазами она видит всё то же самое, и вздрагивает, когда к её руке прикасаются холодные пальцы. Оскар обнимает её – спокойно и просто, точно так же, как обнимает других, но Варвара совсем не уверена, что другие, точно так же, как она, мечтают сократить оставшиеся миллиметры и вжаться в него расплавленной кожей.

Затылком она едва достаёт до его подбородка. Идеально, на самом-то деле, идеально и очень удобно: его руки ложатся ей на плечи, она обнимает его, цепляясь за пояс, и пол у них под ногами шатается, как палуба пиратского корабля. Варвара почти слышит шёпот волн и крики чаек, почти видит, как случайно встреченные корабли в ужасе пытаются уйти от их флага, почти ничего не боится.

Оскар отстраняется, придерживая её за плечи, и что-то говорит, но Варвара не слышит. На шее и на вороте футболки у него – россыпь сверкающих блёсток, и Варвара смотрит на них, закусив губу, изо всех сил надеясь, что эти блёстки – её.

Золотом поверх чёрной ткани, они кажутся настоящей Вселенной.

Варвара поднимает руку, чтобы прикоснуться к ним, прижать каждую пальцем, но Оскар перехватывает её за запястье.

Окончательно отодвинувшись, он указывает головой в сторону кухни.

– Поговорим? – спрашивает он, и на этот раз у Варвары получается прочитать по губам.

Сложно ненавидеть что-то сильнее, чем она ненавидит серьёзные разговоры, но пиратки должны быть бесстрашными, правильно?

Бесстрашия хватает только на то, чтоб кивнуть и двинуться следом, когда Оскар, не отпуская её руки, делает первый шаг мимо танцующих.

7. Рая

Никаких коньков они, конечно же, не находят.

В мусорном баке пусто. Ну, то есть, вовсе не пусто – в нём полным-полно набитых мешков – чёрных, специально предназначенных для отходов, и белых, из супермаркетов, и даже жёлтых, и красных. Так что да, разноцветные мешки в мусорном баке есть, а вот её жёлтой сумки, похожей на объёмный треугольник со скруглёнными уголками и длинной лямкой, нет.

На всякий случай, они заглядывают в оба соседних бачка, но и там ничего не находят.

Когда Рая в растерянности поднимает взгляд вверх, чтобы на третьем этаже отыскать Валеркины окна, она замечает его самого. С сигаретой в зубах, но зато без майки, он стоит на балконе и ухмыляется.

– Что потеряли? – кричит он, заметив её взгляд, и прежде, чем Рая успевает справиться с внезапно подступившим чувством стыда и ответить, добавляет: – Не коньки твои случаем?

Егор удивлённо переводит взгляд с Раи на балкон и обратно.

– Ты живёшь с Соловьёвым?

Да, и его хлебом не корми, дай покурить на балконе раздетым.

– Долгая история, – бросает она через плечо и во весь голос кричит: – А что, если их?

Валерка наклоняется, опираясь на перила, и вместе со стыдом за собственный поступок и надеждой на то, то сумка с коньками сейчас у него в Рае просыпается ещё и любопытство: неужели ему не холодно?

Она замерзает даже в пальто.

– Ну, если вы ищете коньки, то я могу подсказать, где их найти. – Он делает последнюю затяжку, а потом щелчком отправляет окурок в полёт. – Или даже вернуть их. Но тогда тебе придётся готовить на нас обоих… Неделю. И сходишь со мной по магазинам, поможешь выбрать куртку. И мусор будешь выбрасывать. Хотя нет, с мусором тебе доверять, похоже, нельзя.

Рая закатывает глаза. Валерку она обожает и ненавидит одновременно, хотя обожает, конечно же, больше.

К стыду, надежде и любопытству присоединяется облегчение: да, коньки у него (пусть и непонятно, почему ей это так важно, если ещё четыре часа назад она собиралась заканчивать, или даже была уверена, что закончила).

Чувствуя себя почти замечательно, Рая протягивает руку и хватает Егора за рукав. Яркая ткань его свободной куртки оказывается скользкой под пальцами.

– Пойдём, – говорит она. – Заберём у Валерки коньки, выпьем чаю.

Егор не спорит и не сопротивляется (с чего бы?), вообще соглашается довольно охотно, и на третий этаж они, конечно, взлетают без лифта. Это, наверное, к лучшему, потому что стоять в тесном лифте рядом с ним Рая бы, наверное, застеснялась. Есть в нём что-то такое, что заставляет кровь приливать к щекам, пусть прежде ни на одном совместном соревновании она этого и не замечала.

Прежде, на их совместных соревнованиях они толком и не общались. Так, только «привет» или «пока», максимум – общие фразы о погоде и состоянии льда, ну и, конечно, поздравительные объятия на пьедестале: в этом году на национальном юниорском первенстве Егор и Злата стали вторыми, в прошлом году были третьими, волей-неволей приходилось пожимать руки и обниматься.

Интересно, а глаза во время этих поздравлений у Олега и Златы блестели? Можно было уже тогда, по их взглядам, улыбкам, прикосновениям догадаться о том, как всё будет?

Если бы только она, Рая, была немного умнее, или немного проницательнее, или хотя бы иногда выходила за пределы своего мирка (выдуманного, теперь очевидно), где у них с Олегом было идеальное взаимопонимание и идеальное же взаимодействие. Теперь выдуманный мирок разрушен, и взаимодействия нет никакого, а взаимопонимание… оно вообще было?

Валерка открывает им двери и грациозно сдвигается в сторону, давая пройти. Он уже успел натянуть футболку, белая, с каким-то замысловатым рисунком, тонкий трикотаж выделяет рельефные руки, а треугольный вырез открывает ключицы.

Ключицы у Валерки покрыты веснушками. Как и высокие скулы.

– Привет, Веснушка, – недолго думая говорит ему Рая.

Он только вздёргивает бровь, дружески обнимая её, и тут же протягивает руку Егору. Довольно неловкая скульптурная композиция прямо посреди узкого коридора, благо, существование её длится недолго: уже через несколько секунд, избавившись от верхней одежды и обуви, они проходят на кухню.

Кухня у Валерки совсем не такая, какая была у них дома. Никаких барных стоек, никакого тёмного дерева и строгих контрастов. Хорошая посуда, да, много хорошей посуды – от квадратных тарелок черного стекла до силиконовых кисточек для выпечки, или кастрюль со встроенным дуршлагом, чтобы было удобно доставать макароны (Рая знает, как ими пользоваться, но не знает, как их правильно называть). Если порыться по шкафам, можно найти всё, что угодно, от плоских корейских палочек до йогуртницы, но с внешним видом здесь просто беда. Допотопный гарнитур, и серые обои в цветочек, безумные яркие шторы, которые, кажется, никто никогда не стирал, и стол, накрытый клеёнкой, а вместо стульев – три потёртые табуретки.

Ну, по крайней мере, их три. Как раз сколько нужно.

Подвернув ногу под себя, Рая устраивается на одной из них. Помогать Валерке не стоит, он любит хозяйничать, да и дом это всё же его, поэтому она кивает Егору на соседнюю табуретку, а сама поднимает руки, чтобы распустить растрепавшийся пучок и заплести вместо него гладкую косу. В голове крутится какая-то мелодия – из тех, что играли на катке торгового центра, когда они с Егором там были, и совершенно бездумно Рая принимается напевать.

Буквально через строчку Егор подхватывает её пение, а ещё через строчку она вспоминает, что вообще-то никогда не поёт при чужих.

Переодеваться в общей раздевалке? Подтягивать колготки у всех на виду? Идти в мужской туалет, когда до выхода на лёд остаются считанные минуты, а женский, как всегда переполнен? Легко.

Поправить, в конце концов, съехавший с ягодицы купальник, уже на льду, перед трибунами и телекамерами? Ничего сложного.

Петь, когда кто-то может это услышать? Нет, ни за что.

Стушевавшись, Рая комкает песню, но вряд ли кто-то это замечает, ведь Валерка наконец-то ставит закипевший чайник на стол. Ей достаётся кружка, которую она уже начинает воспринимать как свою – большая, на пол-литра, с округлыми боками и картинками из какого-то комикса, Егору Валерка выделяет квадратную, чёрную.

Рисуется.

– Ну, – говорит Валерка, ставя на стол корзинку с конфетами и шоколадным печеньем (он ужасный сладкоежка, невозможно представить, что в человека может влезть столько сладкого), – И когда вы собираетесь подавать заявление?

– Какое ещё заявление? – практически хором спрашивают Рая с Егором, и, безотносительно того, что Валерка имеет в виду, в душе у Раи теплеет: она любит, когда её мысли совпадают с чьими-то ещё настолько, что оказываются выражены одинаково.

А о каком заявлении он говорит, она понятия не имеет.

Валерка хмурится, и Рая впервые замечает ярко-рыжие волоски у него на бровях.

– Что значит, какое? В Федерацию. О том, что вы собираетесь кататься вместе. Такой же порядок? Или, подождите…

– Да мы вроде как… – начинает Егор и замолкает, обеими руками цепляясь за кружку и нерешительно глядя на Раю.

Она заканчивает за него:

– …не думали об этом.

Серьёзно, Валерка мог бы преподавать актёрское мастерство вместо того, чтобы быть массажистом. Глаза, во всяком случае, он закатывает весьма выразительно.

– Ну так подумайте. Нет, серьёзно, вам стоит об этом подумать. И не только подумать, но и попробовать.

Сделав первый глоток, Егор на секунду прикрывает глаза и медленно говорит:

– Вообще, мы уже немного попробовали.

Он осторожничает.

– В торговом центре, – тут же добавляет Рая, чтобы его поддержать.

Ей не хочется, чтобы он чувствовал себя некомфортно, и лёгкая улыбка говорит ей, что поддержка ему помогла.

Он поясняет:

– На общем катке.

– Ооо, – Валерка весь подбирается. – И как это было?

Ответить одновременно достаточно сложно и очень легко.

– Ну, я не разлила свой шоколад, – отмечает хорошее Рая. – И мы не упали.

– Хотя и пытались.

Егор не заостряет внимания на том, что пыталась скорее она, чем они.

Валерка с энтузиазмом потирает руки. Многочисленные серебряные кольца у него на пальцах (когда Рая впервые замечает их, то весьма удивляется, ведь на каток он никогда их не носит) сияют – так же как и улыбка.

Выглядит он так, как будто собирается сам лично взять их под своё крыло, тренировать и спонсировать. Или даже как будто уже сделал всё это и теперь с отеческой гордостью наблюдает, как они поднимаются на верхнюю ступеньку олимпийского пьедестала.

– Значит так, – говорит он, – завтра идёте на тренировку, но только не к нам, конечно, зачем Рае обратно в это болото, а к Егору. Твои тренеры тебя же не выгнали, я надеюсь? – Он указывает головой в сторону коридора, где осталась сумка с коньками, и Егор торопливо качает головой, мол, нет, не выгнали, что ты, я сам забрал коньки, просто потому что нельзя их нигде оставлять. – Вот и отлично. На чём я остановился? Идёте на тренировку и катаетесь вместе, причём так, чтобы оба Белых обалдели и сразу же захотели с вами работать, потом пишете заявление в Федерацию, рвёте всех как тузик грелку сперва на чемпионате России, потом на Европе, потом в мире, потом на Оли…

Ну вот. Она так и думала.

– Эй, хватит. – Рае очень хочется пнуть его по ноге или дать локтем под рёбра.

Она не агрессивная, её просто пугают разговоры о будущем. Особенно о совместном.

Егора, судя по его выражению лица, тоже.

– Да, ты, пожалуй, права, с Олимпиадой я поторопился, – говорит Валерка, воздевая руки с преувеличенно трагическим видом. – Но насчёт тренировки и заявления я абсолютно серьёзно.

Выглядит он при этом довольно забавно, а ещё, кажется, сам верит в то, что сейчас говорит, и, может быть, именно поэтому Рая на мгновение тоже позволяет себе в это поверить. Она представляет себя на льду рядом с Егором, и представить оказывается неожиданно просто. Чужой энтузиазм подхватывает и заражает, тем более, это же Валерка, он давно её знает и он не стал бы ей врать, не стал бы говорить того, чего на самом деле не думает, даже не предложил бы им с Егором встать в пару, если бы считал, что это плохая идея.

Получается, Валерка считает, что ей не стоит заканчивать.

Он, конечно, уже говорил ей об этом, но тогда его слова оставались для неё просто словами, ничего не задевали внутри. Внутри вообще царили исключительно пустота и равнодушие, абсолютное безразличие к тому, что будет потом.

Сейчас ей больше не всё равно.

Рая цепляется руками за край табуретки, подаваясь вперёд и пытаясь отыскать в лице Егора что-то, что подсказало бы ей, как он смотрит на идею Валерки. Всё, что она находит, это отражение собственной позы: точно так же вцепившись в свою табуретку, Егор поворачивается к ней, и глаза у него огромные, тревожные, вопросительные. Взволнованные и полные надежды.

Она тяжело сглатывает.

– Ну что? Поняли меня? – Валерка раскачивается на своей табуретке.

– Да, крёстная фея, – Рая переводит взгляд на него и кивает с самым серьёзным выражением лица, на которое сейчас только способна, изнутри же её разбирает смех.

Что поделать, сейчас он действительно похож то ли на крёстную фею, то ли на курицу-наседку, наконец-то нашедшую себе цыплят по душе. Если бы следующий сезон был сезоном латины, можно было бы сшить себе нежно-жёлтое платье, всё в перьях, и обеспечить идеальное сходство.

– Точно! – вдруг восклицает Валерка, почти теряя равновесия, но вовремя возвращая ножки табуретки на место. – Крёстная фея. Как я и сам не заметил… Вы же смотритесь вместе как чёртова диснеевская принцесса и долбаный диснеевский принц!

Рая и Егор снова отвечают одновременно:

– Принцесса Мулан? – спрашивает Егор.

– Принц Филипп? – спрашивает Рая.

– Принцесса Мулан была классная, – говорит Рая. – Храбрая, самостоятельная…

– Принц Филипп – тот ещё придурок, – говорит Егор. – Он же ничего сам не сделал, его даже из темницы тётушки Авроры вытаскивали…

О, Рае есть, что добавить.

– Да и лезть к поцелуями к спящей девушке… Дайте человеку спокойно поспать, в конце-то концов!

Судя по синякам под глазами, Егор с недостатком сна знаком не понаслышке. Как и она в последнее время. Как и она…

– О да, – он тяжко вздыхает.

Валерка радостно аплодирует.

– Ну вот, вы оба, кажется, без ума от диснеевских мультиков. Разве не мило?

– Всё ещё не хочу быть принцем Филиппом, – бормочет Егор.

Рая улыбается ему.

– Будешь принцем Егором.

Проблем-то.

А музыку можно взять, к примеру, из «Анастасии», пусть это и не Дисней, но там же есть обалденный вальс, и следующий сезон – как раз время для вальса. Егору пойдёт белый китель, да и жёлтое платье опять же будет куда как уместно.

Она строит планы, и это должно напугать, но вместо страха внутри – водоворот из надежды и энтузиазма. Как будто она прыгает с парашютом, точно зная, что он раскроется вовремя, и просто наслаждаясь видом с высоты и потоками воздуха.

В голове почти пусто, а сердце колотится как сумасшедшее.

– Можно вопрос? – неожиданно говорит Егор. Он выглядит серьёзным и собранным. – Вы, получается, вместе?

Прежде, чем Рая успевает рассмеяться, Валерка отвечает:

– Живём – да, потому что с родителями у неё полный пиздец, а я, поверь мне, не так часто использую это ёмкое слово. Они, видишь ли, были в курсе происходящего у неё за спиной и, больше того, даже за, так что любая бы на её месте мечтала бы о побеге из дома. Любая мечтала бы, а Рая ушла, и я ей горжусь.

Ого. Кажется, у неё даже уши начинают пылать.

– Но мы не пара, если ты имел в виду отношения. – Снова покачнувшись на табуретке, Валерка хитро усмехается: – Ты же сам слышал, я её крёстная фея, какое тут может быть «вместе».

Вообще-то, «вместе» тут может быть, и ещё какое. Только не то, что имел в виду Егор, а он спрашивал действительно об отношениях (и его сложно не понять, любой бы спросил, и Рая не удивится, если в тесном спортивном кругу об их совместной жизни уже курсируют сплетни). Но то «вместе», которое есть у них, куда глубже и лучше любой версии, которую только сможет придумать тусовка.

Валерка был единственным, кому было не всё равно. Больше того, Валерка оказался единственным, кто встал на её сторону.

Да, он работает на всё том же катке и продолжает после тренировок мять спину с Олегу, а теперь ещё и Злате, и, зная Валерку, можно утверждать, что свою работу он делает качественно, но это неважно. Работа есть работа, спорт есть спорт, фигурное катание есть фигурное катание, и одна из лучших подруг может кататься у тренера, который выгнал другую, или даже спать с хореографом прямой конкурентки, и никто не будет в обиде.

С одной поправочкой: почему, в таком случае, ей так больно от того, как поступил с ней Олег?

По сути, он не сделал ничего предосудительного (если только не считать того, что развалил сразу две перспективные пары, и то, судя по тому, как легко этот развал допустили, особых перспектив никто не видел ни в ней, ни в Егоре). Он просто выбрал то, что посчитал нужным, то, что будет лучше для его спортивной карьеры, и разве можно его осуждать?

Рыба ищет, где глубже. Человек ищет, где лучше.

Она говорит себе всё это самым спокойным мысленным тоном из всех, что у неё имеются, но в сердце ни одно слово не отзывается. Там только боль и обида.

Они же были особенными. Брат и сестра. Им не надо было никого искать, не нужны никакие партнёры и половинки, они есть друг у друга по праву рождения. Их руки идеально совпадают друг с другом, совпадают их колени, совпадает механика движения, тип мышц и скорость реакции. Одно целое, продолжение друг друга, идеальная комбинация, нерушимая связь.

Ха.

Нерушимая.

Чем больше ты веришь в человека и человеку, тем больнее он тебя ранит. В этом смысле лучше всего заранее избавляться от ожиданий: невозможно разочаровать того, кто ничего и не ждёт. Невозможно ранить того, кому всё равно.

Проблема в том, что Рая не хочет, чтобы ей было всё равно.

Она не железная, да, но разве обязательно быть железной?

Когда она выныривает из своих размышлений, оказывается, что Валерка успевает поставить чайник во второй раз. Не слишком удивительно, учитывая крохотные размеры этого самого чайника (на троих воды в нём хватает в обрез), но всё равно.

Беседа идёт хорошо. Беседа идёт легко, словно все они добрые друзья и уже не раз вот так вот собирались, и, наверное, это вполне объяснимо: пусть Рая не стремилась с кем-то общаться на общих стартах и сборах, но Валерка-то, как один из массажистов сборной, явно уже имел дело с Егором. Знал его мышцы – пусть не как свои пять пальцев, но что-то вроде того, и наверняка поддерживал приятельские отношения.

Это же Валерка. Все его любят.

– Так что, вы со Златой встречались? – возвращает он Егору вопрос про личную жизнь, снова наливая им двоим чай.

Рая свой ещё всё не выпила. Ей больше не надо.

Егор трясёт головой.

– Нет. Я вообще думаю, что личную жизнь и работу лучше не смешивать.

В чём-то Егор, конечно, прав, да и ей невесть почему приятно знать, что он никогда не был вместе со Златой больше, чем того требует спорт, но вместе с тем…

Он ей, кажется, нравится, и, катайся они вместе, как бы она устояла?

Примерно то же самое говорит и Валерка:

– А как устоять? Как не влюбиться в того, с кем проводишь практически круглые сутки?

Рая думает об Олеге. Они проводили вместе круглые сутки, безо всяких «практически», и знали друг друга лучше, чем кто-либо на земле. Ну, или он, получается, знал её лучше, чем кто-либо, а она его – как раз-таки наоборот, если сумела прошляпить все мысли о перемене партнёрши. Чего уж там, мысли.

Рая даже не знала, что Олег со Златой встречаются.

А ведь иногда им говорили, что они перегибают палку. Иногда им говорили, что на них неловко смотреть.

Сама Рая всегда смотрела на Олега единственным возможным образом – с любовью и восхищением. Чёрт побери, он же её старший брат, он всегда был для неё даже не опорой, а идеалом, и если любовь, светившаяся в её глазах, казалась кому-то неправильной… Им было плевать. Они делали то, что хотели. Катали свой блюз, или даже танго, и думать не думали о том, что кому-то там что-то не нравится.

Снова.

«Думать не думали».

Нет, это только она думать не думала, а он, видимо, думал. И нет никакого обозримого будущего, в котором Рая сможет об этом забыть. Её разрезали пополам и вывернули наизнанку, ей всегда будет больно.

Тоска накрывает душным коконом, застёгивается пуховым спальником, как на летних туристических сборах, и, чтобы скрыть эту тоску, Рая спрашивает Валерку, пытаясь казаться весёлой:

– А как ты умудряешься не влюбиться в каждого, кого массажируешь?

Он только хмыкает.

– А я в каждого и влюбляюсь. Без любви не получится хорошего массажа, такая у меня философия.

Егор фыркает.

– Тоже мне, Казанова.

– Ну, я же не сказал, что все, в кого я влюбляюсь, испытывают ответные чувства. Как говорится, когда объект твоей страсти тоже в тебя влюблён, это как-то неспортивно. Да и потом… – Он на секунду задумывается. – Массаж, это тоже искусство, а искусство невозможно без музы, без вдохновения. И муза должна быть недоступной.

Рая поспорила бы насчёт вдохновения: ей кажется, что ключ ко всему – работа и ещё раз работа, но она ничего не говорит. А Валерка ещё долго продолжает разглагольствовать об обратной связи между уровнем счастья и уровнем качества того, что ты делаешь (вкратце: когда ты несчастен, ты можешь взять свою боль и сделать из неё что-то офигительно классное), мол, сердце творца – такая коварная штука, стоит ему только обрести счастье и успокоиться, всё, никаких шедеврев не жди… И если бы Рая считала себя хоть немного творцом, то Валеркины слова её, наверное, бы успокоили: как возьмёт сейчас своё разбитое сердце, как создаст шедевральное нечто, о котором все потом будут говорить с восторгом и придыханием.

Но она не творец, а Валерка просто паясничает.

И всё же в чём-то он прав. Резервы боли действительно безграничны. Она отчётливо это понимает каждый раз, когда пытается заглянуть в тёмную пропасть внутри себя – и не видит там ни дна, ни предела. Резервы боли действительно безграничны, а значит, она может взять свою боль и превратить её в силу.

Больше того, она этого хочет.

Потом, у порога, подавая уже обувшемуся Егору сумку с коньками, она спрашивает первой:

– Ну так что?

Они, похоже, и правда хорошо понимают друг друга, потому что Егор даже не пытается уточнить, что конкретно она имеет в виду, понимает всё сразу.

– Встретимся завтра в восемь утра у метро, – говорит он просто. И улыбается: – Я напишу тебе, как добираться. Только перестань игнорировать свой телефон.

Рая кивает.

Валерка прав насчёт диснеевских мультиков, но не прав насчёт роли. Она – не Мулан, она же просто Русалочка, и теперь настало время менять хвост на ноги и выбираться на сушу. Даже если каждый шаг будет даваться ей с болью.

8. Варвара

Холод – это то, что Варвара любит и ценит, одно из её самых любимых ощущений (состояний?) на свете, поэтому на прокуренной кухне ей почти уютно.

«Почти», потому что она всё ещё ненавидит серьёзные разговоры (а с вопроса «Поговорим?» именно такие и начинаются), а ещё потому, что Оскар не спешит с ней разговаривать. Он стоит рядом с ней, и Варвара, соответственно, стоит рядом с ним, но ощущение у неё такое, будто тут, рядом с тёмным провалом окна, только её оболочка, а всё остальное осталось там, где стояло, в гостиной, – и от того между рёбер такая странная пустота.

Оскар хлопает по подоконнику, приглашая садиться. Как кошку.

Вместо подоконника на этой кухне – гнездо. Самое настоящее, тёплое и уютное. На широкий пластик наброшено сразу несколько толстых то ли попон, то ли матрасов, а сверху ещё и разноцветное лоскутное одеяло, так что сидеть тут можно часами. Да, как в старых ванильных историях – сидеть у окна, пить кофе и думать о нём, ну разве что пила она вовсе не кофе и ей уже, наверное, хватит, а думать о нём даже не надо: вот он, рядом стоит.

Он помогает ей усесться и сам садится напротив.

Спрашивать, о чём именно Оскар хотел с ней поговорить, Варваре страшно. Она пытается представлять себя отважной пираткой с попугаем на просоленном морем плече, но в голову упрямо лезет какая-то ерунда. Вот такое, мол, молчание повисает, когда она разговаривает по телефону с одним из самых нелюбимых клиентов, а потом тот начинает психовать, и нести какую-то чушь, и всё заканчивается тем, что Варваре хочется убивать.

Она, конечно, очень надеется, что с Оскаром до такого у них не дойдёт.

Между ними царит тишина, но из-под плотно закрытой двери всё равно пробиваются смех и громкая музыка, так что Варвара не сразу различает среди этой какофонии новый звук: смутно знакомая мелодия вперемешку с вибрацией. Телефонный звонок.

Это совершенно точно не её телефон, потому что свой она бы узнала.

– Оскар, – осторожно говорить она (потому что, называя людей по имени, нужно быть всегда осторожной), а когда он поднимает голову, добавляет одними губами: – твой телефон.

Он только отмахивается.

– Ненавижу телефонные разговоры.

Варвара радостно смеётся.

– Я тоже.

– Хочешь послушать страшную историю? – спрашивает Оскар, когда тем, кто ему звонят, наконец-то надоедает слушать в трубке гудки. – Про телефоны.

Люди часто делают совсем не то, чего им хочется, и Варвара – не исключение. Ей хочется целоваться с Оскаром, зарываясь пальцами в тёмные волосы и останавливаясь только для того, чтобы отдышаться, но вместо этого она кивает и говорит:

– Конечно, хочу.

Даже в таком состоянии она не может признаться. И правду сказать тоже не может.

Ей говорили, это одна из её самых главных проблем. Неумение признаваться в своих желаниях, неумение говорить правду, неумение честно и открыто отвечать на вопрос «Чего ты хочешь?». Она может только отшучиваться, мол, хочу мир во всём мире и счастья для всех, даром, и чтобы никто не ушёл обиженным (а потом плакать дома, злясь на себя и не понимая, почему никто никогда не понимал её правильно).

Но одно дело, слушать об этом от других, а другое – понимать самой. И даже понимать самой – ещё не лекарство, а только первый шаг к тому, чтобы справиться.

Как бы то ни было, сейчас уже поздно справляться, потому что Оскар, глядя в окно, начинает рассказывать:

– В фильмах ужасов, знаешь, часто звонят телефоны, которые выключены из розетки, или у которых села батарея, ну, такое всё невозможное, но, как мне кажется, гораздо страшнее те вещи, которые действительно могут происходить. И, собственно, происходят.

– Один мой знакомый работал на телефоне доверия, – говорит Оскар, и почему-то Варваре кажется, что он уже рассказывал эту историю и, может даже, не раз. Или, по крайней мере, не единожды прокручивал её в голове. – Ну, только это не такой колл-центр как в кино, когда вас тридцать человек и вы сидите в огромном помещении, отделённые друг от друга пластиковыми перегородками, и делаете общее дело, а обычная районная бюджетная организация со всеми вытекающими.

Варвара за свою карьеру успела поработать и в районном, и в бюджетном, так что да, она понимает.

– Маленькая комнатка в обшарпанном офисном здании, в шесть часов все соседи по этажу – или лучше сказать по этажам? – встают и уходят, а ты оставайся, сиди до восьми вечера, пока не придёт твоя сменщица. График такой: с восьми до восьми, две смены в ночь, потом два выходных, потом две смены в день.

Ну, у такого графика, думает Варвара, определённо есть свои плюсы. Режим, конечно, сбивается по самое не хочу, но зато у тебя есть свободные дни для, например, походов по больницам, или управляющим компаниям, или налоговым, или любым другим взрослым делам, для которых тебе приходится отпрашиваться с работы, если ты вкалываешь в режиме с девяти до шести (с восьми до пяти, с десяти до семи) пять дней в неделю.

Оскар взмахивает рукой.

– К графику, конечно, потом привыкаешь, но ко всему остальному сложно привыкнуть. Люди звонят самые разные: у одних происходит одно, у других другое, но почти всегда что одно, что другое – такой ад, который нарочно и не придумаешь.

О да. Варвара столько лет в журналистике, она прекрасно понимает, о чём он. Жизнь иногда подкидывает такие сюжеты, что любой писатель сначала бы отдал всё на свете за то, чтобы о таком написать, а потом просто удавился б от зависти – потому что сам не сумел такое придумать.

И читатели тоже удавились бы. Но уже от тоски.

– Кругозор, конечно, оно весьма расширяет. Пока так не поработаешь, и не подозреваешь, насколько у тебя всё хорошо, а у всех остальных – плохо.

Не очень верная философия, если кого-то интересует варварино мнение.

Да, дети в Африке голодают, а у кого-то нет ни крыши над головой, ни надежды на лучшее, но игнорировать собственные проблемы и беды, считая их ерундой только потому, что кому-то может быть ещё хуже, это просто неправильно. Ни к чему хорошему такая стратегия не приводит, просто не может. Чем больше ты запихиваешь свои проблемы в себя, чем сильнее ты отмахиваешься от них, отказываясь считать их значительными и значимыми, отказывая себе в праве быть не в порядке, тем сногсшибательней будет эффект. В плохом сногсшибательном смысле.

Мы имеем право чувствовать боль. И грусть, и тоску, и одиночество. У нас есть право на слёзы. И если что-то нас ранит, если мы из-за чего-то страдаем, значит, есть на то свои причины и поводы, свои основания.

Сейчас, впрочем, не время для лекций «позволь себе чувствовать и не пытайся обесценить свою проблему тем, что кому-то там хуже». Сейчас – время (отчаянно хотеть целоваться) слушать истории Оскара.

Варвара не перебивает.

Смотрит на него неотрывно, да, но не перебивает. Смотрит на длинные пальцы – белые блики на фоне тёмной одежды и тёмного провала окна, на ещё один белый блик – бледное вытянутое лицо с высоким лбом и полузакрытыми глазами (тень от ресниц падает чёрным на щёки), на мятый треугольный вырез футболки…

Смотрит и слушает.

– В общем, там историй на целую книгу, а то и на три, одна страшнее другой. Был старик, который звонил два раза в неделю… Одинокая старушка, не с кем поговорить, ни родни, ни друзей, всех похоронила. Сначала рассказывала истории из жизни, садись да записывай, потом в них всё меньше логики, всё больше странного. Потом стала звонить ещё чаще, потому что путала дни, забывала, разговаривали уже или нет, стала рассказывать старые истории заново, но уже с другими подробностями. А потом перестала звонить. Ну, понятно всё, да?

Варвара кивает. Действительно, чего уж тут непонятного. Все мы там будем.

Это не в формате журнала, в котором она работает (в их формате – городская жизнь и аплифтинг, максимум – вдохновляющие истории из жизни, или интервью с местными знаменитостями, или что-нибудь настолько жареное, что пройти мимо решительно невозможно), но с каждым новым словом Оскара Варвара трезвеет.

Или даже как будто бы просыпается.

Ей хочется сбежать в коридор – за сумкой, вытащить оттуда ручку, и блокнот, а то и два, и может быть даже диктофон, чтобы не надеяться на собственную память, а всё записать гарантированно, но, наверное, в этом нет ни малейшего смысла. Если она решит написать о работе телефонных центров доверия, ей нужно будет не ориентироваться на кухонные рассказы Оскара, а просто искать кого-то, кто там работает, кто сможет поведать ей новые истории – из первых рук.

– Ещё были матери, которым хотелось убить собственного ребёнка. Больше, чем можно представить… Такое принято осуждать, а надо жалеть и спасать, потому что никакое тут не инфернальное зло, да даже не выверты психики, никакая не патология. Просто попробуй месяцами не высыпаться, не иметь ни одной свободной минуты, не видеть никакой помощи, как белка в колесе – только в замкнутом кругу, каждый день. И это гораздо страшнее, чем реальные сумасшедшие. – Он на секунду задумывается и исправляется: – Обычные сумасшедшие. Они обычно вычисляются на раз-два, достаточно пары минут, а то и меньше. И звонят регулярно. Со стороны, наверное, сложно понять, но в каждой профессии свой юмор, и в психологических центрах таким сумасшедшим даже прозвища дают, и вообще они становятся чем-то вроде местных легенд. Или питомцев.

Варвара примерно понимает, о чём он. Она думает, что иногда профессиональный юмор – это такой способ защититься от всего плохого, что ты можешь встретить в этой конкретной профессии. Просто попытка сохранить свою психику целой. Отшучиваться, чтобы не прикипать, чтобы не сострадать, чтобы просто выжить, в конце концов.

Работники морга тоже, наверное, шутят о своих «клиентах».

– Страшно, конечно, бывает, когда сумасшедшие звонят. Особенно в первый раз. Начинают Библию читать, или ещё какие религиозные тексты, вперемешку со своими безумными выводами, так и думаешь, что как в фильмах ужасов, сидит по ту сторону что-то нечеловеческое, и теперь будет тебя преследовать: звонить не только на телефон доверия, но и к тебе на домашний, пока ты не сойдёшь с ума и не сбежишь куда-нибудь в Тьмутаракань, где оно тебя и прикончит.

Оскар хмыкает.

– Потом, конечно, понимаешь, что ничего такого не будет. Героем ужастика станешь вряд ли, равно как и просто героем. Чуваку, который мне это рассказывал, постоянно звонила девчонка. Он много где успел поработать, и в итоге осел именно на такой линии, для подростков, таких как она. Ей было лет двенадцать. Два звонка днём, два выходных, два звонка ночью. Каждый раз – с мыслями о самоубийстве. У подростков вообще, оказывается, столько мыслей о самоубийстве, что я смотрю на себя, на тебя, на всех вокруг – и удивляюсь, как мы вообще свои двенадцать-пятнадцать лет пережили.

И сколько людей их не пережило, мысленно добавляет Варвара.

Статистика подростковых убийств – одна из самых страшных вещей на земле, страшнее любого ужастика. И если и нужен миру какой-то супергерой, то из тех, кто могли бы такие самоубийства предотвращать…

– Каждый раз она изобретала разные способы.

Оскар вздрагивает, проводя пальцами по белой линии рамы.

Их руки слишком далеко друг от друга, чтобы Варвара могла накрыть его ладонь своей, поэтому она даже не двигается. У неё нет сил приблизиться и согреть кого-то другого, просто потому что ей самой хотелось бы получить немного тепла.

Она понятия не имеет, почему Оскар выбрал именно такую историю (определённо, не самый банальный способ завести беседу, вовсе не те одинаковые вопросы и одинаковые ответы, о которых она недавно думала), но его история попадает в самое яблочко. Сколько раз она сама стояла на подоконнике, цепляясь за раму, и думая о том, что сделать всего один шаг удивительно просто.

Сколько раз она так стояла? И, самое главное, зачем?

Нет никакой объективной причины. Сталкиваясь с самыми разными людьми и самыми разными судьбами, Варвара знает и понимает: у неё всё хорошо. У неё всегда было всё хорошо. Любящие родители, здоровые отношения в семье, нормальная атмосфера в школе и классе – никакой травли, никаких издевательств, ни над ней, ни над кем-то другим. Никаких брекетов, никаких очков, никакой дешёвой одежды или стареньких телефонов, – ничего из того, что заставляет одних детей чувствовать себя хуже других, и тем не менее…

И тем не менее на руках у неё ещё проступают белые шрамы (сейчас это называется «селфхарм», а тогда у порезов ещё не было никакого названия), да и о подоконниках она может много чего рассказать: в собственной комнате, в комнате родителей, в деревне у бабушки, в классе биологии, в классе географии, в классе английского языка…

Даже странно, что здесь и сейчас она может вот так просто сидеть на подоконнике, не думая о том, чтобы сделать пару шагов. Не желая делать никакой пары шагов.

С её жизнью всё в порядке. Для неё всё закончилось.

– И чем это кончилось? – спрашивает Варвара.

После долгого молчания голос звучит хрипло.

Она думает о том, как окно казалось единственным выходом безо всякого повода и безо всякой причины, и не может понять, почему позже, много лет спустя, когда всё было в сотню раз хуже, ни к какому окну её уже не тянуло.

– Я не знаю, – Оскар беспомощно пожимает плечами. – Никто не знает. Рано или поздно они все прекращают звонить.

– Пиздец, – вот и всё, то может ответить Варвара.

Они замолкают.

Самоубийство, думает Варвара, никогда не бывает исключительно твоим собственным делом. Выбором – да, хотя очень часто до суицида доходит только тогда, когда выбора уже никакого не остаётся (и никто уже в этом не виноват), но исключительно твоим собственным делом – нет, никогда. В него будут втянуты те, кого ты знала, те, кого ты любила, и те, кто любил тебя, и те, кто будут доставать твоё тело из ванны или петли или соскребать его с сырого асфальта.

Ты идёшь на это просто потому, что хочешь, чтобы тебе больше не было больно, и больно после твоего суицида будет другим.

– Хотя, наверное, самое страшное, – говорит Оскар после долгих минут тишины, когда Варваре уже становится страшно того, что это молчание так и провисит между ними, останется навсегда, – это даже не эти истории. Самое страшное, это то, что происходит с тобой… – Он сглатывает. – С теми, кто эти истории слушает. Их не всегда много, иногда даже ночи выдаются спокойнее некуда, можно ложиться и спать, никто не разбудит. Но пройдёт год, два, три, максимум восемь, и от тебя ничего не останется.

У Варвары возникает странное чувство, будто бы он говорит о себе.

И о ней тоже, одновременно. О многих.

– Профессиональное выгорание? – подсказывает она, снова нарушая его монолог.

Журналисты-новостийщики рано или поздно тоже теряют себя в бесконечном потоке человеческих ужасов. Автомобильные катастрофы, грабежи и убийства, скандалы, изнасилования, теракты, и в конечном итоге девяносто девять процентов ловят себя на том, что в ответ на телефонный звонок с сообщением об аварии отвечают, мол, а трупы-то есть? мы без жмуриков никуда не поедем.

И это страшно. А ещё страшно то, что «добрые» новости никому не нужны, ими только затыкают дыры в информационном пространстве, вставляя их в эфиры и на страницы по остаточному принципу, на первое место вынося боль и жестокость.

Варвара не согласна с этим. Варвара думает, что в жизни и без того слишком много дерьма, чтобы ещё и изо всех утюгов кричать про него же. Может быть, именно поэтому она и не пошла делать новости.

Вот только сейчас ей кажется, что в бурной городской жизни и аплифтинге тоже можно себя потерять. Пир во время чумы. Попытка закрыть глаза и радоваться несмотря ни на что, не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг.

Но как найти баланс? Где отыскать равновесие, тонкую грань между ужасами каждого дня и утопическим, истерическим весельем по любому поводу?

Сидя на подоконнике, кончиками пальцев ощущая веющий от окна холодный воздух, она вдруг ощущает себя на экзамене по основам журналистики. Экзаменатором, конечно, выступает не Оскар, экзаменатор – она сама, как и экзаменуемый. Бросать зрителю и читателю жареные факты, криминальные ужасы, чернушные сенсации, как будто в мире ничего нет, кроме этой вот беспросветности? Или, наоборот, радовать читателя и зрителя светом и позитивом, закармливать его репортажами с разномастных мероприятий, потому что вот тут у нас всё хорошо, а ещё вот тут у нас всё хорошо, да и под бамбуковым одеялом спать – одно удовольствие?

Всё хорошо. Истерика, чтобы прикрыть, что всё это не так.

Как бы ты ни закрашивала все новости чёрной краской, ты ничего не сможешь сделать с тем фактом, что мир состоит не из одной только черноты. Как бы ты не рассыпала в разные стороны радужные блестящие конфетти, ты ничего не сможешь сделать с тем, что в мире есть тьма.

Они идут рука об руку. По соседству.

Как её блестки на футболке Оскара.

Всё взаимосвязано, а журналистика должна не только развлекать, или отвлекать, или щекотать зрителям и читателям нервы. Она должна образовывать. Показывать мир таким, какой он есть, одновременно светлую и тёмную сторону, а ещё – делать лучше.

Варваре хочется плакать.

Здесь и сейчас происходит что-то настолько важное, что даже её сердце, готовое выпрыгнуть из-за рёбер, не имеет никакого значения. Это что-то большее, чем её сердце, чем она сама, или чем Оскар, или даже чем они вместе.

– Чем заканчивается твоя история? – спрашивает Варвара. Её правая ладонь лежит на груди, комкает ворот рубашки.

Оскар пожимает плечами.

– Профессиональное выгорание, ты же сказала. Парень отработал семь лет, и ушёл. Свой диплом клинической психологии он засунул на книжную полку, прямо за Фромма, и больше никогда не работал по профессии. И Фромма не открывал. Точка. Конец.

Да, пожалуй, это действительно самое страшное.

Иногда мы взваливаем на себя слишком много, думает Варвара. Но никто, в конечном итоге, не может тащить на себе груз всего мира. Даже Атланту было тяжело, даже Геракл не справлялся.

– Я не знаю, почему ты решил рассказать мне именно это, – тяжело говорит она, когда становится ясно, что в истории Оскара больше не осталось ни слова. – Но хорошо, что всё так. Уж лучше такое, страшное и жизненное, чем это вот всё… – Варвара неопределённо взмахивает рукой.

– Что именно? – Оскар смотрит на неё с интересом.

Под его взглядом она чувствует себя то ли забавной зверушкой, то ли подопытным образцом, экземпляром для изучения. Не самое приятное чувство, и Варвара пытается отогнать его, осторожно подбирая слова:

– Ну эти, знаешь, притчи, или сказки, псевдо-поучительные истории. Весь Интернет ими заполнен. Мало ли что ты мог рассказать.

Отчаянно хочется списать собственную косноязычность на алкоголь, но, по правде-то говоря, вслух она всегда изъяснялась хуже, чем письменно. Или, может быть, правильнее было бы сказать, письменно она всегда изъяснялась лучше, чем вслух.

Сказочки с двойным дном, вот что она пыталась сказать. Метафоры для чувств, аллегории для отношений.

– Ты имеешь в виду «Эй, Лисёнок, сказал Лисёнок, ты никогда не будешь один, ведь у тебя есть я, держи мою лапку» и прочую сопливую ерунду?

Очень точно сказано. Сопливую ерунду.

Сопливая ерунда – это Варвара, когда она смотрит на Оскара, и ей приходится около десяти раз напомнить себе об этом прежде, чем наконец-то получается отвести глаза от неровного выреза его мятой футболки.

Я старый солдат и не знаю слов любви, думает про себя Варвара.

И Оскар, похоже, такой же.

– Ну да, – отвечает она, в конце концов, и пауза между её ответом и вопросом Оскара получается такая, что можно было и промолчать.

Их ноги на подоконнике соприкасаются, понимает Варвара. Весьма запоздало, потому что соприкасаются их ноги довольно давно. У Оскара – те самые узкие чёрные джинсы с разрезами на коленях и разные носки: один полосатый, серый с малиновым, а второй с мультяшными изображениями Капитана Америки. У Варвары – джинсы обычные, синие, подвёрнутые и удобно широкие, а носки коротенькие, по косточку, чёрные с серебристыми люрексовыми блёстками.

Да, даже носки у Варвары с блёстками.

Она не Лисёнок. И Оскар никакой не Лисёнок. И за лапки они держаться не будут, и у каждого из них – своё одиночество.

Но всё же…

– Почему ты меня сюда привёл? – тихо спрашивает Варвара, удивляясь собственной смелости.

Оскар улыбается, но одними губами. На неё он не смотрит.

– На квартирник? Ты же спрашивала о моих мероприятиях. Вот я их тебе и показываю. Богемное уже было, и многолюдное тоже, а теперь ты посмотрела и камерное…

Варвара подтягивает колени к груди, теряя соприкосновение. Ногам становится холоднее.

– Я эту кухню имею в виду.

Оскар пожимает плечами, а потом быстрым и плавным движением подаётся вперёд. Взяв её ноги за лодыжки, он тянет их на себя – возвращает на место.

– Ну… Захотелось? – получается вопросительно.

Получается вопросительно, но другого ответа не будет, Варвара видит это по его лицу, читает в положении тела. Она, в конце концов, журналистка и привыкла работать с людьми, привыкла разбираться, что они имеют в виду, так что умеет определять, когда кто-то не хочет углубляться в неприятную тему. Не знала только, что она сама – неприятная тема.

Уже давно трезвая неприятная тема, и трезвость – как раз то, что ей охота исправить.

– Надо выпить, – говорит она.

Резкий поворот, дающий ей возможность сгладить неприятные ощущения, а Оскару – уйти от того, о чём говорить он не хочет, но хвататься за предложенную соломинку он не собирается.

– Лучше расскажи мне историю.

Ха.

– Тоже страшную? – спрашивает Варвара.

– Какую угодно.

Мечтать и воображать себе тысячи разных сценариев она может, но с тем, чтобы придумывать настоящие истории, какие угодно, у Варвары проблемы. Давным-давно, ещё в университете она поняла: большинство однокурсников поступили на журфак не для того, чтобы стать журналистами, а просто потому, что не знали, куда поступить, чтобы стать писателями, и именно писательство привлекало их сильнее всего. Рассказывать вымышленные истории, а не исследовать настоящие. Но для неё всё было иначе.

Варвара не «придумывала истории столько, сколько себя помнила». Не «засыпала и просыпалась с вымышленными персонажами в голове» (ладно, может быть, и засыпала, и просыпалась, только эти персонажи были чужими, теми, к кому она успевала привязаться в прочитанных книгах, или наоборот, собственными знакомыми, но тогда и истории были связаны исключительно с ней, просто мечты, не больше, не меньше). Она не выдумывала сюжетов, не плела родителям и подружкам по садику небылиц, и даже сказки на ночь ей читали, а не она сама сочиняла.

Описывать реальность, говорить о том, что происходит на самом деле, ну или на крайний случай, прогнозировать будущее, опираясь – опять-таки – на реальные факты, вот то, что ей нравится делать. То, что она умеет. То, что у неё получается. Именно это ей интересно: мир вокруг неё, со всеми его сложностями, во всех его деталях, а вовсе не мир внутри собственной головы, куда никто не сможет заглянуть, пока ты не напишешь об этом историю.

Ей не нужно писать истории, чтобы впускать кого-то в свой мир.

Но ей нужно писать тексты, чтобы делать этот, уже существующий, мир лучше.

Она – журналистка, а не писательница (и никогда не мечтала стать кем-то другим). Ей хочется сказать об этом, заранее дать Оскару понять, что не стоит ждать от неё полёта фантазии, но…

– Хорошо, – говорит она, в конце концов, и тут же предупреждает: – История будет страшная. И реальная. Ты же сам сказал, что именно реальные страшнее всего.

Оскар не убирает рук с её лодыжек. Соскальзывает пальцами на полоску обнажённой кожи – между подворотами джинсов и кромкой блестящих носков, и гладит там медленно и осторожно.

Варвара сглатывает, готовясь рассказывать, но прежде, чем с её губ срывается первое слово, она понимает, что история будет совсем не такой, как изначально планировалась. Вовсе не страшной.

На самом деле, у неё есть несколько историй, на выбор (зачем нужно воображение, если жизнь подкидывает столько всего?), но она решает рассказать свою собственную.

И эта история оказывается очень короткой.

– Я знаю, о чём ты рассказывал. Знаю, что ощущала та девочка. У меня есть любимый поэт, он писал про «невозможность открыть окно, не встав в сомнении на подоконник: там два этажа, но надежды свернуть всё-таки шею никто не отнимет». И я всё это знаю.

Она протягивает Оскару руки, мол, посмотри. На замёрзшей, гусиной коже белые шрамы видно особенно ярко, даже не смотря на сочащуюся из окна темноту.

Может быть, её шрамы – это единственное, что вообще сейчас видно.

Оскар берёт её за запястья.

– Я живая, – говорит Варвара. – Я справилась, и я здесь.

Она тоже в порядке, звучит недосказанное.

– У меня был дневник. – И тот парень из истории был той девочке дневником. – Но я к нему больше не возвращаюсь. – Поэтому и она перестала звонить.

Слабая улыбка появляется у него на губах. Или ей только кажется?

Оскар трёт лоб с самым серьёзным видом из всех, какие только можно представить.

– Можно вопрос?

Варвара отнимает у него руки и, пытаясь унять нервозность, спускается с подоконника на пол.

Ей это не нравится. Никому бы не понравилось такое начало.

Всё внутри покрывается льдом: тронешь – хрустнет, и переломится.

– Можно, конечно. – Она даже не пытается улыбнуться.

Они снова возвращаются к самому началу, к серьёзному разговору, а серьёзные разговоры Варвара ненавидит примерно так же, как и телефонные. Каждый раз, когда кто-то пытается выяснить с ней отношения, ей хочется бросить всё и убежать жить куда-нибудь в Антарктиду. Вместо попугая тогда придётся завести пингвина, но это неважно, пингвин даже лучше, он точно не будет приставать с серьёзными разговорами.

– Почему я тебе так не нравлюсь? – спрашивает Оскар, и на его лице тоже нет даже тени улыбки.

Что-то внутри действительно хрустит, а потом ещё и ещё. Наверное, это просто её внутренний голос так хрипло смеётся.

– Что? – глупо переспрашивает Варвара.

Он спускается следом за ней, застывает рядом, смотрит в лицо – внимательно, пристально, и она в первый раз замечает: в его взгляде есть что-то волчье. Как и в его выдвинутом вперёд подбородке, или небрежно зачёсанных назад волосах. Сравнение хуже некуда: ну, какая хорошая девочка не мечтает о том, чтобы приручить дикого зверя?

Да много какая, на самом-то деле. Кому вообще сдались эти дикие звери, от которых толку не больше, чем от козла молока?

Ей, во всяком случае, совершенно точно ничего такого не нужно.

Он повторяет:

– Почему я тебе так не нравлюсь? – Со второго раза вопрос получается более непринуждённым, а если очень постараться, то вполне можно убедить себя в том, что он задан просто так, от нечего делать, что Оскару на самом деле ни чуточки не интересно, а ей самой – не страшно.

Нисколько.

Варвара чуть отступает, но Оскар не обращает внимания. Или, может быть, того и добивается, потому что своё наступление продолжает:

– Ты разговариваешь со всеми, кроме меня, улыбаешься всем. Обнимаешь их, фотографируешься с ними и хвастаешься совместными фото, но на меня лишний раз даже не смотришь. Почему?

Надо же. Он заметил. Он всё заметил.

Варвара хмурится.

В конечном итоге это оказывается очень просто – просто взять и сказать.

– У меня для тебя миллион вариантов ответа. От «соврать что-нибудь, только бы разговор прекратился, потому что я ненавижу выяснять отношения» до грубой правды, о которой я наверняка потом пожалею. Выбирай.

Оскар пожимает плечами и чуть запрокидывает голову, как будто собирается выть на луну.

– Говори как есть.

– Нет, – шёпотом отвечает Варвара.

Ей не хочется ничего говорить (она не в состоянии ничего говорить?), поэтому она просто шагает вперёд и, приподнявшись на цыпочки, берёт его за подбородок. Кончики пальцев колет щетиной.

Снаружи всё происходит за полсекунды, но изнутри кажется вечностью: она успевает подумать о том, что, надо же, пальцы-то колет, а с виду щетина почти незаметна, и в этом ей тоже мерещится что-то волчье, но из неё, наверное, так себе укротительница. И Красная Шапочка тоже не очень.

Она целует его.

Он застывает.

Никакой реакции. Никакого ответа.

Всё ещё на цыпочках, всё ещё держась пальцами за его подбородок, она отстраняется – на сантиметр, не больше, и выдыхает ему прямо в губы:

– Вот поэтому. Потому что я не нравлюсь тебе.

Оскар смотрит на неё – недоумевающе и удивлённо, а потом ей на лопатки ложится широкая ладонь и она оказывается прижатой к его каменно-волчьему телу.

Горячему. Живому. Вполне себе человеческому.

На этот раз он целует её сам.

9. Рая

Между моментом, когда Рая закрывает за Егором дверь, и моментом, когда они на следующее утро встречаются в центре зала на станции рядом с катком, важное событие происходит только одно.

Важное событие – это Валерка, прижимающий её к стене с вопросом, состоящим исключительно из одного слова:

– Серьёзно?

Рая осторожно втягивает голову в плечи.

– Серьёзно что?

Ей не очень нравится, когда над ней так нависают. Хочется сжаться в комочек, потому что каждый раз, когда Олег делал что-то подобное, это заканчивалось слезами и криками. Её слезами, его криками. Иногда – ударом кулака в стену.

Чтобы понять, что Валерка не собирается бить стену, орать на неё и вообще не имеет в виду ничего плохого, достаточно взглянуть ему в лицо, но решиться поднять голову и посмотреть, на самом деле, достаточно сложно…

Он, кажется, замечает её напряжение. И, как обычно, понимает больше, чем ей хочется кому-то озвучивать.

– Чёрт, – Валерка выдыхает сквозь зубы и отступает, одновременно приподнимая пальцами её подбородок. – Извини, я…

Извинения, вне всяких сомнений, здесь лишние. Точно.

Рая мотает головой.

– Всё в порядке.

Она знает, что Валерка не причинит ей боли, и их короткого обмена словами вполне достаточно для того, чтобы вспомнить, что рядом с ней именно он, а не кто-то ещё. «Кто-то ещё» – это такой забавный (вовсе нет) выверт памяти, такая интересная (читай: абсолютно провальная) попытка сделать вид, что всё было давно и неправда.

С контролем агрессии у Олега с самого начала было не очень. Двух рук не хватит, чтобы посчитать количество раз, когда он вот так вот прижимал её к стене и принимался орать, пока она с закрытыми глазами считала (иногда до тридцати, иногда до пятидесяти) и мечтала, чтобы всё это кончилось.

Ну, вот и домечталась. Окончательно кончилось.

– Так что «серьёзно»? – спрашивает Рая.

Вместе с Валеркой они двигаются в тёмную глубь коридора. Его комната ближе к входной двери, её – дальше. Его – больше и намного «живее», её – меньше и только начинает становиться «живой».

– Вы серьёзно не думали о том, чтобы встать в пару, пока я не спросил?

Смешно, конечно, но так ведь и есть.

Или, может быть, Рая так легко согласилась вернуться за коньками, потому что внутри уже понимала, чем всё закончится? Ну да, а вовсе не потому, что хорошие ботинки, равно как и хорошие лезвия, стоят бешеных денег, а бешеных денег у неё сейчас нет, и даже продать свои коньки с какого-нибудь Авито было бы в сто раз предпочтительней, чем вот так вот выбрасывать.

– Да я вообще собиралась заканчивать, – честно отвечает Рая.

Валерка укоризненно качает головой, но она только пожимает плечами, а назавтра на тот же вопрос, но только гораздо подробнее, отвечает уже Егору и супругам Белых. Они кивают, внимательно слушая, и Рая до боли стискивает вспотевшие ладони в кулаки, пытаясь унять волнение.

Всю свою жизнь она тренировалась у одного и того же тренера и понятия не имеет, как осуществляется переход или, тем более, пробы с новым партнёром. Что, если её не возьмут? Что, если она им не понравится?

Что, если никому не нужна фигуристка, способная в минуту отчаяния выбросить коньки в мусорный бак?

Одной рукой Егор опирается на бортик, локтем другой касается её плеча – едва-едва и, скорее всего, ненамеренно. Это новое, незнакомое для Раи прикосновение, но у неё не возникает желания отодвинуться, наоборот, хочется податься чуть ближе. В этом, наверное, всё и дело. С Егором ей с самого начала комфортно – с той самой минуты, как он опустился на облюбованную ей лавочку.

Магия брошенных, не иначе.

– Мы вчера покатались немного, – говорит Егор, очевидно волнуясь. – Получилось вроде неплохо.

Точно так же, как и она, он всю жизнь катался с одним-единственным человеком и за давностью лет понятия не имеет, как должны проходить пробы с новой партнёршей.

Игорь и Полина, напротив, выглядят собранными и сосредоточенными.

Никаких отчеств, так они сразу сказали, но это вовсе не означает отсутствия уважения. Насколько Рая успевает понять, уважение здесь безусловное и обоюдное: как в сторону тренеров, так и в сторону учеников, а со стороны последних – ещё и такое же, безусловное (беспрекословное) послушание.

– Я плохо представляю, что делать, – говорит она Егору, когда они после короткой, но интенсивной раскатки замирают друг напротив друга.

Импровизировать, ответил бы ей Валерка, но Егор – не Валерка.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – нервно улыбается он.

Они успели сделать несколько кругов по катку, словно соревнуясь, кто кого перегонит (никто никого не перегнал, так и катили бок о бок, и это, наверное, хорошо), а потом немного проехались за руку, прислушиваясь к новому ощущению. Рука у Егора теплее и твёрже, пальцы длиннее, и сам он выше.

В чёрной тренировочной термухе он выглядит серьёзным и взрослым, хотя старше Раи всего только на год. Длинные ресницы немного подрагивают, дыхание ровное, после раскатки он выглядит даже свежее, чем до. Про Раю такого не скажешь: волосы наверняка выбились из хвоста, лицо раскраснелось… Она не каталась больше двух недель, вчерашняя двадцатиминутка не в счёт, но вчера колени у неё не тряслись, а сегодня трясутся, и Рая не знает, что это значит.

Наверное, просто волнение. Не могла же она за две недели разучиться стоять на коньках.

Она оглядывается на бортик и получает в ответ два внимательных взгляда. Тренеры готовы ловить каждое движение, и Рае становится немного стыдно за то, что никакого движения нет.

Она переминается с ноги на ногу, наслаждаясь шуршащим шёпотом льда под коньками. Вообще, на соревнованиях шум из-под лезвий считается минусом, равно как и летящее в разные стороны ледовое крошево, но абсолютно беззвучно в мире не ездит никто и вряд ли это возможно, а Рая неожиданно понимает, как сильно скучала по льду.

По-настоящему. Правда.

С того разговора в раздевалке она не занималась и, надо думать, успела подрастерять форму… Рая кривит душой, её «не занималась» означает, что она не была в зале и не выходила на лёд, но у себя в комнате, когда сначала родителей, а потом Валерки не было дома, она делала всё, что только могла: чередовала кардио с планкой, качала пресс и растягивалась, но упорно убеждала себя в том, что это всё не считается, она не занимается, а так, просто дурачится, ничего серьёзного, потому что серьёзного в её жизни больше не будет.

И вот оно здесь.

– Давайте прошлогодний паттерн? – кричит Полина и сама выходит на лёд.

Разумно.

Да, они с Егором катали разные программы и совсем не друг с другом, но короткий танец – достаточно универсальная вещь, а паттерн – его самый универсальный фрагмент. Каждый год Международный союз конькобежцев выбирает один основной ритм и несколько дополнительных, таким образом регламентируя то, что все без исключения пары покажут в коротком.

В сезоне, который едва-едва завершился, обязательным ритмом для юниоров была серебряная самба, а дополняли её другие латинские танцы – ча-ча, мамба, румба, сальса, меренге… Каждая команда могла выбрать то, что ей больше всего по душе (не более двух!), но сейчас суть вовсе не в дополнительных ритмах, а в основном, под который и катается паттерн – от и до, пошагово расписанный фрагмент танца, который каждая пара выполняет одинаково. Ну, или приблизительно одинаково, в зависимости от личных возможностей.

Руки, пожалуй, ещё можно поставить по-разному, но в остальном специалистами расписано всё: в каком направлении двигаться танцорам и по какой траектории, какие шаги и танцевальные элементы исполнять партнёрше, какие – партнёру. Выучить паттерн – считай, отработать полтанца, и в прошлом сезоне обе секции самбы Рая могла проехать с закрытыми глазами, вот только партнёр рядом с ней был другой.

Своя плоть и кровь, одинаковый тип мышц, идеальный синхрон.

– Если мы завалимся… – говорит она Егору, на мгновение прикрывая глаза.

– То, по крайней мере, сейчас у нас нет горячего шоколада, так что никто не обожжётся.

Она усмехается.

– Та ещё мотивация. Раньше я каталась ради медалей.

Егор склоняет голову набок.

– А я – потому что не мог не кататься. – Словно пытаясь смягчить убийственную серьёзность своих слов, он кривится. – Люблю это дело. – А потом протягивает ей руки. – Поехали?

Шутить про Гагарина времени не остаётся.

Другие ребята из группы Белых опасливо жмутся к бортам (и правильно делают, ведь неизвестно, чего сейчас ожидать, хоть умение видеть каток у себя за спиной и въедается в любого фигуриста за первые годы катания, этакая базовая прошивка), и во внезапно наступившей между треками тишине Рая снова слышит звук лезвий и льда.

Когда лёд трескается под ногами, должно быть страшно.

Сейчас Рае страшно, но лёд под ногами не трескается, а будто бы говорит: добро пожаловать. Добро пожаловать домой.

Хватает буквально десяти секунд, чтобы кто-то поставил новую музыку (на тренировках играет всё подряд, исходя из музыкальных пристрастий тренера или воспитанников), но самое главное уже услышано.

Егор, судя по его лицу, тоже услышал что-то своё. Его губы плотно сжаты, но, поймав взгляд Раи, он неуверенно улыбается – чтобы тут же покачнуться и тут же выправиться, восстановив равновесие. Проехав первую секцию вдоль одного из длинных бортов (предположительно, напротив несуществующего жюри), у противоположного борта они начинают следующую.

Полина следует за ними, Игорь наблюдает с места.

Когда Рая с Егором останавливаются, тренеры принимаются сдержанно аплодировать.

Всё ещё свежий и как будто не откатавший только что самую сложную часть танца с незнакомой партнёршей, Егор смотрит на неё и улыбается. Даже на льду, под холодным искусственным светом, его тёмные глаза кажутся тёплыми, а в том, что улыбка с ямочками на щеках обаятельна при любом освещении, Рая не сомневается.

Как она раньше не замечала? Два Первенства обнималась с ним возле подиума – и не замечала. Может быть, он тогда не улыбался?

Может быть, хорошо, что она не замечала?

Может быть, и дальше не стоит?

– Как думаешь, получилось? – спрашивает Егор, и на лице у него появляется неуверенность, чувство, которого прежде Рая не видела.

Смешно. Она знает его всего лишь второй день, какое там может быть «прежде»? Но оба этих дня (или лучше сказать, в общей сложности, меньше суток?) он был спокойным, и уверенным, и сдержанным, и твёрдо стоящим на земле – такого хочется попросить, мол, подержи меня за руку, иначе я улечу, но теперь он стоит не на земле, а на льду, и очевидно волнуется.

– Четвёртый уровень, ГОЕ плюс три, – отшучивается Рая.

Она, вообще, не большая шутница, но другого способа победить свои страхи ещё не придумали: ты просто смеёшься им в лицо и шагаешь навстречу. Есть ещё, конечно, вариант просто сбежать, но ни в одной из известных ей Вселенной побег не называют победой.

В единственной известной ей Вселенной у каждого элемента (кроме хореографических) есть четыре уровня сложности, и каждый из этих элементов оценивается по качеству исполнения – от минус трёх до плюс трёх, и так получается техническая оценка. В известной ей Вселенной, кроме технической оценки есть ещё оценка за компоненты, которую выставляют судьи по отдельности за каждый параметр – уровень скольжения, хореография, связки и прочее.

В известной ей Вселенной чудес не бывает, и только что вставшие друг с другом люди не могут прокатать паттерн на четвёртый уровень и плюс три, даже если с предыдущими партнёрами весь сезон получали именно такую оценку.

Мама сказала бы не говорить этого вслух. Мама сказала бы скрывать свои сомнения и свои ощущения, ни за что на свете не признаваться в том, что ты всё ещё ожидаешь другого, готовишься к другому – к другому прикосновению, другому взгляду, другому плечу под своей ладонью, но Рая больше не ребёнок, заглядывающий родителям в рот.

У неё есть собственная голова, а в этой голове – собственные мысли, а ещё у неё есть своё собственное сердце и чувства в нём, свои собственные, и жить она собирается, следуя только себе.

Полина подъезжает к ним, и вместо того, чтобы что-то сказать, Рая цепляется за Егора. Он горячо сжимает её руку в ответ.

Ещё полтора часа под присмотром Полины они пробуют разное, от танговой позиции до твиззлов (неплохих по отдельности, но вместе – жалких и нелепых, выполненных совсем вразнобой), и просто едут за руку – беговыми, и даже пытаются импровизировать (всё так же жалко, нелепо и вразнобой), и всё, чего Рае хочется, это отпилить себе голову собственными коньками, но у выхода со льда их ловит Игорь и говорит:

– Замечательно. Я, кажется, никогда не говорил тебе этого лично, но ты, Рая, настоящий бриллиант.

Если в мире и существуют подходящие слова для того, чтобы описать её состояние в этот момент, то Рае они незнакомы. Лучше всего подойдут три вопросительных знака в ряд – «???» – и она поднимает голову, чтобы спросить, издевается ли Игорь или ему просто их жаль, но выражение его лица абсолютно обезоруживает.

Игорь Белых действительно смотрит на неё с восхищением. Без шуток.

Вместе со своей женой он был трёхкратным чемпионом Европы, двукратным чемпионом Мира и золотым медалистом Олимпийских игр, и он смотрит на неё с восхищением. Он смотрит на неё так, как смотрят на перспективную, многообещающую спортсменку, работать с которой – невероятное счастье.

Короче, так, как никто никогда на неё не смотрел.

– Егору повезло, – откуда-то из-за спины говорит подъехавшая Полина, точно такая же трёхкратная чемпионка Европы, и двукратная чемпионка Мира, и золотая медалистка Олимпиады, и на какую-то секунду Рае кажется, что продолжится её фраза чем-то вроде «что он успел перехватить тебя до того, как ты встала в пару с кем-то другим или вовсе решила сменить флаг и выступать за другую страну».

Она даже успевает почувствовать раздражение, потому что первым делом честно и прямо рассказала, что вообще не думала о продолжении карьеры, откровенно психовала и, попросту говоря, игнорировала окружающую реальность, ничего не желая решать. И не учитывать эти слова, не обращать на них внимания, значит, игнорировать её саму.

Но Полина говорит о другом.

– Егору повезло, что он встретил тебя и переубедил.

– Загадывать рано, – подхватывает Игорь, – равно как и ставить программы, но для первого раза вы выглядели очень, очень хорошо.

Если это было хорошо, думает Рая, то плохое и представлять-то не хочется.

Но, как бы ни пыталась она мыслить критически, как бы ни пыталась она оставаться скептичной, как бы ни шептал её внутренний голос, что всё у них сегодня было жалко, нелепо и вразнобой, слова тренеров расправляют ей плечи. Пока что не крылья, да, только плечи, но теперь она держит голову выше и смотрит уверенней.

Уверенность остаётся в ней надолго, до самого вечера, когда они, после зала и хореографии (Рае не то, что разрешают, её просят остаться с ними и провести полноценный тренировочный день), сидят в раздевалке. Всё закончилось, можно расходиться, ведь уже завтра они увидятся снова, но покидать стадион никто не торопится.

В раздевалке, кроме них, никого.

Новые одногруппники – Рая не успела толком запомнить ни лиц, ни имён, – разбежались быстрее, чем она успела раскрыть свою сумку и отыскать в ней вещи, в которые можно переодеться.

– Так что, ты и правда хотела заканчивать? – спрашивает Егор, когда она отворачивается, чтобы вместо тренировочной кофты надеть «гражданский» свитшот.

Бред, конечно. Им теперь вместе кататься и быть рядом в любой ситуации, а она отворачивается, будто он спортивного лифчика ни разу в жизни не видел. Как будто она сама ни разу ни перед кем не раздевалась, да даже и перед ним – наверняка было что-то такое на предыдущих Первенствах, разве что не запомнилось.

Так что, она и правда хотела заканчивать?

Ну, сколько же можно.

Рае хочется задать встречный вопрос, мол, а какие были ещё варианты, и она даже почти открывает рот, чтобы произнести его вслух, но потом понимает: варианты действительно были. Кто только ей не писал, кто только ей не звонил, кого она только не игнорировала… Ни один из вариантов её не интересовал.

Она пожимает плечами.

– Я же говорила. До того, как встретить тебя, я была в этом уверена. Я не от любви к красивым жестам коньки в мусорку бросила.

– Ну… – Егор улыбается, чуть наклонив голову. – Это наверняка было эффектно.

– Ага, и копались в мусорных мешках мы бы с тобой тоже эффектно, да жалко, Валерка всю малину испортил.

Обернувшись, она обеими руками поправляет свитшот, ладонями разглаживая не существующие складки и заодно проверяя, не появился ли жир на боках (с этой самостоятельной жизнью и Валеркой, любителем сладкого, и не такое возможно). С боками всё в порядке, и со свитшотом тоже, а в штанах, наверное, в этих так и пойдёт. Наплевать. Только пальто сверху набросит, и шарф, всё равно уже тепло, некоторые в кожанки даже перелезли на радостях, а она всё мёрзнет и мёрзнет.

Холодно.

– Нет, пожалуй, нет, Валерка ничего не испортил. Я бы его скорее поблагодарил за такую самоотверженность.

Теперь голову на бок склоняет уже Рая. Не отрывая взгляда от Егора, она говорит:

– И за идею?

За какую именно, она не договаривает, но тут любой догадается. За идею попробовать.

Егор кивает.

– И за идею.

Ещё рано делать выводы, думает Рая. Ничего ещё не получилось и неизвестно, получится ли.

– Купим ему торт с первых призовых, он его ложкой прямо из коробки съест, – говорит она мягко. И, в свою очередь, спрашивает: – А ты, значит, заканчивать не хотел?

Он, не раздумывая, мотает головой:

– Нет, ни секунды. – И быстро, как будто только и ждал момента, чтобы это озвучить, добавляет: – Слушай, я же вырос без матери, моя сестра отдала меня в фигурное катание, и я не могу её подвести, но дело даже не в этом… Я себя не могу подвести. И не хочу. Знаю, другие говорят, мне так мало лет, а я ничего, кроме фигурного катания не умею, нужно что-то пробовать и развиваться, но если что-то и пробовать, то только параллельно и не в ущерб. Я не то что не умею ничего другого. Я не хочу ничего другого.

Рая открывает рот, чтобы что-то ответить, но он останавливает её просящим движением руки.

– Я не понимал сначала, что случилось, как, почему со мной… Видел, как другие расходятся, но думал, что если уж мы встали в пару, то это всё, навсегда. Хрен там был. – Это первый раз, когда Рая слышит, как Егор ругается.

– Дерьмо случается, – отвечает она. – И чаще всего просто так, а вовсе не потому, что ты этого заслужил.

– Вот именно. – Егор кивает так, что рискует уронить голову. – Дерьмо случается, и надо просто из него выбираться. Надо барахтаться, как обычно моя сестра говорит. Я огляделся по сторонам и понял, что это не самая редкая ситуация и тем более не конец света. Да, было бы круто пройти весь путь рука об руку, с семи лет и до бесконечности, как Тесса и Скотт или Мерил и Чарли, но не может же всем везти так, как им.

Если спросите Раю, ей больше нравятся Тесса и Скотт.

Егору, как выясняется, тоже.

– Тогда мы были детьми, – говорит Егор. – Но сейчас это взвешенное решение. Во всяком случае, для меня. Я думал всю ночь, и я хочу, чтобы у нас получилось.

Да, мама бы посоветовала ей промолчать, но промолчать Рая не может.

– А если у нас не получится?

Вместо ответа он протягивает ей руки и по неизвестной причине Рая их принимает. Раз-два-три, раз-два-три. В коротком танце следующего сезона танцевать будут вальс, и они вальсируют по раздевалке, вместе считая, пока Рая не начинает смеяться.

– Если не получится, – Егор не улыбается, но по нему видно, что в свои слова он не верит, – то торт будем должны уже не мы, а Валерка.

Рая только смеётся сильнее.

– Никогда, никогда в жизни Валерка не сможет, купив торт, отдать его кому-то другому.

Егор пожимает плечами.

– Ну, значит, нам придётся постараться и сделать так, чтобы всё получилось.

– Звучит как план.

– План и есть.

Плечом к плечу, почти соприкасаясь локтями, они выходят из раздевалки и покидают здание школы. Вместе доходят до метро и вместе спускаются по эскалатору, болтая Рая даже не запоминает о чём. Она думает, думает, думает, а ещё чувствует, чувствует, чувствует. Она думает о том, что ради Валеркиного спокойствия и сохранности собственной жизни (не в силах отдать им торт, он наверняка решит их прикончить) им действительно придётся постараться и сделать так, чтобы всё получилось. А ещё она чувствует, что у них всё получится.

В Егоре есть что-то, что делает невозможным любой из других вариантов.

Что-то, что заставляет всё внутри звенеть от напряжения и петь от яркой, нескрываемой радости. Что-то, что заставляет её волноваться, и надеяться, и бояться, и верить, и одновременно не верить, и наслаждаться каждой секундой на льду, на полу, да хотя бы на эскалаторе.

Что-то, чего никогда не было у них с Олегом.

Чуть ли не впервые в жизни Рая думает, что, может быть, одна кровь – это ещё не всё. И одинаковый фенотип, и одинаковые колени, и одинаковая посадка, и одинаковая выучка, и идеальный синхрон – это ещё не всё, и даже не максимум составляющих, что должно быть что-то большее, а какое может быть большее, когда один ещё четыре года назад хотел для себя другую партнёршу?

Пару из двух танцоров делает не кровь, и не посадка, и даже не одна на двоих выучка с идеальным синхроном. Пару из двух танцоров делает что-то другое, и сейчас Рае кажется, что именно с Егором она наконец-то узнает, что именно.

В переходе метро они обнимаются на прощание, и Рая быстро уходит вместе с толпой (хотя мысленно – просто стоит и смотрит ему в след). Ей нужно успеть принять душ, и собрать сумку на завтра, и съесть что-нибудь, и приготовить еды, и разложить её по контейнерам, и помечтать перед сном о новых свершениях – в последний раз помечтать, потому что уже завтра мечты станут планами и не мечтать надо будет, а делать.

Она планирует много всего и даже успевает всё это сделать, пока не происходит то, чего Рая ни в коей мере не ожидает.

«Всё ещё дуешься?» – уже вечером, перед сном приходит ей сообщение от Олега и Рая не может сдержать возмущённого вопля.

Всё ещё дуешься? Как будто речь идёт о какой-то обыденной мелочи, о какой-то чёртовой ерунде, которая не стоит и минуты внимания. Половинка тоста, которую он украл у неё с тарелки. Или незаправленная кровать, за которую влетело почему-то ей, а не ему. Или разбитая ваза – им разбитая, но достаётся за неё точно так же, как за кровать, не ему. Или случайно испорченная тетрадь. Или шапка, забытая в раздевалке. Что угодно, а не «Спасибо за всё, но мне нужно двигаться дальше».

На её крик прибегает Валерка. Взъерошенный, он замирает в дверях – в одной руке бритва, в другой полотенца, половина лица ещё в пене.

Только он может бриться на ночь глядя (видимо, где-то намечается вечеринка, которая никак не может обойтись без него). Только он может невозмутимо спрашивать:

– Чего кричим? Кого-то убили?

– Разве что веру в адекватность моего брата, – отвечает Рая. Получается медленно, заторможено.

Полотенцем Валерка стирает пену с лица.

– Она давно мертва. Хочешь прикол? – Он выглядит очень, почти неприлично довольным: каждая веснушка на курносом носу сияет от удовольствия, ещё не сбритая золотистая щетина задорно топорщится.

Заинтригованная, Рая приподнимается на постели, откладывая телефон. Отвечать брату она однозначно не собирается, вместо этого нетерпеливо взмахивает рукой, давай, мол, выкладывай.

– Не уверен, что смогу рассказывать вместо того, чтобы тупо смеяться, но всё же попробую. – Он фыркает. – Сегодня на катке я стал свидетелем удивительного.

Несмотря на то, что сегодня она сама была на катке, Валеркино «на катке» ей не очень-то нравится. Вспоминать родные коридоры и родной лёд всё ещё больно. Или, может быть, уже не больно, а неприятно?

– Эти двое так облажались, – продолжает Валерка и прежде, чем Рая успевает сказать ему, что ей неинтересно слушать о неудачах брата (интересно, могут ли братья быть бывшими? «Бывшего брата» звучало бы ровно так, как она теперь чувствует), быстро говорит: – Они думали, что заработанные на юниорском чемпионате мира этапы Гран-При переходят с ними во взрослую карьеру, даже если они поменяли партнёров.

«Неинтересно» отменяется.

– А это не так? – осторожно спрашивает Рая.

Если бы она планировала уходить от Олега, она бы, надо думать, прояснила вопрос. Но она не планировала никуда уходить, а после его ухода и продолжать не планировала, так что официальные документы с регламентом перехода из юниоров во взрослые и получением нужных этапов прошли как-то мимо неё.

То есть, собираясь вместе с братом в новый сезон, в свой первый взрослый сезон, она твёрдо знала, что им, как победителям юниорского Мира, положено два этапа этих престижных соревнований, а вот дальше заглянуть пока не успела.

Валерка смотрит на неё с ужасом – слишком неприкрытым, чтобы быть непритворным.

– Я слышу то, что я слышу? Нет, ладно я, простой массажист, я могу не знать правил и тонкостей, – говорит он, падая на постель рядом с ней, – но ты-то, фигуристка, могла бы озаботиться собственной карьерой.

– Я достаточно озабочена собственной карьерой.

Иначе не ездила бы сегодня к Егору, разве не так?

Примирительно поднятые руки и быстрый лукавый взгляд. Злиться на Валерку невозможно, да и не хочется.

– Так что там, с Гран-При?

– Слушай, ты явно должна разбираться в правилах лучше меня, но, как я понял, Олегу со Златой не светит ни одного этапа.

Рая вздыхает.

– И они об этом не знали?

Взрослая серия Гран-При – самые важные, самые громкие, самые опять же престижные старты первой половины сезона: именно там можно заработать хорошие баллы, хорошие деньги и хорошие шансы понравиться судьям и зрителям. Именно эти соревнования транслируются с отличных камер по главным спортивным каналам (а не записью с одной камеры на Ютубе или и вовсе с трибун в Перископе), и именно на эти соревнования они с Олегом поехали бы, если бы всё не случилось так, как случилось.

На всякий случай, Рая тянется за ноутбуком и, устроившись за ним вместе с Валеркой, находит на сайте Международного союза конькобежцев прошлогодний анонс серии Гран-При – и принимается изучать его.

Если до июня ничего не изменится (а скорее всего, ничего не изменится), то Олегу ничего не светит. В распределение этапов Гран-При первым делом включается десять пар – те, что заняли места с первого по десятого на предыдущем чемпионате мира. Сюда же – вернувшиеся в большой спорт после перерыва спортсмены и те взрослые, что сменили партнёров (при условии, что до этого они входили в двенадцать лучших на мире), а ещё – медалисты юниорского чемпионата и победители юниорского Финала Гран-При. Следующие на очереди – те, кто показал лучший сизон бест, то есть максимальный результат по сумме обеих программ в прошлом сезоне.

Юниоры, решившие сменить партнёров на переходе во взрослые, могут забыть о своих этапах, даже если до этого они стояли на верхней ступеньке юниорского мира.

Ну, привет.

– Как я понял, – говорит Валерка, когда она закрывает ноутбук, с силой проводя пальцами по заляпанной крышке, – и тренеры, и сами ребята этого не знали, или не учли, или неправильно поняли. А сегодня выяснилось, что это не так, и на катке разразилась настоящая буря.

Он, кажется, всё ещё думает, что Рая будет этому рада. Но, получается, они с Егором в том же положении: если Олег со Златой не получают этапов взрослого Гран-При, то и они их не получают.

– В общем, – Валерка садится на кровати по-турецки, лицом к ней. – я просто хотел тебя предупредить на случай, если Олег прибежит проситься обратно.

Если Олег действительно прибежит проситься обратно, Рая перережет ему горло его же коньками. Не зря же она так давно об этом мечтает!

Ну, может быть, и не перережет – кишка тонка, но обратного пути нет, это она знает точно. Со спортивной точки зрения, может быть, это неправильно, ведь у них одна кровь, одно дыхание не двоих, а ещё один год – достаточно долгое время для того, чтобы Олег передумал и расхотел от неё уходить, но кроме спортивной точки зрения есть и другая. Моральная, человеческая, можно называть как угодно. Главное, что с этой точки зрения ясно одно: ничего общего между Раем и Олегом быть больше не может.

Полное переливание крови, чтобы уничтожить всё общее, неплохая идея.

Гораздо лучше, чем снова вставать в пару только для того, чтобы впереди замаячил шанс получить на следующий год пару этапов. Или один. Или вообще никакого.

Может быть, это не спортивно. Может быть, настоящая спортсменка должна засунуть все свои чувства куда подальше, наступить на горло своим эмоциям ради главной цели – медалей, но Рае не нужны такие медали. Она более чем готова ломать себя, снова и снова преодолевая человеческие пределы на соревновательном льду и на тренировках, но каждый день выходить туда с предателем за руку… Нет.

Если бы Рая снова встала в пару с Олегом, то только для того, чтобы завалиться на каком-нибудь важном соревновании – из мести, из принципа. Ничего хорошего нет ни в такой принципиальности, ни в мести, но ей всё равно.

Валерка наконец-то замечает, что что-то не так. Его сияние гаснет, веснушки тускнеют, глаза за рыжими ресницами становятся серьёзными.

Та половина лица, что ещё всё с щетиной, почему-то выглядит в два раза трагичнее.

– Что-то не так?

– Он мне уже написал, – просто отвечает Рая.

Может, написал он ей для того, чтобы снова встать в пару, но сам факт. Всё складывается одно к одному, и итоговая картинка ей вовсе не нравится.

– А ещё, – добавляет она, – мы в том же положении, что и Злата с Олегом. Юниоры, переходящие во взрослых с другими партнёрами…

Валерка на секунду задумывается, закусив губу, а потом выдаёт:

– А если подождать со взрослыми? Ещё успеете там накататься, а тут, по юниорам, после вашего распада пустая поляна и свободное лидерство.

Рая замирает, превращаясь в сидящую статую. В очень активно думающую сидящую статую.

Олегу двадцать один – крайний срок для катания по юниорам, и потому она всегда считала закончившийся сезон их последним, до сих пор, наверное, подспудно считала, но ведь Егор – не Олег. Егор старше неё всего на год, ему девятнадцать, и это значит, что теоретически у них есть два года на то, чтобы добраться до главного юниорского пьедестала и выйти на взрослый уровень во всеоружии.

С той оговоркой, что такие вещи не решаются в одиночестве, и для принятия важных решений у неё теперь вроде как есть и партнёр, и тренер. Два тренера. Им в любом случае нужно будет обсудить этот вопрос, когда они соберутся подавать заявление в Федерацию, у них вообще полным-полно вопросов, которые потребуется обсудить.

Финансовый, например.

Прежде, чем она успевает впасть в панику, Валерка поднимается с кровати и, немного помяв в руках полотенце, спрашивает:

– И ты реально ему не ответишь?

Рая кивает.

– А что?

– Не знаю. Сколько ты здесь живёшь, родители даже не пытались тебя найти. Пару раз приезжали к Олегу, ну и в столовой твоя мать появляется, ясное дело, но о тебе ни слова.

– Воспитывают. Думают, что я перебешусь и вернусь.

Рая знает это точно. Они обсуждали. В смысле, не родители с ней, а родители между собой, а она просто услышала. Некрасивая была ситуация: тридцатипятилетний тренер соблазнил свою юную ученицу, и в ответ на материно «А где были родители?» отец резонно заметил, что если родители встанут в позу, поставят дочь перед выбором, то с вероятностью в девяносто девять процентов просто её потеряют.

Надо дать ей перебеситься, сказал он. Она успокоится и вернётся.

Доля истины в его словах всё же была: лезть к влюблённой девочке со своими запретами – вариант не из лучших, но смотреть на того тренера с уважением она всё равно уже не смогла и не сможет. И никогда не поймёт, почему на него до сих пор с уважением смотрят другие.

Правда, по мнению Раи, кое-чего её родители не учли. Мало просто не мешаться, мало дать дочери перебеситься и успокоиться. Нужно ещё и быть готовыми её поддержать, когда она ошибётся или, точнее, поймёт, что ошиблась.

И надо быть готовыми извиниться, если ошиблись вы, а не дочь.

Как раз с этим у них и были проблемы.

– Я не отвечу, потому что не хочу возвращаться, – говорит Рая самой себе и Валерке.

Менее причёсанный вариант звучит как «Я со своим братом теперь в одном поле по большому не сяду», ещё менее причёсанный включает в себя слова «срать» и «мне нахрен не надо», но говорит она в итоге чуть мягче:

– Не хочу возвращать прошлое и не хочу, чтобы оно само возвращалось.

10. Варвара

Варвара не верит ни в Бога, ни во Вдохновение, и как-то так получается, что о втором в её окружении говорят много чаще. Повелось ещё со студенчества: каждый уважающий себя одногруппник и каждая уважающая себя одногруппница то и дело объясняли свои неудачи в учёбе творческим кризисом, мол, какой курсовик, когда нет вдохновения, и какой репортаж, когда нет вдохновения, и какое всё на свете, когда нет Вдохновения.

Вот так, с большой буквы.

Добрая половина поступающих на журфак – те, кого не взяли в литературный (или те, кто почему-то не додумались или не решились туда поступить), так что рассуждать о вдохновении (а также пенять на его отсутствие) у них в крови.

Варвара с третьего класса хотела стать журналисткой. Варвара поступала целенаправленно. Варвара знать не знает, что такое вдохновение, и, кажется, ни разу в жизни его не испытывала.

Ну, то есть, в узком смысле, как желание написать о чём-то конкретном – да, тысячу раз. Но в глобальном, широком, как этакую связь с космосом, канал, открытый между тобой и Вселенной, когда ты не имеешь ни малейшего отношения к тому, что выходит у тебя из-под пальцев, или как божественное Нечто, без чего невозможен акт творчества в принципе… Нет. Нет, и не надо.

У неё никогда не было проблем с учёбой и нет проблем с работой. Всё потому, что сесть и начать делать дело она может ровно тогда, когда нужно сесть и начать делать дело – и не надо ей для этого никакого божественного Нечто, никакого открытого канала, никакой связи с космосом, никакого дурацкого вдохновения. Просто выпрямиться, положить пальцы на клавиатуру, выдохнуть – и приступить.

Первое предложение ещё может пойти со скрипом. Второе тоже. Самый максимум – третье. Но дальше нужные фразы приходят в голову сами собой, остаётся только записывать.

Пальцы Варвары порхают над клавиатурой с такой бешеной скоростью, что любой, кто впервые видит её за работой, останавливается, поражённый, чтобы посмотреть и как-нибудь глупо прокомментировать. Мол, ничего себе, как ты можешь. В двадцать первом веке, по мнению Варвары, можно и не удивляться людям, способным быстро печатать вслепую, и, внутренне посмеиваясь, она в такие моменты отрывает взгляд от монитора, переводит на говорящего и улыбается, типа «да что здесь такого?». Не прекращая печатать.

Тем самым она, конечно, производит ещё больший фурор.

Уже привыкшие коллеги только посмеиваются.

Сегодня, впрочем, никто не смеётся. И никакого фурора не намечается, а причиной тому вовсе не отсутствие в офисе хоть каких-нибудь, хоть самых завалящих гостей. Причиной тому – сама Варвара, и тысячи мыслей в её голове, каждая из которых отвлекает от работы.

Она просто ничего не печатает, вот почему нет никакого фурора.

Варвара сидит, опустив руки на клавиатуру, но не нажимая ни одной клавиши, и смотрит вперёд, на подоконник, где, прислонившись головой к бежевым жалюзи, алым огоньком горит одинокий тюльпан. Он появился здесь совсем недавно и совершенно случайно: в купленном для главреда букете по недосмотру флористов оказалось на один цветок больше, чем нужно, а чётное количество суеверный коллектив дарить побоялся, так что лишний тюльпан осел на подоконнике в кабинете журналистов и менеджеров.

Вообще, конечно, держать журналистов и рекламных менеджеров в одном кабинете – это сущее издевательство, потому что тишины при таком раскладе никогда не добиться: звонки, звонки и ещё раз звонки, а ещё бесконечная ругань (так материться умеют только мастера слова), но Варвара не жалуется: даже без наушников она прекрасно умеет отключаться от постороннего шума.

От шума в собственной голове отключаться сложнее.

Цветок притягивает её внимание, такой красный, что больше похож на мак, чем, собственно, на тюльпан. В нём столько цвета и жизни, потрясающее сочетание пламенеющего красного и свежего зелёного – самое нелюбимое для Варвары из всех, какие только можно представить, но вместе с тем самое естественное.

Яркое пятно, мазок кисти неизвестного художника… Фрагмент, выхваченный с полупустого полотна и помещённый в искусственный свет кабинета. Такой естественный сам по себе и такой неестественный здесь и сейчас.

Оторваться от него невозможно.

Варвара не то чтобы сознательно берёт паузу, отстраняясь от работы и погружаясь в самокопание… Нет, она даже не задумывается об этом, просто в определённый момент мыслей в голове становится так много, что существование в любой другой реальности, кроме собственной, выдуманной, становится затруднительным.

Что самое интересное, в выдуманной реальности внутри собственной головы оказывается так много её самой, что там не остаётся места ни для кого другого. Даже для Оскара, хотя совсем недавно его имя билось на губах вместе с пульсом, неотступное и неотвратимое. Варвара не пишет ему – глупо, но стесняется писать ему первой, но дело даже не в том, что не пишет.

Дело в том, что она о нём и не думает. Некогда.

Что-то огромное, что-то важное растёт внутри её мыслей, набухая, как весенняя почка, или, лучше сказать, как детская игрушка из тех, которые опускают в стакан с водой и потом поливают и поливают. Иногда из таких игрушек вырастают симпатичные динозаврики, а иногда от первоначального замысла остаётся какой-то кошмар: все черты расплываются, превращаясь в нечто невразумительное. И ты, ясное дело, ничего не можешь знать наперёд.

Вот и Варвара понятия не имеет, куда в конечном итоге придёт и где в конечном итоге окажется. Она словно замирает – в нерешительности, на пороге больших перемен, уже ощущая, как ветер приносит запахи важного, главного, нужного, но ещё не понимая, какую зримую форму обретёт это нужное, главное, важное, и обретёт ли.

Знакомство с Оскаром что-то пробуждает в ней, и дело вовсе не в поцелуях на кухне (чтобы сосчитать их количество, не хватит пальцев на обеих руках, но все эти пальцы нужны только для одной-единственной ночи, потому что с тех пор между ними ничего, вообще ничего не происходит). Полуночный разговор, прямой взгляд друг на друга с разных углов подоконника, вот что потрясает Варвару гораздо сильней.

Тому, что проснулось и теперь ворочается внутри, надо вызреть. Варвара знает себя и знает, что пока не придёт подходящее время, ничего не получится. Можно сколько угодно слушать умные советы или даже давать их самой себе, можно валяться на диване с самыми популярными книжками про познание себя – и познавать себя тоже можно, но всё это может только успокоить твою жажду деятельности, но никак не помочь вывести на поверхность то, что ещё не готово выходить на поверхность.

Мысль должна родиться. Созреть. Оформиться. Расцвести как чёртов тюльпан. И сама выбраться на поверхность. Уже, наверное, не как тюльпан, а как лотос, кувшинка, которые всплывают к солнцу со дна каждое чёртово утро.

В самое неожиданное время и в самом неожиданном месте, порождённая неожиданным разговором с неожиданным человеком, мысль – крохотное семечко – оказывается внутри, падает в почву.

Вместо того, чтобы писать сравнительный анализ городских рум-квестов или хотя бы гордиться тем, как разошлась в сети её статья о том самом ресторанном дне, Варвара пытается поливать это семечко. То есть, пялится на несчастный цветок, ни о чём не думая и одновременно размышляя о том, что делать дальше. Вместо того, чтобы договариваться о встрече с очередным потенциальным интервьюируемым, она занимается тем же самым. Ни на что нет времени, ни до чего нет дела.

Так проходят дни. Тюльпан сначала распускается, потом выпрямляется на тонкой ножке, вытягивая головку к окну, потом вянет и снова сгибается, скукоживается под собственной тяжестью, и, отчаявшись, дожидается, пока его выбросят.

– Ты вся в себе, – отмечает Янка во вторник, и Варвара просто кивает, мол, да.

Да, вся в себе. И здесь, оказывается, столько всего интересного.

Например, один удивительный вывод. Все последние годы она стремилась к тому, чтобы максимально эффективно реализоваться и, в общем-то, у неё вполне получилось, но сейчас Варвара ощущает себя в тупике. И ей некого обвинять, хотя раньше кандидатов в виноватые всегда находилось хоть отбавляй: другие люди и обстоятельства, другие люди и обстоятельства, обстоятельства, обстоятельства, обстоятельства…

Если обстоятельства тебя не устраивают, можно их изменить. Если изменить их не получается, остаётся только принять. Ну, либо просто сбежать.

Варвара бы переехала, но куда? Один переезд в её жизни уже был: из Сибири – в столицу, но теперь, когда она в городе, о котором все так мечтают, куда ей бежать?

Больше не получится сваливать свои неудачи на то, что просто слишком узкие стены мешают ей развиваться: здесь нет никаких стен, твори – не хочу, действуй, стремись, достигай, да только из всех варвариных достижений разве что работа, стабильность и тот факт, что шрамов на руках вот уже лет десять не становится больше.

Шрамы на руках. Сегодня они прячутся под тёмно-серым свитером из хлопковой пряжи, и Варвара подтягивает рукава до локтей, чтобы увидеть своё прошлое: вытянутые полосы белой краски на коже, всё ещё хранящей слабый отпечаток загара.

Она не стесняется своих шрамов, но и никому специально их не показывает, так что разговор с Оскаром в какой-то степени – исключение…

И тут её осеняет.

Варвара понимает, что ей хочется сделать. Больше того, она понимает, что ей нужно сделать, чего она не может не сделать. Между двумя этими крайностями огромная пропасть, и Варвара замирает на краю, пригвождённая новым открытием: всегда, всю свою жизнь она стремилась делать то, что ей хочется, но сейчас, впервые, ей хочется большего. Впервые в своей жизни она понимает, что есть вещи выше, есть вещи «над», есть что-то большее, чем её собственные желания. Впервые в жизни её охватывает ощущение неотвратимости и одновременно осознание собственного предназначения, словно всё время от рождения и до этой секунды она шла именно к этому.

Ей нужно что-то большее. Что-то «над».

И она знает, что.

Её пальцы, безжизненно и сонно лежавшие поверх клавиш, наконец-то приходят в движение, но набирают вовсе не первое предложение статьи о рум-квестах. И не второе, и даже не третье.

Её пальцы, безжизненно и сонно лежавшие поверх клавиш, наконец-то оживают, чтобы набрать запрос в гугл – сразу несколько. В одной вкладке Варвара ищет подростковые самоубийства, в другой – информацию о телефонных центрах доверия.

Почти десять лет она думала, что с этим покончено, но, на самом деле, чтобы попрощаться с некоторыми вещами, к ним нужно вернуться, да и не только в прощании дело. И не столько.

Я справилась, так она сказала Оскару. Я живая.

И другие тоже должны оставаться живыми.

– Все писатели пишут о том, что им близко, – однажды сказала ей Янка. – А ты почему-то о тусовках, гипоаллергенных одеялах и «десяти безумных персонажах, без которых городская жизнь была бы не такой яркой».

Варвара тогда только сделала страшные глаза, мол, тише-тише, я и сама из этих безумных, обожаю тусоваться (нет) и одеяла (о да!), а вслух ответила только:

– Ну, на то я и не писатель. Я журналистка, – и пожала плечами.

Нельзя сказать, что подростковые самоубийства и телефонные центры доверия – это про неё, но они однозначно ей ближе, чем ресторанные дни, заказные статьи и клиенты, умеющие высасывать мозг через телефонную трубку. И да, она всё ещё журналистка, а не писательница, но кто сказал, что журналисты не могут «начать с себя», как советуют все популярные тренинги.

Варваре плевать на все популярные тренинги, но «начать с себя» сейчас ощущается правильным.

Она переходит с ссылки на ссылку, сохраняет сайты в закладки, записывает телефоны в блокнот. Телефон доверия от МВД. Телефон экстренной помощи от МЧС Экстренная помощь в кризисных ситуациях. Городская служба психологической помощи, в которую каждый может позвонить и проконсультироваться, неважно, стоит ли он на крыше, планируя спрыгнуть, или просто не знает, какое из двух предложенных мест работы следует выбрать.

У Варвары руки чешутся начать писать об этом прямо сейчас, во все доступные СМИ, во все социальные сети. Люди должны знать о том, как получить помощь. Люди имеют право получить помощь.

У Варвары руки чешутся начать писать об этом прямо сейчас, но открыть вордовский документ она не успевает: в офис, после встречи с очередным потенциальным рекламодателем, возвращается Янка – и возвращается она прямо к Варваре.

Глаза у неё сияют.

Остановившись так близко, что полы пальто касаются монитора, она взволнованно барабанит пальцами по столу. Вид у неё совершенно безумный, точнее, безумно счастливый, и что-то подсказывает Варваре, что реклама и клиенты не имеют к этому ни малейшего отношения.

Случилось что-то невероятно важное, важное и прекрасное, и буквально через пару секунд Янка признаётся, что именно:

– Егор, – выдыхает она, и Варвара почти видит, как это имя повисает в воздухе, разбрасывая в разные стороны золотистые конфетти, таким радостным голосом Янка его произносит.

– Егор? – с улыбкой переспрашивает Варвара, подначивая подругу продолжить.

Егор выиграл в лотерею миллион? Получил орден за заслуги перед отечеством?

– Нашёл себе лучшую на свете партнёршу. – Разматывая сиреневый шарф, Янка садится на соседний стул. Её маленькая сумочка глухо падает на пол, но она не обращает внимания. – Не хотела говорить заранее, чтобы не сглазить, но они попробовались неделю назад, и вот теперь собираются подавать заявление в федерацию.

Заявление, как понимает Варвара, необходимо для того, чтобы официально зарегистрировать пару – новую спортивную единицу. Бюрократия повсюду, но какое ей дело до бюрократии, когда Янка вот так вот сияет.

Как можно было целую неделю молчать, скрывая это ослепительное сияние, не позволяя ему прорваться наружу ни светлой улыбкой, ни взглядом, полным надежды, Варвара решительно не понимает. Но разве это важно?

– Поздравляю, – искренне отвечает она. – А можно посмотреть?

Она говорит это прежде, чем успевает поймать себя за язык, а сказав, тут же пугается: не хочется давить, не хочется быть наглой или навязчивой, лезть на хрупкий лёд (какая метафора!) тоже не хочется.

Но Янка улыбается и лезет за телефоном.

– Конечно, что за вопросы?

С монитора на Варвару смотрит красивая темноволосая девушка: аккуратное округлое лицо с чуть заострённым, кошачьим подбородком и открытой улыбкой, восточный разрез глаз, мягкие дуги бровей, россыпь крупных веснушек на носу и щеках. Её густые блестящие волосы на свету отливают золотом и рыжиной.

– Вау, – выдыхает Варвара.

Внезапная вспышка ревности оказывается такой же неожиданной как кукольная, фарфоровая азиатская красота новой партнёрши Егора.

– Вот именно, вау. – Палец Янки скользит по экрану, перелистывая с фото на фото.

Вместе эти двое смотрятся потрясающе. Миниатюрная брюнетка и высокий блондин, они улыбаются друг другу, танцуют друг с другом, дурачатся и держатся за руки, и, честно говоря, Варвара не знает, от кого из них сложнее оторвать взгляд.

– Это бывшая партнёрша того парня, к которому ушла наша Злата, – объясняет Янка. – И по совместительству его сестра.

– Как можно быть таким мудаком и бросить свою собственную сестру?

Мир фигурного катания вместе со своими интригами навсегда останется недоступен для её понимания. Как так можно, серьёзно?

– Мудак мудаком, а мне хочется сказать ему спасибо. Потому что она настоящий бриллиант, чемпионка мира по юниорам, лучшая партнёрша из всех, каких только можно представить…

– Принцесса Мулан, – предлагает Варвара. – Принцесса Мулан и…

– Сверчок? – Янка хохочет, и Варвара тоже не может удержаться от смеха. В мультике про Мулан действительно не подобрать подходящей роли Егору, но и сверчком ему быть вовсе необязательно.

– Нет, – отсмеявшись говорит она. – Просто принц. Принц Егор.

Янка отвечает, не отрывая взгляда от фотографий:

– Ну, в следующем сезоне тема короткого танца – вальс, так что идея с принцем и принцессой им ещё пригодится. Запишу-ка, пожалуй.

Варвара раскачивается на стуле.

– И даже такая, ничего не понимающая в фигурном катании, подруга как я, может тебе пригодиться!

– Ты всегда мне годишься, – совершенно серьёзно отвечает Янка.

Внутри нестерпимо теплеет, и, скрывая подступившее умиление, Варвара говорит:

– Вот видишь. Всё что ни делается, всё к лучшему.

– Да. И я так рада, что мы помирились. – Янка, очевидно, ничего не хочет скрывать.

Как в старые добрые времена:

– Надо выпить по этому поводу.

Так оно, в конечном итоге, и происходит. Вечной фляжки с ромом для мастшабного празднования недостаточно, да и пить на рабочем месте в рабочее время вроде как моветон (трижды ха!), поэтому с трудом дождавшись конца рабочего дня, они уезжают к Варваре. Ехать до её съёмной квартиры не так уж и далеко, а вдвоём не страшны даже пробки: Янка ведёт машину аккуратно, умело, что с её опытом даже неудивительно – за двенадцать лет ни одной аварии, ни одного нарушения… Люди бывают разные, и некоторые из них, научившись чему-то, начинают лихачить, рисоваться перед собой, забывая о правилах и безопасности, но Янка – совершенно другая.

Она никогда не теряет голову, она всегда действует по уму. Её короткие светлые волосы уложены волосок к волоску, одежда строга и опрятна, макияж идеален (в этом смысле они с Варварой составляют забавный контраст, потому что красится Варвара только по большим праздникам, если, конечно, не считать за косметику вечные блёстки на ключицах-запястьях). В ежедневнике у Янки всегда полный порядок, равно как и на рабочем столе (контраст, снова здравствуй), да и в голове, в общем-то, тоже.

Даже продукты в корзинку она складывает так аккуратно, словно на конкурс (и да, поправляет товары на полках, чтобы они стояли красивее, ровнее, изящнее).

Вино Варвара корзинке, впрочем, не доверяет. Обе бутылки держит в руках.

Дома у неё привычный бардак, и когда Варвара говорит «у меня дома бардак», она вовсе не имеет в виду, что где-то на столе забыт пакет с печенюшками, а на вешалке у входа не очень аккуратно разместилась одежда. Когда Варвара говорит, что у неё дома бардак, она имеет в виду реальный бардак (но, что характерно, мало что предпринимает, дабы это исправить).

– По-прежнему хранишь вещи там, куда они упали, – отмечает Янка, оказавшись в квартире.

Как ни странно, её никогда это не раздражало. Аккуратно, деловито, с упорством и рвением выстраивая собственную жизнь, Янка начисто лишена стремления забраться со своим уставом в чужую.

– А кто я такая, чтобы спорить с их желаниями? – Варвара пожимает плечами, стягивая кеды за пятку. – Если что-то упало и хочет лежать здесь, пусть лежит здесь. Мне абсолютно не жалко.

В её квартире нет грязи и пыли, только вещи, желающие лежать там, где хотят. И блёстки, конечно. На каждой горизонтальной поверхности стопками сложены книги, бесконечное количество книг, большую часть из которых она ещё не читала и до которой, скорее всего, нескоро ещё доберётся, потому что с каждой зарплаты покупает всё новые. Другие книги уже начаты – и так и позабыты, с закладкой или раскрытые, перевёрнутые кверху обложкой. Так, конечно, нельзя, но отношения Варвары с книгами в принципе строятся из одних лишь нельзя: нельзя читать несколько одновременно, нельзя любить Тургенева и Роулинг одинаково сильно, нельзя загибать уголки и подчёркивать любимые фразы, нельзя, нельзя, нельзя… Можно.

С друзьями можно не следовать общепринятым правилам, а книги для Варвары – друзья.

Для друзей, конечно, было бы неплохо завести книжный шкаф или хотя бы книжные полки, но с ними постоянно что-то не складывается, и максимум, который Варвара может пообещать, это пристроить под книги старенький холодильник, когда он наконец-то сломается.

В том, что рано или поздно холодильник прикажет долго жить, Варвара не сомневается, но её холодильник – настоящий боец, и не сдаётся.

Никогда не сдавайся, золотистой краской написано на одной из её стен. Не то чтобы в жизни Варвары было много сражений, но зато она любит всё золотистое и записывать мысли. Где угодно – в блокнотах, на салфетках, на стенах. Пришлось пообещать хозяйке, что перед отъездом она переклеит обои, и это говорит о многом, потому что клеить обои (как и в принципе делать ремонт) Варвара всей душой ненавидит, но страсть к настенной каллиграфии оказалась сильнее.

В этом нет никакого стиля, никакой выверенности, ничего преднамеренного. Её жилище невозможно фотографировать для модного журнала или даже интерьерного инстаграма, разве что как какой-нибудь антипример. Здесь повсюду книги, и одежда, для которой тоже нет шкафа – только идущие на уровне груди стальные трубки, за которые крючками цепляются вешалки, серебристо-чёрная с редкими розовыми и золотыми вкраплениями армия шифона и шерсти, а ещё клетчатый отряд рубашек и белые привидения просторных футболок.

Для того, чтобы писать, у Варвары есть рабочий компьютер и домашний ноутбук, но для того, чтобы думать, они непригодны. Для того, чтобы думать, ей нужна бумага, много бумаги, поэтому вперемешку с книгами на узком длинном столе, на пошарпанной поверхности барной стойки и прямо поверх пирамидой стоящих в одном углу книжных коробок, валяются листы разной степени исписанности. Таблицы, и схемы, и списки, и целые абзацы текста: что нужно сделать, над чем нужно подумать, какие вещи из этого следуют и в чём заключается концепция очередного текста, который она никогда не напишет.

Таких текстов у Варвары десятки. Нерождённых, ненаписанных в стол, промелькнувших однажды в голове светлой искоркой – и тут же потухших, стоило только над ними хоть немного подумать. Ничего серьёзного, как будто ни на что серьёзное она не способна.

Способна, говорит себе Варвара. Способна.

– Ого, – это Янка, снимая пальто и выныривая из тёмного коридорчика к свету, натыкается на кое-что, чего раньше не видела.

– Новые. – Варвара, естественно, всё понимает.

Это квартира-студия, и посреди огромной комнаты, которая служит одновременно и спальней, и гостиной, и кухней, валяются два ярких, кислотных кресла-мешка, лаймовое и канараеечное. Их Варвара получила по бартеру, за одну из халтурок: цикл статей для сайта мебельной фабрики. Вы нам – тексты, мы вам – всё, что захотите, в разумных пределах, и Варвара захотела два кресла.