Что будет, то и будет
Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 6
Павел Амнуэль

© Павел Амнуэль, 2022

ISBN 978-5-0056-1909-9 (т. 6)

ISBN 978-5-0056-1581-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Павел Амнуэль
Собрание сочинений 30 книгах

Книга 6. ЧТО БУДЕТ, ТО И БУДЕТ
роман

Оглавление:

Часть первая. ИСТОРИИ ИЗ ИСТОРИИ

Глава 1 ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ЕФИМА ЗЛАТКИНА

Глава 2 КОЗНИ ГЕОПАТОГЕНА

Глава 3 ЦИАНИД ПО-ТУРЕЦКИ

Глава 4 ВЫБОРЫ

Глава 5 НЕСКОЛЬКО КАПЕЛЬ КРОВИ

Глава 6 ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО

Глава 7 А БОГ ЕДИН…

Глава 8 ПОСЛЕДНИЙ

Глава 9 МАРК ИЗ РОДА ДАВИДА

Глава 10 ПРИДИ, ИБРАГИМ!

Глава 11 АВРААМ, СЫН ДАВИДА

Часть вторая. ИНСТИТУТ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ ИСТОРИИ

Глава 1 ДА ИЛИ НЕТ

Глава 2 ПОСОЛ

Глава 3 ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПАС ИИСУСА

Глава 4 ПОТОМОК ИМПЕРАТОРА

Глава 5 ПЯТАЯ СУРА ИРИНЫ ЛЕЩИНСКОЙ

Глава 6 СЛИШКОМ МНОГО ИИСУСОВ

Глава 7 ТАКИЕ РАЗНЫЕ МЕРТВЕЦЫ

Глава 8 КЛУБ УБИЙЦ

Глава 9 ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ НАЗАД

Глава 10 ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ ВПЕРЕД

Глава 11 УБИЙЦА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ

Глава 12 РИМ В ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЧАСОВ

Глава 13 НАЗОВИТЕ ЕГО МОШЕ

Возвращение из будущего

Множество пророков, провидцев, предсказателей ежедневно пророчествуют, провидят и предсказывают, какой будет жизнь конкретного человека, общества, страны, планеты или даже всей Вселенной. Предсказывают футурологи, астрологи, ясновидцы, а также, среди всей этой пестрой и не всегда (далеко не всегда, к сожалению) честной компании, еще и писатели-фантасты.

Если собрать все прогнозы и пророчества, сделанные хотя бы за один прошлый год, получится толстая книга, в содержании которой было бы затруднительно разобраться, поскольку противоречивость и порой явная глупость прогнозов не позволяют составить не только единую, но хотя бы сколько-нибудь логичную картину ближайшего будущего.

Я не говорю о предсказаниях конца света – это уже стало общим местом. Можно назвать наугад любую дату, и непременно окажется, что кто-нибудь когда-нибудь именно на этот день предрекал страшные стихийные бедствия, мировую войну или иную гадость, способную прервать существование рода людского.

Интересен практический аспект: сбываются ли предсказания той или иной группы интересантов; если сбываются, то в какой степени; является ли эта степень достаточно высокой, чтобы говорить не о случайном совпадении, и если существует метод реальных предвидений, то можно ли этому методу обучить каждого желающего.

Вынужден разочаровать экстрасенсов и их фанатов, готовых верить любому слову своих кумиров. Многолетняя статистика показывает, что прогнозы ясновидцев и астрологов сбываются не чаще, чем того можно ожидать по обычной теории вероятностей. С такой же частотой сбывались и сбываются предсказания ученых, которые вроде бы по долгу службы должны снабжать человечество надежными сведениями о будущем – я говорю о футурологах, использующих для своих прогнозов всю мощь современной науки. Пророчества писателей-фантастов тоже сбываются не так часто, как, возможно, хотелось бы авторам.

О фантастах, впрочем, разговор особый. Сами они, например, утверждают, что вовсе не обязаны предсказывать, и, если покупаешь в магазине покетбук с приключениями межзвездного рейнджера, нечего ожидать от автора каких бы то ни было пророчеств. Фантастика – художественная литература, и задача у нее: развлекать читателя, а не служить справочником по будущему.

Ученые, читающие фантастику, радостно соглашаются с этим утверждением, забывая о «чистоте эксперимента», чего в собственной научной деятельности, конечно же, никогда себе не позволяют.

О «чистоте эксперимента» я говорю вот в каком смысле.

Если ученый ставит опыт по влиянию медицинского препарата на здоровье человека, он, естественно, отбирает две группы испытуемых, одним испытуемым он препарат дает, другим – нет, затем сравнивает результаты. С точки зрения науки нонсенс, если ученый дает новый препарат десяти случайным людям, а потом собирает сотню столь же случайных людей (среди которых могут быть и эти десять, а могут и не быть) и по их здоровью определяет: подействовал препарат или нет.

Легко представить результат подобного эксперимента.

Точно так же ставится эксперимент над фантастической литературой: критики читают подряд произведения Вернора Винджа, Дэна Симмонса, Терри Прэтчетта, Роджера Желязны, Роберта Асприна и множества других (не только, естественно, англоязычных) авторов, сравнивают описанную ими «реальность» с нашим мирозданием и говорят: «Видите, совпадений или нет, или их настолько мало, что говорить о какой-либо предсказательной силе фантастической литературы не приходится».

И верно: какая может быть предсказательная сила, если ни Прэтчетт, ни Желязны, ни десятки и сотни других авторов не ставили себе целью что бы то ни было предсказать в нашем реальном будущем?

Если ставить эксперимент, то делать это нужно по всем правилам науки.

Нужно отобрать две группы писателей-фантастов. В первую включить авторов, которые цель своего творчества видели в том, чтобы представить, каким может стать будущее человечества. Во вторую группу – авторов, для которых фантастика лишь метод, антураж, фон для создания «сказания о человеке».

Авторами, относившимися к первой категории, были Александр Беляев, Генрих Альтов, Иван Ефремов (из советских писателей) и Жюль Верн, Герберт Уэллс, Хьюго Гернсбек, Олаф Стэплдон, Станислав Лем (из писателей западных). Разумеется, говоря о Жюле Верне и Герберте Уэллсе, я имею в виду не все их творчество, слишком многогранное, чтобы уместиться в прокрустово ложе сугубо научной фантастики. У Жюля Верна это, к примеру, «Двадцать тысяч лье под водой», «С Земли на Луну», «Вокруг Луны», «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака» и пр., у Герберта Уэллса – «Машина времени», «Война миров», «Первые люди на Луне», «Спящий пробуждается», «Освобожденный мир», а также многочисленные рассказы.

Если рассматривать только этих авторов и только произведения, относящиеся к научно-фантастическому направлению, то количество новых идей и количество сбывшихся предвидений окажутся аномально высокими – во всяком случае, далеко выходящими за пределы случайных совпадений. На эту тему немало написано, статистика достаточна для того, чтобы сделать определенный вывод. Вывод этот был сделан Генрихом Альтовым еще тридцать лет назад: если автор-фантаст ставит себе целью написать прогностическое произведение, то цели своей он обычно достигает. 90% сбывшихся проектов Жюля Верна, столько же, если не больше, – Уэллса и Беляева, да и у самого Альтова более чем достаточно сбывшихся прогнозов или таких идей, которые были антинаучными в момент публикации произведения, но перестали быть таковыми по прошествии лет, когда наука дошла, наконец, до того рубежа, который был ранее обозначен в произведении фантаста.

* * *

Множество новых научно-фантастических идей, значительно опередивших свое время, можно найти в произведениях замечательного польского писателя Станислава Лема. Особенно продуктивными были для Лема шестидесятые годы, когда из печати вышли «Магелланово облако», «Возвращение со звезд», «Солярис», множество рассказов и, конечно, «Сумма технологии».

К счастью, пан Станислав жив и может сам проследить, как и почему входили в жизнь его идеи – например, идея компьютерного «фантомата», виртуальной реальности, о которой в шестидесятые годы даже и не думали специалисты по кибернетике.

Недавно впервые на русском языке вышли книги Станислава Лема «Диалоги» и «Мегабитовая бомба». Это не фантастика, это сборники эссе, статей, интервью. Большая часть материалов появилась в польской периодической печати в середине девяностых годов прошлого века, но есть и статьи новые, датированные 2002 и 2003 годами. Прожив тридцать-сорок лет после публикации сочинений, создавших ему имя в мире научной фантастики, Лем мог «остановиться, оглянуться» и здраво оценить и то, что произошло за эти годы с человеческой цивилизацией, с культурой, с той ее частью, что называется научной фантастикой, и, естественно, с той частью научной фантастики, развитие которой прямо зависело от его, пана Станислава, личного вклада.

Эволюция взглядов Станислава Лема показалась мне настолько удивительной для писателя-фантаста и философа, что возникло желание поспорить, доказать автору, что он не прав. Я понимаю, что вряд ли состоится (во всяком случае, в этом мире) наша личная встреча, и потому мне не остается ничего иного, как поговорить со Станиславом Лемом в той форме, в какой он сам порой отвечал своим оппонентам.

– Дорогой пан, – сказал бы я ему, – тридцать семь лет назад в «Сумме технологии» вы рассказали не только об идее виртуальной реальности, вы разработали эту концепцию в развитии кибернетики, оценили практически все известные сейчас плюсы и минусы «фантоматики», довели идею до ее логического завершения – той стадии, которая еще далеко не достигнута не только в нашей реальности, но и в нашей сегодняшней фантастике об этой реальности. Понятно, что ни появление самой идеи, ни, тем более, ее разработка не могли быть игрой случая, данью беллетристике, поводом создать смешные или трагические приключения персонажей. Идея «фантомата» была из тех идей, что называют прогностическими, такие идеи определяют развитие науки и техники на многие годы. В жанре эссе идея «фантомата» тщательно разработана в «Сумме технологии», в жанре фантастической новеллы – в «Формуле Лимфатера». В те же годы опубликовал свой «Онирофильм» итальянский фантаст Лино Алдани, подтвердив (независимо от вас, пан Станислав), что развитие кибернетики приведет к появлению новой реальности, неотличимой от обычной, реальности, в которой человек захочет остаться навсегда, потому что она будет лучше, как лучше для наркомана те игры подсознания, в которые вовлекает его доза героина.

Вы высказали идею, вы ее разработали, жизнь подтвердила ее прогностическую силу. И что же вы говорите сейчас?

Цитирую «Диалоги»:

«Однако же трактовать даже полностью сбывшиеся прогнозы как часть прогностических исследований не следует, ибо они были родом из беллетристики. Не стоит также и потому, что покровительствующая всякой беллетристике licentia poetica (поэтическая вольность) (вместе с привилегией, основанной на праве высказываний с преувеличениями, то есть таких, которые истинными быть не обязаны) придает высказываниям необязательность достоверности.

Возможно, будет так, как описано в романе, а возможно – совсем иначе, потому что как одно, так и другое беллетристам позволено».

И далее:

«Однако как-то так получилось, что мои прогнозы, фантазии родом из science fiction… начали понемногу осуществляться».

«…Со мной было почти так, как было бы с человеком, который еще при отсутствии первой старой пролетки с одноцилиндровым двигателем, встроенным господами Фордом или Бенцем, принялся бы рассуждать, какие страшные проблемы повлечет за собой общемировой рост моторизации, какие отравления окружающей среды она вызовет продуктами сгорания, какие возникнут транспортные пробки-инфаркты, какие проблемы с парковкой будут иметь городские власти и обладатели автомобилей и, в связи с этим, окупится ли людям вообще взрыв моторизации, принесет ли им пользу в туристическом и зрелищном (автомобильные гонки) смысле или, скорее, принесет опасности, неизвестные до сих пор в истории? А если бы еще этот провидец из середины XIX века захотел порассуждать о психосоциальных последствиях автомобильных заторов и пробок, его пророчества неизбежно посчитали бы странным черновидением! Так, собственно, и я не стремился переусердствовать в этой моей «фантомологии» эксплуатированием онтологических эффектов ее ВНЕДРЕНИЯ НА РЫНКЕ в рамках спроса и предложения (а как одно, так и другое находится уже СЕЙЧАС в фазе колоссального ускорения, миллиардных инвестиций и «технологически» возбужденных новых аппетитов, видимых пока хотя бы только в шокирующем нас лозунге – «иметь секс с компьютером…")».

История с провидцем из XIX века станет понятнее, если сопоставить ее не с придуманной личностью, а с теми действительно существовавшими предсказателями, которые писали о том, как жутко будет жить в Лондоне ХХ века, по крыши заваленном лошадиными нечистотами и овсом, поскольку «город растет быстрыми темпами, число жителей увеличивается непомерно, а значит, и лошадей скоро станет столько, что придется спасаться от них в деревне, где „прелести“ цивилизации еще не так чувствительны».

Над таким предсказанием, естественно, впору было посмеяться – и смеялись три четверти века спустя, когда в Лондоне действительно стало не продохнуть, но не от лошадиного навоза, а от зловония автомобильных выхлопов. Будь среди английских фантастов конца ХIX века свой Лем, возможно, и сегодняшний Лондон выглядел бы чуть иначе – во всяком случае, улицы стали бы строить более широкими в расчете на то, что по ним будут двигаться в два-три ряда эти «жуткие грохочущие телеги» – автомобили.

Но вас, пан Станислав, в том Лондоне не было. Зато вы были в середине ХХ века и писали о фантоматах, вошедших в жизнь три десятилетия спустя. Вы начали разрабатывать эту тему в фантастике (и в прогностике, кстати, тоже), вы ПОЧТИ довели ее до логического финала, и что же вы сделали, когда поняли, что ваша фантазия начала постепенно превращаться в факт жизни?

Цитирую по тем же «Диалогам»:

«Перестал писать, когда заметил, что то, к чему я с легкостью относился как к фантазии, проявилось в реальности, конечно, не в идентичном плодам моего воображения виде, но в подобном им. Я решил, что нужно сдержать себя, ибо еще додумаюсь до чего-нибудь такого, что мне уже совершенно не будет нравиться».

И вы действительно сдержали себя – в семидесятых годах перестали писать о фантомологии, так и не доведя до конца литературное исследование этого явления. Вы переключились на другое исследование, удавшееся вам, кстати, не меньше, и так же, как фантоматика, брошенное на половине дороги. Я имею в виду исследование НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО разума. Разума не обязательно неземного (об этом вы писали в «Солярисе», «Непобедимом», «Эдеме»), но разума механического («Маска») или электронного («Голем XIV»), или того, казалось бы, фантастичнее – разума, рожденного в той Вселенной, что существовала до Большого взрыва, не пережившего этот ужасный катаклизм, но сквозь «космологическую щель» отправившего в будущую Вселенную свое послание («Глас Божий»).

Разумеется, и эти идеи были прогностичными, причем в гораздо большей степени, чем идеи популярной тогда науки, якобы предсказывавшей будущее – футурологии.

«Расцвет футурологии, – пишете вы в „Диалогах“, – породивший множество бестселлеров и осыпавший авторов золотом и славой ввиду надежд (иллюзорных) на то, что, в конце концов, будущее УДАСТСЯ предвидеть, надежд, подпитываемых политиками и широкой общественностью, быстро перешел в фазу увядания. Разочарование, вызванное неверными прогнозами, было большим, а обстоятельства возникновения и распространения известности главных футурологов – скорее забавными».

И далее:

«Но футурология вышла из моды. Продолжая действовать, она функционирует как бы вполсилы и тише, причем железным или, скорее, золотым правилом ее сторонников и деятелей является правило тотальной амнезии. Никто из них к своим прогнозам, когда они не сбываются, не возвращается, а просто пишут ворох новых и представляют их со спокойной совестью, ибо именно так зарабатывают на хлеб с маслом».

Почему ни тогда, ни позднее – сейчас, оценивая пройденный путь и сделанные вами же научные открытия (пусть и представленные в виде фантастических идей), – вы не задались вопросом, на который безусловно дали бы ответ и тем самым разрешили бы для себя (и для коллег по цеху фантастики) дилемму: надо ли писать о том, как представляешь себе будущее, или, не будучи способен гарантировать правильности предсказания, лучше им вовсе не заниматься?

Вы совершенно правы, пан Станислав, когда пишете, что «разочарование, вызванное неверными (футурологическими – П.А.) прогнозами, было большим». Это разочарование и вы, и другие фантасты могли бы в свое время предвидеть! И предвидели, кстати – в пример могу привести слова советского писателя-фантаста и изобретателя Генриха Альтова. «Футурология, – говорил Альтов в семидесятых годах, – менее способна к реальному предвидению будущего, чем научная фантастика. Причина проста – футурологи экстраполируют уже имеющиеся тенденции и потому ошибаются, поскольку тенденции имеют свойство прерываться в результате возникающих качественных скачков. Фантасты же, зная о тенденциях, предвидят именно качественные скачки в развитии и потому чаще футурологов оказываются правы».

И это действительно так. Футурологи XIX века экстраполировали в будущее существовавшую тенденцию – увеличение количества гужевого транспорта в Лондоне. Писатель-фантаст Герберт Уэллс в романе «Когда спящий проснется» (1899) правильнее оценил ситуацию, отдав будущие улицы английской столицы только что появившимся «механическим коляскам» – через сто лет в Лондоне Уэллса лошадей нет, но автомобилей более чем достаточно, а также многочисленных авиеток (одна из которых становится причиной гибели главного героя), о возможном господстве которых в воздухе не только футурологи и обыватели, но даже сами изобретатели «летающих машин тяжелее воздуха» и думать не думали.

Фантасты умеют предвидеть качественные скачки – в этом их сила по сравнению с сугубо научным подходом к предсказанию будущего. В этом была, кстати, и ваша сила, пан Станислав. Сила, от которой сейчас вы отказываетесь единственно по той причине, что сила эта оказалась, на ваш взгляд, слишком велика!

«Я дописался в ней даже до „чистого выращивания информации“, – утверждаете вы в „Диалогах“, – то есть такого выращивания, которое в жизни не имело никакого практического применения, но приносило нам в качестве плодов научные теории».

Иными словами – вы писали о КАЧЕСТВЕННОМ СКАЧКЕ в развитии теории информации, о том, чего еще вообще не было в науке и чего футурологи предвидеть не могли по причине отсутствия соответствующей тенденции. Тогда же и о том же писал в научно-фантастическом очерке «Машина открытий» советский фантаст Генрих Альтов.

Речь шла о саморазвитии информационных систем, о способности компьютеров «выращивать новую информацию», а не только видоизменять уже имевшуюся. Речь шла о способности вычислительных машин выдавать принципиально новые научные идеи. Футурология этого предвидеть не могла, фантасты же предположили, что в будущем компьютеры смогут проводить научно-исследовательские работы и совершать научные открытия, то есть производить действия, которые современная футурология считает ПРИНЦИПИАЛЬНО непредсказуемыми.

«Машина открытий» еще не создана, но сейчас, в отличие от шестидесятых годов прошлого века, когда был опубликован альтовский очерк, тенденция «интеллектуализации» компьютеров существует реально, и изобретать компьютеры уже могут – я имею в виду «Изобретающую машину» минского инженера И. Цурикова (живущего сейчас в США). Создана эта машина, кстати, на идеях все того же Генриха Альтова (Альтшуллера), «отца-основателя» новой науки – ТРИЗ, теории решения изобретательских задач.

* * *

Впрочем, одна цитата из «Диалогов» позволяет понять, почему изменилось за эти годы мнение Станислава Лема о «фантастической футурологии». Дело в том, что в давние уже времена несколько иной, нежели сейчас, была пропорция между строго научной фантастикой (так называемой hard science fiction) и фантастикой квазинаучной (soft science fiction) и вовсе ненаучной (fantasy). HSF имела гораздо больший вес, как, впрочем, имела в сознании обывателя (в том числе и читателя фантастики) больший вес и сама наука. Фантастика социалистического лагеря (Польши в том числе) практически вся относилась именно к «жесткой» разновидности. Новые фантастические идеи были востребованы, они не имели шанса затеряться на общем фоне.

Времена, однако, менялись. Менялось отношение общества (в том числе, на Западе) к науке, в фантастике все больше «правило бал» направление fantasy. Из чего не следовало, конечно, что новые научно-фантастические идеи перестали появляться на книжных и журнальных страницах, но выделить их на изменившемся общефантастическом фоне становилось все труднее. Процесс этот в российской фантастике привел к тому, что новые научно-фантастические идеи вовсе исчезли из обихода – считается, что вполне можно обойтись и без них. В фантастике западной полного «вымывания» научно-фантастических идей не произошло (достаточно вспомнить гиперионский цикл Дэна Симмонса, марсианский цикл Кима Робинсона и др.), но разглядеть жемчужные зерна новых фантастических гипотез стало труднее среди многочисленных произведений поджанра fantasy.

Станислав Лем, наверняка отслеживающий процессы, происходящие в любимом им жанре, пришел в результате к такому заключению:

«Если кто-то на самом деле желает скрыть от всего мира какую-то информацию (в данном случае прогноз) так, чтобы она была спрятана наилучшим образом от всех глаз, то не в несгораемых шкафах, не в сейфах, не за шифрами, не закапыванием в полночь на кладбище следует ее прятать – достаточно опубликовать ее даже миллионным тиражом в качестве Science Fiction, и в таком виде ее сам черт не найдет, и она будет скрыта самым надежнейшим способом».

Это действительно так, и потому скептицизм Лема по отношению к литературе научных прогнозов – той литературе, которой он сам отдал десятки лет жизни – понятен. Другое дело, что согласиться с этим выводом нельзя, не подписывая тем самым «футурологической фантастике» смертный приговор.

И мне, честно сознаюсь, было горько читать в тех же «Диалогах» такое признание Станислава Лема:

«…я, собственно говоря, не занимаюсь такой „футурологией“, которая стала модной лет двадцать тому назад, так как никаких конкретных „открытий“ не пытаюсь предвидеть, а если то, о чем я писал, и было похоже на „прогнозы“, то только в том смысле, в каком Бэкон 400 лет тому назад выразил уверенность, что самодвижущиеся машины, созданные человеком, достигнут глубин морей, будут передвигаться по материку и покорят воздух».

Чтобы убедиться, что это не так, достаточно перечитать «Сумму технологии» и «Глас Божий», «Эдем» и «Солярис». Или даже давнее «Возвращение со звезд». Самое интересное, что в глубине души и сам пан Станислав прекрасно понимает, что создавал в свое время вполне прогностические (вовсе не в Бэконовском смысле) идеи. Там же, в «Диалогах»:

«В романе SF „Возвращение со звезд“ в 1960 году я ввел в сюжет „калстеры“ как маленькие приспособления, заменяющие оборот и циркуляцию денег. Конечно, в романе нет места для описания инфраструктуры этого „изобретения“! Но в настоящее время в периодике (например, американской) уже пишут о „smart card“, использующих тот же принцип».

А идея нейтринного послания к обитателям нашей Вселенной, созданного обитателями Вселенной, предшествовавшей Большому взрыву («Глас Божий»)? А идея «механических мушек» («Непобедимый»), которые, объединяясь в единое существо, способны быть разумнее человека? А идея о том, что известные нам законы природы являются результатом деятельности цивилизаций («Новая космогония»)? Не говоря уже об идее «фантомата»…

Все эти, а также десятки других научно-фантастических идей, придуманных Лемом, интересны именно тем, что являются КАЧЕСТВЕННО НОВЫМИ структурами в области «фантастической футурологии». Идеи, продолжающие в будущее уже существующие тенденции в науке и технике, в большинстве своем не выживают, они не прогностичны, поскольку, как уже было сказано, тенденции «ломаются», не достигая своих логических пределов, и возникают новые тенденции, вот их-то и должен предвидеть писатель-фантаст. Они-то и выживают, и становятся в конце концов реальными открытиями и изобретениями.

Это обстоятельство упустил Станислав Лем, анализируя собственное творчество и творчество своих коллег по фантастическому цеху.

* * *

Фантастических идей, не являющихся качественно новыми сущностями, великое множество, они создают поле НЕ ОСУЩЕСТВЛЕННЫХ проектов, теорий, предсказаний. Продолжая в будущее существующие тенденции, они позволяют футурологам говорить о неспособности фантастов предвидеть реальные научные достижения, а самих фантастов заставляют говорить об ущербности жанра, которому они посвятили жизнь. Вот и Станислав Лем пишет в «Мегабитовой бомбе»:

«Водоворот наших, то есть человеческих, идей действительно очень велик, но имеет границу, так как все-таки не является бесконечным… Поэтому мысли, а также идеи, выскакивающие из варева человеческого разума, наподобие горошин в кипящем гороховом супе, иногда друг с другом сталкиваются, как будто бы инцидент их встречи был предопределен законами… В конечном счете похоже на то, что мы все-таки ограничены в разбеге мыслей, подобно лошади, бегающей по кругу на привязи».

Потому и бегает по кругу мысль фантаста, если нет в ней КАЧЕСТВЕННОЙ новизны. Не так уж много в фантастике авторов (точнее было бы сказать – очень немного), которые достаточно эрудированы и, главное, раскованы в своем воображении, чтобы избежать бега по кругу.

Ко всему прочему, необходимость тщательного – доступного читателю! – «прописывания» качественно новых идей довольно часто вредит художественной стороне произведения.

«Я давно уже заметил, – пишет Лем („Мегабитовая бомба“), – что степень точности выдумок в беллетристике может быть существенно независимой от точности предвидения вообще. Иначе говоря, удачные предсказания могут прятаться в неудачных с литературной точки зрения произведениях (et vice versa)».

Классический в этом смысле пример – романы Олафа Стэплдона «Последние и первые люди» (1931) и «Создатель звезд» (1937). В этих двух небольших по объему произведениях содержится столько ПРИНЦИПИАЛЬНО новых идей, что до сих пор именно из них фантасты черпают свое вдохновение, а ученые – материал для исследований. Кстати говоря, мысль о возможности существования разумного организма, покрывающего всю поверхность планеты (идея лемовского Соляриса), была высказана Стэплдоном в «Создателе звезд». Между тем, художественные достоинства произведений Стэплдона близки к нулю, как и художественные достоинства произведений Хьюго Гернсбека, предсказавшего в начале ХХ века множество изобретений, внедренных десятилетия спустя.

Более того, сказанное Лемом относится и к его собственному творчеству, о чем мэтр в своем эссе не упоминает. Действительно, в лучших с художественной точки зрения произведениях Станислава Лема – «Солярисе», «Возвращении со звезд» – содержится не так уж много НОВЫХ фантастических идей (напомню, что идея разумного существа, покрывающего поверхность планеты, содержалась у Стэплдона в «Создателе звезд, и Лему безусловно было известно это очень популярное на Западе произведение, как и опубликованный в 1946 году рассказ Мюррея Лейнстера «Одинокая планета»). А произведения, в которых Станислав Лем предложил действительно КАЧЕСТВЕННО НОВЫЕ собственные идеи («Глас Божий», «Новая космогония», «Сумма технологии», «Формула Лимфатера» и др.), либо вообще не относятся к художественной прозе, либо довольно слабы в художественном отношении.

* * *

Не так уж редки случаи, когда в конце жизни мыслитель приходит к выводу о том, что его идеи были не так хороши, какими представлялись в свое время. Разочарование свойственно старости, но странно все же, что писатель-фантаст такого масштаба, как Станислав Лем, пренебрежительно пишет о собственных идеях, что они «родом из беллетристики» и потому не следует относиться к ним слишком серьезно.

Слишком – да, наверно, не надо. Но серьезно – без всякого сомнения. Писатели-мыслители, такие, как Верн, Уэллс, Лем, Альтов, Ефремов, Стэплдон, способны предвидеть будущее лучше, чем футурологи, астрологи и прочие пророки современности. Причина проста: авторы прогностической фантастики пишут о качественных скачках в развитии человечества. Они не движутся по кругу идей, как цирковая лошадь, подгоняемая кнутом воображения, – они выходят за пределы.

Как им это удается, и почему именно и только им – тема для другого разговора.

Вести-Окна,

12 августа 2004, стр. 30—32

ЧТО БУДЕТ, ТО И БУДЕТ

Часть первая.
ИСТОРИИ ИЗ ИСТОРИИ

Глава 1 ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ЕФИМА ЗЛАТКИНА

Как-то пришел ко мне сосед с первого этажа, страшный зануда, и спросил: «Когда же это кончится?» В тот вечерний час я читал, сидя перед телевизором, газету «Неделя», на первой полосе которой огромный заголовок извещал даже полуслепого о том, что президент государства Палестина направил ноту президенту государства Израиль, и как президент президенту заявил, что не намерен терпеть далее бесчинства еврейских поселенцев в секторе Ариэль. И если поселенцы будут продолжать бросать камни в проезжающие арабские машины, то он, облеченный властью именем народа президент независимого государства Палестина, прикажет своим полицейским, и те, естественно, сами понимаете, целоваться не будут.

Поскольку нота была не первой, а камней в Иудее и Самарии всегда хватало, я размышлял о том, что произойдет, когда у поселенцев закончится, наконец, терпение, и они начнут швыряться не в арабские машины, а в окна Кнессета (если, конечно, независимое государство Израиль даст им въездную визу). Эти мысли и прервал мой сосед Беньямин своим вопросом: «Когда же это кончится?»

– Никогда, – ответил я. – Два народа на одной земле еще ни разу не уживались. Значит, третий лишний.

– Не понял, – сказал Беньямин, опускаясь в кресло. – При чем здесь народы, и кто третий?

– Есть два народа и земля, – пояснил я. – Всего три компонента. И третий лишний. Народы думают, что кто-то из них. А я думаю, что лишняя здесь – земля.

– Мысли историков понять могут только историки, – пробормотал сосед. – Я тебя вовсе не о том спрашиваю. Вот почитай-ка.

Он протянул мне лист бумаги – вверху было написано «Астрологическая ассоциация Израиля». Ниже был отпечатан текст личного гороскопа Беньямина Шварца, рожденного в 5 часов 14 марта 1989 года в городе Долбань, под знаком Рыб.

– Очаровательное название, – согласился я. – Действительно есть такой город?

– Это в Калмыкии, – нетерпеливо сказал сосед. – Да ты читай ниже!

Ниже я узнал о том, что Бене Шварцу на роду написано быть человеком независимым, лидером, работу иметь творческую, а в свободное время вести общественную деятельность. Все было исключительно верно, если не считать того, что Беня всю жизнь находился под каблуком сначала у матери, потом у жены, трудился на плантации, собирая апельсины, и свободное время имел только в субботу, причем посвящал его чистке единственного в доме, но зато огромного ковра.

– Бывает, – философски сказал я. – Звезды, как известно, рекомендуют, но не настаивают.

– Послушай, Павел, – понизив голос, сказал Беня, – ты историк, твою «Историю Израиля первой трети ХХI века» мой сын читает на ночь как детектив. Я-то не читал, времени нет. Но не в этом дело. Вот тебе тема. Знаешь ли ты, что за последний год обанкротились почти все астрологические конторы, а один астролог, говорят, даже повесился, потому что не имел иных средств к существованию? И все потому, что гороскопы не оправдываются. Никакие. Все идет наперекосяк. Одни говорят, что мы перешли от эпохи Рыб к эпохе Водолея. Другие – что астрология врала всегда, а сейчас на это просто обратили внимание. Третьи…

Я перестал слушать. Я все это знал. Более того, я знал, когда именно начали ошибаться предсказатели. Весной позапрошлого, две тысячи тридцать пятого, года.

Я знаю даже, кто в этом виноват. Не звезды. Не планеты. Как всегда – люди. Точнее, один из них.

Еще точнее – одна.

Наверняка все это еще долгое время могло оставаться в тайне – не потому, что ее так свято хранили, но потому просто, что никто этой историей всерьез не интересовался. Да и я набрел на нее случайно, когда занимался делом Драннера, о котором расскажу как-нибудь в другой раз.

Натали Орецкая стала практикующим астрологом в шестнадцатом году и к моменту, когда я с ней познакомился, имела два десятка лет трудового стажа. Супружеский ее стаж был на два года меньше, что тоже немало в наши дни, когда каждая вторая семья распадается через год после свадьбы. С мужем Наташи мне познакомиться не удалось, он был в Соединенных Штатах, где участвовал в обработке результатов проекта «Зверобой».

Я пришел к Орецкой под видом клиента – пришлось-таки выложить две сотни шекелей, – а на самом деле с единственной целью: узнать правду о «Зверобое».

Чтобы все было ясно: по гороскопу я Рыба, причем в час моего рождения Марс был в плохом соотношении с Венерой, а, если учесть еще положение Юпитера, то получается полный кошмар – с женщинами я общаться не умею, даже собственная жена для меня загадка. Не нужно быть астрологом, чтобы прочитать все это на моем лице.

Наташе Орецкой было чуть больше сорока. Энергичная, уверенная в себе, волосы русые, глаза голубые – северная красавица, неизвестно какими ветрами занесенная в знойные каменные дебри Тель-Авива. Собственно, об этом я и спросил, вместо того, чтобы либо перейти к делу, либо приступить к испытанию собственной судьбы.

– Я русская, – улыбнулась Наташа. – Родители мои остались в России. Папа долгое время был депутатом Думы.

– Интересно, – протянул я, поняв, что вместо одной истории буду иметь сразу две. – Тот самый Орецкий, что произвел с американцами «метеоритный обмен»?

– Тот самый, – подтвердила Наташа, после чего я перестал волноваться, потому что разрозненные осколки мозаики, хранившиеся в моей памяти, легко сложились в четкую картинку. Теперь, как у мудрого следователя с Лубянки, все нити были у меня в руках, и я спокойно рассказал Наташе, когда, где и почему родился.

Современная астрология – прелестная наука, начисто лишенная романтики. Никаких карт, таблиц, тайных знаков. Наташа села за компьютер, набрала мои данные, внесла кое-какие свои соображения, почерпнутые из краткого разговора, нажала Enter, после чего пригласила меня выпить чашечку кофе. Мы перешли в гостиную, кофе был отменным, и я подумал, что, даже если меня ждет полное фиаско с гороскопом и информацией, то двести шекелей за такой кофе – цена высокая, но не неумеренная.

Естественно, как это у меня всегда бывает с женщинами, я получил вовсе не то, на что рассчитывал.

– А теперь, Павел, – сказала Наташа, когда я сделал первый глоток и расслабился, – расскажите мне, что вам все-таки известно о проекте «Зверобой».

Я поперхнулся и решил, что кофе, пожалуй, чуть горчит, не стоило платить за него такие бешеные деньги.

– Почти ничего, – пробормотал я. – Почему вы решили…

– Элементарно, Ватсон, – улыбнулась Наташа. – Вы известный историк. Ваши очерки по новейшей истории Израиля я читаю регулярно. О вашем резко отрицательном отношении к оккультным наукам знаю тоже – вы его не скрываете. Значит, желание составить гороскоп – для отвода глаз. Что вас еще могло заинтересовать во мне? Естественно, как историка. Только «Зверобой», о котором вы могли что-то узнать, работая в архивах. Я права?

– Вы могли бы сказать, что об этом вас предупредили звезды…

– Сейчас я посмотрю, что говорят о вас звезды, – улыбнулась Наташа.

На минуту покинув меня, она вернулась с компьютерной распечаткой.

– На следующей неделе вы окажетесь в неприятной ситуации. Возможно, произойдет автомобильная авария. Но отделаетесь легко, если не забудете про ремни безопасности.

– А ведь это легко проверить. Не боитесь?

– Именно это я и хотела вам предложить. Сейчас вы не готовы к разговору. Вы что-то знаете, но интерпретации ваши неверны, потому что в астрологию вы не верите. Давайте встретимся через неделю. Если не сможете прийти, я навещу вас в больнице.

– Хорошенькая перспектива, – пробормотал я.

Кофе был горьким.

***

Тормозной путь моего «Пежо-электро» пересекся с траекторией движения рейсового автобуса на перекрестке Нахшон. Если бы не ремни безопасности, вы не читали бы эту историю.

К Натали я добрался на такси, рука была в гипсе, но отделался я действительно легко. Сел в кресло, вытащил из дипломата флешку и сказал:

– Вы почитайте, Наташа, а я пока выпью кофе. Он у вас очень горький, под стать моим мыслям.

Я хотел, чтобы она нашла в моей реконструкции событий ошибку. Легче было бы жить на свете.

Наташа Орецкая никогда не думала об эмиграции. В ее славном городе Иваново в первой четверти нашего века жилось не то чтобы хорошо, но вполне сносно. Особенно семье депутата Государственной Думы. Наташа была девочкой предприимчивой и после десятого класса нашла себе замечательное дело – предсказывать судьбу. В общем-то, основания к тому у нее были: женская интуиция, если хотите, или экстрасенсорные способности, как утверждала она сама. Я думаю, что первое, но многочисленные клиенты полагали, что второе. Или даже третье, поскольку очень быстро Наташа поняла, что без таинственного антуража работать несподручно, и занялась натальной астрологией. Закончила курсы у знаменитого Пригова в Москве, получила хорошую школу, девушкой она была напористой, и первый гороскоп составила отцу. Получилось, что депутатом ему быть до следующих выборов.

– Чепуха! – сказал отец. – В городе у меня нет конкурентов. Соколы Жириновского не в счет.

Но все же призадумался. Натали Орецкой, астрологу, он не верил, а с дочерью привык советоваться.

Самой Наташе тоже не очень хотелось, чтобы отец терял синекуру. Она прекрасно видела, как живут люди, если у них нет больших доходов или высокого положения. Собственно, эта смесь – желание хорошо жить, вера в астрологию, предприимчивость – и стала причиной рождения идеи.

Сначала мысль показалась Наташе нелепой. После обдумывания она решила: а почему нет?

– Папа, – сказала она, – мне нужен хороший математик и хороший компьютер. Лучше всего – современный вычислительный центр. И быстро, потому что через год будет поздно. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя прокатили на выборах?

– Нет у меня знакомых математиков, – пожал плечами отец. – Хотя… Декан физфака МГУ тебя устроит? Он, правда, гад каких мало, но зато студенты у него – сплошь гении.

В коридорах физического факультета МГУ Наташа и познакомилась с Ефимом Златкиным, студентом четвертого курса, восходящей звездой российской космологии. Ефим был, как показалось Наташе, полной ей противоположностью. Мягкий, с добрыми черными глазами, не способный ни к каким торговым операциям и вообще ко всему, что обычно называют делом. Наташе сначала показалось, что и к любви он не способен. Физика, космология, математика, немного музыки и еще фантастика – вот и все, о чем она могла говорить со своим новым знакомым. Мало? Вполне достаточно, чтобы свести парня с ума. По части отношений с противоположным полом опыт у Ефима был минимальный, у Наташи тоже больше теоретический, но ей помогала любимая астрология. Натальная карта, составленная для Ефима, утверждала, что они могут быть вполне жизнеспособной парой. На вторую неделю знакомства Ефим в этом не сомневался.

Были ли у Наташи с самого начала планы выйти замуж за космолога-вундеркинда? Не уверен, да это и не имеет значения для мировой истории. Нужно считаться с фактом – поженились рабы божии Наталья и Ефим полгода спустя, причем произошло это трижды, и я думаю, только в постдемократической России такое оказалось возможным. Сначала молодых зарегистрировали в мэрии, причем кольца вручал сам мэр столицы супердемократ Радаев, очень уважавший Наташиного отца – депутата Орецкого. На следующий день состоялась церемония хупы в Московской хоральной синагоге, где молодых соединил главный раввин России Липкин, предложивший Наташе, не сходя с места, перейти в иудаизм по реформистским канонам. А еще неделю спустя в Храме Николы Угодника молодых венчал преподобный отец Мисаил, знавший, конечно, о двух предшествовавших церемониях, но решивший во благо связей христианства и иудаизма не перечить желанию депутата Государственной Думы.

Количество подписанных бумаг не говорит, естественно, о прочности брака. Но у Наташи были гороскопы – ее собственный и Ефима. Эти-то бумаги и убеждали – жить им с Фимой долго и умереть в один день.

Ей как-то не приходило в голову, что, если ее планам суждено осуществиться, то гороскопу цена станет мятый рупь в базарный день.

В гороскопы Фима не верил. Но был у него иной пунктик, который в просторечии называется принцип Маха. В свое время этого принципа придерживался великий Эйнштейн, почему и заслужил неодобрение лидеров международного коммунизма и лично отца всех народов.

Ничего страшного в принципе Маха нет (помню, некий историк путал Маха с Мазохом и считал, что все махисты – извращенцы). Это всего лишь утверждение о том, что во Вселенной все связано со всем, и далекие галактики влияют на нашу нервную систему по тем же законам, что Луна, или, скажем, приказ тещи принести с рынка кило мяса. Сила влияния, конечно, отличается (куда галактикам до тещи!), но дело в принципе…

Теперь вы понимаете, на каких струнах играла молодая жена? Проще простого: берешь принцип Маха и соединяешь с астрологией, которая, таким образом, из науки оккультной превращается в сугубо физико-математическую. Все связано со всем, и все влияет на все. И пусть после этого говорят, что Луна не портит характер, а Марс не вызывает несварение желудка.

Плюс любовь. Когда я пришел на прием к Наташе Орецкой, она уже утратила свежесть юности, да простят мне читатели это банальное выражение. Любовь, помноженная на принцип Маха, способна творить чудеса. Через год после свадьбы произошли два события: Наташа вернулась из роддома с Алешкой, а Фима закончил первый расчет в новой области науки, названной им экспериментальной астрологией. Самое удивительное (для ученых, конечно), что статью с расчетами он отправил в Physical Letters, и рецензенты даже не очень возражали против ее публикации. Наверно, были загипнотизированы принципом Маха. Поэтому годом рождения науки, изменившей мир, можно считать 2020, а вовсе не начало программы «Зверобой».

В детали расчетов Наташа, естественно, не вникала. Важен был результат.

– Папа, – сказала она, когда за полгода до очередных выборов в Думу депутат Орецкий посетил дочь и зятя, живших в довольно тесной квартире на Садово-Самотечной, – папа, нужно провести через Думу один законопроект. Если проведешь, быть тебе депутатом до глубокой старости. Если нет…

– Проведу, – решительно сказал депутат Орецкий, не желая слушать, что произойдет, если его прокатят на выборах.

– Фима! – позвала Наташа супруга, который во время разговора жены и тестя кормил Алешку из соски. – Дай мне ребенка и объясни папе, что он должен делать.

– Элементарно, Николай Сергеевич. Нужно убедить американцев не взрывать астероид Фортуна, а вместо этого запустить аппарат к астероиду Шировер и изменить его орбиту на величину, которую я вам продиктую позже.

– Ничего не понимаю, – пробормотал депутат, – какой астероид? Наташа, ты объяснила Фиме, о чем идет речь?

– Папа, – сказала Наташа, – Фиме объяснять нечего, он лучше нас с тобой знает, что делать, чтобы тебя избрали.

– Но я не понимаю, как я могу предлагать законопроект, если я не понимаю, что я в нем понимаю!

Если не принимать во внимание некоторую замысловатость фразы, свойственную депутатам Думы, Николай Сергеевич был прав.

Здесь я позволю себе сделать отступление от хронологии и напомнить читателям «Истории Израиля» о фактах, которые, казалось бы, с историей нашей страны не связаны. Однако не пропустите эти несколько абзацев, помня о принципе Маха.

Как-то еще в прошлом веке много писали об астероиде, который, судя по расчетам, должен был лет через сто то ли упасть на Землю, то ли пролететь очень близко. Среди мирного населения, которому нечего было делать, кроме как читать газеты (вы думаете, таких людей мало?), началась небольшая паника. Представьте, на ваш город валится малая планета, от чего проистекает взрыв, эквивалентный сотням водородных бомб. Даже если астероид воткнется в Тихий океан, возникнет волна цунами, которая затопит все побережье на много километров, а от Японии с Курилами и Сахалином оставит только добрые воспоминания. Забеспокоились, кстати, не японцы, а французы – ведь астероид мог упасть и на Париж! Уже в те времена серьезно обсуждалось предложение – когда астероид приблизится, послать к нему одну из тысяч ракет (чего-чего, а этого добра на планете хватало) и разнести на мелкие осколки. Себе на радость и небесным булыжникам в назидание. Ученые, которые обсуждали эту идею, правда, забыли, что лет на тридцать раньше нечто подобное предлагал английский фантаст Артур Кларк, но кто ж из ученых когда-нибудь отдавал пальму первенства фантастам?

Обидно за фантастов, но не в них сейчас дело.

Поговорили и успокоились. В конце-то концов, астероид может и не упасть, да и случится это через сто лет, к чему сейчас копья ломать? Но четверть века спустя на обсерватории Паломар открыли еще одну малую планету, которую какой-то шутник назвал Фортуной. Как в воду глядел. Когда рассчитали траекторию, оказалось, что камень этот с массой в восемь миллиардов тонн должен пересечь орбиту Земли в 3 часа 45 минут мирового времени 12 марта 2035 года. Все бы ничего, но и Земля должна была пройти через эту же точку в это же время! Более того, получалось, что Фортуна упадет на американский штат Техас (население 32 миллиона, шесть крупных городов, множество научных центров, включая Хьюстонский).

Вспомнили о панике (об Артуре Кларке, естественно, опять ни слова). Но теперь-то опасность была однозначна! Ученые что-то рассчитали, и получилось, что трагедии можно избежать, если направить к Фортуне три ракеты с водородными бомбами. Как говорил великий вождь и учитель товарищ Сталин: есть астероид – есть проблема, нет астероида – нет проблемы. И все дела.

Вычислить, конечно, легко. Нужно еще запустить. С этим возникли трудности. Не то чтобы у Штатов не было ракет или бомб. В Штатах, как в Греции, есть все. Но, согласно Мирной конвенции 2020 года, ни одно государство не имеет права запускать в космос аппарат, несущий хоть какое-то вооружение. Значит, нужно созывать Совет Безопасности и принимать специальное решение. Вот тут-то Россия и заявила о себе. Россия, кстати, всегда заявляла о своей международной роли именно тогда, когда от нее меньше всего этого ждали. Помните, что было, когда Израиль и Сирия готовы были заключить пакетное соглашение? Как, – сказали российские парламентарии, – а мы при чем? Они действительно были ни при чем, но российская Дума полагала, что быть миротворцем означает не допускать, чтобы соглашения заключались без ее, Думы, непосредственного участия.

Короче говоря, Россия наложила вето. Знай наших! Мало ли для чего Штатам эти запуски? Говорят – астероид, а возьмут, изменят траекторию ракеты, и бомбы упадут на Москву?

В общем, тупик.

В эти дни и вылез Фима Златкин со своим предложением. Опять евреи пытались решить за русских, что им делать. И русским в лице депутата Орецкого ничего не оставалось, как поддаться сионистскому нажиму.

В принципе, разницы не было никакой. Чтобы сдвинуть с орбиты астероид Шератон, масса которого была в двадцать три раза больше массы Фортуны, нужны были те же три ракеты с теми же тремя бомбами. Вы пробовали доставать левое ухо правой рукой? Ну, так это то же самое. Наверно, именно поэтому законопроект Орецкого прошел все три чтения при одном воздержавшемся.

– Объясни-ка ты мне, в конце концов, зачем я это заварил? – потребовал вечером после голосования депутат Орецкий у своего зятя Фимы.

Фима сидел перед телевизором и давился от смеха, глядя на запись дебатов. Оказывается, его любимый тесть, выйдя на трибуну, перепутал астероид с метеоритом. Депутатам было все равно, поскольку думали они не о космосе, а о престиже России. Так и записали: «предложить США совершить метеоритный обмен между небесными телами Фортуна и Шератон». Впоследствии текст, естественно, был выправлен, но в истории имя депутата Орецкого так и осталось связано с непонятным «метеоритным обменом».

– Дорогой Николай Сергеевич, – сказал Фима, вытирая слезы, – есть такой принцип в физике, называется он принципом Маха.

– Знаю, – кивнул тесть, – проходил в институте. Мах был махистом, и его критиковал Ленин.

Из сказанного следовало, что Орецкий окончил институт еще в бытность у власти КПСС.

– Естественно, – пробормотал Фима. – Так вот, в мире нет явлений, не связанных друг с другом. Вот Наташа занимается астрологией, она это хорошо знает. Юпитер, мол, придает человеку смелость и решительность. На самом деле не все так просто, а очень даже сложно, астрологи попросту ухватили в бесконечных связях то, что лежит на поверхности. И при этом не знают, откуда что идет.

– Фима, – предостерегающе сказала Наташа. Она не любила, когда затрагивали ее профессиональные интересы.

– Короче говоря, Николай Сергеевич, я все рассчитал. Если сдвинуть с орбиты Шератон, он немного повлияет на Венеру и еще меньше – на Меркурий с Юпитером. Настолько немного, что никто не заметит. Но в природе нет несвязанных событий. Юпитер, по словам Наташи, а я ей верю («Жене нужно верить», – кивнул тесть), – это ваша планета. Того смещения, которое произведут в орбите Шератона три американские бомбы, вполне достаточно, чтобы ваш гороскоп стал таким, каким его хочет видеть Наташа. Своим «метеоритным обменом» вы обеспечили себе еще одну каденцию в Думе.

– О! – сказал депутат Орецкий. – А если сдвинуть этот метеорит сильнее, я буду депутатом пожизненно?

– Ну, – засомневался Фима, – связи, знаете ли, очень и очень слабые, все не рассчитаешь…

Увидев, как мрачнеет лицо тестя, он быстро добавил:

– Но я буду стараться.

– Старайся, Фима, – сказал Николай Сергеевич, не подозревая, что поступает как агент мирового сионизма.

Американцы не возражали. Совет Безопасности принял резолюцию, с мыса Канаверал в нужное время запустили три ракеты с термоядерными зарядами, и мир изменился. Об этом знал Фима, об этом знала Наташа. Фима знал больше, потому что были вещи, которыми он не делился даже с женой. Конечно, его волновала судьба тестя. Но, будучи космологом, он прекрасно понимал, что принцип Маха, дополненный эйнштейновским принципом относительности, куда универсальнее, чем воображается дилетантам вроде астрологов.

Меняя гороскоп депутата Орецкого при помощи трех водородных бомб, Фима одновременно изменял судьбу всех людей и стран. Рассчитать заранее эти изменения было невозможно, Фима и не пытался.

В январе 2022 года семейство Златкиных сошло с трапа стратоплана в аэропорту Бен-Гуриона. Если вы найдете номер газеты «Время» от 17 марта 2024 года, то сможете прочитать статью Доры Гик «Звездная репатриация». Это – о Златкиных. Фотография Наташи и Фимы на фоне компьютера. Фотография детей – Натана и Алеши. А текст… Розовая водица.

Но ведь у Златкиных действительно все было хорошо! И кто бы мог подумать, что прекрасная абсорбция этого семейства тоже была предопределена американскими бомбами, изменившими орбиту астероида Шератон?

– В общем-то, вы правы, – сказала Наташа, возвращая мне флешку и доливая кофе. – Неплохая работа для историка. С предком моим вы лихо…

– Обиделись?

– Нет, зачем же? Российская Дума – та еще компания. Но, Павел, неужели вы действительно воображаете, что Фима мог рассчитать все, к чему должно было привести изменение орбиты Шератона? Новую астрологию? Натальную, юдиальную, медицинскую и все прочие?

– Но последовательность событий…

– После этого, как известно, не означает – вследствие этого. Уверяю вас, мой папочка в любом случае просидел бы депутатом до пенсии. Характер такой. Даже если бы я ему точно сказала, что звезды против. А наша жизнь в Израиле… У меня, Павел, характер папочкин. Не заметили? Я очень люблю Фимочку, и Израиль я полюбила сразу, а вы знаете, чья это была идея – приехать? Конечно, моя! Фима замечательный ученый, но не от мира… Я в нем разочаровалась через час после знакомства.

– Наташа, я ничего не понимаю! Вы любите Фиму, и вы в нем разочарованы?

– Павел, вы историк, а не астропсихолог, это чувствуется. Через час после нашего знакомства я поняла, что в астрологических расчетах Фима мне не поможет, он и не поймет даже, чего я хочу. Принцип Маха, подумать только! Конечно, я разочаровалась. И тогда же поняла, какой он неприспособленный к российской жизни. Как цветок на асфальте. Разве не это нужно девушке, чтобы полюбить?

– Ну, хорошо. Ефим Златкин вам не помог, хотя я читал его работу…

– Все это математика, а не искусство.

– Пусть так. Но ведь астероид Шератон действительно перешел на другую орбиту, и Фортуна на Землю не упала, и множество астрологов не знают, что делать…

– А я знаю. Потому что астрология – наука оккультная, и новое знание является само, из интуиции, которую наука ни в грош не ставит. Если вам нужно для истории, запишите: это я подсказала Фиме вариант с Шератоном, и следствия все тоже вычислила я обычными астрологическими методами, но с учетом новой реальности. Я хотела, чтобы папа был депутатом, и я хотела, чтобы мы с Фимой жили в Тель-Авиве. Пришлось обрабатывать три натальные карты, и если вы думаете, что это легко, когда на руках маленький ребенок…

Да, господа, астролог Наталья Орецкая – сильная женщина, личность. Каково, а? Если женщине нужно ради отца и мужа изменить мир – она делает это, не думая о последствиях. О том, к примеру, что в Чили произойдет землетрясение, и тринадцать тысяч человек погибнут. А если бы мир остался прежним и все мировые линии не вздрогнули в момент, когда американские бомбы сталкивали Шератон с орбиты?

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала Наташа, положив ладонь на мою руку. – Конечно, случилось очень многое из того, что не случилось бы в прежнем мире. Но ведь многое из того, что произошло бы там, не произошло здесь. В том мире, согласно юдиальной карте Израиля, могла начаться война с Сирией, а в нашем, изменившемся, премьер подписал договор…

Мне почему-то казалось, что премьер подписал бы договор, даже если бы Юпитер упал с неба ему на правую руку. Наш премьер – личность не менее сильная, чем астролог Наташа. Но спорить об этом с женщиной? Голубые глаза, пушистые волосы, спадающие на плечи пенной волной… Пусть спорят другие.

И вот я сижу перед компьютером, перечитываю текст и размышляю о горькой доле историка. Что есть правда? Наташа действительно изменила мир. Судьбы людей, стран, народов стали чуточку другими. Астрологи соберутся на свой съезд, договорятся об изменениях в картах и будут и дальше воображать, что понимают суть мироздания. Пенсионер Николай Сергеевич Орецкий будет встречаться со своими бывшими коллегами, вспоминать бурные события своего депутатства и по гроб жизни благодарить дочь, сумевшую даже небеса усмирить ради любимого папочки.

А кто еще, кроме меня, знает правду? Фима, конечно. Спецслужбы НАСА. Все? Не знаю. Может, действительно, никто больше.

А правда в том, что Фимочка, конечно, был вундеркиндом и не от мира сего, но судьба тестя его совершенно не волновала. Хотя я в исторической науке всего лишь любитель, однако руководствуюсь ленинским принципом «доверяй, но проверяй». Я разговаривал с Ефимом Златкиным по видео перед тем, как отправиться к его жене со своей реконструкцией событий. Именно Ефим назвал мне файлы и коды доступа к компьютерам НАСА в обмен на твердое обещание не писать о том, что я узнаю, до тех пор, пока не произойдут какие-либо чрезвычайные события, которые меня от этого обещания освободят.

Так вот, вундеркинд Фимочка, по уши влюбившись в Наташу, не предал ни физику (как она надеялась), ни Израиль (как она думала). И не судьбу тестя рассчитывал он на компьютерах университета, а судьбу мира на Ближнем Востоке. И о результатах рассказал не жене, а военному атташе израильского посольства в Москве. Я не знаю, какие колесики раскручивались после визита Ефима Златкина в особняк на Большой Ордынке. Вот вам всего лишь конспективное изложение правды об операции «Зверобой».

В ночь на 23 марта 2021 года американские ракеты с термоядерными боеголовками уходят на перехват цели, которая несется с космической скоростью на расстоянии 19 миллионов километров от Земли.

24 апреля цель достигнута. Мировой общественности объявлено, что, согласно предложению Российской Думы, астероид Шератон переведен на орбиту, которая обеспечит нужное влияние на движение Фортуны, и штат Техас может спать спокойно. И он действительно мог отныне спать спокойно, потому что термоядерные заряды на самом деле разнесли Фортуну на мелкие осколки. А Шератон? А что Шератон… Он как трепыхался между Венерой и Землей, так и болтается там до сих пор. Астрономы могут его обнаружить, если захотят, но ведь ищут они не там, где нужно…

Помните красивый метеорный дождь летом двадцать четвертого года? Это осколки Фортуны.

Операция осталась в секрете: американцы вовсе не хотели ни посвящать Думу в свои планы, ни совершать «метеоритный обмен», нужный разве что лично Николаю Сергеевичу Орецкому. А вот к рекомендациям ЦРУ, а точнее – Моссада, а еще точнее – израильского военного атташе в Москве, а если уж быть совсем точным – то некоего Ефима Златкина, американская администрация все же прислушалась.

И сирийский диктатор пошел на уступки. Знал бы он, что натальная карта его изменилась в одночасье, а судьба сделала вираж из-за того, что какой-то физик по имени Фима слишком шибко верил в принцип Маха и слишком сильно любил свою жену Наташу. Не говоря уж об исторической родине.

Вы спросите, почему я нарушил слово, которое дал Ефиму. Я ничего не нарушил. Вы смотрели вчера по CNN передачу из Пекина? Китайцы решили послать ракету к астероиду Юнона. С научными целями, конечно. И с тремя водородными бомбами – тоже, надо полагать, для пользы науки. Теперь понимаете? Астрологи дают не очень-то благоприятный прогноз Китаю на ближайший век. Вот они и решили…

А если господин палестинский президент запустит свою единственную, хранимую как зеница ока, ядерную ракету к астероиду Паллада? Одним астероидом меньше, и вот уже Израиль отдает Яффо и Ашкелон. Нравится перспектива? Мне – нет.

И что же делать? Вот что такое звездные войны – вы сбиваете с орбиты астероид, а принцип Маха вместе с принципом относительности заботятся о том, чтобы ваш враг запросил пощады.

А если Штаты в ответ собьют астероид Весту? А русские… Ну, те замахнутся и бабахнут по Луне…

И все. Нет, мне не страшно. Потому что я знаю еще одно. Ефим Златкин вчера вернулся из командировки в Техас к своей Наташе. К чему бы это?

Глава 2 КОЗНИ ГЕОПАТОГЕНА

– Не нравятся мне его методы, – сказал мой приятель Шломо, когда Юрий покинул, наконец, квартиру, ставшую похожей на большую казарму. Все кровати в количестве пяти штук были расставлены в гостиной, причем одна загораживала собой входную дверь. В бывшей детской стояли теперь два стола – один из кухни, другой из бывшей гостиной. А в бывшей спальне сгрудились все шкафы, какие нашлись в квартире, причем самый большой шкаф невозможно было открыть – дверцы упирались в секретер. Хорошо хоть работу по перетаскиванию мебели Юрий взял на себя и провернул операцию за неполных два часа, не взяв со Шломо ничего в дополнение к положенным за сеанс двумстам шекелям.

– Мне тоже его методы не по душе, – согласился я. – Но говорят, экстрасенс он хороший.

И тут Шломо выдал длинную фразу, которая в вольном и неточном переводе с иврита звучала: «говорят, что в Москве кур доят». Вместо Москвы, правда, был Тель-Авив, а куры были заменены на индюков, но смысл остался.

Предстояло решить, как привести квартиру в жилое состояние с минимальными потерями. И сделать это до возвращения Миры с детьми из путешествия по Голанам. Я не уверен, что наши исправления, внесенные в интуитивно расчерченную Юрием схему, были полезны для здоровья. Мне весь вечер казалось, что я слышу звуки скандала и задушенный голос Шломо: «Он же экстрасенс экстра-класса!» Не мог я ничего слышать – Шломо живет на противоположном конце города.

Юрий Штейн позвонил мне на следующий день в семь утра и сказал мрачно:

– Хотел застать тебя, прежде чем ты уйдешь на работу. Я ошибся. Кровать маленького Хаима должна была стоять головой на запад, а я поставил головой на юг. Передай Шломо, чтобы переставил. И мои сожаления.

Сожаления я передал с удовольствием.

На работу, кстати, я по утрам не хожу – единственное преимущество свободной профессии историка.

***

Когда знакомишься с человеком, никогда не знаешь, к чему это приведет. Тривиальная истина, которая не нуждается в доказательствах. Поэтому ограничусь примерами. Со Шломо Бен-Лулу я познакомился в туалете на Тель-Авивской автостанции. Выходя из кабинки, он неловко ткнул меня локтем в нос, следствием чего стал обмен дежурными любезностями, ворох извнинений и приглашение выпить пива. Еще немного, и мы обменялись бы номерами страховок, будто речь шла о дорожно-транспортном происшествии. В результате возникла дружба, которая длится уже пять лет.

С Юрием Штейном мы вообще не знакомились. Если, конечно, под процедурой знакомства иметь в виду называние имен и пожимание рук. К Юрию я привел на прием мою племянницу, которая дала клятву все свои болезни лечить только у экстрасенсов. У нее начался сильный кашель, мать – сестра моя Лия – пыталась отправить Симу к семейному врачу, но дочь уперлась, и мне пришлось идти с девочкой к Штейну, поскольку на расстоянии ближайших ста метров от их дома других экстрасенсов не наблюдалось.

– Я не лечу кашель, – сказал Юрий, – я специализируюсь по геопатогенным зонам. Завтра утром я к вам приду и посмотрю, что можно сделать. Стоить это будет двести шекелей.

Он действительно пришел и сдвинул Симину кровать ближе к окну. Небольшой труд за такие деньги.

Но кашель у девочки прошел в тот же день.

Кстати, пусть вас не обманывает, что я называю Симу девочкой. Так уж привык. Ей как раз исполнилось двадцать два – возраст, близкий к состоянию старой девы. Может, поэтому она отнеслась к работе Юрия так серьезно.

***

Юрий, Сима и Шломо – герои истории, о которой я хочу рассказать. Главным был, естественно, Юрий, но и Шломо с Симой сыграли соответствующие роли.

Произошло это в 2024 году, шесть уже лет назад. Помню, после того злополучного дня, когда Юрий занимался перестановкой мебели в квартире моего друга Шломо, прошла неделя. Мы сидели с Шломо в кафе «Визави» на улице Кинг Джордж. Шломо ел мясо на вертеле, а я запивал пивом. Так сказать, разделение труда.

– Мне его методы не нравятся, – в очередной раз повторил Шломо, – но результаты у твоего Юрия потрясающие, надо признать.

Оказывается, Шломо удалось убедить свою Миру хотя бы сутки пожить в казарме. За это время у сына исправилось косоглазие, у старшей дочери исчезли боли в колене, Мира перестала страдать от застарелого геморроя, а сам Шломо излечился от радикулита. Ничего не произошло только с младшей дочерью. Наверно, потому, что у нее никаких болезней не наблюдалось со дня рождения.

Несмотря на очевидный лечебный эффект, жить в казарме было невозможно, и Шломо переставил кровати обратно в спальни, сохранив, по-возможности, установленную Юрием ориентацию относительно стран света.

– Интересно, как он все это узнал, – продолжал Шломо. – У него с собой даже рамки не было.

Честно говоря, я думал, что Юрий пользуется обычным методом тыка, а все остальное – следствие веры клиента в авторитет профессии. Но не скажешь ведь верующему, что Бога нет.

– Интуиция, – сказал я. – Рамка – это для дилетантов. Профессионал-экстрасенс видит энергетические аномалии внутренним зрением.

Шломо кивнул и продолжил военные действия по уничтожению огромной горы салатов. Попивая пиво, я следил за изумительной блондинкой, сидевшей за соседним столиком в ожидании кавалера, просаживавшего деньги у игрального автомата. Кавалер не годился ей в подметки. Размышляя над капризами природы и человеческой психологии, я не сразу расслышал слова Шломо.

– А ну-ка, повтори, – попросил я, ухватив последнюю часть фразы.

– Я сказал, что, согласно теории решения творческих задач, подход может быть двояким. Можно воздействовать на объект. А можно – на окружающие параметры. Результат не меняется.

– И что же?

– Твой Юрий действует на окружающие параметры – переставляет мебель, чтобы пациент не спал в точках, энергетически опасных для здоровья. Почему бы не действовать иначе? Я имею в виду – менять расположение самих геопатогенных зон.

Я не сказал, что Шломо по специальности – программист? Составить любую программу для него – тьфу. Но в физике он понимает, кажется, меньше меня. Так мне, во всяком случае, показалось, тем более, что толстый господин в спадавших шортах вернулся к своей блоднинке и чмокнул ее в щеку.

– Глупости, – сказал я раздраженно. – Геопатогенная зона – это особо расположенная структура в магнитном и энергетическом поле планеты. Как ты ее сдвинешь?

– Она слишком худая, – сказал Шломо, проследив за моим взглядом, – а сдвинуть геопатоген можно элементарно. Берусь составить программу.

Так возникла идея операции «Мирный процесс».

***

Через неделю пришлось рассказать обо всем моей племяннице Симе. Дело в том, что Юрий воспринимал Шломо лишь как клиента, не выполнившего указаний целителя.

– Я вам мебель передвинул? – спросил он, когда мы со Шломо явились на прием и изложили азы теории творчества вместе с азами теории катастроф. – Передвинул. Зачем вы поставили все на прежние места? Я не могу отвечать за результат лечения, если клиент не подчиняется указаниям.

– Меня лечить не надо, – вздохнул Шломо. – Я уже вылечен по гроб жизни.

– Тогда я не понимаю…

И Шломо начал все сначала, причем Юрий демонстративно смотрел на часы – в приемной ждал очередной посетитель.

Мы покинули целителя, ни в чем его не убедив.

– Тупой народ, – бурчал Шломо. – Ему подсказываешь, как можно прибрать к рукам весь мир, а он воображает, что это ему ни к чему.

Вечером я отправился в гости к Лие и, слава Творцу, застал Симу дома, а не в творческом поиске.

– Очередного кавалера прогнала, – сказала Лия. – Так и помрет старой девой.

– У него биополе всего три сантиметра, – пожала плечами Сима. – Зачем мне этот энергетический урод?

– Ты это сама определила? – спросил я. – Или…

– Или, – ответила Сима, и я облегченно вздохнул. – Я повела его к Юре, и тот сказал сразу, как только мы порог переступили…

Это в характере господина Штейна – резать правду-матку. Однако какова Сима! «Повела к Юре». И бесплатно, конечно.

– Симочка, – начал я. – У нас с Шломо очень важное дело. И только ты сумеешь без смысловых потерь донести его суть до загруженного сознания великого экстрасенса Юрия Штейна.

***

Убедить в чем-то великого человека невозможно. Великие слушают только еще более великих, каковых выбирают сами на свой великий вкус. Сломать этот стереотип способны только женщины. Наверно, потому, что великие люди, в основном, мужчины.

Неделю спустя мы сидели в кафе «Визави» вчетвером. На этот раз Юрий готов был внимательно слушать и воспринимать услышанное – такой была установка, данная ему Симой. В качестве компенсации господин Штейн не сводил с Симы влюбленного взгляда, и слава Богу, что разум в этом не участвовал.

– Смотри-ка, – говорил Шломо, – вот карта геопатогенных зон в районе улицы Бен Иегуды. Я скопировал ее в Израильском обществе психологов. Карта верная?

Юрий на мгновение оторвался от созерцания Симиных плеч.

– Верная, – коротко сказал он, – но грубая.

– Пусть так. Теперь смотри. Что будет с сеткой, если я вот здесь поставлю большой электромагнит?

Юрий даже и смотреть не стал.

– На углу с улицей Соколов возникнет вспучивание энергетического поля, и в доме номер семнадцать положительные зоны поменяются местами с отрицательными.

– Дошло, – констатировал Шломо.

Он, конечно, ошибался. Дошло только до ушей, но не до сознания. Я сделал знак Симе, и она приступила к боевым действиям.

– Юрик, – сказала она. – Значит ли это, что, если я строю где-то электростанцию, то совершенно в другом месте возникает геопатогенная зона, поскольку энергетическое поле Земли представляет собой единое целое?

Даже Шломо не сформулировал бы точнее, а ведь Сима – гуманитарий!

– Да, конечно, – согласился Юрий, возможно, только потому, что мысль была высказана Симой.

– И на каком максимальном расстоянии можно таким образом создать или уничтожить геопатогенный узел?

Юрий перевел, наконец, взгляд с Симиных плеч на подбородок Шломо.

– В принципе, – сказал он, – на любом, потому что энергетическое поле бесконечно.

И только после этого до него наконец дошло.

***

Напомню, что все, о чем я рассказываю, происходило в мае 2024 года. Серьезный год, верно? Полный мирный договор с Сирией. Переход государства Палестина под добровольный протекторат Израиля. Призание Израиля Ираном и обмен послами. И все такое прочее.

А начинали мы с малого.

Юрий провел, по его словам, бессонную ночь, и только к утру его великая интуиция подсказала, где именно нужно построить электростанцию в три мегаватта, чтобы в спальне сирийского диктатора Салеха Вади образовалась мощная геопатогенная зона, способная в течение месяца вызвать острый лейкоз. Знаете где нужно было строить электростанцию? В пустыне Сахара. Пусть мне после этого скажут, что экстрасенсы – умные люди.

Сима провела среди господина Штейна разъяснительную работу, для чего ей пришлось провести с ним ночь. Не думаю, что они занимались анализом ситуации. Как бы то ни было, наутро Юрий позвонил мне и сказал томным голосом:

– На берегу Кинерета, в двух километрах к северу от киббуца Дгания, лежит металлическая плита. Нужно сдвинуть ее к западу на пятьдесят метров.

В тот же день мы отправились с Шломо на Кинерет. Райское место, скажу я вам, особенно в конце мая. Плиту мы нашли. Повезло – она была небольшой и ничьей. Осталась от какого-то строительства, начала ржаветь, и ни у кого не было желания с ней возиться. Операция по переносу объекта стоила нам с Шломо по пятьсот шекелей. Мы хотели, вернувшись, стребовать с Юры его долю, но он платить отказался под тем предлогом, что его интуиция стоит дороже. Жмот.

***

Через неделю «Голос Израиля» со ссылкой на агентство РИА сообщил о том, что у сирийского диктатора, видимо, обнаружена опухоль мозга. Положение серьезное. О наследнике он не позабоился по молодости лет, и главой, в случае чего, может стать Иса Казбар. А это хорошо, потому что он сторонник мирного процесса. И Голаны ему ни к черту не нужны – мир важнее.

Юра провел еще одну ночь с Симой, из чего проистекли два следствия. Первое – плиту пришлось передвинуть на три метра к югу. Второе – Юра с Симой отправились в раввинат становиться на очередь с целью регистрации брака. Для мирного процесса второе следствие не менее важно, чем первое.

Геопатогенная зона в спальне Салеха Вади стала смертельно опасной для здоровья. В окружении диктатора экстрасенсов, видимо, не держали, и Вади продолжал спать в своей постели, пока его не увезли в госпиталь. После этого мы потеряли контроль над его драгоценным здоровьем, но это уже не имело значения. Диктатор умер, окруженный безутешными родственниками и представителями оппозиции, нетерпение которых было так велико, что Декларация о новых политических приоритетах прозвучала по радио Дамаска через час после сообщения о смерти диктатора.

Как говорится, дохлый лев не страшнее дохлой кошки.

***

С королем Иордании пришлось повозиться, но зато с президентом Независимого государства Палестина никаких сложностей не возникло.

Король Хасан не любил спать несколько ночей подряд в одной постели. В Аммане он построил себе четыре дворца-крепости и жил в каждой по очереди, причем до самого последнего момента никто не знал, где именно монарх предпочтет провести ночь. Хорошо хоть, жену он предпочитал одну.

Господин Штейн за неделю потерял семь килограммов и ныл по этому поводу до тех пор, пока Сима не сказала, что он стал теперь красавцем, с которым не стыдно пойти под хупу. Но и нас со Шломо он-таки заставил поездить. Пришлось даже купить тур на Кипр – именно там, на пляже вблизи Ларнаки, лежала глыба камня, влиявшая на энергетическую точку в одной из спален короля. Глыбу мы сбросили в море, и местные жители решили, что мы идиоты.

Обошлось без летального исхода. То ли Юрина интуиция стала копать глубже, то ли помог случай. Все помнят, как в октябре 2024 года Саудовский король Хасан совершенно неожиданно для подданных заявил в тронной речи о том, что Израиль выступает единственным сейчас гарантом стабильности на Ближнем Востоке. Конечно, эта речь была следствием мозгового заболевания, но реальную причину знали только мы, и правильный диагноз мог поставить только экстрасенс Юрий Штейн.

А господин Аббас Раджаби, президент государства Палестина, поддался сразу. Может быть, энергетика его организма была очень чувствительна к изменению направленности силовых линий. Воздействие было, кстати, минимальным, не пришлось даже выезжать из Тель-Авива. Что именно мы со Шломо сделали по указанию Юрия, пусть останется нашим секретом. Причина элементарная: господин Штейн хочет сохранить монополию. Экстрасенсов в Израиле больше, чем американских автомобилей, и если каждый из них начнет лечить своих пациентов, меняя расположение геопатогенных зон по методу Штейна… Я думаю, что ничего не изменится – вместо одного хаоса возникнет другой, какая разница? Но Юрий решил иначе, ему виднее.

***

Пришлось, между прочим, кое в чем подтолкнуть и нашего премьера Меира Бродецки. Старый ликудник, он никак не мог взять в толк, отчего арабские лидеры вдруг пошли на попятный. Очень подозрительно. Мосад почему-то ничего подобного не предвидел. Американский госсекретарь Штольц настроен был на длительную осаду и челночные поездки по всему региону. И вдруг – нате вам. Согласны отдать Голаны Израилю, не говорить о статусе Иерусалима, а в государстве Палестина ввести должность протектора. Очень подозрительно. Очень. Нельзя подписывать договор. Лучше не брать Голаны, отдать Восточный Иерусалим и плевать на предложение о протекторате. И вести переговоры. А там видно будет.

В декабре 2024 года мы со Шломо отправились на Синай. В сотне километров от израильско-египетской границы есть удивительно красивые горы. Если подняться наверх по извилистой тропе, открывается вид на пустыню вплоть до Средиземного моря. Мы и поехали под предлогом, чтобы поглядеть.

Выход железного колчедана, о котором нам сказал Юрий, располагался не очень-то удобно. Пришлось поставить палатку и два дня копать. Хорошо хоть, на расстоянии ближайших двадцати километров не было ни одной человеческой души.

Вернулись мы в Тель-Авив усталые, как никогда прежде. Но дело уже было сделано. За час до нашего возвращения премьер Бродецки согласился взять назад Голаны и был, в общем, не прочь объявить Палестину протекторатом. И это после первой же ночи! По словам господина Штейна, геопатоген в спальне премьера был страшный. А мы его убрали.

***

Мирная конвенция между Израилем и Лигой арабских стран была подписана в тот самый день, когда Сима вышла из больницы с прелестным мальчиком, которого назвали Шломо. Я думал, что в честь нашего друга Бен-Лулу, но Сима сказала, что они с Юрой имели в виду древнего иудейского царя. На обрезание пригласили всех экстрасенсов Израиля, но мало кто из них явился лично – почти все предпочли поздравить коллегу телепатически. В телепатии господин Штейн, однако, силен не был – он больше практиковался по геопатогенным зонам, – и потому поздравлений не воспринял.

Пригласили также премьер-министра, но не приехал и он. Дела, сами понимаете. Тем более, кто он такой, этот господин Штейн? Экстрасенс, выскочка, нахал.

У меня давно уже был готов рассказ о прошедших событиях. Не тех, что представлялись мировому общественному мнению, а о реальных. Но Юрий со Шломо полагали, что – рано. История требует некоторой отстраненности, творческого терпения. Фактам начинают верить, если проходит какое-то время. Век, скажем, или хотя бы десятилетие.

Я согласился.

***

Последние годы я как-то отдалился и от Юрия с Симой, и от Шломо. Работа над «Историей Израиля» требовала времени, отнимала силы, для друзей оставался лишь видеофон. Но вот на прошлой неделе передали в новостях, что президент России господин Милюков серьезно заболел. Здоровый человек – на вид, конечно. Месяц назад, выступая в Думе, он заявил, что порядок на Ближнем Востоке – дело арабов, поскольку они-де являются этническим большинством. Израильский МИД предъявил ноту протеста. Никому не пришло в голову связать болезнь президента с его непродуманным выступлением.

Я позвонил Юрию, к экрану подошла Сима.

– Супруг в отъезде? – спросил я, наперед зная ответ.

– Поехал отдыхать, – коротко сказала племянница.

– Не со Шломо ли?

– Да… А что?

– Еврейский ответ, – одобрил я. – Судя по тому, что передали по телевидению, миссия увенчалась успехом.

Поскольку это был не вопрос, Сима и отвечать не стала.

Если Милюков не выживет, я, пожалуй, устрою Юрию скандал. Тщательней надо работать, ребята. Впрочем, это полвека назад уже сказал российский юморист Жванецкий. И по другому поводу.

Кстати, я теперь никогда не ложусь спать, предварительно не проверив спальню с помощью рамки.

И вам советую.

Глава 3 ЦИАНИД ПО-ТУРЕЦКИ

Свернув на стоянку, я аккуратно притормозил и заглушил двигатель. Повертев головой, я обнаружил, что сбил лишь один колышек ограждения (вчера было три).

Я вылез из машины и увидел перед собой полицейского офицера. В званиях я не разбираюсь, форма на меня действует магнетически.

– Всего один колышек, господин офицер, – сказал я голосом достаточно твердым, чтобы самому быть уверенным, что говорю правду. – Я все восстановлю, не сомневайтесь.

– Не сомневаюсь, – широко улыбнулся офицер и протянул руку. – Комиссар Бутлер, Тель-Авивская уголовная полиция.

Я стал лихорадочно соображать: не сбил ли пешехода на всегда забитых тель-авивских улицах? Трупы на дороге не вспоминались, но и уверенным я себя не чувствовал. Только уголовной полиции мне не хватало! За рулем «Субару-авиа» я самостоятельно сидел третий день, права получил неделю назад, а машину мне пригнал из магазина студент, сдавший с седьмой попытки курс новейшей истории Великобритании.

– Первый день за рулем? – участливо спросил Бутлер.

– Третий, – автоматически поправил я и только после этого увидел за спиной полицейского «мазду», борт которой я оцарапал вчера, возвращаясь с работы.

– Чувствуется, – сказал комиссар. – Когда я впервые сел за руль, то от волнения сразу въехал в столб, а столб, заметьте, стоял посреди чистого поля, где я решил потренироваться в вождении.

Похоже, полицейский не собирался меня арестовывать. Может, удастся отвертеться?

– Если я не ошибаюсь, – не унимался полицейский, – вас зовут Павел Амнуэль, и вы живете в десятой квартире. Не возражаете, если я приглашу вас на чашку кофе?

Предложение было настолько неожиданным, что я автоматически ответил:

– Да, комиссар.

Какой кофе подают в полиции? Растворимый? Эспрессо? Или по-турецки?

Бутлер повернулся и пошел к дому – похоже, он пригласил меня выпить кофе в моей же квартире. Это было, конечно, оригинально, но требовало некоторой подготовки: Рина наверняка придет в замешательство, увидев меня в сопровождении комиссара полиции.

– Я живу этажом ниже вас, – бросил Бутлер через плечо. – Вы снимаете квартиру или купили?

– Купил, – сказал я, чувствуя себя все более глупо. – Мы переехали месяц назад, и я никого из жильцов еще не знаю. А вы…

– Я здесь живу третий год, – сказал Бутлер, открывая передо мной дверь лифта. – Я и моя жена Лея, сейчас я вас познакомлю. У нас есть еще дочь Ора, но она замужем и живет в Ариэле.

– А у меня сын, – сообщил я. – Сейчас он в армии.

Лифт остановился на шестом, и мы вышли.

***

На журнальном столике стоял кипящий кофейник – настоящий, только что снятый с огня, а не электрическая безделка. Мы с комиссаром сидели в глубоких креслах, разглядывали друг друга в упор, не скрывали взглядов и – странное дело! – получали от этого удовольствие.

Когда я бросил взгляд на часы, оказалось, что говорим мы уже около двух часов, и количество тем, затронутых в беседе, перевалило за второй десяток.

– Было очень приятно, – сказал я. – Поднимитесь вечером ко мне, и мы продолжим знакомство.

– Непременно, – согласился Роман. – Только не сегодня, мне через два часа на дежурство. Но завтра – ждите в гости.

– Дежурства, – спросил я, стоя в дверях, – беспокойные? Я имею в виду – часто ли случаются… э-э… уголовные преступления?

– Хватает, – неопределенно отозвался комиссар. – В основном, рутина, но бывают интересные случаи, требующие хорошей работы этого…

Бутлер постучал себя по макушке и по взгляду моему понял, что при очередной встрече я непременно попрошу рассказать хотя бы одну историю из практики.

– До завтра, – сказал Бутлер, и мы понимающе кивнули друг другу.

***

Так я познакомился с Бутлером, комиссаром уголовной полиции. Наши субботние посиделки за чашкой кофе скоро стали традицией. Роман не любил, как он говорил, «высовываться» – рассказывать, как раскрывает преступления. Будь у Романа другой характер, я мог бы выполнять роль доктора Ватсона или капитана Гастингса. На деле же мне с трудом удавалось разговорить Романа настолько, чтобы услышать чуть больше, чем я мог прочитать в интернете. Не то чтобы Роман не доверял мне служебные тайны, просто ему казалось, что расследование – процесс достаточно занудный и интересный только в сочинениях Кристи, Гарднера или Стаута.

О деле Кацора Роман рассказывал мне несколько вечеров, из чего не следует, что он все это время не закрывал рта. Скорее наоборот, подробности мне приходилось выпытывать с помощью методов, используемых самим Бутлером во время допросов.

***

В прошлом году Шай Кацор был избран заместителем генерального директора экспортно-импортной фирмы «Природные продукты». Он считался человеком жестким – во всяком случае, когда журналисты спрашивали его, как он обычно разговаривает с конкурентами, Кацор отвечал, вздернув квадратный подбородок:

– Условия ставим мы. Фирма достаточно сильна, чтобы заставлять конкурентов плясали под нашу дудку.

Весной Кацору исполнилось сорок три года. Он был женат, его единственный сын Гай проходил службу в ЦАХАЛе. Хая, жена, не работала.

Что еще мог знать о Кацоре читатель «Маарива» или «Новостей»? Он собирался прибрать к рукам еще и компанию «Роксан» – так считали все, но к тому дню, с которого мой рассказ начинается, положение было уже иным, о чем знал очень узкий круг лиц.

***

В гостиной беседовали пятеро мужчин. Один из них был хозяином виллы, четверо – его гостями. Они сидели в глубоких креслах вокруг журнального столика и говорили о бизнесе.

– Твое решение вызовет раскол в правлении. Не думаю, что ты поступаешь верно, – сказал один из гостей, повторив эти слова в третий раз.

На что хозяин в третий раз ответил:

– Фирма, в которой можно вызвать раскол, вполне этого достойна.

Второй гость сказал примирительно:

– Мы начали повторяться. Давайте сделаем перерыв и поговорим о футболе.

– Выпьем кофе, – предложил хозяин виллы. – Я сделаю по-турецки. В ожидании любителя.

Кипящий кофейник появился на столике через несколько минут. Все это время гости сидели молча – каждый думал о том, что миссия их провалилась, Кацор не собирается менять своего решения, и для фирмы могут настать сложные времена. Его внезапное решение уйти выглядело не столько нелогичным, сколько нелепым – кто оставляет дело, в которое вложил деньги, время и силы? И ради чего?

Перед каждым из пяти мужчин стояла фарфоровая чашечка на блюдце и лежала маленькая красивая ложка.

– Наливайте сами, – сказал Кацор. – Вот молоко – кто желает.

Он не смотрел в глаза гостям, не хотел говорить о делах, тем более, что общих дел, с его точки зрения, у них больше не было.

Разлили кофе по чашкам, хозяин сделал это последним.

– «Маккаби» Хайфа в этом сезоне сплоховала, – сказал один из гостей, отпив кофе и поставив чашечку на блюдце.

Остальные тоже сделали по глотку и задумались о перспективах израильского футбола. Хозяин виллы привстал и выронил чашечку. Кофе разлился – на белой рубашке появилось темное пятно.

– А-а… – прохрипел Кацор и повалился лицом на столик.

***

Когда бригада, возглавляемая Бутлером, прибыла на место трагедии, парамедики «скорой» уже констатировал смерть Кацора.

В углу гостиной, бледные и растерянные, стояли гости – Рон Полански, Даниэль Кудрин, Бени Офер и Нахман Астлунг, члены Совета директоров компании «Природные продукты». Гости молчали – все, что они могли сказать друг другу, было сказано до приезда «скорой» и полиции.

Полицейский врач, осмотрев тело, сказал комиссару:

– Без всяких сомнений – убийство. Отравление цианистым соединением. Точнее скажу после аутопсии.

– Чашки и кофейник – на экспертизу, – распорядился Бутлер.

Случай был классическим. Пятеро в закрытой комнате. Жертва и четверо гостей, один из которых убийца. Смысла в этом убийстве Бутлер не видел (давние друзья, общее дело), но разве в убийствах бывает смысл? Мотив – да, причина, повод… Но – смысл?

– Простая формальность, – сказал Роман извиняющимся тоном. – Вы все важные свидетели, и я хочу допросить каждого прямо сейчас. Конечно, вы можете вызвать своих адвокатов.

– Да что там, – мрачно сказал Кудрин, щуплый мужчина лет пятидесяти, с огромной родинкой на правой щеке, делавшей его лицо отталкивающе неприятным. – Мы не свидетели. Мы подозреваемые.

Бутлер ничего не ответил и выбрал для допроса комнату на втором этаже виллы. Здесь не принимали гостей, и обстановка казалась уютнее, чем внизу. Раздвижная стеклянная дверь вела на балкон, где стояло кресло под большим разноцветным зонтом. Наверняка хозяин любил сидеть здесь в одиночестве, глядя на море, до которого было не так уж далеко – два ряда вилл и прибрежная песчаная полоса.

Первым Роман пригласил Бени Офера.

– Садитесь сюда, – сказал Роман, придвигая журнальный столик к дивану, – так вам будет удобнее сидеть, а мне удобнее слушать. Это официальный допрос свидетеля, и после того, как мы запишем формальные данные, я попрошу вас быть предельно внимательным к каждому сказанному слову. Может, вы все же предпочитаете говорить в присутствии адвоката?

Офер покачал головой и положил на стол обе руки ладонями вниз – так ему было легче справиться с волнением. Офер был самым молодым из гостей, ему еще не исполнилось сорока, и первое впечатление, доверять которому Бутлер, конечно, не собирался, было благоприятным. В отличие от остальных, Офер был в однотонной рубашке с галстуком – ощущал себя представителем европейского бизнеса, а не ближневосточного с его левантийской расхлябанностью.

После выполнения формальностей Бутлер спросил:

– Кто готовил кофе и кто при этом присутствовал?

– Шай, – сказал Офер. – Он варил кофе сам, а мы оставались в гостиной. С места, где я сидел, видна часть кухни, и я краем глаза видел, как Шай ходил от плиты к шкафу, что-то доставал и перекладывал… Потом он принес кофейник и молочник с чашками на подносе и поставил на журнальный столик.

– Кофе был уже разлит по чашкам?

– Нет, чашки были пустыми.

– Кто наливал кофе?

– Каждый наливал себе сам. И каждый мог взять любую чашку. Молока не налил никто. Если бы яд был в кофейнике, мы бы сейчас все…

– Экспертиза покажет, был яд в кофейнике или в ином месте, – отмел предположения Бутлер. – Скажите, господин Офер, чему была посвящена ваша встреча?

– Мы обсуждали экспортные планы фирмы. В подробности вдаваться не могу, извините. Мы собирались в таком же составе несколько раз. И здесь, и у меня.

Офер лукавил и не скрывал этого. Он не хотел говорить об истинной причине встречи, и комиссар, подумав, задал вопрос иначе:

– Сегодняшняя встреча отличалась от предыдущих?

– Да, – сказал Офер, помедлив.

– Чем?

– Только одним. Шай сказал, что покидает фирму. Это было как гром с ясного неба. Тяжелый удар, скажу прямо…

– Какова была роль господина Кацора в фирме?

– Огромная! Шай был одним из тех, кто начинал дело. У него очень быстрый ум, и он… был… именно Шай вносил почти все предложения по развитию. В правлении никто, кроме него, не верил, что можно что-то заработать в России. Шай в прошлом году ездил в Москву и подписал три контракта с… извините, комиссар, эти контракты еще не утверждены, и я не могу…

– Завтра, – пообещал Бутлер, – у меня будут полномочия, утвержденные судьей. Тогда вам и вашим коллегам придется ответить на любые мои вопросы. А сейчас… – Роман пожал плечами. – Этот контракт или иной, мог ли стать причиной неприязни кого-либо к господину Кацору?

– Уверяю вас, был сугубо деловой спор. Разве это мотив для убийства? Мы спорим так каждый день!

– А уход господина Кацора? Если он произвел, как вы сказали, впечатление разорвавшейся бомбы… Если дела фирмы так сильно зависели от господина Кацора…

– Это тяжелая утрата. – Офер наклонил голову, разглядывая носки своих туфель. – Но фирма без Кацора выживет, а Шай без фирмы… Ох, простите, я как-то не подумал…

– Господин Кацор знал о делах нечто такое, что могло бы сильно навредить фирме, если бы он сообщил эту информацию конкурентам?

– Шай знал все. И я убежден, никогда не пошел бы на нарушение коммерческой тайны. Даже если бы действительно начал работать на… ну, скажем, на «Текоа» или «Тнуву».

– Он собирался перейти в одну из этих компаний?

– Нет… Не знаю. Мы не успели задать Шаю этот вопрос. Все произошло так… Да он бы и не ответил…

– Вы видели, чтобы кто-нибудь прикасался к чашке господина Кацора после того, как кофе был разлит?

– Это было невозможно! Каждый налил себе и не выпускал чашки из рук до тех пор, как… ну…

– Я понял. Как по-вашему, мог ли сам Кацор…

– Глупости. Для чего? Чушь! Он был в расцвете сил, у него были свои планы, он очень честолюбив, его, насколько я могу судить, не устраивали масштабы нашей деятельности, хотя мы – одна из самых перспективных… Он хотел большего! Он собирался поехать зимой в Иоганнесбург, правда, правление еще не утвердило план этой поездки, и Шая это крайне раздражало… «Эта ваша левантийская медлительность», – говорил он…

– Господин Кацор ведь сам был…

– Его родители приехали из Йемена, вы правы, но Шай был человеком очень западным. Он пять лет провел в Штатах… Нет, господин комиссар, я не могу себе представить, чтобы Шай мог сам… особенно при сложившихся обстоятельствах… Глупости.

– Но если никто не касался его чашки, только сам господин Кацор мог положить в нее яд так, чтобы вы не обратили на это внимание. Например, с сахаром.

– Шай терпеть не мог сахара. Он пил чистый кофе – без сахара, без молока, без лимона. К тому же, он не очень любил кофе по-турецки. Обычно он кофе смаковал – пил маленькими глоточками. А сегодня просто налил и выпил.

– Спасибо, – сказал Бутлер с сомнением в голосе. – Вы можете подождать в нижней гостиной?

***

Нахман Астлунг руководил в фирме отделом маркетинга. Ранняя седина и густая нечесаная шевелюра делала его похожим на Эйнштейна. Впрочем, сходство этим и ограничивалось. У Астлунга были восточные черты лица, да и ум был, хотя и быстрым, но скорее поверхностным.

Астлунг подтвердил показания Офера. Каждый налил себе кофе, взяв со столика чашку. Сам Астлунг ни на ниг не задумался, почему взял эту чашку, а не другую. И если в одной из них уже был яд… Хотя, как мог оказаться яд в пустой чашке?

– О! – сказал Астлунг, округлив глаза. – Получается, что умереть мог любой из нас! Тот, кто случайно…

– Не нужно строить гипотез, – прервал комиссар рассуждения свидетеля. – Скажите мне, в каких вы были отношениях с господином Кацором?

– В нормальных. Спорили. Бывало – на высоких тонах. Как все.

– Он действительно сказал сегодня, что покидает фирму?

– Это, конечно, удар, мы его все уговаривали. Я так и не понял причину. По-моему, до завтра он бы передумал.

– Скажите, а раньше… Кому-нибудь из вас могло придти в голову, что Кацор предаст?

– Вы называете это предательством?

– Мне показалось, господин Офер именно так оценивает поступок Кацора.

– Каждый думает о своей карьере, это естественно, хотя для коллег может быть ударом. Момент, конечно, катастрофически неудобный… Впрочем, можно это назвать и предательством. Вы думаете – это повод для убийства? Кошмар!

Взгляд Астлунга неожиданно застыл – видимо, ему опять представилась эта картина: Кацор, роняющий чашку и падающий лицом вниз…

– Извините, – пробормотал Астлунг. – Может, это все-таки сердечный приступ? Недавно умерла журналистка, двадцать два года, прямо во время телерепортажа… Секунда – и нет человека. Это кошмар, но так бывает…

– У Далии Нахшон был рак, – напомнил Бутлер. – Может, вам что-то известно о болезни господина Кацора?

– Нет, Шай был здоров как… в общем, совершенно здоров. Но ведь, бывает, умирают и совершенно здоровые люди. Помните футболиста из «Ха-поэля»… ну, такая восточная фамилия…

– Экспертиза покажет точно, от чего умер Кацор, – прервал Бутлер рассуждения Астлунга. – Не будем фантазировать.

***

Разговор с Кудрином и Полански не дал ничего нового. День клонился к закату, гостиную насквозь пронзили оранжевые лучи, и пришлось приспустить шторы. Кудрин, господин пятидесяти лет, дышавший, как лев после пробежки по пустыне, нервничал так, что Бутлеру пришлось его отпустить, задав несколько общих вопросов. Полански держался спокойно, ответы обдумывал и не произнес ни одного не только лишнего, но даже сколько-нибудь существенного слова. Оба – Кудрин и Полански – отвечали в фирме за стратегические разработки и потому в большей степени, чем Офер или Астлунг, были недовольны поступком Кацора. Могло ли это стать поводом для убийства?

Комиссар внимательно присматривался к обоим свидетелям. Они были ему неприятны, и он не мог сразу объяснить себе причину. Потом понял: ни Полански, ни Кудрин не считали происшедшее трагедией. Ну, был человек. Ну, не стало человека. Переживем. А вечером по телевидению футбол, и у дорогого племянника день рождения, куда не нужно опаздывать… От полиции одни неприятности.

Когда Бутлер раздумывал, отпустить ли всех четверых по домам, зазвонил телефон и Моше Бар-Нун из экспертного отдела сообщил:

– Отравление цианистым калием. Никаких сомнений.

– Где был яд? В чашке? В кофейнике?

– Ни там, ни там. И ни в одной из остальных чашек. Нигде.

– Ты хочешь сказать, что чашки и кофейник кто-то успел вымыть?

– Нет, ни в коем случае. Ни к чашкам, ни, тем более, к кофейнику, никто не прикасался – я имею в виду, не пытался мыть чем бы то ни было.

– А что отпечатки пальцев?

– Тут еще проще. На каждой чашке отпечатки пальцев только одного человека – того, кто из этой чашки пил.

– На чашке Кацора…

– То же самое. Только пальцы Кацора.

– На кофейнике?

– На поверхности отпечатков нет. Видимо, Кацор протирал посуду, прежде чем подавать на стол. Есть отпечатки на ручке, но очень плохого качества… Поверхность ребристая и… Можно сказать только, что отпечатков несколько. Но каждый из них брал кофейник за ручку, чтобы налить себе кофе, верно?

– Да, конечно. Спасибо, Моше. Переправь заключение на мой компьютер.

– Уже отослал.

Комиссар спустился вниз. Обыск закончился, эксперт-криминалист Борис Авербах на вопрос комиссара ответил кратко:

– Ничего. Никаких капсул, пакетов, растворов. Если здесь и был цианид, то в кармане кого-то из гостей.

– Не было у них ничего, – раздраженно сказал Бутлер. – Их обыскали в первую очередь. Видел бы ты эту процедуру…

– Представляю, – хмыкнул Борис.

– Я не могу их задерживать, – продолжал Бутлер. – Они все весьма известные личности. И если кто-то решит плюнуть мне в…

– Их адвокаты дожидаются в большом кабинете, – сказал Борис, – и очень недовольны.

Адвокаты ждали комиссара в кабинете хозяина виллы, большой комнате на первом этаже, обставленной с большим вкусом в стиле «ретро». Адвокатов было трое, и все они были комиссару хорошо знакомы.

– Привет, – сказал он, входя. – Кто-то из вас представляет сразу двоих клиентов, как я понимаю?

– Я, – кивнул молодой и энергичный Рон Барух, известный не только победами в гражданских процессах, но и сокрушительным поражением – год назад суд приговорил его подзащитного к пожизненному заключению за убийство жены, и адвокату не удалось добиться смягчения приговора в Верховном суде. – Я представляю Офера и Астлунга.

– Надеюсь, – агрессивно сказал Мордехай Злотин, нацелив на Бутлера палец, его иссиня-черная борода делала юриста похожим на Навуходоносора, и только черная кипа на макушке не позволяла продолжить это сравнение, – надеюсь, вы, комиссар, уже отпустили наших клиентов с миром?

– Да, – Бутлер устало опустился на диван, где ему оставили самое неудобное место под прямыми лучами заходившего солнца, – я отпустил их всех и благодарен вам, господа, что вы не стали вмешиваться в допросы на этом этапе следствия.

– Хорошее дело! – возмутился Барух. – Да нас просто не пустили, и я намерен подать жалобу в…

– Как? – изумился комиссар. – Я сказал каждому из свидетелей, что они могут посоветоваться с адвокатом, и никто из них не захотел…

– Все это ваши полицейские штучки, – взмахнул руками Барух. – Господа, я ухожу.

Поднялись все.

– Кому-то будет предъявлено обвинение? – спросил Злотин.

– Кому-то – конечно. Но я не уверен, что кому-то из ваших клиентов. Все они проходят как свидетели.

Бутлер хотел добавить «пока», но не стал этого делать.

***

Подозреваемые разъехались около восьми, жена и сын убитого нагрянули ближе к полуночи. Хая Кацор прибыла из Эйлата, где принимала морские ванны, а сын Эльдад – из Кирьят-Шмоны, где проходил службу. Сцена, которую закатила вдова, к расследованию не имела отношения, и пересказывать ее мне Роман отказался.

Он вернулся в управление, не имея ни одной версии, достойной внимания.

***

Итак, цианид не обнаружили, из чего следовало, что полиция допустила просчет, позволив убийце скрыть следы преступления. Когда и как это произошло? Все четверо гостей утверждали, что после того, как Шай упал лицом на стол, вплоть до прибытия полиции никто ни до чего не дотрагивался. О том, чтобы кто-нибудь взял одну из чашек (или все?) и помыл, не могло быть и речи. Заключение экспертизы не оставляло на этот счет никаких сомнений.

Могли они договориться друг с другом о координации показаний, пока не было полиции? Могли. Но – зачем? Они что – дураки? Не понимали, что, избавившись от следов яда, неминуемо спровоцируют подозрение, что убийство было задумано и совершено сообща?

Узнали о предательстве Шая Кацора, возмутились…

Глупости. Мало ли какие причины могли заставить Кацора принять решение? Разве что этот поступок мог повлечь за собой некие разоблачения, нетерпимые для «Природных продуктов»… Могло быть так?

Даже если могло, это ничего не решало. Если четверка узнала об уходе Кацора только в тот день от самого Шая, когда, черт возьми, они могли найти цианид, когда обдумали свое поведение? Это должен был быть экспромт. Чепуха.

Или нет? Наверняка Кацор не в то утро решил покинуть фирму. Он должен был обдумать. Это могло отразиться на его поведении. Кто-то мог догадаться…

Могла ли догадка послужить основанием для убийства? Чушь и еще раз чушь.

Кацор должен был вести переговоры с конкурентами, это могло стать известно. Но если так, последовательность действий должна была быть иной: не Кацор вызвал бы своих коллег на виллу, чтобы сообщить о своем решении, но коллеги, узнав о предательстве, немедленно собрали бы Совет директоров и лишили Кацора его доли прибыли, исключили из своего состава, возможно, использовали бы и другие методы давления и наказания.

Вплоть до убийства? Чушь. Если бы убивали каждого, кто решил переметнуться к конкурентам, то, скорее всего, отдел по расследованию убийств задыхался бы от наплыва дел. И все же…

Если отвергнуть мотив убийства как невероятный, то что оставалось? Иной мотив не просматривался. Да и время – Кацор сообщил об уходе и был немедленно убит.

Впрочем, после этого – не значит, вследствие этого.

Нужно искать иной мотив? Конечно, но и мотив мести за предательство нельзя сбрасывать со счетов, пока он не опровергнут доказательствами…

***

К утру несколько бригад, всю ночь выполнявших поручения комиссара, доложили о результатах. Роман внес полученные сведения в компьютер и прочитал выводы.

Кацор и его гости, согласно свидетельским показаниям, встречалась для обсуждения ситуации в фирме в пятый раз. Первые четыре раза собирались на тель-авивской квартире Полански, но в более широкой компании, на одной из встреч был еще начальник отдела сбыта Вакнин, на другой – руководитель лаборатории контроля качества Битон, однажды заехал на полчаса генеральный директор Садэ. Присутствовали также Офира, жена Полански, и их трехлетняя дочь, которая вносила в дискуссию элемент неожиданности, дергая гостей за ноги. Пили кофе, чай и холодные напитки. Для того, чтобы отравить любого из присутствующих, была масса возможностей.

Вот только причины не было.

Итак, на прежних встречах эти четверо имели возможность убить Кацора, но не имели видимого мотива. А на последней – имели мотив, но никакой возможности.

***

– Представьте себе мое положение, – говорил мне Роман. – Никаких зацепок. Ни орудия преступления, ни причины, если говорить серьезно. Все четверо подозреваемых вели себя безупречно. Они не покидали своих домов, потому что я их просил о таком одолжении, хотя могли и плюнуть на мои просьбы. Они не натравили на меня адвокатов, хотя могли использовать массу средств, чтобы мешать мне продвигаться в нежелательном для кого-то из них направлении. Они отвечали на любой мой вопрос. Более того, они предоставили мне право воспользоваться своими компьютерами – им, мол, нечего скрывать от следствия.

Газеты и сетевые ресурсы писали о смерти Кацора, но версия об отравлении оставалась секретом следствия – журналистам сказали, что бизнесмен умер от острой сердечной недостаточности.

К полудню следующего дня я был вымотан настолько, что не мог открыть глаза. Мои ребята сделали даже больше того, что позволяли физические возможности. Были опрошены сотни людей, имевших хоть малейшее отношение к фирме «Природные продукты». Десятки людей, хорошо знавших каждого из пятерых, присутствовавших на вилле. Получив санкцию суда, я распорядился произвести обыск в химических лабораториях фирмы. Что я хотел найти? Цианид и другие яды этой группы? Их там было в избытке, как в любой лаборатории, занимающейся исследованием продуктов питания. Мог кто-нибудь из гостей Кацора заполучить цианид? Да, без особых проблем, но все свидетели показали, что никто из этой четверки не появлялся в последние дни не только в химических лабораториях, но вообще на территории корпуса. Мог кто-то из них действовать через подставное лицо? Мог, конечно, но тогда возрастает риск разоблачения…

В моем компьютере образовались сотни новых файлов и десятки версий, которые аналитическая программа придумывала и отвергала без моего участия. Время от времени, когда меня посещала новая идея, компьютер показывал, почему она не стоит ломаного шекеля…

В начале расследования обычно возникают ложные следственные версии, и нужно их вовремя распознать. В деле Кацора версий было столько, что и без распознавания было ясно, что все – ложные. Не понимаешь? Объясняю. Если возникает шесть версий, то пять из них наверняка ложные, а у шестой есть достаточно высокий шанс оправдаться. Остается выбор – какая. А если версий триста девяносто шесть, то неверны все, поскольку построены на недостаточных основаниях.

***

Меня рассуждение Бутлера не убедило. По-моему, вполне могли эти четверо убить Кацора и чашки вымыть. А потом опять налить в каждую чашку кофе. И только после этого вызвать «скорую» и полицию. Версия о том, что причиной убийства могло стать предательство Кацора, мне, как и Бутлеру, показалась маловероятной – если бы бизнесменов убивали из-за подобных причин, то все воротилы израильского бизнеса давно покоились бы на кладбище в Кирьят Ювель. И не возникло бы вопроса – кто убил. Все убили бы всех.

Причина была иной. И четверо ее знали. А Бутлер не знал. Вот и все.

Естественно, я высказал свое мнение Роману и получил полный афронт: Бутлер напомнил, что версия коллективного убийства была одной из первых, и отбросили ее именно по причине полной неуязвимости. Никакого парадокса: если эти господа действительно имели веские основания убрать Кацора, стали бы они привлекать внимание к себе? А что произошло на вилле, если не привлечение всеобщего внимания? Ведь никого, кроме них, там не было. Наняли бы киллера, который подложил бы в «тойоту-авиа» Кацора бомбу, и бомба взорвалась бы, когда Шай выводил машину со стоянки. В приличных странах так и поступают, а у нас все не как у людей.

***

– К вечеру, – продолжал свой рассказ Роман, – следствие зашло в полный тупик. Во-первых, экспертиза выяснила, что яд обязан был находиться в чашке, из которой пил Кацор, поскольку действие яда началось в тот момент, когда депутат сделал глоток. Во-вторых, оказалось, что у каждого из гостей были свои причины ненавидеть Кацора. Свои – и нисколько не связанные с предательством, о котором, кстати, никто из гостей действительно не знал заранее.

– У каждого был мотив? – удивился я.

– Да. У Кудрина Кацор десять лет назад увел жену. История была романтическая, в свое время послужила причиной скандала, но со временем забылась, хотя раскопать ее не составило труда.

Да, Хая была когда-то женой Кудрина, если ты не знал… Поженились они рано, обоим было по восемнадцать лет. Кудрин, как утверждают свидетели, влюбился так, что готов был нарушить армейскую дисциплину, чтобы явиться на свидание. Он служил тогда в Димоне, а семья Хаи жила в Кирьят-Шмоне, представляешь расстояние? Но каждую неделю Кудрин мчался через всю страну, чтобы провести несколько часов со своей Хаей. Они поженились, и до появления на горизонте Кацора жили душа в душу. Родился сын, он сейчас, кстати, в Штатах, работает в Ай-Би-Эм… Однажды Кудрин привел в гости Кацора, с которым уже тогда вел общее дело. И началось. Может, это было в характере Хаи – неожиданно вспыхивать? Они даже почти и не встречались с Шаем – я имею в виду классическую любовную связь, тайные свидания и все такое. Просто неделю спустя после знакомства Хая собрала вещи и переехала к Кацору. Процедура развода заняла год – Кудрин не мог смириться с мыслью об измене и не давал жене разводного письма. Но понял, наконец, что Хаю не вернуть. Какие чувства он сохранил в душе по отношению к Кацору, с которым вынужден был встречаться почти каждый день? Была ли эта ненависть постоянной? Ослабла ли с годами или увеличилась настолько, чтобы заставить Кудрина взять цианид и…

Дальше. С Астлунгом Кацор в прошлом году пытался начать общее дело, не буду вдаваться в детали, оба вложили большие деньги, но затея провалилась, и Астлунг имел основания подозревать, что напарник его надул, разорив фирму через подставное лицо и присвоив все деньги – больше миллиона шекелей. Ничего не было доказано, но подозрения у Астлунга были, как мы выяснили. Он никогда не говорил об этом открыто и с Кацором отношений не прервал. Но руки, между прочим, Астлунг Кацору не подавал…

Что касается Офера, то он и Кацор когда-то служили в «Гивати», причем в одной роте. Армейская дружба, да? Но после армии они не встречались полтора десятилетия, пока их не свела деловая карьера. Почему? Мы выяснили – во время атаки Кацор не прикрыл Офера от пулеметного огня, испугался. Дело было в секторе Газы, операция «Бурный поток». Бронетранспортер, в котором ехали Офер с Кацором, попал в засаду. Ребята залегли, а Офер оказался на открытой местности и не мог сдвинуться ни на шаг – тут же получил бы пулю. Нужно было проползти под огнем метров триста, чтобы выбрать выгодную позицию и подавить пулемет. Проще всего это было сделать Кацору, проще и ближе. И безопасней, как утверждают свидетели. Но Кацор не сделал этого. Приказать ему никто не мог, офицера убило первой очередью… В конце концов, двое рядовых – Лотман и Бродецки – подползли к домам и начали стрелять. Подавить пулемет ребята не сумели, но дали возможность отойти остальным. Лотман погиб, Бродецкому удалось вернуться невредимым. Офера ранило, два месяца он лежал в госпитале. Кацору никто не сказал ни слова, никто не доложил о его поведении. Но вокруг него в роте образовался вакуум. Через два месяца Кацора перевели в другую часть. Никто из бывших товарищей не искал с ним встреч, но и слухов о нем не распускал никто. Да и сейчас о той истории люди вспоминать не хотели…

С Полански не так понятно, но, возможно, у него была стычка с Кацором, когда во время прошлых выборов оба претендовали на запасное место в партийном списке «Ликуда». Оба давние ликудники, но прежде Кацор не проявлял особого желания взобраться на политический Олимп, в то время как Полански хотел пройти в Кнесет, не скрывал этого и еще во время предыдущих каденций участвовал во всех партийных мероприятиях. Он почти добился своего, пройдя региональные праймериз, но тут Кацор вступил в борьбу, авторитета в партии у него было больше, и на общепартийном голосовании он перебежал Полански дорогу. Впрочем, в Кнесет не прошли оба… Короче говоря, Полански Кацора терпеть не мог.

– Тоже мне, повод для убийства, – пробормотал я.

– Согласен. Хотя, с другой стороны, люди убивали и по меньшим поводам. Но все это неважно. Никто из них не мог подложить яд в чашку Кацора, ни у кого при себе не было ни яда, ничего подозрительного. Между тем, во время предыдущих встреч каждый имел куда больше возможностей дать Кацору цианид, но не сделал этого.

– Значит, остается версия самоубийства, – сказал я, – и нужно было искать причины. Может быть, он…

– Не перечисляй, Павел, – поднял руки Роман. – Если начну перечислять я, то назову такие причины, которые тебе в голову не придут.

– Не сомневаюсь, – согласился я.

– К этой мысли мы все пришли через сорок восемь часов после смерти Кацора, когда тело его уже было предано земле при большом стечении народа. Причины самоубийства, кстати, все мы, включая компьютер, признали слабыми и сделали вывод, что нужно лучше покопаться в прошлом Кацора. С такой мыслью я и отправился домой, чтобы впервые за двое суток выспаться. И вот, когда я уже засыпал, ну, тебе известно это состояние, переход от яви ко сну, всплывает в сознании разное… Я вспомнил фразу, сказанную Кудрином.

– Какую фразу? – спросил я минуту спустя, потому что комиссар молчал, погрузившись в воспоминания.

– Вот что удивительно, – тихо сказал Бутлер. – Мы иногда думаем, что компьютеры умнее нас – только потому, что они быстрее перебирают варианты. Ведь фраза эта была в протоколе и, следовательно, в памяти компьютера.

– Какая фраза? – повторил я.

***

Шли третьи сутки после смерти Кацора, когда Бутлер позвонил секретарю генерального директора «Природных продуктов» Меира Садэ и спросил, сможет ли патрон принять его и еще несколько человек сегодня… ну, скажем, в семь вечера. Через минуту трубку взял сам Садэ:

– Господин комиссар, – сказал он, – не могу ли я ответить на вопросы по телефону? Вы хотите что-то узнать в связи с делом покойного Кацора, я прав? Видите ли, у меня нет ни минуты…

– Я понимаю, господин Садэ, – твердо сказал Бутлер. – Но не имею права задавать вопросы по телефону. Я отниму не больше десяти минут.

– Хорошо, – вздохнул генеральный директор. – В семь в моем кабинете. Я знал покойного довольно хорошо, и, если смогу что-то сказать…

Ровно в семь Бутлер входил в кабинет Садэ. Следом шли четверо: все подозреваемые по делу Кацора. Кудрин держался лучше остальных – что-то насвистывал сквозь зубы, зная, что свист раздражает комиссара, и всячески давал понять, что мнение Бутлера его не интересует. Астлунг был сосредоточен, смотрел только перед собой и следовал за комиссаром, как робот. Офер казался постаревшим лет на пять – ясно было, что прошедшие сутки дались ему трудно и сопровождались мучительными раздумьями. Под глазами были темные круги, а взгляд стал рассеянным и не мог удержаться ни на одном предмете. Полански старательно держал себя в руках – настолько старательно, что со стороны был похож на бездарного актера, репетирующего сложную роль свидетеля и не способного справиться ни с руками, которые не знал куда деть, ни с текстом, который оказался чересчур сложным.

Хозяин пригласил гостей за круглый журнальный стол в углу кабинета и попросил секретаршу приготовить кофе.

– Вам какой? – спросил он.

– Все равно, – покачал головой Бутлер. – Буду пить тот, что предпочитаете вы.

– Значит, по-турецки, – кивнул Садэ. – Итак, приступим. Я так понимаю, что вы, господин комиссар, привели этих господ, чтобы лично и при мне снять с них подозрения, я прав? Бедный Шай покончил с собой?

– Вы правы, я привел этих господ именно для того, чтобы в вашем присутствии как главы фирмы снять с них подозрения. Я бы хотел закончить с этой неприятной историей.

– Комиссар! – воскликнул Кудрин и поднялся. – Вы действительно пришли к выводу, что мы не…

– Успокойтесь, – сказал Бутлер и жестом заставил Кудрина опуститься в кресло.

Астлунг и Офер переглянулись, у Астлунга вырвался вздох облегчения, а во взгляде Офера появилось, наконец, осмысленное выражение. Лишь Полански остался будто отрешенным от реальности.

Вошла секретарша, поставила на столик поднос с кофейником и чашечками и удалилась. Мужчины проводили девушку рассеяно-изучающими взглядами.

– Вот так три дня назад, – сказал комиссар, – сидели вы четверо, господа, на вилле Кацора, и хозяин был еще жив. Вы тоже пили кофе по-турецки?

– Именно, – сказал Кудрин, первым наливая себе густую ароматную жидкость. – Именно по-турецки, хотя Шай готовил его отвратительно.

– Конечно, – согласился Бутлер. – Обычно он пил растворимый. Но в тот день изменил привычке, потому что ждал гостя, предпочитавшего кофе по-турецки.

– Вы правы, – вздохнул Садэ. – Я не смог приехать, хотя и обещал. Может быть, если бы я вырвался хоть на полчаса, Шай не сделал бы этого…

– Возможно, – сказал Бутлер. – А я ведь с самого начала знал, что Кацор не любил кофе по-турецки. И не обратил на это внимания. И все почему? Потому что для цианида все равно, в какой кофе его подсыпать – результат один…

– Да, – нетерпеливо сказал генеральный директор. – И сейчас, когда с этих людей сняты подозрения… Кстати, как вы, комиссар, пришли к такому выводу? Судя по прессе, вчера вы были настроены решительно. Как вам удалось доказать, что Шай покончил с собой?

– Покончил с собой? – повторил Бутлер. —Кацор не имел причин убивать себя, да он и не мог этого сделать. И к тому же, господин президент, вам не кажется сам способ немного… нелепым? Для чего было господину Кацору сводить счеты с жизнью непременно в присутствии коллег и обставлять это так, чтобы полиция обязательно подумала об убийстве и начала подозревать четырех гостей, приглашенных Кацором…

– Но вы сами сказали, комиссар, что больше их не подозреваете.

– Безусловно. Ни у кого из них не было возможности отравить господина Кацора.

– Но тогда… – генеральный директор недоуменно поднял брови.

– Подозрения должны пасть на истинного виновника, – с некоторым пафосом произнес Бутлер.

– Что вы хотите сказать? – нахмурился Садэ, а четверо гостей переглянулись.

– Видите ли, – продолжал Бутлер, обращаясь ко всем присутствующим, – когда в моем сознании объединились два факта – о том, что Кацор готовил кофе для вас, господин Садэ, и о том, что цианид не разбирает сортов, – я понял, насколько ошибался…

– В чем? – спросил Кудрин.

– Очень хотелось спать, но я сел к компьютеру. Через минуту я знал, кто убийца.

Пять пар глаз смотрели на комиссара, пять человек поставили на стол свои чашечки.

– Вы хотите сказать… – неуверенно начал Полански, оставив, наконец, попытки играть роль равнодушного ко всему свидетеля.

– Я задал компьютеру вопрос, – комиссар говорил, не глядя на собеседников, – не могло ли убийство произойти значительно раньше. Меня ведь все время мучило это противоречие: в тот день у гостей Шая – у вас, господа, – не было возможности его отравить, а во время предыдущих встреч было много возможностей, но без достаточно серьезного мотива. Если, конечно, не считать сведения старых счетов.

– Не понимаю, – заявил Кудрин. – Что значит – значительно раньше? Шай был жив, когда мы…

– Нет, – покачал головой комиссар. – Фактически он был уже мертв.

– Что за чепуха! – воскликнул Астлунг.

– Вы тоже считаете это чепухой, господин Садэ? – повернулся к директору Бутлер. – Я имею в виду биконол Штайлера…

– Я… – начал Садэ. Он смотрел в глаза комиссару, ладони его, лежавшие на столе, нервно подрагивали. Бутлер молчал. Молчали и остальные, ничего не понимая в этой дуэли взглядов.

– Вы ничего не сможете доказать, – сказал наконец Садэ.

– Не смогу, – согласился Бутлер и облегченно вздохнул. – Единственное, чего я бы хотел здесь и сейчас – услышать, что вы, господин Садэ, согласны с моей версией. Эти господа будут свидетелями, с меня достаточно.

Садэ встал и отошел к окну.

– Я расскажу все сам, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы начнете копаться в деталях, я бы не хотел этого. Но и неясностей я не хочу тоже, раз уж приходится…

Он вернулся к столу, сел и налил себе вторую чашечку кофе. Руки его больше не дрожали.

***

– Кацор был негодяем, – сказал Садэ. – И все вы, господа, со мной согласитесь. Тебя, Бени, он бросил на поле боя. Тебя, Нахман, надул на миллион, и все это знают, хотя никто не может доказать. Вам двоим он тоже насолил, оставив память на всю жизнь. Но мы общались с ним – в бизнесе и политике приходится делать вещи, которые не позволишь себе в обыденной жизни… Я с ним столкнулся семь лет назад. Собственно, кроме Кацора, о той давней истории никто не знал…

– Вы имеете в виду дочь рава Бен-Зеева? – тихо спросил Бутлер.

– Так… вы все-таки это раскопали?

– Видите ли, – сказал комиссар, – когда я понял, как был убит Кацор, я пересмотрел его компьютерный архив. Иными, как говорится, глазами…

– Я понял, – прервал комиссара Садэ. – Это была любовь… Я и до сих пор… Неважно. Я был женат, а Далия замужем, вы знаете, если нашли это… Мы встречались около года – до тех пор, пока о нашей связи не стало известно раву Бен-Зееву. Муж не подозревал до конца. Мы вынуждены были расстаться, и месяц спустя Далия покончила с собой.

– А Кацор узнал об этом, – сказал комиссар. – Он вас шантажировал?

– Нет. Намекнул пару раз – этого было достаточно. Он ни о чем не просил, но мне было ясно, что в любой момент история может всплыть. Я по своей воле начал продвигать Кацора в фирме. Вы ж понимаете, что означала бы огласка для рава Бен-Зеева, для мужа Далии, который так больше и не женился, и для моей карьеры, не говоря о семье. Я держал Кацора при себе, но как я его ненавидел!

– Когда вы узнали о его намерении уйти из фирмы?

– За месяц… Он приезжал к Радецкому после полуночи, вел переговоры так, чтобы никто из нас ничего не узнал раньше времени. Но у меня есть свои информаторы… Я понял, что Кацор намерен переметнуться к конкурентам, и тогда у него больше не будет причин держать язык за зубами, а у Радецкого появится против меня такой козырь, что… Я знал, что Кацор не пьет кофе по-турецки. А о биконоле Штайлера я имел представление еще с тех времен, когда служил в ЦАХАЛе. Я ведь по военной профессии химик.

– Хочу пояснить для вас, господа, – комиссар повернулся к гостям. – Пятнадцать лет назад в лаборатории Штайлера – это химическая лаборатория ЦАХАЛа в Негеве, занимаются они ядами, работают в том числе и для Мосада, – так вот, у Штайлера было синтезировано вещество, названное биконолом. По сути, это вид бинарного оружия. Бинарное оружие индивидуального действия, скажем так. Если ввести его в организм, биконол, состоящий из двух безвредных компонентов, не производит абсолютно никакого воздействия. В это время при специальном анализе компоненты биконола можно обнаружить в крови, но кто станет делать себе такой анализ, не имея подозрений?.. Олнако достаточно этому человеку выпить безобидный напиток – кофе по-турецки, – и смерть наступает незамедлительно. Дубильные вещества, возникающие в кофе именно при этом способе приготовления, действуют на составляющие биконола, как катализатор. Соединившись, эти составляющие мгновенно разделяются на цианистый калий и второе вещество со сложной формулой и безвредное, как наполнитель для лекарства. Цианид вызывает смерть. Цианид обнаруживают при посмертной экспертизе. И кому придет в голову, что яд не поступил в организм в момент смерти, а уже был в нем… Может быть, много дней… Сколько дней, господин Садэ?

– Восемь. Много дней – преувеличение, комиссар. Компоненты биконола выводятся из организма в течение примерно двух недель. Мы вместе обсуждали экспортные заказы, вы, господа, тоже присутствовали, помните, это было у Рони? Никто ничего не заметил, все так спорили… Биконол не имеет вкуса… Я знал, что Кацор не пьет кофе по-турецки, и у него были все шансы выжить, если… В тот день он пригласил вас, господа, чтобы сказать о своем решении. Вы были на вилле одни, я позвонил Кацору, сказал, что приеду тоже, попросил приготовить кофе по-турецки. Он знал, что это мой любимый напиток… Вот и все.

– Значит, если бы… – сказал Офер, глядя на Садэ широко раскрытыми глазами, – значит, если бы мы не начали пить кофе до твоего приезда…

– Господин Садэ не собирался приезжать, – сухо сказал Бутлер. – Он был уверен, что вам предстоят неприятные дни, но, в конце концов, против вас не смогут выдвинуть обвинений, и дело спустят на тормозах. Я прав, господин Садэ?

Генеральный директор кивнул.

– И вы правы тоже, – заключил комиссар, вставая, – доказать я не смогу ничего. А признание, даже при свидетелях, не может служить доказательством в суде. Тем более, что вы не станете его повторять, а эти господа скажут, что ничего не слышали. Я прав?

Молчание было знаком согласия.

***

– С ума сойти! – воскликнул я. – Ты хочешь сказать, что генеральный директор «Природных продуктов» Садэ умер не от инфаркта, а…

– Он покончил с собой, – кивнул Бутлер. – И у него было достаточно возможностей изобразить это как смерть от инфаркта. Даже врачи не догадались. Только мы, пятеро.

– Но если никто ничего не понял, почему ты рассказал мне? У меня теперь будут чесаться руки. Я историк и писатель, а этот материал – сенсация!

– Ты думаешь? – пожал плечами комиссар. – Да кого сейчас заинтересует эта забытая трагедия? Прошло три года… Разве что любителей детективов…

Для них и рассказываю.

Глава 4 ВЫБОРЫ

– Помнишь, ты говорил, что какого-то безнесмена убили с помощью компьютерной программы? – спросил я у своего соседа, комиссара тель-авивской уголовной полиции Романа Бутлера.

– Что? – рассеянно переспросил Роман, глядя на меня как на пустое место, или, если быть точным, как на министра иностранных дел Игаля Фишмана. Я повторил вопрос.

– А! – сказал Роман. – Ничего тут интересного, мы быстро разобрались. Помнишь, как пять лет назад прошла эпидемия компьютерного гриппа?

– Помню, – сказал я, передернувшись. Еще бы не помнить! На рынке появились гугловские компьютеры VR 100, и каждый пользователь, вроде меня, получил возможность забираться в виртуальную реальность. Тогда же появились и новые типы компьютерных вирусов. Принципиально ничего не изменилось – вирусы портили компьютерные программы, как и тридцать лет назад. Но теперь в каждой программе проживал с десяток пользователей, для которых в данный момент эта программа ничем не отличалась от реальности! Подхватив компьютерный вирус, можно было заболеть вполне реальной болезнью, которая от обычного, скажем, гриппа отличалась тем, что имела полный набор симптомов и ни малейших следов известных врачам вирусов. И если раньше врачи говорили, что лечат не симптомы, а болезни, то теперь приходилось лечить именно симптомы, поскольку никакой физической болезни, естественно, быть не могло.

Но можно ведь умереть и из-за симптомов! Я сам года три назад едва не отдал концы, подцепив в программе «История Полинезии в XIX веке» все симптомы гонконгского гриппа. Насколько я понял Бутлера, убийство, о котором он мне так и не рассказал, было осуществлено именно таким способом – некий пользователь умер от симптомов бубонной чумы, будучи абсолютно здоровым человеком!

– Компьютер, – сказал я, – благо цивилизации, но вымрем мы, скорее всего, именно из-за компьютеров.

– Здравая мысль, – одобрил Роман. – Надеюсь только, что мы останемся живы и здоровы. Разве что…

Он замолчал и надолго задумался. Минут десять спустя, вылив из чашки Романа остывший кофе и налив горячий, я рискнул прервать раздумья комиссара.

– Что? – переспросил он. – Нет, Павел, я в порядке. Ты же знаешь, я предпочитаю не входить в виртуальную реальность. Я думаю, стоит ли втягивать тебя в одно дело… С одной стороны, ты не программист… С другой, ты историк, и сможешь, возможно, поймать ошибку, если это была ошибка, а не преступление…

– Что, – сказал я, – речь идет о преступлении?

– Скорее всего, – вздохнул Роман. – Ну, хорошо, дело вот в чем.

***

Чтобы читателю было ясно, скажу сразу, что разговор наш происходил 17 мая 2020 года, то есть в самый разгар предвыборной кампании. За места в кнессете боролись три больших партийных блока – Авода, Ликуд и А-Тиква, – а также восемнадцать партий, среди которых были пять религиозных.

В лидерах у Аводы был тогдашний премьер Хаим Визель, а у Ликуда – будущий премьер Натан Бродецки. Блок А-Тиква возглавлял Реувен Харази, и только из-за этого правые заполучили в свое время двести тысяч лишних голосов. Лидеров остальных партий и групп я перечислять не буду – те, кто политикой интересуются, могут назвать этих людей без моей помощи, а тех, кто политикой не интересуются, мой список лишь утомит.

***

Итак, дело заключалось в следующем. Утром 14 мая в полицию Тель-Авива обратился пресс-секретарь Центральной избирательной комиссии Рон Кармон. Срывающимся от волнения голосом он объявил, что над избирательной кампанией нависла угроза срыва, поскольку злоумышленники вывели из строя главный компьютер, ведавший предвыборной стратегией в рамках страны.

Я полагаю, что любой знающий программист, прочитав эти строки, улыбнулся или даже залился здоровым смехом. Нужно, однако, учесть, что Кармон был прекрасным юристом и неплохим политиком, но в компьютерах понимал не больше… ну, скажем, чтобы никого не оскорбить, не больше, чем Шмулик, мой сосед с первого этажа.

– Вы хотите сказать, что террористы взорвали главный блок? – спросил дежурный офицер.

– Да вы что! – возмутился Кармон. – Компьютер цел, но…

Короче говоря, объяснить ситуацию толком он не смог, а на просьбу позвать кого-нибудь из программистов Центра отвечал, что все они внутри компьютера. Ввиду полной неясности ситуации Бутлер отправился в Центр лично – по-моему, чтобы поглядеть, как координируется избирательная кампания.

К концу дня он уяснил только то, что программистам удалось выявить новый вирус и даже создать – за несколько часов! – противовирусную программу. Трое системных программистов, работавших в виртуальной реальности, были госпитализированы с симптомами сибирской язвы, состояние одного из них критическое. Опасность дальнейшего распространения вируса была ликвидирована, как и опасность заражения пользователей, но программу исправить не удавалось – вся предвыборная кампания действительно оказалась под угрозой срыва.

– Мы сейчас работаем в двух направлениях, – завершил рассказ Роман. – Мои сыщики ищут террориста, ибо иначе как компьютерный террор я этот случай квалифицировать не могу. А мои программисты пытаются наставить компьютер на путь истинный. И похоже, что им это не удастся без помощи историка. Это мне интуиция подсказывает, а ты, Павел, знаешь, что она никогда не ошибается.

– Безусловно, – поспешил согласиться я. – И если тебя устроит такой историк, как я…

– Меня устроит, – протянул Бутлер. – Если ты не будешь вмешиваться. Нужно только разобраться в ситуации и дать рекомендации.

– Хоть сейчас, – сказал я.

– Через десять минут, – возразил Роман. – Я допью кофе.

***

В виртуальную реальность со мной пошел Гиль Цейтлин, лучший программист Управления. По-моему, он получил четкие указания от Бутлера – в случае моего вмешательства в события применять любые приемы нейтрализации, как компьютерные, так и чисто физические.

В виртуальной реальности Центральная избирательная комиссия размещалась в женевском Дворце Наций. Странная фантазия – интерьер там, конечно, замечательный, но неужели в Израиле не нашлось лучше? Мы вошли с Цейтлиным в большой зал, где за круглым столом сидели двадцать мужчин и одна женщина. Женщину я узнал сразу – это была Офра Даян, правнучка известного генерала, лидер женской партии «Юность». Приглядевшись, узнал и мужчин – стереоизображения каждого из них я много раз видел либо в интернете, либо в телевизионных политических шоу.

– Рады приветствовать вас, Павел, – сказал Хаим Визель, показывая на пустое кресло рядом с собой.

– Вы меня знаете? – пробормотал я, смущенный столь высокой честью. Почувствовал толчок в бок и понял, что Цейтлин призывает меня не отвлекаться.

Кресло оказалось не очень мягким, а взгляды, устремленные на меня, – изучающими.

– Послушайте, Павел, – обратился ко мне Натан Бродецки, – что вы думаете о народе, который в своей предвыборной программе провозглашает передачу арабам всех территорий, которыми они владели до 1948 года? Вам не кажется, что это самоубийство? Я за такой народ голосовать не буду.

– Тебя и не заставляют, – буркнул Реувен Харази, сидевший между двумя господами в черных костюмах и шляпах – раввином Шаем из «Знамени Торы» и раввином Леви из «Братства Торы». – У нас демократия. Но выслушать предвыборную программу каждого народа ты все-таки обязан.

– Противно, видит Бог, – сказал Бродецки.

– Не упоминай Его имени всуе! – возмутился раввин Леви. – Павел, твое счастье, что ты не политик и тебе не нужно выбирать себе народ. Иначе ты оказался бы перед поистине неразрешимой проблемой, как все мы. Ни одной нормальной предвыборной программы! Это не евреи, а… – он махнул рукой и добавил что-то вроде «И Творец это терпит…»

– А я себе народ уже выбрал и знаю, за кого буду голосовать, – энергично заявил Зеев Кац, лидер небольшой правой партии, название которой я никогда не мог запомнить. – Могу назвать: Израиль-четыре.

После этих слов некая догадка мелькнула в моих мыслях и, чтобы не упустить возможное решение, я немедленно спросил:

– А сколько народов претендует на ваши голоса?

– Сто тринадцать! – сказал Бродецки. – Вот в чем проблема! Нас-то всего двадцать один.

– Двадцать, – с кислым видом поправил раввин Бухман из «Восхождения к Торе». – Женщина не считается, женщина не имеет права возглавлять нацию.

– Понятно… – протянул я, а Гиль Цейтлин, стоявший за моим креслом вне пределов видимости, гнусно хмыкнул.

– Не могли бы вы, господа, – сказал я, – дать и мне, историку, возможность ознакомиться с предвыборными программами? Права голоса у меня, естественно, нет, но я должен хотя бы определиться, к какому народу принадлежу.

– По-моему, тебе место в Израиле-пятьдесят семь, – сказал раввин Шай. – Это планета безбожников.

– Не надо на меня давить, – возмутился я. – Сам разберусь.

***

Похоже, исключительно психологическая инерция не позволила компьюторщикам сразу определить ситуацию. А может (судя по гнусному хихиканию Цейтлина), в ситуации они давно разобрались, но не имели представления, как с ней справиться?

В этом виртуальном мире не народ выбирал себе лидеров, а лидеры выбирали себе народ. Не лидеры выдвигали лозунги, чтобы повести людей, а народы предлагали свои программы и ждали, какую из них предпочтут лидеры. Перевернутый мир. По-моему, кто-то из программистов написал в какой-то программе плюс вместо минуса. Нет, я понимаю, что это чепуха. Но, черт возьми, я не мог упустить возможности изучить эту виртуальную реальность во всех ее проявлениях – подобного шанса для историка может не представиться никогда!

И прежде всего я должен был обезопасить себя от Цейтлина – мало ли что придет ему в голову!

– Этот господин, – сказал я, показывая рукой себе за спину, – программист, и он хочет лишить вас всех законного права выбора.

Разве я сказал неправду?

Когда вызванные из соседней комнаты телохранители скрутили Цейтлина и начали его допрашивать (надеюсь, в рамках дозволенных методов), я сказал:

– А теперь – о программах. Хотел бы начать с Израиля под номером один. Где это, кстати?

Мужчины переглянулись, а Офра Даян закатила глаза, и я понял, что сморозил глупость.

– Ну, где бы это ни было, – бодро заявил я, – мне бы хотелось, так сказать, влиться в народ и…

– Да пожалуйста, – сказал Бродецки, нажал на столе перед собой какую-то кнопку, и я влился.

***

Израиль-номер-один был на первый взгляд похож на марсианскую пустыню, какой ее изображают в компьютерных играх (мне пришло в голову, что пейзаж оттуда и был извлечен одной из многочисленных подпрограмм). Красные пески, красные камни, и дома в Иерусалиме тоже были красные. Слава Богу, евреи по улицам ходили не только не красные, но скорее зеленые – по-моему, от злости на самих себя. Я остановил одного (он тут же сделал движение, чтобы дать мне в ухо, я с трудом уклонился) и сказал:

– Радио «Свобода», Мюнхен. Хочу задать несколько вопросов по поводу предстоящих выборов. Рассчитывает ли ваш Израиль быть избранным, и какова предвыборная программа?

– Единственно верная, – отрубил прохожий. – Фабрики – евреям, земля – арабам, мир – народам. Мы, евреи, будем работать на арабской земле и жить в мире. Есть возражения?

– Никаких, – торопливо согласился я. – Только два вопроса. Первый: согласятся ли арабы? Второй и главный: согласятся ли… э-э… лидеры? Ну, я не знаю, как вы их тут называете… Те, кто будет выбирать – двадцать мужчин и одна женщина. Их голоса ведь могут…

– Мы твердо рассчитываем, что Визель и семь левых лидеров проголосуют за нас. Правые должны проиграть, и религиозные им помогут, потому что будут голосать за Израиль-третий, это очевидно.

– А это, – я обвел рукой окружающее нас красное пространство, – и есть та земля, которую вы хотите отдать арабам? По-моему, она не очень хороша, а?

– Эй, – сказал мой собеседник, – ты, видно, ничего не понимаешь в геологии. Это же золотоносная порода! Наша страна – сплошная золотая жила!

– А как насчет строительства и приема репатриантов? – спросил я после того, как отколупнул от камня кусочек и убедился, что мой собеседник прав.

– Каждому из двадцати избирателей мы построим персональный дворец, а госпоже Даян – даже два. И дадим льготные ипотечные ссуды. Репатриацию приветствуем. Сколько их сейчас, голосующих? Двадцать один? Ну, до тридцати наше хозяйство выдержит. Согласись, что больше тридцати начальников на одну страну – слишком много. Придется менять закон о возвращении.

– Ясно… – протянул я и увидел, обернувшись, хмурую физиономию Цейтлина. Значит, ему удалось обмануть бдительность охранников? Как, черт возьми, в виртуальной реальности перемещаются из одного мира в другой? Нужно сказать слово? Или нажать на кнопку? А может, написать программу?

Я захотел оказаться в Израиле-третьем – и стало так.

***

Я стоял перед Стеной плача в тесной толпе мужчин в черных костюмах и шляпах. Каждый держал в руках Тору, каждый мерно покачивался, обращаясь к Творцу, я был здесь как белая ворона, да еще и без кипы – просто позор! Я поспешно выбрался на оперативный простор, а молившиеся, не глядя на меня, отстранялись, как от прокаженного.

Там, где обычно находился пост полицейской охраны, сидел на стуле древний хасид, который при моем приближении вытащил из ящика черную кипу и сказал:

– Надень, и поговорим.

Я надел.

– Уверен, – продолжал хасид, – что мы отберем два-три голоса у Израиля-четыре, этих безбожников, у них в субботу ходят автобусы, а напротив Большой синагоги в Иерусалиме находится некошерный магазин. Неужели Избиратели захотят управлять такой богопротивной страной и отдадут ей свои голоса? Как по-твоему, Павел?

У меня не было времени удивляться, откуда хасид знает мое имя. Собственно, почему и нет – если уж я оказался в виртуальном мире, информация о моем присутствии могла распространиться по всем виртуальным Израилям.

– А что вы думаете делать с арабами? – спросил я.

– С какими арабами? – удивился хасид. – Нет никаких арабов. После сорок восьмого года всех перерезали.

– Так… А кто работает на стройках? Кто совершает теракты? Кому отдавать Голаны?

– На стройках, слава Богу, автоматизация. Голаны отдали кибуцникам из нерелигиозных, за ними присматривают ешиботники, чтоб не нарушали заповедей. Теракты – строго по Его указанию. Главный раввин назначает исполнителя, исполнитель, пусть ему земля будет пухом, взрывает бомбу в макете автобуса, который стоит на макете центральной автостанции…

– Исполнитель тоже, надо полагать, макет? – спросил я.

– М-м… – замялся мой собеседник. – Этот вопрос еще не… Но ведь до выборов два месяца, верно? Утрясем. Если Избиратели проголосуют за нас, то исполнителем тоже будет макет. Когда вернешься, агитируй за нас, только мы достойны того, чтобы нами управляли эти замечательные Избиратели.

– Я должен подумать, – сказал я и отошел в сторону, чтобы собрать разбежавшиеся мысли.

Ясно. В виртуальном мире, не народ выбирает правителей, а профессиональные правители выбирают себе народ, чтобы управлять им. И потому здесь множество народов (множество Израилей?!), и у каждого свои взгляды на историю, на действительность, на будущее страны. Каждый народ предъявляет лидерам-избирателям свои понятия о том, как он, народ, будет поступать, если лидеры выберут именно его и станут им руководить.

А что в это время остальные народы – останутся вовсе без руководства? Насколько я понял, Израилей тут тьма, и все разные, а лидеров всего двадцать одна штука!

– Эй, – позвал я своего религиозного собеседника, но не обнаружил его рядом с собой. Более того, оказалось, что, пока я предавался раздумьям, причуды виртуального мира перенесли меня в очередной Израиль. Я по-прежнему стоял неподалеку от Стены плача, но здесь не было ни толпы молящихся евреев, ни даже, по сути, самой стены – она была занавешена огромным красным полотнищем, на котором десятиметровыми буквами было написано: «Миру – мир!» Перед стеной стоял стол, покрытый красным сукном, а перед столом прохаживались евреи вовсе не религиозного вида.

Я подошел ближе. Люди прохаживались, подходили и уходили, некоторые передвигали пустые стулья или трогали микрофон. Не садился никто. Наверно, я слишком долго стоял на одном месте, потому что меня толкнули в бок, и старый еврей голосом Цейтлина сказал:

– Если хочешь произнести речь, говори. А то слово не воробей: если не вылетит, то задохнется.

Пораженный странной интерпретацией известной поговорки, я неосторожно подошел еще ближе к микрофону, и толпа мгновенно замерла. Сотни глаз обратились ко мне, и мне ничего не оставалось, как спросить у всех сразу:

– Кто управляет вами? Какая политическая система в вашем Израиле? Если у вас демократия, то кого вы выбираете в лидеры?

Они стояли и смотрели на меня. Потом начали переговариваться друг с другом, а я лишь улавливал обрывки фраз:

– Демократия… а что это… да, у нас демократия… нас демократично выбирают… а как это – разве мы сами можем кого-то выбрать?.. кого?.. как?..

– Послушай-ка, – сказал мне старик с голосом Цейтлина. – Если у тебя нет дополнений к предвыборной программе, сойди с трибуны. На носу выборы, а ты отнимаешь время.

По-моему, время у них и без того уходило совершенно непроизводительно, но с трибуны я все-таки сошел.

– А как у вас в программе насчет Голан? – спросил я неизвестно кого.

– Голаны нужно отдать, – сказал все тот же старичок, – но постепенно. Каждый день по десять квадратных метров. И не сирийцам, а американцам. И не отдавать, а продавать. По тысяче шекелей за квадратный метр. Это наше кредо, и мы очень надеемся, что Избиратели поймут нашу позицию. И ты, когда будешь говорить с ними, постарайся донести эту мысль ясно и непредвзято.

Я пообещал донести и эту мысль, как и все прочие, но ничего не мог сказать относительно ясности, поскольку все в моей голове перемешалось. Отошел в сторонку и пожелал оказаться в каком-нибудь нормальном Израиле, должны же быть и такие, где народ хотел бы того же, что и я.

А чего, черт возьми, хотел я сам? К камому Израилю я присоединился бы с легкой душой? К тому, который настолько силен, что может отдать Голаны, зная, что и без них обеспечит свою безопасность? Или к тому, который настолько силен, что ни за что Голаны не отдаст – попробуй отними? Или к тому, который отдает Голаны по частям, растягивая удовольствие от переговорного процесса? Или к тому, где нет религиозных, мешающих есть свинину и ездить в субботу на пляж? Или к тому, где религиозные управляют страной, поскольку лучше других знают, каким желал видеть Он свой народ?

Я хотел быть в том Израиле, где родился и к которому привык. Насколько я понимал ситуацию, в виртуальной реальности этого компьютера мой привычный Израиль отсутствовал напрочь. Вместо этого программа, зараженная неизвестным вирусом, создала сотни Израилей – столько, сколько партий, движений, мнений и проблем существовало в реальном мире. Каждый Израиль зажил независимой жизнью, придумав себе даже историю. И каждый из Израилей должен был убедить Визеля, Бродецки и прочих лидеров-избирателей, что именно его история самая достойная. Бедные избиратели. Больше всего мне захотелось вернуться в зал во Дворце Наций, где сидели двадцать мужчин и одна женщина, не решившие, за какой народ им голосовать.

Компьютер исполнил мое желание мгновенно.

***

– Так что, Павел? – спросил Визель. – За какой Израиль отдать нам свои голоса? Каким Израилем нам управлять?

– Сначала скажи ты, – потребовал я. – Что станет с теми Израилями, которые не будут избраны? Они что – останутся без правительства?

– Разумеется, – удивился Визель. – Если народ не знает, чего хочет, не имеет смысла им управлять.

– Да? – с сомнением сказал я. – В моем мире, я имею в виду – вне этого компьютера, народ таки не знает, чего он хочет, потому что сколько людей, столько и мнений. И, тем не менее, этим народом постоянно кто-то управляет…

– Ясно, – прервал меня Бродецки. – Давайте заканчивать, господа. За какой Израиль голосуем?

– Да каждый за свой, – предложил я. – Вы, рав Леви, проголосуйте за религиозный Израиль, а вы, господин Харази, за Израиль поселенческий, а вы, господин Визель, за тот Израиль, что готов отдать Голаны, потому что не знает, что с ними делать. Каждому – свое, а?

Они переглянулись. Эта мысль им в голову не приходила. Точнее, компьютер почему-то такую модель прежде не рассматривал. Почему бы и нет?

Я почувствовал очередной толчок в бок и обнаружил позади своего стула все того же Цейтлина, сумевшего, видимо, отбиться от охранников.

– Хватит, Павел, – сказал Цейтлин. – Пора возвращаться.

– Погодите, – возразил я. – Я не понял, что станет с теми Израилями, которые не будут избраны.

– Пошли, – приказал Цейтлин. – Объясню потом.

***

Почему-то после пребывания в виртуальной реальности у меня во рту остается привкус паленого провода. Я сидел в кресле и облизывал губы высохшим языком.

– Спасибо, Павел, – сказал Роман, наливая мне чаю. – Ты нам очень помог…

– Чем? – удивился я. – Я ведь так ничего и не понял.

– Это неважно. Поняли системщики, которые читали в твоем подсознании. Мы нашли путь распространения вируса. И заказчика.

– Кто же это? Надо думать, один из этой компании? Не рав Шай, надеюсь?

– Не нужно гадать, я все равно не скажу. До выборов месяц, не нужно сейчас никаких скандалов.

– А жаль, – заявил я. – Мне понравилась идея: чтобы не народ выбирал лидеров, а лидеры выбирали себе народ.

– Народ у нас один, – сказал Роман, – а лидеров тьма.

– В этом ты ошибаешься, – пробормотал я. – Народов у нас тьма, и каждым нужно управлять отдельно. Кто сказал, что евреи – один народ? Евреи – это целая Вселенная, которая, как известно, бесконечна…

Бутлер посмотрел на меня сочувствующим взглядом. Совершенно напрасно – я немного утомился, но вполне контролировал свои мысли.

– Послушай, – сказал я. – Могу я опять погрузиться в компьютер? Мне как историку очень интересно. У каждого народа свое прошлое! Сколько ассоциаций, сколько линий!

Бутлер покачал головой.

– Антивирусная программа уже прошла, – сказал он. – Теперь там лишь отражение нашей предвыборной кампании. Числа и статистика.

– И народ выбирает лидеров, – сказал я. – Боже, как тривиально…

Глава 5 НЕСКОЛЬКО КАПЕЛЬ КРОВИ

У Романа Бутлера, комиссара Тель-Авивской уголовной полиции, есть очень нехорошая черта: он не любит, когда ему мешают работать. В результате я обычно узнаю о его очередном деле из ленты новостей, а репортеры люди свободные и независимые – что хотят, то и пишут. Приходится приглашать Романа на чашку кофе в неурочное время (в урочное его не застанешь дома) и выспрашивать подробности для моих исторических хроник. Роман, по его словам, не понимает, для чего в книге по истории государства Израиль нужны рассказы о расследованиях убийств. По-моему, это ясно: если в нормальном еврейском государстве должны быть свои воры, убийцы и проститутки (см. Собрание сочинений Бен-Гуриона), то описание деяний этих достопочтенных граждан есть непременная деталь истории.

– И проституток тоже? – подозрительно спросил Роман, когда я впервые изложил ему свою точку зрения

– Естественно! – воскликнул я. – Истории интересно все: от парадной речи президента Вейцмана до помады на губах путаны. И кстати, – добавил я, – для правдивой истории государства необходимо описание трудных полицейских расследований. Для английских историографов будущего романы Агаты Кристи не менее важны, чем речи Уинстона Черчилля!

– Понимаю, – задумчиво сказал Роман. – Ты хочешь присвоить лавры не только Черчилля, но и Кристи…

Он так ничего и не понял. Неудивительно, что дело, которое можно распутать за сутки, тянется у него обычно неделю. Убийство Иосифа Гольдфарба осталось бы нераскрытым, если бы в тот вечер Роман не позвал меня к себе на чашку кофе. И правосудие совершило бы жестокую ошибку, осудив невиновного.

Впрочем, по порядку.

***

Во вторник, в 21 час 32 минуты (вы же понимаете, как важна точность в описании следственных действий) Роман позвонил мне и сказал, сдерживая зевоту:

– Павел, у меня нет сил подниматься, чтобы выпить твой дрянной кофе. Устал…

– Это с тобой бывает частенько, – вставил я.

– Спускайся ко мне, не возражаешь?

– Какой детектив захватить? – спросил я, предвосхищая просьбу Романа.

Он на секунду задумался и сказал с сомнением в голосе:

– Тащи Эллери Квина, «Девять месяцев до убийства».

– Двенадцать, – сказал я и отключил связь, чтобы дать Роману время поразмыслить.

– Что двенадцать? – спросил он, открыв мне дверь.

– Сыщик, – язвительно сказал я, – мог бы и догадаться. Ты читаешь этот роман двенадцатый раз. Но собственный рекорд ты еще не побил. Ты брал у меня «Восточный экспресс» тридцать два раза.

– Любой порядочный человек, – заявил Роман, – давно подарил бы мне эту книгу, чтобы не портить переплет, доставая ее с полки.

– Любой порядочный человек, – парировал я, – эту книгу купил бы. И еще «Дело о пропавшем свидетеле» Гарднера, а также сборник романов Джо Алекса, который по твоей вине я на прошлой неделе отдал в переплет.

– Сколько? – спросил Роман.

– Что – сколько?

– Сколько, – нетерпеливо сказал Роман, – я должен тебе за переплетные работы?

– Чашку кофе покрепче и историю расследования – покруче.

– Кофе – пожалуйста, а с расследованиями туго. Самое крутое расследование изобразила Батья Гур в своем последнем романе «Убийство в театре».

– Только не пересказывай сюжет! – воскликнул я. – Самое дурное качество человека – это желание пересказать сюжет детектива, да еще и приврать при этом.

– Не беспокойся, – успокоил меня Роман. – Я не читал этот романаи надеялся, что ты уже купил книгу и дашь мне ее, когда я расправлюсь с Квином.

– Почему же ты утверждаешь, что расследование Батьи Гур – самое крутое? – удивился я.

– Мне известно дело, которое Батья положила в основу книги. Правда, я не знаю, кто убийца.

– То есть? Тебе известно дело, и ты не знаешь?..

– Я знаю то, что происходило на самом деле, – пояснил Роман. – Но Батья обычно полагает, что реальность слишком тривиальна. Поэтому мне никогда не удается, читая ее роман, предугадать, кому она доверила роль убийцы.

– Это называется творческой фантазией, и не вам, полицейским, пытаться понять этот феномен. Писатель выше жизненной правды.

– Историк тоже?

– Историк описывает факты, – сухо сказал я. – А факты, да будет тебе известно, тоже выше жизненной правды.

– Не понимаю, – развел руками Роман. – У вас, историков, изощренная логика. Рукопожатие Руби с Аббасом – жизненная правда или исторический факт?

Я не успел ответить – зазвонил телефон.

У Романа Бутлера есть еще один существенный недостаток. Когда он разговаривает со своими сотрудниками, по выражению его лица невозможно догадаться, о чем идет речь. Доклад оказался довольно длинным, и я успел продегустировать кофе, сваренный, естественно, не Романом, а его женой Леей: самому Роману никогда не удавалось добиться такого аромата.

Комиссар сказал «хорошо» и положил телефон.

– Что «хорошо»? – не удержался я от вопроса.

– Да ничего хорошего, – буркнул Роман, не успев согнать с лица маску сосредоточенного внимания. – Извини, Павел, мне придется уйти. Дела.

Он на минуту скрылся за дверью спальни, о чем-то переговорил с женой, а когда опять появился в гостиной, то увидел меня в той же позе и с чашкой недопитого кофе в руке.

– Ты остаешься? – поинтересовался Роман. – Учти, я могу задержаться на всю ночь.

– Кого убили-то? – спросил я.

– Завтра будет на всех сайтах, – отрезал Роман.

Я молча допил кофе и удобнее устроился в кресле. Кресло было глубоким, и чтобы извлечь меня силой, Роману пришлось бы вызвать подкрепление.

– Хорошо, – вздохнул он. – В двух словах: убит Иосиф Гольдфарб, известный хирург. Для тебя, Павел, ничего интересного – обычное ограбление, хозяин оказался дома и…

– Известный хирург, – пробормотал я. – Значит, журналисты уже в курсе. На место преступления они приедут раньше тебя. Ты полагаешь, что историк не имеет права увидеть то, что видит любой борзописец?

– Если ты не спустишься через девяносто секунд, – сказал Роман, – я уеду без тебя.

Я успел за пятьдесят.

***

Вилла Гольдфарба находилась в северо-западной части Герцлии-питуах, в километре от скоростной трассы Тель-Авив – Хайфа. Фешенебельный район, ничего не скажешь, вилла наверняка «тянула» миллионов на десять. Впрочем, в темноте я мог и ошибиться – в сторону занижения, естественно, мне вообще трудно представить себе количество денег, большее, чем моя месячная зарплата.

По дороге (Роман включил мигалку, и от нас шарахались даже армейские вертолеты) я задал несколько наводящих вопросов и уяснил для начала, что Гольдфарб после очередного развода жил на вилле один, материальных ценностей у него было миллионов на двадцать, что именно взято, пока неизвестно, но что-то взято наверняка, это видно невооруженным глазом.

– Чьим невооруженным глазом? – спросил я.

– Инспектора Соломона, – сказал Роман. – Он производил осмотр места преступления.

Журналистов около виллы еще не было – видимо, не рисковали лететь с такой скоростью, как Роман. Перед виллой стояли две полицейские машины, перегородив проезд, и регулировщик направлял проезжавший мимо транспорт в объезд, по улице Царей Израилевых. Инспектор Соломон оказался детиной под два метра, способным, по-моему, одним взглядом заставить любого злоумышленника самостоятельно надеть на себя наручники. Он тихо доложил Роману обстановку и повел комиссара к дому. Я поплелся следом, хотя меня и не звали.

– Павел, – сказал Роман, обернувшись, – ни к чему не прикасайся, не высовывайся, не разговаривай, смотри глазами.

К сожалению, я не умею смотреть ничем иным, а глазами я видел лишь спину инспектора впереди и путь к возможному отступлению сзади. Пришлось сразу же нарушить инструкцию и высунуться, иначе я мог бы судить о ходе следственных действий лишь понаслышке.

Гостиная меня поразила – нигде в Израиле я не видел прежде такой лепнины на потолке и такого количества картин на стенах. Я не специалист в живописи и могу сказать одно: рамы были очень дорогими. На холстах же, в основном, пейзажи, выполненные в очень реалистической, я бы даже сказал, натуралистической манере – от снежных гор веяло холодом, а в лесу можно было заблудиться. Я сказал «в основном», потому что в четырех самых больших рамах пейзажи отсутствовали – взгляду открывались голые стены. Натурализм, граничивший с примитивизмом.

– Взяты четыре работы фламандской школы, – сказал Соломон, показав на пустые рамы. – Это можно сказать точно, у меня есть список. Очень аккуратно сделано: полотна вынули из рам, а не вырезали.

– Что еще исчезло – кроме картин? – спросил Роман.

– Трудно сказать. Может, дивиди-плейер? Видишь пустое место рядом с телевизором, вокруг пыль, а здесь чисто? Утром придут бывшая жена Гольдфарба и его племянник, им уже сообщили, и можно будет более подробно…

– Входная дверь была открыта?

– Заперта. Ключ лежит на полке над телевизором.

– В двери ключа не было?

– Нет.

– Где тело?

Раздвигая локтями стены в узком коридоре, Соломон направился в комнату, служившую, судя по всему, кабинетом. У меня тоже есть кабинет, но, по сравнению с этим, мое рабочее место можно назвать складом для компьютера и книг. По размерам комната почти не уступала гостиной, на двух противоположных стенах был развешан арсенал холодного оружия, включая турецкий ятаган и секиру. Коллекция, если бы хозяин вздумал ее продать, тянула миллиона на два. Впрочем, лично я не дал бы за нее и шекеля – терпеть не могу острых предметов, о которые можно порезаться.

– Ничего не взято, – сказал Соломон, предвосхищая вопрос Романа.

Я в этом усомнился – если хозяин был убит, убийца мог выбрать любое оружие по вкусу. Вряд ли он потом повесил экспонат на место.

Ошибку свою я понял, когда разглядел тело. Для этого мне пришлось еще раз нарушить запрет комиссара и протиснуться между стеной и инспектором Соломоном, загораживавшим от меня место преступления.

Доктор Гольдфарб лежал посреди кабинета, уткнувшись лицом в светлый ворсистый ковер. На левом боку его клетчатой рубашки расплывалось кровавое пятно. Любой дилетант, насмотревшийся американских боевиков, мог сказать без тени сомнения: в хирурга угодила пуля.

***

Я сидел на стуле у двери и молча следил за «следственно-розыскными действиями». Когда в комнате находились сразу трое полицейских – к Бутлеру и Соломону присоединился эксперт-криминалист Леви, – мое участие выглядело излишним. Но слышно мне было хорошо.

Тело унесли, и вид кровавой раны не мешал размышлениям.

– В момент убийства он стоял у окна, левым боком к двери, – сказал Соломон, – и смотрел в сторону вон той стены.

– Это очевидно, – буркнул Леви, разглядывая поднятый им с пола и приобщенный к уликам сложенный носовой платок, на котором видны были несколько пятнышек крови.

– Грабитель отпер дверь ключом. Он, вероятно, не ожидал, что хозяин окажется на вилле. Вошел, увидел Гольдфарба и выстрелил… Нет, он сначала подошел к Гольдфарбу…

– Это очевидно, – еще раз пробурчал Леви.

– Что очевидно? – не выдержал я.

Бутлер, переводивший взгляд с инспектора на эксперта, хмуро покосился в мою сторону, но все же изволил ответить:

– Цепочка капель крови тянется от окна к месту, где лежало тело. Ясно, что рану Гольдфарб получил, когда стоял у окна. Он не мог стоять левым боком к окну, поскольку тогда не получил бы такую рану, и гильза не могла оказаться там, где мы ее нашли. Лицом к двери или к окну он тоже стоять не мог, иначе непонятно – почему он позволил убийце разгуливать по комнате. Значит, Гольдфарб стоял так, как сейчас стоит инспектор Соломон, убийца вошел, сделал четыре… нет, пять шагов и выстрелил.

– Почему пять? – не унимался я.

– Потому что стреляли почти в упор, – вмешался Леви. – На рубашке убитого следы пороха. Я другого не понимаю. Гольдфарб находился здесь, в кабинете. Убийца вошел в гостиную, так? Он полагал, что на вилле никого нет, и, действительно, в гостиной Гольдфарба не обнаружил. Зачем убийца направился в кабинет? Или – почему Гольдфарб не вышел в гостиную, услышав, как открывается входная дверь?

– Гольдфарб мог и не слышать, если убийца действовал тихо, – предположил Соломон.

– А зачем убийце входить к кабинет?

– Это понятно, – сказал Роман. – В отличие от гостя, хозяин не имел причины соблюдать тишину. Войдя в гостиную и уверенный в том, что вилла пуста, гость…

– Кого ты называешь гостем – убийцу? – осведомился я.

– Называй его как хочешь, Павел, только не мешай… Так вот, этот человек услышал шум в кабинете и пошел посмотреть…

– Вместо того, чтобы улизнуть?

– Так сразу и улизнуть? Он хотел выяснить причину шума, дверь в кабинет была открыта, как сейчас, убийца мог заглянуть, хозяин его увидел…

– И тогда убийца подошел к Гольдфарбу быстрым шагом, выстрелил и вышел, – продолжал инспектор Соломон. – Гольдфарб успел сделать два-три шага к двери и упал посреди комнаты, прижав левую руку к ране.

– А может, стреляли с улицы? – спросил я. – Здесь низко.

– Павел, – раздраженно ответил Роман, – ты же видишь, что стекло цело, а рама закрыта изнутри на задвижку. И гильзу нашли в комнате, а не снаружи.

Естественно, я это видел, но, согласно канонам детективного жанра, обязан был рассмотреть все возможности, включая явно нелепые.

– Покончив с хозяином, – сказал Соломон, – убийца сделал то, зачем пришел: снял со стены картины, вынул полотна из рам, свернул их, а рамы повесил на место.

– Зачем? – спросил эксперт. – Вешать рамы – потеря времени.

– Поймаем – спросим. Возможно, он любит порядок. Потом убийца ушел, заперев входную дверь. Нужно проверить всех родственников и приятелей Гольдфарба, а также прислугу – от кого-то ведь грабитель получил образец ключа…

– Я закончил, – сказал Леви, закрывая свой кейс. По-моему, он мог закончить еще полчаса назад, когда в комнату ввалились санитары с носилками, а перед тем следы затаптывали помощники самого Леви, переставляя треножники с лампами. Насколько я мог судить, собранные экспертом до начала этого светопреставления улики поместились в три пакетика: это были гильза от пистолетного патрона, сигаретный пепел из пепельницы на письменном столе и платок, лежавший на полу и, скорее всего, выпавший из руки убитого. Эксперт снял, конечно, и отпечатки пальцев с ручек всех дверей, не пропустив, кажется, даже дверь в туалет. Резонно: грабитель мог после вынужденного убийства почувствовать кое-какую нужду…

– Поехали, Павел, – сказал Роман, – я завезу тебя домой по дороге в управление. Надеюсь, ты сумеешь заснуть, хотя сомневаюсь, что тебе это удастся.

– Надеюсь, что ты не заснешь, – отпарировал я, – пока не поймаешь этого негодяя.

***

Роман оказался прав – заснуть мне действительно не удалось, тем более, что, не желая будить Рину, я улегся в гостиной на диване.

Какие в этом деле зацепки? Как должен рассуждать Роман? С одной стороны, все ясно, с другой – полный мрак. Ясно, как и почему произошло убийство. Преступник вошел, увидел и убил. Картины оказались ценней человеческой жизни. Это как раз нормально, в нашем двадцать первом веке не только картины стали ценней жизни.

Вошел, увидел и убил. Снял картины и ушел. Может, грабитель был не один? Может, его ждала на улице машина? Может, снаружи стоял сообщник? Может, сообщник даже оставил следы? Спросить Романа – искали ли его люди улики только внутри виллы, или снаружи тоже. Наверняка искали – если это пришло в голову мне, то и Роман об этом подумал…

Что еще? Картины. Это большие деньги. Значит, нужно искать у коллекционеров – воры должны будут продать полотна. Или вывезут за границу? Найти покупателя в Европе или США гораздо легче. Значит, Роман должен организовать тщательный досмотр в Бен-Гурионе. Правда, похитители не дураки и понимают, что досмотр обязательно будет организован. Следовательно, они, скорее всего, на время затаятся. На какое время? Месяц? Год? И следствие будет топтаться на месте, ожидая, когда таможенники подбросят главную улику? Роман должен продумать иной вариант – поиск среди местных перекупщиков художественных ценностей. Возможно, им что-то будет известно. А может, и нет.

Сам я на месте преступника, обнаружив хозяина, тихо смылся бы. Разобрался бы, почему произошел прокол, и попробовал еще раз, убедившись, что помехи не будет…

Откуда у грабителя ключ? Кто-то навел на виллу и помог получить копию ключа… Кто-то из домашних? Впрочем, Роман об этом уже говорил… А если кто-нибудь из родственников… Картины… Позарился…

Когда мысли стали путаться, пришлось все же заснуть.

Естественно, что во сне я понял, где ошибался, и естественно, что, проснувшись, не мог вспомнить, что же я понял.

***

Среди множества отрицательных качеств Романа меня больше всего раздражало одно: начав расследование, он забывал информировать меня о продвижении дела. Я мог бы это понять, если бы комиссар с самого начала держал меня в неведении. На нет и суда нет. Но если уж ты привел человека на место преступления, то изволь продолжать – давай факты! Весь вечер среды я хватался за телефон после первого же звонка и каждые десять минут выглядывал в окно, проверяя, не появилась ли на стоянке машина Романа.

– Когда ты за мной ухаживал, – сказала Рина со справедливым раздражением в голосе, – то не был столь же нетерпелив. Однажды ты опоздал на свидание, потому что, видишь ли, заработался в библиотеке.

Этот трагический инцидент, говоривший о моей злостной невнимательности, Рина приводила в пример при каждом неудобном случае.

– Да, – отозвался я, в очередной раз выглянув в окно и не обнаружив машину, – тот случай так тебя взволновал, что ты решила выйти за меня замуж, чтобы заняться моим перевоспитанием.

Этот аргумент я высказал впервые, и Рина надолго замолкла, решая, рассердиться или, наоборот, воспринять как своеобразный комплимент.

Впрочем, если быть точным, двадцать два года назад я опоздал на свидание не потому, что засиделся в библиотеке (в Питерской публичке был тогда санитарный день, и мне было это прекрасно известно), а по той простой причине, что Света, с которой я встречался, пока на горизонте не появилась Рина, неожиданно явилась ко мне домой и начала выяснять отношения с присущей ей агрессивностью. С тех пор я терпеть не мог выяснять отношения с женщинами.

В одиннадцать Рина удалилась в спальню, заявив, что если я вторую ночь проведу на диване, это будет расценено как злостное уклонение от выполнения супружеского долга.

– О чем ты говоришь, дорогая? – обиженно сказал я. – Неужели ты думаешь, что мне нравится спать, вытянувшись, как покойник в гробу?..

Роман вернулся домой в первом часу ночи. Я рассчитал, когда он сменит туфли на тапочки и форму на пижаму, и после этого позволил себе набрать номер.

– Настырный сосед хуже прокурора, – буркнул Роман, не подозревая, что перефразировал неизвестную ему русскую пословицу. Роман знал о бывшей родине только то, что тамошние евреи сами не понимают, чего хотят. Сначала сделали революцию, потом создали лагеря, после этого строили социализм, а кончилось тем, что вернулись к капитализму. На мои возражения, что не евреи определяли исторический путь России, Роман отвечал со скукой в голосе: «Ну не медведи же. Если не евреи, то кто?» Евреи, как я понял, по мнению Романа, все еще оставались в России, а русские подались в Израиль.

– Мне спуститься или ты поднимешься? – спросил я. – Кофе я уже сварил.

– Если ты варил его, начиная с семи часов, – позевывая, сказал Роман, – то пей сам.

Бутлер ошибся – я начал готовить кофе в пять.

– Спускайся, – разрешил Роман, расценив мое молчание как попытку невооруженного сопротивления власти.

***

– Павел, у меня нет сил рассказывать детали, – глаза у Романа действительно слипались, и я ощутил себя злым следователем. – Так что я тебе конспективно… По пунктам… А ты сам думай, раз уж у тебя бессонница.

Меня это устраивало.

– Пуля из «Беретты», – сказал Роман. – Калибр девять миллиметров. Стреляли с расстояния пятнадцать-двадцать сантиметров. Картины из страны не вывозили. Все израильские коллекционеры живописи предупреждены. Дверь на виллу была открыта ключом. Ждала ли грабителя на улице машина, установить пока не удалось. Погода стоит сухая, следов нет, соседи ничего не видели. Но земля в палисаднике виллы была влажной после вечернего полива, и на ней обнаружены два следа от мужских ботинок сорок первого размера. Дорогая обувь, производство «Саламандер». Исследование окурков и пепла показало: курил только хозяин, гостей на вилле не было. На платке, найденном на полу в кабинете, несколько капель крови той же группы, что у Гольдфарба. Это естественно: хозяин наступил на платок, когда делал свои последние шаги. На всякий случай делают анализ ДНК, но это долгий процесс, а результат очевиден… На вилле работала уборщица из русских олим и кухарка, старая марокканка, знавшая семью с детства… э-э… убитого. У обеих были ключи. Обе утверждают, что никогда и никому ключей не давали. На их экземплярах ключей нет следов того, что с них делали копии. Ключи были в свое время у бывшей жены Гольдфарба Эяль и у племянника Гая. Но, по их утверждению, они больше года назад вернули ключи Гольдфарбу. Эяль отдала после бракоразводного процесса и с тех пор бывшего мужа не видела и видеть не желала. А у племянника Гольдфарб ключи отобрал сам и запретил ему являться. Это, впрочем, к делу не относится – семейные дрязги. Факт: кроме тех ключей, что обнаружены возле телевизора в гостиной, в секретере Гольдфарба в его кабинете оказались еще две связки. Эяль и Гай признали в них свои. Вот и все пока. А теперь иди и выспись.

– В общем, никаких зацепок? – спросил я.

– Рутина, – буркнул Роман. – Терпеть не могу таких дел. Найти-то найдем, но пока все просеешь…

Роман был прав. Мне, как всегда, не повезло. Хотелось поучаствовать в таком расследовании, где важны логика и интуиция, хотелось создавать версии, а тут… Опросы, допросы…

Мне опять приснилась улика, которая ставила всю проблему с ног на голову. Я даже проснулся, но мысль, разумеется, успела ускользнуть. Да и была ли она вообще?

***

Личность Гольдфарба журналисты осветили, как говорится, со всех сторон – даже тени не оставили. И Гольдфарба, и всех его родственников, и ближайших коллег, и соседей, добрались даже до бывшего компаньона, который жил теперь в Австралии и Гольдфарба вспомнил только после того, как репортер показал фотографию двадцатилетней давности.

Не знаю, чем могло помочь в расследовании дотошное копание в грязных вещах покойника. Но раз уж информация существовала, я считал своим долгом ее изучить хотя бы для того, чтобы вечером озадачить Романа неожиданным и точным вопросом.

Следуя классической рекомендации Эркюля Пуаро, я составил таблицу. В одной колонке – сведения о родственниках. Во второй – о коллегах по основной специальности: хирургии. В третьей – о мире бизнеса, где, как я и думал, Гольдфарб не был новичком. От Пуаро я отличался лишь тем, что изображал таблицу в Экселе и жалел маленького бельгийца, вынужденного изводить бумагу.

Распечатав таблицу, я задал работу серым клеточкам, справедливо полагая, что у еврея их наверняка не меньше, чем у бельгийца.

С богатством Гольдфарба все было ясно, никакого криминала. От отца ему достался завод по производству пластмассовых изделий, созданный еще в пятидесятые годы прошлого века, когда пластмасса была такой же новинкой, как сейчас объемные бытовые принтеры. Желания посвятить жизнь пластмассам у молодого Гольдфарба не было, он стал хирургом по призванию. Образование получил очень неплохое: сначала Тель-Авивский университет, потом докторат и стажировка в Рокфеллеровском госпитале в Нью-Йорке. Ему предлагали остаться в Штатах, но Гольдфарб предпочел вернуться, откликнувшись на предложение больницы «Ихилов».

Что до завода, Гольдфарб поступил мудро: нанял хорошего директора, а в компаньоны взял отличного химика. С компаньоном, надо сказать, вышла промашка, тот делил прибыль непропорционально вложенному капиталу, а когда обман обнаружился, слинял то ли в Грецию, то ли в Турцию. После убийства журналисты нашли его аж в Австралии. Бывший компаньон успел поколесить по свету, и деньги, украденные у Гольдфарба, потратил давным-давно на собственные проекты, не только не принесшие прибыли, но просто провалившиеся. Видимо, химик был замечательным ученым, вообразившим, что законы коммерции столь же просты, как законы химии.

Впрочем, это я загнул. Лично мне химические законы не давались никогда, и в этом смысле ничем не отличались от законов коммерции, которые тоже казались мне непостижимыми.

С директором же Гольдфарбу повезло. Честный и талантливый администратор, можете себе представить? Сочетание этих качеств было преподнесено в прессе с таким недоумением, будто со времен Пушкина гений и злодейство стали синонимами. Репортер из «уай. нет» так восхищался честностью и талантом коммерческого директора Леона Кантора, что у меня возникло подозрение: не хочет ли журналист таким ненавязчивым образом дать понять читателям, что рыльце у господина Кантора, конечно, в пушку, но вот незадача: не пойман – не вор…

Продолжая резать и не забывая после этого зашивать больных, Иосиф Гольдфарб приобрел известность, приумножал свой капитал и перед смертью «стоил» больше тридцати миллионов. То ли долларов, то ли шекелей – журналист из «Маарива» забыл указать единицу измерений, придя, видимо, в восторг от самого числа. Меня же оно привело в состояние легкого уныния, я-то ни разу в жизни не имел на счету суммы больше тридцати тысяч шекелей, да и это число мне удалось лицезреть на протяжении единственного дня, а потом пришлось выписать чек строительному подрядчику, и мой банковский минус стал его плюсом…

Интервью с бывшей женой Гольдфарба не получилось ни у кого – за год, прошедший после развода, Эяль успела выйти замуж, и новый ее супруг решительно пресек все попытки журналистов нарушить семейную идиллию. В отместку молодожен получил недвусмысленный намек в прессе, что именно по его вине распался замечательный брак Эяль и Иосифа. Все эти сплетни я прочитал по диагонали. Искусством новый муж Яэль не интересовался. Вряд ли он стал бы нанимать грабителей, чтобы заполучить в свою несуществующую коллекцию один-единственный подлинник пейзажа мало кому известного голландского художника Ван Страттена. Остальные три украденные картины, как выяснилось, и вовсе были копиями – отличными, мастерскими, неотличимыми от оригиналов, но все же копиями мастеров фламандской школы.

Из других родственников покойного упоминания удостоился племянник Гай Шпринцак, молодой человек лет тридцати, сын покойной сестры Гольдфарба. Поскольку у самого хирурга детей не было, интерес журналистов сосредоточился вокруг личности самого вероятного наследника. Бывшая жена была не в счет: ее адвокат, видимо, по приказу нового мужа, заявил, что Эяль не претендует и не будет претендовать ни на один шекель из наследства Иосифа.

«Она такая бескорыстная?» – спросил репортер.

«Она практичная, – был ответ. – В брачном контракте содержался пункт о том, что в случае развода Иосиф выплатит Эяль полтора миллиона шекелей и будет платить ей по пятнадцать тысяч ежемесячно до ее следующего возможного замужества. При этом из наследства Гольдфарба она не должна претендовать ни на что, кроме недвижимости».

«А если бы Эяль вышла за бедняка? – не унимался репортер. – Или не вышла бы замуж до конца дней своих?»

«Кто? Эяль?» – удивился адвокат. Это и было его ответом.

Что же до племянника Гая, то он, как положено, сидел шиву (примечание: шива – семидневный траур у евреев, в течение которого близкие родственники покойного не покидают дома, мужчины не бреются и т.д.) и сказал коротко: «Не нужны мне эти миллионы, был бы дядя жив…» Корреспонденту «Маарива» фраза показалась достойной всяческой похвалы, но репортер из «Новостей» счел ее двусмысленной, поскольку слышал от соседей, что племянник не очень-то уважал своего дядю, а Гольдфарб племянника просто ненавидел и даже как-то сказал в сердцах: «Убивал бы таких своими руками».

«Гай ненавидел дядю?» – попытался уточнить репортер, полагая такой расклад более естественным.

«Нет, Иосиф терпеть не мог Гая», – в голос утверждали соседи, знакомые и все прочие, кто хоть каким-то образом был связан с семейством Гольдфарбов.

Гай не выносил вида денег. Не то чтобы он их не любил. Наоборот, любил настолько, что желал иметь деньги в неограниченном количестве, чтобы немедленно потратить. Есть такой тип людей: покупая лотерейный билет, они с точностью до шекеля расписывают будущие покупки в случае выигрыша миллиона (квартира, машина, тур в Лондон…), а когда действительно выигрывают вожделенный миллион, тут же спускают его и буквально на следующий день не помнят, на что же, собственно, потрачены такие большие деньги.

В отличие от дяди Иосифа, Гай не имел никаких талантов, кроме таланта неудачливого игрока. Когда жива была Мирьям, Гай тянул деньги из матери, пока не разорил ее вконец, а затем вынужден был зарабатывать деньги сам, поскольку дядя сразу сказал: «На глупости – ни шекеля». Зарабатывать деньги Гай не умел. В армии пытались обучить его профессии водителя, и единственное, что племянник Гольдфарба делал замечательно, – водил собственную «хонду». Не «авиа», впрочем.

В общем, если бы на моем месте был Пуаро, то серые клеточки непременно потребовали бы обратить особое внимание на племянника – типичный, если вдуматься, случай: молодой повеса, игрок, денег нет, а тут богатый дядя и наследство в миллионы шекелей… Дядя, к сожалению, молод, значит, нужно…

Чепуха. Во-первых, у племянника уже год не было ключа. Во-вторых, дядя убит был по чистой случайности. Брали картины, а тут… Нет, почему же? Гай мог снять с ключа копию давным-давно. И когда остался в очередной раз на мели, отправился к дяде – не убивать, конечно, а грабануть картины, о которых, естественно, прекрасно знал. И цены знал, и место, где висят. Не рассчитал, напоролся на дядю…

Не то. Напоролся на дядю – и убил? Посторонний грабитель поступил бы так, но племянник?.. И зачем Гаю идти на дядину виллу с пистолетом? Предполагал, что дело может закончиться пальбой?

Может, он шел именно убивать, а картины прихватил либо для отвлечения внимания, либо действительно на продажу? Нет, это вообще бред – убивая, он рассчитывал на наследство. Зачем было брать картины, которые и без того принадлежали ему по праву наследования? Впрочем, почему бред – Гай понимал, что станет первым подозреваемым. Значит, если он убил, то обязан был инсценировать что-нибудь вроде ограбления, чтобы навести полицию на ложный след.

Навел? Не знаю, что думал о Гае Бутлер, но меня инсценировка кражи со следа не сбила бы. Версию племянника я бы отработал до конца, хотя, если честно, был уверен, что след оказался бы таким же ложным, как и версия о неизвестных грабителях.

По журналистским материалам трудно судить о характере человека, но все же племянник не выглядел способным на убийство. Видел я таких, молодых, рисковых, любителей легких денег и женщин, игроков, вечно сидящих на мели, людей приятных и… трусливых. Максимум на что они способны – подраться, да и то, если выйдут из себя. Убить, да еще с заранее обдуманным намерением? Ограбить? Не тот случай. Может, во времена Пуаро, да еще в Англии, какой-нибудь сын лорда Бадмингтона… А мы живем в Израиле в двадцать первом веке.

Таблица моя, несмотря на четыре колонки, получилась довольно куцей. Серым клеточкам негде было разгуляться. Газетные статьи были неплохим подспорьем для комиссара Мегрэ с его психологическим методом, но мне пространные истории о жизни семьи Гольдфарбов не принесли ничего, кроме головной боли.

Серым клеточкам потребовался отдых, и во второй половине дня я заставил себя переключиться на иной вид деятельности – историю. Получив неожиданную пищу в виде дневников Моше Дантора, репатрианта, приехавшего в Палестину из Берлина в 1934 году, мои серые клеточки трудились до вечера, а потом пришла с работы Рина, и мне пришлось тащиться на скучнейший ужин к родственникам. Серые клеточки потащились со мной и весь вечер донимали неожиданными догадками, не имевшими никакого отношения к содержанию застольной беседы.

Беседа лишь раз коснулась трагедии в Герцлии, и неожиданно для меня все пришли к единодушному выводу о том, что Гольдфарба убил, конечно, один из его бывших пациентов, которому хирург в свое время то ли что-то не то пришил, то ли что-то лишнее вырезал.

На мои робкие возражения (не было в блистательной карьере хирурга Гольдфарба таких трагических срывов, тем более – в последнее время!) родственники не обратили внимания – нормальная реакция людей, для которых собственная версия, как бы она ни была абсурдна, является единственно правильной…

***

Мобильник зазвонил в шесть утра.

– Если это Роман, – сказала жена сквозь сон, – передай: пусть больше не появляется в этой квартире.

Я так и сказал.

– Ну и хорошо, – мирно отозвался комиссар. – Значит, поеду без тебя.

– Куда? – немедленно спросил я, поняв, что перегнул палку.

– Видишь ли, Павел, – сказал Роман, – я получил разрешение на твой допуск к некоторым следственным действиям. В виде исключения – в качестве независимого эксперта. Но если ты предпочитаешь спать…

– Я предпочитаю ехать, – перебил я и отправился одеваться.

– Кто-то утверждал, – сказала Рина, поворачиваясь ко мне спиной, – что история не любит торопливых.

Я не стал оправдываться: что можно доказать человеку, серые клеточки которого спят крепким сном?

***

– Ты поставил мою семью на грань развода, – заявил я Роману, когда он вывел машину со стоянки. – Но я на этот риск пошел, потому что понимаю: полиция не может обойтись без историка.

– Приступы мании величия у тебя случаются только ранним утром? – осведомился Роман. – И куда мне ехать – на объект или в психушку?

– На объект, – сказал я. – Что, собственно, произошло?

– Нашли картины, – сказал Роман. – В полной сохранности.

– Жаль, – вырвалось у меня, и Роман недоуменно поднял брови. – То есть я хотел сказать, что, если дело закончилось, это, конечно, хорошо, но тогда зачем ты выволок меня из постели? Я-то думал, что мне будет над чем поломать голову.

– Будет, – пообещал Роман, сворачивая с Жаботинского на Ибн-Гвироль. Сделав еще один поворот, он загнал машину в тупичок, где уже стоял полицейский автомобиль, и место оставалось только для пешехода не особенно крупных габаритов. То есть для меня. Роману пришлось протискиваться боком. Кажется, он ушиб бедро, потому что, пока мы поднимались на второй этаж, шипел под нос нечто, не очень употребимое в приличном обществе.

У двери в шестую квартиру стоял полицейский.

– Привет, Реувен, – бросил Роман, и мы вошли в холл.

Сначала мне показалось, что я на вилле Гольдфарба – мебель была в точности такой же. На стенах висели картины, перед ними стоял инспектор Соломон и рассматривал пейзажи с видом скучавшего посетителя Лувра, так и не добравшегося до зала с «Джокондой».

– Вот четыре полотна, – сказал Роман, – те самые, что исчезли с виллы Гольдфарба.

– Диван вы специально перевезли сюда для создания достоверности? – спросил я.

– Эта квартира принадлежала Гольдфарбу, – объяснил Роман то, что мне и так уже было ясно. – Он купил ее почти год назад и скрыл покупку от родственников.

– Не проинформировать – не значит скрыть, – назидательно сказал я.

– Согласен, – Роман наклонил голову. – Тем более, что к тому времени с женой он уже был в разводе, а племяннику отказал от дома. Нам тоже, как видишь, понадобилось некоторое время, чтобы обнаружить эту квартиру. Гольдфарб бывал здесь не часто. По словам соседей, приводил гостей, в основном, женщин.

– Не предосудительно, – заявил я. – Будь у меня вторая квартира, я делал бы то же самое. Но у простого историка…

– Ясно, – прервал меня Роман. – Рине я о твоих словах не скажу, поскольку она обещала больше не пускать меня на порог. Поэтому – к делу. Что скажешь?

– То же, что и ты. Гольдфарб, оборудуя квартиру, перенес сюда часть картин с виллы, а туда еще не успел приобрести новые. Следовательно, ограбления не было, версия провалилась, и все нужно начинать заново.

– Чему ты очень рад, – вздохнул Роман.

– Есть один момент, – продолжал он, – в кабинете за секретером стоят свернутые трубкой четыре полотна. Желаешь взглянуть?

Мы прошли в кабинет. Картины уже не были свернуты, инспектор Соломон развернул их и разложил на полу. Специалист по истории не обязан разбираться в живописи, но даже на мой непросвещенный взгляд пейзажи, что висели сейчас в гостиной, были шедеврами по сравнению с этой мазней. Я так и сказал.

– Это не мазня, – обиделся за хозяина Роман. – Это тоже пейзажи, но выполнены современными израильскими художниками. Стоимость картин, кстати, ненамного ниже фламандских.

Я пожал плечами:

– О вкусах не спорят. Гольдфарб решил поменять картины – его дело. Или ты продолжаешь настаивать на версии ограбления? Тогда ты должен предположить, что грабители поступили не очень разумно, пряча награбленное на городской квартире Гольдфарба.

– Чтобы ты не сотрясал воздух попусту, – сказал Роман, – поехали в управление, по дороге я тебе расскажу, как развивались события.

Пробираясь к машине, комиссар ушиб себе другое бедро и потому всю дорогу до Управления морщился и не реагировал на мои вопросы.

***

Пойдя по ложному следу, следствие потеряло почти двое суток. Убийца – теперь уже было ясно, что речь идет о хладнокровном убийстве, а не о трагической случайности при попытке ограбления, – за эти сорок восемь часов мог бы и покинуть Израиль.

Расследование опять начиналось с нуля, и нужно было пересмотреть под новым углом зрения все улики, чем Роман и занимался с девяти вечера, после встречи с адвокатом Авишаем, оформлявшим покупку квартиры. Как оказалось, Гольдфарб решил приобрести вторую квартиру сразу после развода. Он сам выбрал район в центральной части Тель-Авива и поручил поиск посреднической конторе «Адлан». В течение трех месяцев Гольдфарбу было предложено несколько вариантов, но его то не устраивал этаж, то цена, то улица, по его мнению, была слишком шумной. Наконец приемлемый вариант был найден, продавец и покупатель быстро обговорили условия, подписали договор, и Гольдфарб внес всю сумму одним чеком. Почему бы нет – деньги у него были.

Никто не мог утверждать наверняка, но все говорило, что городскую квартиру Гольдфарб хотел обставить по возможности точно так же, как виллу в Герцлии. Купил такую же мягкую мебель, поставил в кабинет такие же кресла, и даже картины повесил в таком же порядке. Что тут скажешь – причуда богача. Были бы у меня такие деньги, я бы… Впрочем, картины покупать я бы не стал, это точно.

Во всяком случае, вовсе не с целью грабежа, как стало понятно, явился на виллу убийца. В таком случае, возможно, это был человек, которого Гольдфарб хорошо знал? Человек, которому Гольдфарб открыл дверь, провел в кабинет, и здесь…

Что до мотива, то наиболее естественным, по мнению Романа, было предположение, что убийство как-то связано с бизнесом Гольдфарба. Или с наследством. Самый распространенный мотив – деньги.

В список подозреваемых сразу попали два новых лица: коммерческий директор завода по производству пластмасс Леон Кантор и главный бухгалтер Пинхас Абрамович. Оба пользовались неограниченным доверием Гольдфарба, оба вели дела больше десяти лет, оба обладали полной свободой действий и могли надувать хозяина на десятки тысяч шекелей. Причем не ежегодно, а ежемесячно. Разве не разумно было предположить, что, сколько веревочке не виться…

Гольдфарб мог узнать о махинациях, вызвать преступников на виллу для объяснений, а они – кто-то один или оба вместе…

Понятно, да?

Мне было понятно. Особенно изящным выглядело предположение, что, убив хозяина, Кантор и Абрамович продолжали вести прежний образ жизни, проливали слезы на похоронах и воображали, что полиция не выйдет на их след.

– Павел, – сказал Роман в ответ на мои сомнения, – они просто обязаны были вести себя как раньше. Или ты воображаешь, что у убийцы должен быть затравленный взгляд, неуверенная походка, а при слове «полиция» он должен вздрагивать и прятаться за ближайшим деревом?

Мы вошли в кабинет Бутлера – узкий, как христианский гроб, – и я поспешно занял место в единственном крутящемся кресле. Глаза слипались, и я боялся, что мои серые клеточки спросонья могут упустить важный поворот в рассуждениях. Нужно было удвоить внимание, и я сделал это, надавив пальцами на виски.

– Логичнее для убийцы было бы, – сказал я, – не искушать судьбу и смотаться в Штаты или Европу, тем более, что полиция дала такой шанс, запутавшись в четырех картинах, как в соснах. Разве не ясно, что, едва только возникнет идея о финансовых махинациях, выйти на преступников не составит проблемы? У обоих наверняка есть оружие, которое будет подвергнуто экспертизе.

– Уже, – вставил Роман.

– И нужно провести полную ревизию на заводе.

– Начнется в девять, когда ревизоры приедут в офис.

– И проверить алиби.

– Ты думаешь, мы этого не сделали?

– Так какие у них шансы?

– Никаких, – согласился Роман. – Оба ожидают в приемной, и я намерен начать допрос с Кантора. Результаты экспертизы оружия будут с минуты на минуту.

Я удобнее устроился в кресле.

***

Запись допроса:

«– Можете ли вы сказать, где и с кем были во вторник с семи до девяти вечера?

– Могу, но не скажу.

– Вы понимаете, что речь идет о времени, когда был убит Гольдфарб, и ваши слова могут быть истолкованы вам во вред?

– Какой вред? Вы думаете, что я ухлопал собственного хозяина? Я что, идиот? Если завод перейдет к наследнику или будет продан, я наверняка лишусь работы, к которой привык и в которой знаю толк. За десять лет между Гольдфарбом и мной не возникло никаких разногласий.

– Вы знакомы с Гольдфарбом десять лет?

– Пятнадцать. Десять лет мы работаем вместе, семь лет из этих десяти я занимаю должность коммерческого директора. За эти годы оборот возрос в шесть раз, прибыль выросла втрое, и сейчас мы работаем напрямую с «Хемикал индастриз», а эти господа не связываются с неперспективными…

– Вы были на вилле Гольдфарба во вторник?

– Нет. Я был у Иосифа в понедельник, привозил на подпись бумаги, потому что у хозяина не было времени в тот день заехать в наш офис, у него была плановая операция в «Ихилове».

– Вы открыли дверь своим ключом, или Гольдфарб открыл вам сам?

– Откуда у меня свой ключ?! Я коммерческий директор, а не приходящая прислуга! Естественно, мне открыл Иосиф. И закрыл за мной, когда я уходил, тоже он. Живой и здоровый.

– А во вторник вы с Гольдфарбом встречались?

– Я уже говорил – нет.

– Какого размера обувь вы носите?

– Сорок третьего. Но, насколько мне известно, никто не бил Гольдфарба ногами.

– Не нужно острить. Вас ни в чем не обвиняют, я провожу дознание и хочу знать некоторые факты.

– В десять у меня встреча с поставщиком из Франции, а на двенадцать я приглашен на совещание в «Таасия авирит», у них для нас крупный заказ. У меня нет времени, понимаете?

– Это я понимаю. Не понимаю другого: почему вы не хотите сказать, где были во вторник? Если у вас алиби, я извинюсь, и все будет в порядке.

– Почему у меня должно быть алиби? Я не обязан докладывать полиции о своих личных делах»…

***

Возмущенную речь Кантора прервал телефонный звонок.

– Хорошо, – сказал комиссар, выслушав чей-то доклад. – Официальное заключение – на мой мейл.

Положив трубку, он помолчал, внимательно разглядывая заусеницу на собственном пальце.

– Инспектор Соломон оформит ваши показания, – сказал он наконец, – и вы их подпишете. Потом можете быть свободны.

– Шалом, – буркнул Кантор и бросился к двери, будто спасаясь от пожара.

– Следующий номер нашей программы – господин Абрамович? – бодро сказал я.

Бутлер смотрел куда-то сквозь меня – я оценил глубину проникновения этого взгляда сантиметров в десять. Скорее всего, Роман видел мою печень, и она ему не нравилась.

– Я так и думал, что это была женщина, – изрек он наконец.

Вообще говоря, я действительно знал женщину, сидевшую у меня в печенках, но вряд ли Роман был настолько проницателен, чтобы догадаться.

– Любовница? – спросил я.

– Видимо… Соломон утверждает, что Кантор поехал в Ашдод после совещания, проходившего в директорате «Макса», и оставался у своей… э-э… знакомой весь вечер. Вернулся домой около полуночи, жене сказал, что ездил в Иерусалим на встречу. В общем, обычные мужские забавы. Скрывать ему нечего, или он думает, что я побегу докладывать его жене, с кем он проводит время?

– Он мог нанять убийцу, – подсказал я. – Тогда алиби у него может быть железным.

– А что до Абрамовича, – продолжал Роман, – то с ним я буду говорить, когда ревизоры дадут заключение. Его вообще не было в Израиле, когда убили Гольдфарба. Он вчера утром прилетел из Парижа.

– Самые надежные алиби, – назидательно сказал я, – рассыпались, бывало, от малейшего прикосновения.

– Да, конечно… Если ты не будешь меня перебивать, то узнаешь еще кое-что.

Я промолчал, и Роман, ожидавший хоть какой-то реакции на свои слова, посмотрел на меня с подозрением.

– Так вот, Павел, метрах в ста от виллы Гольдфарба живет Амитай Шилон.

– Депутат Кнессета?

– Он самый. Вчера он был жутко, по его словам, занят – обсуждали очередной вотум недоверия. Поговорили всласть, вотум, как ты знаешь, провалили, но Шилон лишь сейчас узнал о гибели соседа. Сразу позвонил в полицию и рассказал, что видел в вечер убийства.

– Он что-то видел?

– Да, Шилон утверждает, что примерно в восемь к вилле Гольдфарба подъезжала серебристая «хонда». Обычная, не аэро. Сколько времени простояла перед входом, он не знает, но говорит, что через час машины уже не было. Ему даже показалось, что он узнал водителя. Не утверждает наверняка, но это мог быть Гай, племянник Гольдфарба.

– Так проверьте, – нетерпеливо сказал я.

– Уже. У Гая «хонда» серебристого цвета. Соломон утверждает, что и размер обуви соответствует следу, обнаруженному у виллы Гольдфарба.

– Ну вот, – с удовлетворением сказал я. – Тут тебе и мотив, и возможность.

Роман покачал головой:

– Не вижу ни того, ни другого…

– Ну как же! Парень на мели и на дядюшкины деньги смотрит с вожделением, как отвергнутый жених на бывшую невесту. Дядя молод, умрет не скоро, а до той поры денег ему не видать. К тому же, Гольдфарб может жениться еще раз, и тогда наследство становится вовсе проблематичным. Это мотив. И возможность налицо. Он приезжает, Гольдфарб впускает племянника в дом, происходит ссора, племянник стреляет и уходит, заперев дверь.

– Чем заперев?

– Может, у него был еще один ключ кроме того, что отобрал Гольдфарб? А может, еще один ключ был у самого Гольдфарба, и Гай воспользовался им, когда уходил?

– Логично… – протянул Роман, но восторга в его голосе я не услышал. – Если говорить о мотиве, то в деньгах Шпринцак нуждался всегда. Почему он решил убить дядю именно сейчас?

– Ничего он не решал. Насколько я смог понять его характер, читая байки в интернете, Гай не способен на хладнокровное преступление. Во время ссоры, случайно – может быть. Возможно, он приехал к дяде поговорить. Может – попросить денег. Слово за слово, повздорили, Шпринцак вышел из себя, достал пистолет…

– Логично… – еще раз протянул Роман.

– Тогда почему мы сидим и рассуждаем? – удивился я. – Нужно взять Шпринцака, пока он не удрал из страны!

– Никуда он не денется, – пожал плечами Роман. – Сейчас он спит в своей квартире, обычно он не встает раньше одиннадцати. Хочешь послушать, о чем я буду с ним говорить?

– Молча?

– Конечно. Молчание у тебя, Павел, получается замечательно…

***

Гай Шпринцак, в отличие от дяди, жил в далеко не фешенебельном районе Южного Тель-Авива – в трехкомнатной квартире на втором этаже двухэтажного коттеджа, окруженного со всех сторон серыми монстрами. Пришла в голову странная мысль: если коттедж придется отсюда выносить, для этого между домами просто нет места. Разве что боком…

Мы поднялись вдвоем с Романом. Инспектор Соломон с оперативной группой ожидали в машине на повороте с улицы Каценельсон.

Был десятый час утра, и я не сомневался, что Гая придется будить долго и громко. Возможно, с применением артиллерии, отчего среди мирного населения могли быть жертвы.

Роман позвонил и, подождав немного, нажал на ручку двери. Массивная дверь упруго распахнулась. Мы посмотрели друг на друга, и обоим пришла в голову одна и та же мысль. Только этого не хватало, – подумал я.

Роман вошел в гостиную и сразу направился в узкий коридор, который вел к двум небольшим спальням. Я замешкался, оглядываясь. Смотреть, вообще говоря, было не на что. Собственный вкус хозяина не угадывался: мебель была будто только сейчас перенесена с рекламной фотографии магазина «Раитей Сэми». Все покрыто тонким слоем пыли – скорее всего, в квартире убирали не меньше недели назад. В раковине на кухне наверняка гора немытой посуды, но у меня не возникло желания это проверить.

Я поспешил за Романом, который открыл дверь в одну из спален и остановился на пороге. Небритый Гай лежал на застеленной кровати, заложив руки за голову, и глядел в потолок взглядом человека, ожидавшего увидеть на белой поверхности текст, разъясняющий смысл жизни. На Гае были старая зеленая майка с символами хайфского «Маккаби» и огромные шорты – мне показалось сначала, что молодой Шпринцак за каким-то чертом нацепил на себя юбку.

– Если на звонок не отвечают, – медленно разлепляя губы, сказал Гай, – значит, гостей не ждут.

– У вас была открыта дверь, – спокойно отозвался Роман. – Любой мог войти и…

– И сделать со мной то, что сделали с дядей, – закончил фразу Гай.

– …И вынести мебель вместе с телевизором, – не согласился Роман. – А вы продолжали бы лежать на кровати и смотреть в потолок.

Гай наконец перевел взгляд на нас – идея о том, что кто-то может позариться на рекламную продукцию «Раитей Сэми», ему в голову не приходила.

– Послушайте, – мирно продолжал Роман, – у меня есть к вам несколько вопросов, связанных с расследованием убийства Гольдфарба. Я не хотел вас беспокоить вызовом в Управление.

– Я уже ответил на вопросы полиции, – раздраженно заявил племянник, спустив ноги с кровати. – А ваши помощники, комиссар, три часа тянули из меня сведения, как из простого жулика.

– Работа такая, – философски заметил Роман. – Так что? Сядем в гостиной, или вы хотите, чтобы я стоял в дверях, как простой жулик?

– В Штатах, – раздумчиво сказал Гай, поднимаясь, наконец, на ноги, – я спустил бы вас обоих с лестницы и написал жалобу вашему начальству по поводу превышения полномочий. А в Израиле азиатская демократия, полиция сначала вламывается, а потом начинает объяснять – почему.

Роман в препирательства не пустился, к разочарованию Гая, и минуту спустя мы сидели втроем в креслах, достаточно жестких, чтобы не испытывать желания немедленно погрузиться в дремоту.

– Мы не знакомы, – Гай кивнул в мою сторону, давая понять, что не намерен раскрывать душу при посторонних.

– Павел Амнуэль, – представил меня Роман. – Привлечен к делу в качестве независимого эксперта… Итак, вопрос первый: где вы были вечером во вторник?

– Я же отвечал! – возмутился Гай. – И ваши сыщики это наверняка проверили! Мы играли в шеш-беш, на деньги, естественно, нас было четверо, и три человека подтвердили, что…

– Три человека, – сказал Роман, – подтвердили, что вы были в компании до половины восьмого. Потом вас позвонили, и вы уехали, сославшись на срочные дела. Вчера вас не спросили, что это были за дела и куда вы поехали. Вчера ваше алиби никого не интересовало.

– А сегодня интересует? – удивился Гай.

– Сегодня интересует. Итак…

– Мой ответ: я не знаю, кто меня вызвал.

– То есть?

– Мне показалось, что звонил Шай Нахмани. Правда, номер не определялся, но мне показалось, что я узнал голос. Он сказал, что нужно встретиться. Я приехал, а Шай заявил, что знать ничего не знает, мне не звонил и в долг больше не даст. Сволочь. Я не стал возвращаться обратно и поехал домой.

– Чем вы можете объяснить, что вашу «хонду» видели около десяти вечера у виллы вашего дяди? Вас, кстати, видели тоже – вы выходили из машины.

Взгляд Гая остановился и, как мне показалось, наполнился ужасом.

– Меня? – переспросил он. – На вилле? Да что мне там было делать?

– Вот и я спрашиваю…

– Не было меня там, – Гай пришел в себя и решил, видимо, все отрицать. – Обознались.

Он потянулся к телефону и стал набирать номер.

– Кому? – осведомился Роман.

– Моему адвокату, – объяснил Гай. – Я вижу, куда вы клоните. Без адвоката – ни слова.

– Ваше право, – согласился Роман. – Можете не отвечать на вопросы, тем более, что ответы очевидны. Но вы не можете не уважить мою просьбу. За вами числится пистолет системы «берета», калибр девять миллиметров. Не покажете ли? И еще – ваши туфли. Не те, что стоят у обувного ящика, а те, что лежат внутри.

– Пожалуйста, – неуверенно сказал Гай, но не сдвинулся с места. Лицо его вытянулось, а взгляд стал пустым. Телефон он положил на стол, так и не набрав номер.

Подождав минуту, Роман вздохнул и, вытянув из кармана телефон, приказал Соломону явиться. По-моему, следственные действия Роман мог произвести и сам: взгляд Гая точно указывал, где искать оружие – в среднем ящике тумбы, выполнявшей неблагодарную роль бельевой корзины.

По правде сказать, я ожидал от преступника большей энергии. Гай сдался сразу, он так и не нашел в себе сил позвонить адвокату, Роман сделал это сам.

Я сидел на диване, отодвинувшись в угол, чтобы Соломон и эксперты ненароком не отдавили мне ноги. Гай, безучастный ко всему, сидел напротив. Он ответил «да» на вопрос, признает ли своим пистолет, найденный в ворохе постельных принадлежностей. Он ответил «да» на вопрос, принадлежат ли ему туфли фирмы «Саламандер», обнаруженные в обувном ящике. И он лишь пожал плечами, когда его спросили, где он хранит коробку с патронами.

Когда в комнату ввалился тощий и длинный, как жердь, адвокат Нехемия Бреннер, составление протокола уже заканчивалось. Прочитав текст, Бреннер воздел очи горе, назвал Гая дураком и обвинил лично Романа и израильскую полицию в нарушении прав человека.

– Какие нарушения? – удивился Роман. – Если вы их действительно обнаружили, составьте список и представьте прокурору. Я задерживаю вашего клиента на двадцать четыре часа по подозрению в убийстве Гольдфарба. В течение суток я либо предъявлю доказательства, либо принесу извинения и отпущу господина Шпринцака на все четыре стороны.

– Двадцать четыре часа в камере с уголовниками и террористами! – воскликнул адвокат. – Вы представляете моральный ущерб? Я заявляю протест.

– Прокурору, – сказал Роман, – и в письменном виде.

Он повернулся ко мне.

– Ты с нами, – спросил он, – или тебя подбросить домой? Нам по пути. Учти, самое интересное закончилось. Теперь начнется рутина, вряд ли тебя это вдохновит.

– Подбрось, – согласился я.

Как-то совсем иначе представлялась мне операция по задержанию убийцы. Никакого удовлетворения. И адвокат мне не понравился – не люблю шумных людей…

***

Рины не было дома, объяснение с женой откладывалось, и я сел к компьютеру. Вызвал на экран составленную вчера таблицу и впечатал в столбец «улики»:

– пистолет Шпринцака. Предварительно: отпечатков пальцев нет. Система и калибр соответствуют. Эксперт утверждает, что из пистолета недавно стреляли.

– обувь Шпринцака. Размер и фирма соответствуют следам, обнаруженным около виллы.

– машина Шпринцака. Стояла перед виллой в вечер убийства.

– сам Шпринцак. Алиби не имеет. Утверждает, что на вилле не был. Мотив для убийства – наследство Гольдфарба.

Вообще говоря, все улики были косвенными. Но, поскольку прочие версии выглядели еще хуже, было более чем достаточно оснований подозревать именно Гая. Серые клеточки подсказывали, что так оно и произойдет. И те же клеточки не желали, чтобы произошло именно так.

Не то, чтобы мне понравился Гай и я интуитивно не хотел видеть его на скамье подсудимых. Не понравился он мне – терпеть не могу людей, воображающих, что деньги существуют, чтобы их иметь, независимо от способа обогащения. Ради денег человек типа Шпринцака может пойти на обман, подкуп, подделку документов, даже на грабеж – при условии, что жертвой будет немощная бабуля, которая не окажет сопротивления. Я мог представить себе Шпринцака, в состоянии аффекта убивающего топором старуху-процентщицу и после этого не терзающегося комплексом Раскольникова. Но не мог я себе представить, что этот тип является к собственному дяде, нащупывая в кармане пистолет, подходит к жертве почти вплотную и хладнокровно стреляет. «Не верю», – как говорил по аналогичному поводу Станиславский.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.