Час урагана
Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 5
Павел Амнуэль

© Павел Амнуэль, 2022

ISBN 978-5-0056-1904-4 (т. 5)

ISBN 978-5-0056-1581-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Павел Амнуэль
Собрание сочинений в 30 книгах
Книга 5. ЧАС УРАГАНА

ЧАС УРАГАНА

Содержание

Будущее, каким мы его видим
И услышал голос…
Двое
Пробуждение
Простые числа
Час урагана

Будущее, каким мы его видим

Футурология – не точная наука, хотя футурологи и пользуются надежными методами математической статистики. Научная фантастика – вообще не наука, и тем более, не следует ожидать от нее точности в предсказаниях будущего. Будущее, говорят многие, вообще непредсказуемо, потому нечего и суетиться, пытаясь предсказать то, что предвидеть невозможно. Живите сегодняшним днем, планируйте завтрашний, а в послезавтра пусть заглядывают оракулы, сивиллы, пифии, ясновидцы, астрологи и прочие кассандры. Они, конечно, тоже ошибаются в большинстве случаев, но с них, по крайней мере, и спрос невелик. Астрологам все равно верят (те, кто вообще верит в астрологию), даже когда они ошибаются. А если ошибается писатель-фантаст или футуролог – это уже непростительно!

В декабре прошлого года известный тунисский астролог Хасан аш-Шарни предсказал, что в 2007 году будут убиты лидер ливанского движения «Хизбалла», председатель палестинской администрации Махмуд Аббас и король Иордании Абдалла II, в «опасном инциденте» погибнет лидер ливанских друзов Валид Джумблат, а президент Египта Хусни Мубарак умрет из-за резкого ухудшения здоровья. Саддам Хусейн не закончит свои дни на виселице, а скончается при загадочных обстоятельствах. Аш-Шарни предсказал Сеголен Руаяль победу на президентских выборах во Франции, а звезде мирового футбола Зинедину Зидану – гибель в автокатастрофе.

С Саддамом и Руаяль уже все ясно, и похоже, остальные прогнозы тоже останутся на непогрешимой (при любых обстоятельствах!) совести тунисского астролога.

Кстати, знаменитая Ванга предсказала в свое время, что в 2007 году начнется война между Россией и Китаем, в результате чего Россия лишится своего Дальнего Востока.

Фантасты тоже довольно часто называют в своих произведениях конкретные даты и тоже чаще всего ошибаются – с датами вообще сложно, это ведь не солнечное затмение предсказывать и не покрытие Луной Крабовидной туманности. Хуже, если происходит принципиальная ошибка – предсказали, скажем, эксперты-футурологи глобальное потепление, всеобщее таяние льдов и затопление континентов, а на деле после действительно реального максимума температуры неожиданно начинается похолодание, да такое, что впору говорить о наступающем новом ледниковом периоде. Потому что, оказывается, вся наша технология не способна пока изменить глобальный климат так, как это без труда удается нашему Солнцу.

В общем, ненадежное это дело – предсказание будущего. Но заманчивое. И вот любопытный психологический феномен. Если ошибается пророк-эзотерик (а они ошибаются никак не реже, чем писатели-фантасты или ученые-футурологи), то об этом очень быстро забывают, а правильные предсказания (если таковые имеют место) вспоминают с большим пиететом («О, это тот самый аш-Шарни, который предсказал гибель принцессы Дианы!»). Если же ошибается писатель-фантаст или футуролог, то все происходит с точностью до наоборот: «О, – говорят читатели, – это тот самый автор, который писал, что Советский Союз будет существовать и через тысячу лет, а он через десятилетие возьми да и…».

Вообще-то такое отличие в подходах естественно. Дело в том, что к пророкам-эзотерикам прислушиваются лишь те, кто изначально склонен верить каждому их слову. Человеку верующему (неважно, что в данном случае речь идет не о вере в Бога) сомнения не свойственны. И наоборот: научную фантастику и футурологические прогнозы читают и анализируют люди, к простой вере вовсе не склонные. Людям с научным складом ума сомнения свойственны по натуре. Естественно, они в первую очередь обращают внимание на ошибки – они и в своей научной работе поступают так же.

И все же, несмотря на многочисленные ошибки, и фантасты, и футурологи с завидным упорством пытаются представить себе близкое и отдаленное будущее человечества.

Прогнозируя будущее, футурологи обычно используют достаточно разработанные методики – метод тенденций, например, или экспертный опрос (метод Дельфи).

Более надежным футурологи считают метод экспертного опроса. Отбирается группа специалистов в какой-либо области науки или техники, и перед ними ставится вопрос: например, через сколько лет, по вашему мнению, будет построена первая термоядерная электростанция? Эксперты отвечают, мнения их, естественно, отличаются друг от друга, причем порой радикально. Одни говорят «никогда», другие – «через год или раньше». Специалист-футуролог все эти числа обрабатывает, отбрасывает крайние и задает вопрос еще раз, немного его подкорректировав. После следующего тура (может, после третьего или даже четвертого) публикуется обобщенное мнение экспертов, так и возникают футурологические прогнозы – чаще всего они касаются каких-нибудь частных случаев. Экспертные опросы, касающиеся глобальных проблем, проводятся очень редко. Во-первых, дело это хлопотное, трудно собрать экспертов, достаточно компетентных в самых разных областях знания. А во-вторых, кому конкретно нужны глобальные предсказания, кто такое исследование будет оплачивать?

Поэтому или по каким-то иным причинам, но первый и на сегодняшний день единственный ставший широко известным экспертный опрос, связанный с многогранным футурологическим прогнозированием, был проведен сотрудниками американской корпорации RAND Т. Гордоном и О. Хелмером в 1964 году. Экспертами избрали не только известных ученых, но и популярных писателей-фантастов – А. Азимова и А. Кларка. Экспертам были заданы 30 вопросов о сроках реализации тех или иных научных идей и планов и 25 вопросов о сроках реализации изобретений, в основном, в области автоматизации.

Спустя 60 лет можно сказать, что сбылась почти половина прогнозов. Однако осуществились они в разной мере и в разные сроки, в том числе и не совпадающие с предсказанными.

Большинство экспертов было убеждено, что управляемая термоядерная реакция будет осуществлена в 1986 году, к 2003 году человек научится управлять процессами гравитации путем модификации гравитационного поля, и, наконец, к 2023 году человечество установит двустороннюю связь с инопланетянами (судя по сегодняшнему уровню развития науки, это вряд ли произойдет в ближайшей перспективе, если вообще произойдет). Но при этом эксперты единогласно сказали «никогда» в ответ на вопрос о возможности систематического прослушивания телефонных разговоров, а ведь это сегодня никого уже не удивляет.

За прошедшие годы ученые не раз и не два обращались к той небольшой работе Т. Гордона и О. Хелмера – в последний раз на моей памяти это произошло на рубеже ХХ и ХХI веков, когда футурологи всего мира подводили итоги века и пытались представить себе контуры грядущего тысячелетия.

В Советском Союзе (а затем в России и других странах бывшего СССР) экспертные футурологические опросы не проводились. У нас ведь было планирование – на год, на пятилетку, а дальше заглядывали только фантасты, они-то и были экспертами, и по их книгам можно пытаться понять, какие открытия ожидали человечество. А в нынешней России и сопредельных странах фантасты, похоже, и не стремятся такую картину написать – даже фрагментарно.

В прошлом году социолог из Нижнего Новгорода, кандидат социологических наук Юлия Святославна Шкурко задумала провести экспертный опрос, подобный тому, что провели сотрудники корпорации RAND. Она предложила и мне подумать, какими могут быть вопросы, и мы некоторое время обсуждали, кого из ведущих ученых хорошо было бы привлечь в качестве экспертов. Составили список, разослали приглашения и убедились в том, что вряд ли нам удастся то, что получилось у Гордона и Хелмера: почти никто из предполагаемых экспертов на наш призыв не откликнулся. Почему? Это тоже интересная проблема, касающаяся закрытости современного российского научного сообщества. Но это – другая проблема, социальная, а не футурологическая.

Идея нового экспертного опроса увядала, но сдаваться мы не хотели и обратились с предложением к Александру Сергееву – модератору интернетовского Клуба научных журналистов. Пусть ученые не хотят отвечать на десятки вопросов о будущем – нет у них времени, они своими трудами это будущее создают. Но журналисты, пишущие о науке – они, во-первых, неплохо осведомлены о новейших научно-технических достижениях, поскольку пишут об этом в своих печатных и Интернет-изданиях, а во-вторых, научные журналисты более открыты, им может показаться интересной идея нового футурологического опроса.

Так оно и оказалось. Более того, А. Сергеев предложил: давайте не станем ограничивать компанию экспертов только научными журналистами, пусть экспертом станет каждый, кто посещает сайт Клуба. Тогда и возникла идея провести опрос в Интернете. Идея вызвала интерес, и несколько крупных порталов заявили о своем желании разместить у себя наши вопросы. Откликнулись сетевые варианты журналов «Вокруг света», «Химия и жизнь», «Популярная механика», а также порталы «Астронет», Газета.ру, Грани.ру, Элементы.ру, Компьютера online, «Коммерческая биотехнология», ScienceRF.ru, радио «Свобода», PCweek, журнал «Здравый смысл» и др. Мы рассчитывали получить несколько сотен ответов, но уже в первый день число заполненных анкет перевалило за 800, и к концу опроса было получено 34339 анкет – намного больше, чем мы ожидали. Масштаб опроса превзошел все наши ожидания, ничего подобного ни по числу участников, ни по количеству полученной информации не было прежде не только в России, но и вообще в мире.

Среди участников оказались практически все слои населения – от докторов наук до школьников, от молодежи до пенсионеров, от безработных до начальников, и представители практически всех наук – от гуманитариев до технарей. Было из кого выбрать.

Мы, естественно, выбрали. Прежде всего, исключили анкеты, которые были пусты – начал человек отвечать, быстро понял, что не компетентен, или времени стало жаль, – и бросил. Затем исключили анкеты, заполненные просто так, «от балды». Скажем, пишет человек по всем пунктам «111» или «1234»… Потом исключили анкеты, где в комментариях оказались тексты, явно неадекватные… Затем исключили…

Исключив все, что нужно было исключить по всем правилам социологии, мы получили в сухом остатке 17934 анкеты – почти вдвое меньше, чем было изначально. Но зато эти почти 18 тысяч анкет оказались тем золотым запасом, из которого можно было черпать и черпать… Во всяком случае, сложилась картина будущего, какой ее представляют в среднем участники опроса – и вместе, и порознь: по возрастам, по специальностям, по уровню образования, по месту жительства, по социальному положению…

Теперь остается проверить – насколько правы наши «эксперты». По сути, названные ими числа – это характеристика общественного ожидания.

Итак…

* * *

Через 20 лет…

Через 20 лет, по мнению участников опроса, вступит в строй первая постоянно действующая термоядерная электростанция. Это предсказание принципиально важно по двум причинам. Во-первых, участники опроса уверены, что многолетние попытки физиков приручить термоядерную реакцию все-таки приведут к успеху, причем не в столь уж далеком будущем. Оптимизм радует – кстати, в опросе RAND эксперты тоже прогнозировали, что через 20 лет (в 1986!) термоядерная реакция будет приручена. Они ошиблись. Может, участники нашего опроса окажутся точнее в своих ожиданиях?

Но главное даже не «во-первых», а во-вторых: участники опроса, похоже, полагают, что через 20 лет будет, наконец, покончено с зависимостью человечества от «трубы», от нефтедобывающих стран. Это хорошо для Европы, для многих стран, не имеющих своих запасов нефти и газа, но для России это означает, что уже через 20 лет нужно будет не просто искать (искать уже будет поздно!), а успеть найти другой источник пополнения бюджета. Если через 20 лет человечество начнет пользоваться совершенно иными источниками энергии, позаботиться о собственном будущем нужно уже сейчас. Надеюсь, прогнозируя появление первой термоядерной электростанции, участники опроса это понимали.

И еще: через 20 лет физики получат, наконец, сверхпроводимость при комнатной температуре. Тоже давняя мечта ученых и инженеров. Если удастся создать вещество, способное при комнатной температуре пропускать электрический ток без потерь, изменится вся система энергообеспечения. Сейчас линии электропередач переводят в тепло до 10—15% энергии, а при изношенном оборудовании потери могут достигать и 30%. А при сверхпроводимости – никаких потерь: все, что вырабатывает электростанция, доходит до потребителя, в каком бы уголке планеты он бы ни находился, а работает электростанция на дармовом водороде, которого в любом океане залейся…

В общем, участники опроса искренне надеются, что до энергетического рая на Земле осталось всего 20 лет.

И еще: через 20 лет будут, наконец, разработаны методы радикального излечения рака. Вообще-то не от онкологических заболеваний умирают, в основном, люди на нашей планете. Но боимся мы больше всего умереть именно от рака, и то, что участники опроса прогнозируют, что уже через 20 лет от рака умирать перестанут, свидетельствует скорее именно о степени общественных ожиданий, а не о реальных возможностях медицины. Назвать 10 лет было слишком уж оптимистично – все понимают, что за такой короткий срок победить рак не удастся. Назвать срок в 30 лет или больше… Так ведь можно и не дожить… 20 лет – в самый раз. Любопытно, что сравнить нынешний прогноз с прогнозом экспертов RAND не представляется возможным: в 1964 году вопрос о том, когда удастся победить рак, даже не задавался – в те годы такая победа представлялась, видимо, совсем уж фантастикой…

Через 20 лет появятся надежные автомобильные автопилоты. Вполне возможно – автомобильный автопилот можно сконструировать уже сейчас, но толку от него пока будет немного, в массовое производство его не запустишь: нет сейчас таких дорог, где можно было бы положиться на автопилот и спокойно читать за рулем интересный роман или разговаривать по мобильному телефону. Так что автопилоты, возможно, через 20 лет и появятся. А дороги?..

Через 20 лет, по мнению участников опроса, доминирующей станет виртуальная форма общения. Электронные письма, чаты, блоги, на крайней случай – телефон… Все к тому идет, и если оценить скорость нарастания этой тенденции, что ж – пожалуй, 20 лет, действительно, оптимальный срок. Через 20 лет, получается, люди перестанут ходить в гости друг к другу, перестанут собираться на конференции, устраивать собрания? Нет, конечно, не перестанут, речь идет не об этом, а о том, какое общение будет занимать больше времени? И тут ответ очевиден.

Через 20—35 лет…

Через 22 года (в 2029 году), как полагают участники опроса, нога человека впервые ступит на поверхность Марса. Этот прогноз можно уже сейчас назвать достаточно точным – во всяком случае, он соответствует реальным срокам первой пилотируемой экспедиции на Марс, объявленным NASA. Американцы, правда, называют 2030 год, но отличие в год-другой, конечно, результат статистической неточности.

Через 25 лет геологи научатся, наконец, давать надежный краткосрочный (менее суток) прогноз землетрясений. Оптимистичный, на мой взгляд, прогноз, и говорит он скорее о нетерпеливом ожидании общества – особенно после трагического азиатского цунами.

Через 25 лет на Землю будут впервые доставлены образцы вещества с других планет Солнечной системы. Этот прогноз, по-моему, излишне пессимистичен – и тоже свидетельствует о степени общественных ожиданий. Лунное вещество на Землю доставлено уже более 30 лет назад. Доставлено на Землю и вещество солнечного ветра. Конечно, возвращение автоматического аппарата с Марса или другой большой планеты – задача гораздо более сложная, но вещество какого-нибудь спутника (Европы, например, или Титана) доставят, скорее всего, лет через 10—15. А может, еще раньше – все зависит от того, сколько денег вложат США (они сейчас лидируют в исследованиях планет с помощью автоматических аппаратов) в программу доставки на Землю вещества другой планеты.

Через 30 лет появится новый вид косметики: генетическая косметика. Внешность взрослого человека можно будет менять не с помощью болезненного хирургического вмешательства, а методами молекулярной и генной инженерии.

Через 30 лет начнется массовое медицинское применение нанороботов и широкое распространение квантовых компьютеров. Это очень важное общественное ожидание. Квантовый компьютер еще не создан, существует лишь общая идея, математическое обоснование и кое-какие физические эксперименты, связанные с квантовыми методами передачи информации. Однако уже сейчас понятно, что создание квантового компьютера – вопрос времени (и участники опроса это время оценили – 30 лет).

Через 35 лет продукты питания станут во всем мире генетически модифицированными – те, кто будет жить в середине века, забудут, что такое натуральная ветчина или натуральное молоко. И ветчина, и молоко, и многое-многое другое, что составляет основу нашего питания, станет не таким, как сейчас – возможно, даже более вкусным, более питательным, да и просто продуктов питания станет больше. Возможно, с помощью генетики удастся даже победить голод на планете. Голодать люди перестанут, но как отразится использование генетически измененных продуктов на последующих поколениях? На этот вопрос нет ответа ни у самих генетиков (хотя они и утверждают, что генетически измененные продукты совершенно безопасны для здоровья), ни, тем более, у футурологов.

Через 40 лет…

…появятся препараты долговременного действия, усиливающие интеллект. Долговременно – это, наверно, на всю жизнь? И каждый желающий сможет стать умным, как Эйнштейн? Нет, как Эйнштейн – вряд ли, гении – товар штучный и вовсе не объяснимый одним лишь мощным интеллектом. Но развивать способности новый препарат, наверно, сможет. Вопрос в том, многим ли людям на планете захочется усилить свой интеллект? Судя по тому, что сейчас происходит, интеллект – не то качество, которое в наши дни (может, в будущем ситуация изменится?) всеми признается необходимым для homo sapiens.

…будет создана постоянная обитаемая научная база на Луне. Обратите внимание: участники опроса стабильно скептически относятся к космической экспансии человечества. Если в оценках достижений биологии они склонны скорее приближать сроки выполнения тех или иных прогнозов, то, когда речь заходит о космонавтике и исследовании космического пространства, сроки получаются излишне большими. О создании на Луне постоянной научной обитаемой базы разговоры идут уже сейчас, и не существует принципиально неразрешимых задач, которые могли бы помешать созданию такой базы уже в ближайшее десятилетие – проблема, как это часто происходит в космонавтике в последнее время, исключительно в финансировании лунных проектов. Но за время, прошедшее после опроса RAND, кардинально изменилось отношение общества к освоению космоса. Сначала – человек, потом – космос. Так считает большинство участников, и это отражается на прогнозируемых сроках.

…будет реализована идея электронной прямой демократии. Иными словами, каждый избиратель сможет проголосовать за «своего» кандидата, не выходя из дома, простым нажатием клавиши на клавиатуре своего компьютера. Вопрос, правда, в том, хорошо ли это – прямая демократия, – и нужно ли вообще воплощать эту идею в жизнь? Ведь тогда у избирателя и ощущение личной ответственности за свой выбор может притупиться, отчего к власти могут прийти вовсе уж экстремистские элементы. Действительно, если сейчас нужно приложить усилие, пойти на избирательный участок, что-то там заполнить или вычеркнуть, в общем, совершить некие физические действия, то при прямой электронной демократии достаточно нажать на кнопочку, не вставая с дивана. Правда, до реализации идеи прямой демократии остается 40 лет, есть еще время передумать…

…хирурги станут заменять любые человеческие органы на такие же, выращенные в лабораторных условиях.

…биологи установят функции подавляющего большинства белков человеческого организма.

…врачи будут осуществлять постоянный контроль над состоянием организма посредством нанодатчиков.

Вот и представьте себе, как хорошо будут жить люди в середине нынешнего века! Рак побежден, голод тоже, внутренние органы (включая сердце) будут заменять, так что и другие болезни окажутся не страшны, внешность можно изменить по своему желанию, как и увеличить интеллект, и весь организм будет постоянно под контролем нанороботов, которые уж точно не позволят ничему «испортиться»! Казалось бы – живи хоть до 120 лет, хоть даже до двухсот! Но вот парадокс – на вопрос «когда продолжительность здоровой жизни увеличится до 120 и более лет?» участники опроса ответили: через полвека. Значит, по их мнению, всех перечисленных достижений биологии и медицины 2050 года окажется недостаточно для долгой жизни, и нужно будет что-то такое, на что потребуются еще десять лет изысканий… Что же это? Посмотрим, что произойдет, по мнению участников, именно в этот срок – через 50 лет.

Через 50 лет…

…войдет в строй первый космический лифт. Идее этой больше 40 лет, предложил ее советский инженер Ю. Н. Арцутанов. Впоследствии замечательный писатель-фантаст Артур Кларк посвятил популяризации этого проекта роман «Фонтаны Рая». Создание космического лифта, в принципе, дело, хотя и сложное, но очень нужное – таким образом на стационарные орбиты (и обратно на Землю) можно будет очень дешево доставлять тысячи тонн груза. Общественное мнение, однако, к осуществлению этих планов совершенно не готово. Хотя начать изыскания по созданию космического лифта можно уже сейчас, все же, по мнению участников опроса, пройдет полвека, прежде чем лифт примет первые грузы.

…будет определена физическая природа темной материи или энергии. Это, на мой взгляд, слишком пессимистическая оценка, особенно если учесть, что среди участников опроса большую часть составляли представители точных и технических наук.

…будет создана Единая теория поля, описывающая все фундаментальные взаимодействия. Эйнштейн надеялся создать такую теорию еще 60—70 лет назад. Не получилось. После Эйнштейна теоретическая физика продвинулась далеко вперед, и некоторые специалисты даже полагают, что единая теория, объединяющая если не все виды полей, то хотя бы электромагнетизм с гравитацией, уже создана. Возможно, за все виды взаимодействий отвечают так называемые «струны» и «браны», придуманные теоретиками. Но если справедлива оценка участников опроса (среди которых, повторяю, много представителей точных наук), то понадобится еще полвека для создания самой совершенной физической теории.

…будет проведен эксперимент, позволяющий выбрать между копенгагенской (вероятностной) и эвереттовской (многомировой) интерпретациями квантовой механики. Здесь тоже остается положиться на «коллективную интуицию» участников – ведь сегодня нет даже идеи такого эксперимента, а сама многомировая интерпретация квантовой механики еще не стала общепризнанной (хотя все к тому идет). В двух словах: речь идет об идее, предложенной американским физиком Хью Эвереттом полвека назад. Если Эверетт прав, то каждое мгновение мироздание раздваивается, расщепляется, разветвляется, возникают все новые и новые миры, столь же сложные, как наш, и причиной тому становится каждый природный процесс, где есть возможность выбора хотя бы из двух возможностей. Согласно копенгагенской трактовке, в природе реально осуществляется только одна возможность, а согласно Эверетту – все возможности, какие существуют. Но вот как это доказать, какой эксперимент для этого необходимо поставить – проблема, до решения которой еще далеко. Полвека – долгий срок, но может, именно столько времени действительно понадобится ученым, чтобы разобраться в сложной, но очень важной проблеме?

…будут обнаружены астрофизическими методами признаки жизни в других планетных системах. А здесь, пожалуй, 50 лет кажутся слишком большим сроком. Всего несколько лет назад астрофизики не знали ни одной планеты за пределами Солнечной системы. Сегодня их известно больше ста, причем некоторые всего в несколько раз массивнее Юпитера, и уже удалось определить, что на одной из таких планет существует атмосфера. При таких темпах увеличения чувствительности приемной аппаратуры наверняка уже лет через десять, а то и раньше, удастся не только обнаружить землеподобные планеты, но и определить признаки жизни, если, конечно, жизнь на других планетах вообще существует. Однако участники опроса скептически определили срок – полвека.

…человек с помощью новейших аппаратов достигнет глубин более 100 км. Сегодня самая глубокая скважина пробурена до глубины всего 13 км. За последние полвека максимальная глубина бурения не очень-то увеличилась. В таком случае, может, и 50 лет окажется мало для того, чтобы пробурить сто километров?

…будут внедрены ядерные или другие эффективные двигатели для космических аппаратов. Химические ракетные двигатели уже изживают себя – с их помощью к дальним планетам и, тем более, к звездам более или менее массивный корабль не отправить. Конструкторы уже лет тридцать работают над проектами альтернативных ракетных двигателей – атомных, ионных, парусных… Пока успехи невелики. Но пятьдесят лет – не много ли? Участники опроса, как уже говорилось, слишком скептически относятся к космическим проектам…

…будут созданы самосовершенствующиеся производственные линии. Все-таки хорошая жизнь наступит на Земле через 50 лет! Если, конечно, не произойдет глобальной экологической катастрофы, если не разразится война, если… Но если никакие «если» не помешают, то жизнь на нашей планете действительно станет прекрасной – люди будут жить до 120 лет и больше, еды достаточно, болезни побеждены, и вот еще: создание самосовершенствующихся производственных линий вообще избавит человека от необходимости трудиться на заводах и фабриках. И что же произойдет? Массовая безработица? На этот вопрос нет ответа, этот вопрос участникам не задавали…

…генетики научатся восстанавливать вымерших животных с помощью методов генной инженерии. Клетки вымерших животных, содержащие генетическую информацию, уже обнаружены учеными и исследуются в лабораториях. Не исключено, что живого мамонта, а может, даже динозавра мы увидим все-таки раньше, чем через полвека. А через полвека – наверняка.

…будет построена машина, думающая как человек. Вопрос: а нужна ли такая машина – участникам не задавали. Может, они бы ответили «нет». Но если такая машина все-таки кому-то нужна, то полвека для ее создания – срок вполне реалистический, если принять во внимание темпы развития кибернетики в наши дни.

…будут обнаружены физические/биохимические процессы, отвечающие за функционирование сознания. Некоторые ученые, впрочем, считают, что сознание и мышление вообще не связаны с биохимическими процессами в мозге, так что, если такие процессы все-таки будут обнаружены (через полвека или раньше), это будет очень важной вехой в познании.

…медики научатся регенерировать поврежденные части органов тела у человека. И вот тогда-то человек действительно сможет жить столько, сколько ему самому захочется!

…человека начнут клонировать в репродуктивных целях, как сейчас клонируют овец и других животных. Если верить некоторым энтузиастам (которые, скорее всего, просто шарлатаны, как представители известной компании «Клонайд»), то уже сейчас можно клонировать людей в репродуктивных целях. Но уж через полвека это наверняка будет возможно. Вопрос только – зачем?..

* * *

Что будет более чем через полвека? Эксперты корпорации RAND затруднялись называть конкретные сроки, если сроки эти превышали 50—60 лет. В своих ответах они в таких случаях чаще говорили «позднее, чем через полвека» или «никогда». В нашем опросе тоже часто встречались ответы «никогда», но при усреднении эти пессимистические оценки никогда не становились основными и не определяли средний срок ожидания. Поэтому, в отличие от опроса RAND, у нас встречаются и сроки, большие, чем полвека. Это действительно совсем уж далекая перспектива, и трудно оценить, насколько правы участники опроса в своих оценках. Поэтому я приведу эти оценки без комментариев. Просто посмотрите, что, по мнению наших «экспертов», ждет человечество во второй половине ХХI века.

Итак, через 60—90 лет…

Через 60 лет люди научатся предотвращать образование катастрофических ураганов и тайфунов.

Через 60 лет биологи сумеют погружать людей в искусственный длительный анабиоз.

Через 70 лет появится общедоступный городской воздушный транспорт.

Через 80 лет люди смогут управлять движением астероидов и комет.

Через 90 лет начнется регулярное экономически целесообразное управление погодой.

А вот каким будет человечество в начале ХХII века. Через 100 лет, по мнению участников опроса…

…на орбите спутника Земли будут построены города с населением более тысячи человек.

…будут взяты под контроль колебания глобального климатического режима на Земле.

…будет обнаружена астроинженерная деятельность других цивилизаций.

…появятся принципиально новые способы передвижения в космосе.

…будет создана искусственная жизнь.

И уж совсем в отдаленном будущем, через 200 лет, как полагают участники опроса, начнутся работы по терраформированию планет. Иными словами, человечество начнет перестраивать планеты по своему желанию, делать их похожими на Землю. Начнут наши потомки, скорее всего, с Марса, потом преобразуют Венеру, спутники больших планет… В общем, человечество займется той самой астроинженерной деятельностью, следы которой в космосе будут обнаружены, если верить участникам опроса, через сто лет…

***

Я рассказал далеко не обо всех результатах, полученных в ходе футурологического опроса. Конкретные даты прогнозов – главный результат, но далеко не единственный. Участники ответили еще на два десятка вопросов, связанных не со сроками, а с принципиальной возможностью того или иного научного или технического достижения. Многие ответы отражают сложившиеся в современном общественном сознании представления о том, какие науки приоритетны в своем развитии, какие направления техники следует развивать в первую очередь, какие конкретные достижения науки и техники осуществятся раньше, а какие – позже. В большей части этот вывод относится к российскому современному обществу, поскольку именно россияне составили основную часть участников опроса, причем часть активную, ту, которая на нынешнем этапе призвана формировать общественное мнение и научно-технические приоритеты. Насколько это так и так ли это вообще – задача для специального исследования, которое, несомненно, будет проведено.

И УСЛЫШАЛ ГОЛОС…

Лида плачет. И хотя она с улыбкой протягивает мне то чашечку кофе, то поджаренные тосты, но я все равно вижу, что она плачет. Она не может понять, что со мной, – я знаю, что стал совершенно другим после возвращения. И ничего не могу объяснить. Ничего.

Я молча допиваю кофе и выхожу на балкон. Наша квартира на последнем этаже, а дом – тридцатиэтажка – самый высокий в городе, и я вижу, как на территории Института бегают по грузовому двору роботы-наладчики. В машинном корпусе ритмично вспыхивают лампы отсчета – кто-то сейчас стартует в прошлое. Дальше пустырь, там только начали рыть фундамент под новый корпус для палеонтологов. На окраине города, за пустырем, у подъезда Дома прессы полощутся на ветру разноцветные флаги, и выше всех – флаг ООН. Толпу у входа я не могу разглядеть, но знаю, что она уже собралась, и знаю зачем. Я не пойду туда, я никуда не пойду, буду стоять на балконе и ждать, когда Лида соберет посуду и уйдет к своим биологам. И тогда… Что? Я еще не знаю, но что-то придется делать.

У меня всегда была слабая воля. В детстве я слушался всех и подпадал под любое влияние. «Валя очень послушный мальчик», – говорила мать с гордостью. Не знаю, чем тут можно было гордиться. Отец учил меня не подчиняться обстоятельствам. Я плохо его помню – он был моряком, ходил в кругосветки и наверняка в детстве не слыл таким пай-мальчиком, как я. Учился я отлично, потому что подпал под влияние классного наставника.

Когда после школы я подался в Институт хронографии, никто не понял моего поступка. А я всего лишь находился под сильнейшим влиянием личности Рагозина, о чем никто не догадывался, и потому мой поступок был признан первым проявлением самостоятельности.

С Рагозиным я познакомился только на втором курсе, до этого лишь читал запоем его книги и статьи. Они-то и поразили меня и заставили сделать то, чего я и сам от себя не ожидал. Рагозин, не подозревая того, воспитал во мне мужчину. Вряд ли он предвидел такой педагогический эффект от своих сугубо научных и совершенно лишенных внешней занимательности публикаций.

Рагозин! Маленький, щуплый, морщившийся от болей, он уже тогда был тяжело и безнадежно болен, – создатель хронодинамики – подавлял одним своим взглядом. Ему бы родится в Индии, заклинать змей и гипнотизировать толпу на площадях. Основы хронографии мы знали, как нам казалось, не хуже его самого, потому что сдавали каждый раздел не меньше десятка раз. Только абсолютно полное понимание – и тогда пятерка. В противном случае только двойка. По-моему, Рагозин и жил так, деля весь мир на две категории, два цвета. Хорошее и плохое, белое и черное. Хронодинамика и все остальное. Он был мечтателем, романтиком. Его выступления перед нами, шалевшими от восторга, невозможно описать. Это надо было видеть и прочувствовать. И надо было видеть и прочувствовать то время, время моей юности.

Первые машины времени были громоздкими, как домны, лишь две страны – СССР и США – владели ими, слишком велики оказались затраты. После каждого заброса на страницах газет появлялись фотографии и подробные отчеты. Библиотека Ивана Грозного. Петр Первый на военном совете. Линкольн и борьба за освобождение. Хронографы стали, по существу, огромными проекционными, где в натуре оживала история.

Путешествия во времени сродни первым полетам в космос, только значительно более понятны для всех и потому более популярны. Но никто никогда не выбирался из машин времени в «физический мир». Никто еще не примял в прошлом ни одной травинки, не обменялся с предками ни единым словом.

Как-то мальчишки спорили на улице. Я проходил мимо и услышал. Один уверял, что изменить прошлое можно, но есть конвенция, запрещающая делать это. Другой был убежден, что влиять на прошлое невозможно в принципе. Я подумал о том, как быстро формирует время новые взгляды. Между тем конвенцию ООН о запрещении навеки какого бы то ни было влияния на Прошлое принимали уже после смерти Рагозина. Незадолго до смерти учитель заложил первый камень в здание Института времени – того, что стоит в центре города, в котором сейчас размещаются только службы управления. А ведь двадцать лет назад там находились инженеры, разработчики, технологи и мы – операторы.

Машины времени и сегодня очень дороги – дороже самого современного космического корабля. Даже размеры удалось уменьшить лишь незначительно. Забираясь в кабину управления, я всегда ощущал себя винтиком, выпавшим из какой-то несущественной детали. Я был обвешан датчиками, окружен экранами, привязан к креслу, о том, чтобы выйти в физическое прошлое, и речи не было. Но видеть, слышать все происходившее сто, тысячу лет назад – это ни с чем не сравнимо. Ни с каким полетом в космос. Ни с чем.

Я думал, что со смертью учителя все кончится. Если не хронография, то моя в ней жизнь. Но Рагозин научил не только меня. Были у него ученики и поталантливее. Работа продолжалась.

А потом появилась Лида. Нет, сначала в городе открыли Институт биологии, очередной придаток Института времени. Еще раньше были созданы Физический институт. Институт химии и даже Институт истории литературы. Город рос. Институт времени забирал все: людей, коллективы, целые науки. Биология не была исключением.

Нельзя сказать, что биологи или химики исследовали только то, что мы, операторы, привозили на лентах и голограммах из прошлого. Своих идей, не связанных впрямую с хронографией, у них было достаточно.

Впрочем, когда мы познакомились, я вообще не знал, чем занимается Лида и зачем вообще в городе Институт биологии. Я опять плыл по течению, и опять меня влекло, и имя этому было – любовь. И имя было – Лида.

Когда мы поженились, городской совет дал нам квартиру на самом верхнем этаже нового дома, и мы часто стояли на балконе, как стою сейчас я, и смотрели на город. В центре возвышалась огромная и совершенно, казалось, неуместная башня – машина времени. Старую разобрали, а две новые машины, хотя и подпирают крышу операторного зала, но все же не столь динозавроподобны и не видны отсюда. И не видно отсюда того дня, когда Лида сообщила, что биологам удалось синтезировать протобионты. Начисто выпал из памяти этот день. Шесть лет – не такой уж большой срок, чтобы забыть. Помню, что мы отослали тогда Игорька к родителям Лиды, в Крым, на летний отдых. Я обрабатывал результаты своего последнего заброса к скифам и был увлечен этим занятием. Может, потому и забыл остальное. Ничего больше не помню. Ничего.

Протобионты. Микроорганизмы – прародители жизни. Мало ли всяких микроорганизмов синтезировали биологи за десятки лет? Так мне казалось вначале. Значение синтеза протобионтов я понял только через три года, когда Манухин совершил самое глубокое в истории хронографии погружение. Я был на старте, дежурил у пультов, встречал Манухина неделю спустя – все как на ладони, каждый шаг. Манухин уходил в прошлое на четыре с половиной миллиарда лет – в то время, когда зародилась жизнь на Земле. Его заброс съел энергетические запасы Института на два года вперед. Однако вместо ожидаемых лент с записями зарождения белковых организмов Манухин привез нечто, ужаснувшее всех, кто хоть что-то понимал в молекулярной генетике и биологии низших форм жизни. Я-то сначала не понял ничего. Я судил только по реакции руководителей эксперимента. На страницы прессы шли для публики радостно-взволнованные рассказы о том, как Манухин попал в объятия друзей, а у нас уже знали: Манухин привез данные о том, что на Земле не было и не могло зародиться жизни.

У природы множество законов. Скорость света постоянно – и из-за этого мы не летаем к звездам. Энергия сохраняется – и мы вынуждены искать новые ее источники, вместо того, чтобы конструировать вечные двигатели. Есть и в биологии фундаментальный закон – закон концентрации. Лишь в сильно концентрированной среде может путем случайных флуктуаций самопроизвольно зародиться жизнь.

На Земле, которую видел Манухин, где, казалось, вулкан переходил в вулкан, где все грохотало, а океаны в вечных бурях разбивались о крутые берега, на этой Земле закон концентрации не выполнялся. И значит, никакие электрические или магнитные поля не могли родить того, что родиться не могло. Жизнь. Микроорганизмы, одноклеточные, простейшие. Даже это. Ничего.

Помню, я иронизировал. До меня еще не доходило, насколько это серьезно. Я еще не догадывался о том, что мне предстоит. Четыре с половиной миллиарда лет назад жизни не было, но ведь миллиард лет спустя она уже была. В океанах и даже в лужах. Плетнев был в Архее полтора года назад, привез отличный материал. Где-то биологи ошиблись. Ну и прекрасно. Работа для ума – пусть разбираются.

Они и разобрались. Манухинский заброс проанализировали, и все биологи мира объявили в голос – эксперимент чист. Жизнь на Земле зародиться не могла.

Казалось бы, самый простой выход из положения и для нас, хронографистов, самый логичный – проехаться по интервалу в миллиард лет и поглядеть, что случилось. Так, собственно, и предлагали несведущие, плохо разбираясь в сути того, о чем идет речь. Репортеры, обозреватели, даже некоторые политики – все, кто формирует общественное мнение.

Миллиард лет! Заброс Манухина был энергетически эквивалентен восьмистам стартам в мезозой. Этот заброс отнял у нас возможность двадцать семь тысяч раз побывать в Древней Руси. В общем, если начинать исследовать таинственный участок, нужно бросить все, переключить мировую хронографию на эту проблему, построить еще сотни машин и для этого отобрать средства у многих отраслей хозяйства. Это было невозможно, подобный взор и обсуждать не стоило. Его и не обсуждали – во всяком случае, в кругу специалистов.

В один из воскресных дней мы с Лидой и Игорьком поехали на озеро. Оно было очень ухоженным, хотя и не искусственным. Рыбу, наверное, можно было ловить руками. Игорек охотился на бабочек без сачка, он, по-моему, уговаривал их сложить крылья и сесть на плечо. Почему я это вспоминаю? Был обычный день на планете Земля: озеро, деревья, трава, бабочки и мы втроем. Был. А мог бы не быть. Если верить биологам – просто не мог быть. Не могло, не должно было быть ни полянки у озера, ни нас с Лидой, ни Игорька. Ничего.

У Дома прессы – я это прекрасно вижу с балкона – начинают приземляться вертолеты с голубыми полосами на бортах. Это машины ООН, они всегда являются последними. Значит, минут через десять начнут звонить сюда, искать героя всех времен Валентина Мелентьева.

Когда началось брожение умов, мне пришлось перечитать труды Рагозина. Виртуальные мировые линии мы проходили под занавес – это был самый абстрактный и явно ненужный для нас, хронографистов-операторов, раздел спецкурса. Все в городе только и говорили о мировых линиях. Нашлось, оказывается, единственное объяснение парадоксу Манухина – то, что вся история планеты Земля, начиная с древнейших времен, была и сейчас остается чисто виртуальной мировой линией, которая может оборваться в любое мгновение. И главное, от нас тут ничего не зависит. Ничего.

Виртуальные линии. События, не имевшие причин, а потому не имеющие и следствий в общем развитии Вселенной. Не мудрствуя, можно сказать так: если случается в истории событие совершенно беспричинное, то история может обойтись и без него, событие не будет иметь никаких последствий, его мировая линия оборвется, и произойти это может или сразу после события, или много времени спустя, но произойдет обязательно, и мир будет продолжать развиваться так, будто странного события не было вовсе.

Человечество возникло и развивалось на виртуальной мировой линии – для меня это был бред. И явным бредом казалось утверждение наших теоретиков о том, что мировая линия, на которой существует человечество, неминуемо оборвется, и тогда Земля мгновенно станет такой, какой была четыре с половиной миллиарда лет назад, и будет развиваться в соответствии с логикой природы, и никакого человечества, которое эту логику нарушило, не будет.

У меня была другая идея, и я делился ею со всеми, кто желал слушать. Почему бы не обратиться за объяснением парадокса к инопланетянам? Прилетели четыре миллиарда лет назад на Землю представители иной цивилизации, увидели, что Земля пуста, заселили ее неконцентрированные океаны протобионтами. А дальше все пошло своим ходом – без парадоксов. И лучше уж затянуть пояса, построить еще сотни машин и найти в прошлом пришельцев, чем жить в постоянном страхе перед полным и неожиданным исчезновением, которого может и не быть никогда.

Я даже на ученом совете выступил с этой идеей. Впервые в жизни. Без толку. Точнее, толк был, но совсем не тот, на который я рассчитывал. Я хотел, чтобы обратили внимание на меня самого. И когда решался вопрос о кандидате для заброса, вспомнили о настырном операторе.

Потом я обо всем этом забыл. Потом – долгие недели – был только Игорек. Его закушенные губы, молящий взгляд. Ужасно. Если верить врачам, страшных болезней нет вообще. Игорек не отличался от других детей. Пока шла операция, я мерил шагами больничный коридор и прокручивал в памяти одну и ту же ленту – берег озера и как мы бегали, играя в пятнашки. Игорек почти не задыхался. И вдруг – декомпенсация. Синие губы, испуганные глаза, шепот «мамочка, я не умру?». Это было уже потом, но все перепуталось, и мне казалось, что этот шепот как-то связан с нашей прогулкой.

Мы повезли Игорька в Ленинград, нужна была срочная операция. Я забыл про Киевскую Русь, которой тогда занимался. Я помнил бы о ней, если бы на Руси жили колдуны, умеющие заговаривать пороки сердца. Тогда я невидимо стоял бы рядом, и слушал, и смотрел, и учился, и сам стал бы колдуном, чтобы не видеть этих больничных стен и коридора, и немолодого хирурга, который вышел из-за белой двери и только устало кивнул нам с Лидой, и ушел, а потом вышла медсестра и сказала, что все в порядке, клапан вшит безупречно и Игорек проживет двести лет. Напряжение вдруг исчезло, и я подумал: проживет и двести, и тысячу и будет жить всегда, потому что дети бессмертны, если только… Если не оборвется эта слепая мировая линия человечества, которая, если верить уравнениям Рагозина, нигде не начиналась и никуда не вела.

Игорек поправлялся, и я вернулся к работе, зная уже о том решении, которое было принято. Я потом расспрашивал, хотел допытаться, кому первому пришла в голову идея? Не узнал. Наверно, она носилась в воздухе и вспыхнула, будто костер, подожженный сразу со многих сторон.

Человечество должно жить. Жить спокойно, не думая о том, что завтра все может кончиться. И значит, для блага людей нужно на один-единственный раз снять запрет. Нужно завезти в Верхний Архей протобионты, встать на берегу океана и зашвырнуть капсулу в воду. Только и всего. Парадокс исчезнет, и жизнь зародится, и не будет никаких виртуальных линий и пришельцев, потому что люди все сделают сами. Вот так.

Всемирная конвенция запрещала вмешательство в прошлое, изменить положение могла лишь другая конвенция, потому что контроль был налажен строго, и без санкции правительства девяноста трех стран нельзя было сделать ничего.

От нас на совещании в Генуе был Мережницкий – наш бессменный директор. Академик и прочее. Потом, незадолго до старта, я спросил его – что он чувствовал, когда голосовал за временное снятие запрета. «Не временное, а однократное», – поправил он. Оказывается, он думал, какое количество протобионтов нужно будет загрузить в бункеры. Деловой человек. Будто ему уже приходилось участвовать в эксперименте по созданию человечества.

Я слышу, как Лида подходит к балконной двери, ждет, что я обернусь, – хочет подбодрить меня перед встречей с журналистами. Я не оборачиваюсь, мне предстоит другая встреча, и не могу я никого видеть. Лида тихо уходит. Обиделась. Пусть. Я должен побыть наедине с собой. Как тогда.

Да, выбрали меня. Единогласно. Мережницкий предложил и доказал. До старта оставался год, и работа была адская – по шестнадцать часов в сутки. Год. Могли бы назначить старт и через пять лет, чтобы без горячки. Но люди изнервничались, ожидая конца света, и больше ждать не могли.

В день старта город опустел. Риск был непредсказуем, ведь никто никогда не выходил в физическое прошлое. Население эвакуировали, остались только контрольные группы на ЦПУ и энергостанции. Лиду с Игорем я еще вчера вечером отвез в пансионат – лес, тишина, чистый воздух.

Я был спокоен. Никаких предчувствий. Я знал, что буду делать на берегу Архейского океана, сотни раз повторял свои действия на тренировках, стал почти автоматом, уникальным специалистом по сбросу шестнадцати тонн протобионтов в безжизненные воды. Это было двойное количество – по расчетам, восьми тонн хватило бы для того, чтобы процесс размножения и развития пошел самопроизвольно. Перестраховка. Если создаешь жизнь на собственной планете, перестраховка необходима.

Нет, я все же нервничал. Я это понял потом, когда экраны показали мне выпукло – мощная скала нависла над узким заливчиком, вся черная, угловатая, мрачная, хотя солнце стоит почти в зените, и мне даже кажется, что пот течет по спине от жары, а океан – он такой же, как сейчас, синий-синий с чернотой у горизонта. Должно быть, прошла минута, прежде чем я перевел взгляд с экранов на приборы – нужно было поступить как раз наоборот. По приборам все было в порядке. По ощущениям тоже.

Океан грохотал. И вдруг – взрыв. Вдалеке грядой, один выше другого, будто великаны в походном строю, стояли вулканы. Все они курились, горизонт был затянут серой пеленой, и полупрозрачный этот занавес надвигался на берег. Один из вулканов – самый близкий – вскрикнул сдавленно и выбросил столб огня: казалось, что одна из голов Змея Горыныча проснулась и обозлилась на весь мир, прервавший ее сон.

Я отлепил датчики, отвязал ремни, поднялся и встал в кабине во весь рост.

Я вышел в физическое прошлое.

Стало душно. И пот действительно заструился по спине. Я вздохнул; хотя на лице у меня была кислородная маска, мне почудилось, что и воздух, которым я дышу, из этой неживой, еще дымной атмосферы. Кислорода в ней не было. Но он появится, потому что здесь я. И появится жизнь, и будут деревья, и пшеничные поля, и дельфины будут резвиться в синей воде, и дети будут играть на площадках, посыпанных тонким пляжным песком, и будет все, что будет, – жизнь на планете Земля.

Я сбежал по пандусу на берег, впервые увидел машину времени со стороны – не облепленную вспомогательными службами, без комплекса ЦПУ, только огромный конус, похожий на вулкан и сверкающий на солнце. Машина была прекрасна. Мир был прекрасен. Я опустился на колени и собрал в пригоршню песок – шершавый, с осколками камней. Я просеял его сквозь пальцы, набрал еще и заполнил один из карманов на поясе.

Потом я заполнил остальные карманы и все контейнеры – около сотни, на каждом из которых сделал соответствующую надпись. Песок в метре от берега. Песок в пяти метрах. Песок с глубины три сантиметра. Пять сантиметров. Грубый песок. Галька. Базальт. И так далее. Я работал. Три часа – столько мне было отпущено программой на сбор материала. Я был сосредоточен, но уже к концу первого часа начала болеть голова. Покалывало в висках. Со временем боль усилилась, голову будто обручем стянуло. Нервы, думал я. Перетащив контейнеры в кабину, я вернулся на берег океана – в последний раз.

Надо мной звонко щелкнуло, и на высоте шести метров из корпуса машины появилась и начала вытягиваться в сторону берега длинная телескопическая «рука». Обратный отсчет уже шел – до начала сбора осталось двадцать семь минут.

Начало смеркаться. С гор шла туча, черная, как глубокий космос. Перед ней вертелись серые облачка, они сливались и разлетались в стороны. Там, на высоте, дул порывами ветер, гнал к океану гарь, и пепел, и дождь – я видел, как между берегом и грядой, километрах в трех от меня, будто занавес упал, соединив тучу с землей, и что-то глухо зашумело. Ливень.

Сбрасывающее устройство было подготовлено, оно нависло над прибоем так, что брызги долетали до ковша на конце трубы. Дохнуло ветром – будто от печи. Порыв возник и исчез. Это было предупреждение. Сейчас, вероятно, пойдет шквал. Пора возвращаться в кабину.

И тогда я услышал голос.

– Кто ты?

Я молчал. Не отвечать же самому себе. Кто я? Человек. Обыкновенный человек, делающий самое необычное в истории дело. Начинающий историю. Бог. Через миллиарды лет люди создадут бога по своему образу и подобию.

– Человек? Ты прилетел со звезд?

Это не я спрашивал! Не было в моих мыслях такого вопроса. И быть не могло.

Я резко повернулся. Камни. Пепел. Тучи все ближе.

– Ты прилетел со звезд?

Я не думал о том, реально ли это. Меня спросили – я ответил.

– Нет. Я – из будущего.

– Из будущего этой планеты? – уточнил голос.

– Этой, – сказал я. Смятение во мне где-то глубоко, я не давал ему выхода. Все же я был профессионалом. Я был тренирован на неожиданности любого рода.

– Белковая жизнь?

– Да, – сказал я, оглядывая камни, скалы на берегу, горы на горизонте. Пусто.

– Кто говорит?

– Разум планеты.

– Какой планеты? – вопрос вырвался непроизвольно.

– Этой. Мысленно ты называешь ее Землей. Постарайся думать четче, с трудом понимаю.

Я споткнулся о камень и едва не упал.

– Осторожно, – сказал голос. И неожиданно я успокоился. Почему-то эта забота о моей персоне напомнила, что нужно задавать вопросы, а не только отвечать.

– С кем я говорю? Где вы? Кто? Какой разум планеты? На Земле нет жизни…

– На Земле есть жизнь. Вот уже около… миллиарда лет. Трудно читать в твоих мыслях. Будь спокоен, иначе невозможен диалог.

– Я спокоен, – сказал я.

– Значит, – голос помедлил, – в будущем здесь появится белковая жизнь. И разум.

– Да, – сказал я. Вернее, подумал, но даже мысленно услышал, как это гордо звучит.

– Я знаю, что такое белковая жизнь, – голос делал свои выводы. – За миллиард лет она появлялась не раз и быстро погибала. Развитие такой жизни невозможно.

– Невозможно, – согласился я. – Потому я здесь.

– Помолчи, – сказал голос. – Думай. О себе, о своем времени, о разуме.

Я не успел подумать. Желание понять, что в конце концов происходит, стало сильнее, чем любая связная мысль.

– Хорошо, – сказал голос, – сначала скажу я. Я вокруг тебя. Я – разум Земли. Газовая оболочка, да еще примеси, все то, что ты мысленно назвал серой пеленой… Все это я, мое тело, мой мозг, мой разум. Если бы атмосфера Земли имела другой состав, я бы не появился. Органических соединений во мне нет. И все же я разумен. Я чувствую твое удивление. Ты многого не знаешь. Я знаю больше. О мире. О себе. О планете. И умею многое. Эти вулканы – я пробудил их, чтобы мое тело получило необходимые для жизни соединения. Океаны – я управляю их очертаниями, чтобы регулировать климат. Конечно, это длительный процесс, но я не тороплюсь. Ветры, дожди, снег – только когда я захочу. Все целесообразно на этой планете, все продуманно – и горную гряду, так поразившую тебя, воздвиг здесь я. Тебе знакомо понятие красоты. Так вот, этот мир красив… Но мне известен и космос. То, что ты называешь иными мирами. Я думал, что ты оттуда. Появление белковой жизни на Земле убьет меня.

– Почему? – спросил я.

– Ты прекрасно понимаешь, почему, – сказал голос, помедлив.

Способно ли было это… существо… испытывать страх? Было ли у него чувство самосохранения? Может, и нет, ведь прожив миллиард лет, оно могло не думать о смерти.

Я смотрел вверх – ковш разбрасывателя уже находился в исходной позиции. Через одиннадцать минут в пучину уйдут контейнеры, и начнутся процессы, которые приведут к зарождению микроорганизмов, потом одноклеточных, рыб, животных и нас – людей. Для него это будет концом. Потому что воздух – его тело – начнет стремительно обогащаться кислородом, который погубит его.

Он погибнет, чтобы жили мы.

– Нет – это я убью его, чтобы мы жили.

А как иначе?

– Да, все так, – сказал он.

– Сделай что-нибудь, – попросил я. Я хотел видеть не его – как увидеть воздух? – но хотя бы следы его работы. Хотел убедиться, что не сошел с ума.

Он понял меня.

– Смотри. Туча, которая движется к океану, повернет к берегу.

Это произошло быстро. Туча вздыбилась, вспучилась, края ее поползли вверх, загнулись вихрями, и молнии зигзагами заколотили по камням. Я видел, как в песке возникают черные воронки – такая была у молний Могучая сила. И туча свернула. Понеслась в направлении берега, а между мной и вулканами во мгле появились просветы, и солнце будто очистилось, умылось не выпавшей на землю влагой и засияло, и опять был день. И до начала сброса осталось восемь минут.

Я еще мог остановить сброс, это было сложно, но я мог успеть. Пусть живет он – голос, разумная атмосфера Земли. Странный и древний разум. Ведь это его планета, его дом. Почему люди должны начинать жизнь с убийства? Может, поэтому были в нашем мире ужасы войн, умирающие от голода дети, чума, косившая целые народы? Может, и Чингисхан, и Гитлер были нам как проклятие за то, что я стою здесь неподвижно и тем убиваю? Почему я должен решать сразу за весь мир? За два разумных мира? Почему я должен выбирать?

Мне показалось, что я схожу с ума. Стать убийцей. Совершить грех. Первый в истории рода людского. Все начнется с меня – страдания и муки человечества.

– И счастье его тоже, – сказал голос. – Нет высшей силы, которая соединила бы нити наших жизней и мстила бы вам за мою гибель отныне и во веки веков. Возьми себя в руки. Есть два разума – я и вы. И одна среда обитания – Земля. И нужно решать.

Почему я медлю – выбор так ясен. Люди со всеми их пороками – это люди, это Игорек, это Лида, это Рагозин с его идеями и это я сам.

Две минуты до сброса.

Сейчас я был – все люди. И мог сколько угодно твердить, что не готов принимать таких решений, что это жестоко… Но я должен был решать.

Я не говорил ничего, но знал, что решил. Я хотел сказать ему, что он создал прекрасный мир и что в этом изумительном мире есть… будет мальчик, которому нельзя не жить. И женщина, без которой этот мальчик жить не сможет. И ради них… И других тоже…

Ковш раскрылся, и контейнеры полетели в пучину океана, сверкая на солнце оранжевыми гранями. Они погружались, и оболочка сразу начала растворяться, и триллионы активных микроорганизмов устремились в темноту воды, и этот миг отделил в истории Земли пустоту от жизни. Одну жизнь – от другой.

Но я все равно слышал голос. Я слышу его все время. И сейчас тоже. Я прислушивался к нему, когда удивленные Мережницкий с Манухиным расспрашивали меня о причине преждевременного возвращения. Я слышал его, когда равнодушно докладывал о выполнении задания. Я слышал его, когда молчал о том, что он был. Приборы ничего не показали, как не показали ничего при забросе Манухина.

Голос приказывал мне молчать. Он и я – мы оба не хотели, чтобы люди знали о том, как они начали жить. Люди не виноваты.

Я слышу голос, стоя на балконе. Он говорит со мной о вечности Вселенной, об иерархии разумов. Он говорит постоянно – даже во сне я слышу его. Я больше не могу молчать. Голос рвется из меня, и я понимаю, что скоро у меня не хватит сил, и я начну говорить. Я не должен говорить. Пусть люди живут спокойно. Раз уж живут.

Здесь высоко.

1987

ДВОЕ

Я хотел рассказать о любви. А получилось…

Не знаю. О любви тоже, конечно. Тетя Женя очень любила Николая Генриховича, они прожили вместе тридцать лет, невозможно прожить так долго с человеком, которого не любишь.

А получилось все равно не о любви. То есть, о любви тоже, но, в основном, совсем на другую тему. Что я хочу сказать с самого начала… Да. Когда мне в последний раз довелось видеть их вместе, и почему я говорю, что это – любовь. Полгода назад, в день рождения Николая Генриховича. Я приехал с подарком – конечно, с книгой, книга ведь лучший подарок, а для Н.Г. так единственно возможный, других он не признавал, но и к книгам относился специфически: за всю жизнь не прочитал ни одного романа, так говорила тетя Женя, и я ей верил. Дома у них были художественные книги – классика, в основном, кое-что из современных авторов, но это читала тетя Женя, а в шкафу Николая Генриховича стояли книги только по специальности и вообще по всяким наукам, да еще энциклопедии, Большая Советская не поместилась, и толстые тома лежали горой на полу. Мне всякий раз казалось, что гора вот-вот завалится и непременно отдавит ноги тому, кто неосторожно сядет за стол рядом с книжным шкафом.

Так я о чем… Книга, да. За две недели до дня рождения я выяснил (у тети Жени, естественно), что Николай Генрихович хотел бы иметь только что вышедшую «Многоликую Вселенную» Линде. В магазины, мол, она поступила, но ты же знаешь, Юра, Коля по магазинам не ходит…

Линде я взял в «Библиоглобусе», хотя, как потом выяснилось, в «Доме книги» он обошелся бы мне на десять рублей дешевле. Ну да не в этом дело. Из гостей были только мы с Лизой и двое странных типов, коллеги Николая Генриховича из Астрономического института, говорили они весь вечер только о космологических флуктуациях и так увлеклись, что к бокалам не притронулись. Мы с Лизой и тетей Женей тихо выпили за здоровье – по очереди всех и каждого. Да, я о любви. Если бы вы видели, как тетя Женя смотрела на мужа, и как он гладил ее руку, когда она меняла перед ним тарелки, и как он неожиданно притянул ее к себе, прижался головой к животу и сказал: «Женечка»… У вас бы тоже не осталось сомнений. И вообще, как бы они выдержали друг друга столько времени, если не любовь? Характер у Николая Генриховича не сахар, а у тети Жени… Лучше промолчу.

В тот вечер мы с Лизой ушли около полуночи, нужно было успеть на последний автобус до Кунцева, и один из коллег Николая Генриховича вышел с нами, второй остался доругиваться – похоже, он не собирался уходить, пока не докажет имениннику, что «флуктуации микроволнового фона не превышают…» Дальше я не запомнил, а относительно фона помню точно, потому что фразу эту все трое повторили за вечер раз триста, не меньше.

– Славный человек Коля, – сказал по дороге коллега (кажется, его звали Григорием Кирилловичем), – только упертый. В правильную сторону, с одной стороны, но с другой – чужое мнение тоже нужно принимать во внимание.

С этим я не мог не согласиться – чужие мнения Николай Генрихович всегда внимательно выслушивал, но никогда во внимание не принимал. «Коля, – как-то при мне сказала тетя Женя, – надо освободить тот угол, торшер там бы хорошо смотрелся, и свет был бы как раз над диваном, удобно читать». «Ага, да», – согласился Н.Г. и переставил торшер к столу, где от него не было никакой пользы. Правда, тетя Женя полчаса спустя сделала все, как хотела, Н.Г. проследил за ней взглядом, хмыкнул и ничего не сказал.

Может, если бы Николай Генрихович признавал другие мнения, а не только собственное, он был бы сейчас жив…

Моя проблема в том, что разбираться в случившемся я могу только до какого-то предела – с одной стороны, физматшкола, что ни говори, дала мне хорошее среднее образование, но, с другой стороны, армия, а потом работа сделали все, чтобы это образование из меня выбить… или нет, «выбить» все-таки не то слово, можно подумать, что знания из меня действительно выбивали кулаками (если и выбивали, то вовсе не знания). Надо бы использовать другое слово, но… Ладно, не это главное. И так понятно.

Я хочу сказать, что в тот вечер мне было интересно слушать их дискуссию, пока они говорили о неравномерном расширении Вселенной и о том, как через миллион лет после Большого взрыва начали возникать скопления галактик, а потом, когда посыпались числа, все в моей голове запуталось, и я предпочел поговорить с Лизой и тетей Женей о достоинствах рулета со сливами.

Книгу, кстати, Николай Генрихович, приняв из моих рук, быстро пролистал, сказал «Слишком легковесно, так я и знал» и положил на самый верх книжной стопки у дивана. Я заметил: там была еще «Краткая история науки» Азимова, которую я как-то взялся читать, но бросил – не потому, что было неинтересно, как раз наоборот, очень занимательно, просто времени у меня не хватает читать толстые книги.

* * *

Наверно, я опять не о том. Начать надо не с дня рождения, который на самом деле к этой истории не имеет отношения, а со звонка, раздавшегося часов в семь утра, когда я стоял под душем и потому не мог сразу ответить. Звонила тетя Женя, и это было настолько необычно, что я перезвонил ей, не успев толком вытереться.

– Юра, Юра! – голос в трубке звучал взволнованно, но тетя Женя всегда разговаривала так, будто происходит что-то из ряда вон, и потому в первое мгновение я воспринял ее слова довольно спокойно – пока до меня не дошел смысл. – Юра, Коля пропал, я не знаю, что делать, в милиции говорят, нужно подождать, я не понимаю, чего ждать, если он… ты должен помочь, я совсем одна, Косте звонить боюсь, что он может оттуда…

Костя был сыном тети Жени и Николая Генриховича, в позапрошлом году он окончил химический факультет МГУ, поехал (наверняка Н.Г. использовал свои знакомства с европейскими коллегами) стажироваться в какой-то германский университет, там познакомился с аспиранткой из Швеции, а дальше понятно – любовь, парочка едет в Стокгольм, к родителям Ингрид, Костю принимают в аспирантуру Королевского университета, свадьбу они не устраивают, живут просто так, сейчас это модно, гражданский брак называется – домой Костя прилетал месяца три назад, пробыл пару дней и улетел, мы с ним и не виделись.

– Погодите, тетя Женя, – сказал я, вытряхнув из ушей воду и обмотав голову полотенцем. – Что значит – пропал? Он не ночевал дома?

Мне почему-то представилась картина: Николай Генрихович остается на ночь у любовницы… но все равно – у него мобильник, мог бы наврать что-нибудь.

– Нет, конечно! – возмущенно воскликнула тетя Женя, будто ее муж приходил домой ночевать не чаще раза в неделю. – Вчера в одиннадцать утра он поехал в аэропорт, там они собирались, я не провожала, потому что была на семинаре, докладывала о кривой блеска Аш Тэ Козерога, но я не беспокоилась, потому что в Домодедово он поехал в такси, а там его должны были встретить Олег с Коноваловым. Самолет в половине второго, я ему позвонила после семинара, но связи уже не было, «абонент недоступен», представляешь, как это «недоступен», я позвонила Олегу, а он сказал, что Коля так и не появился, регистрация уже заканчивается, Олег ему тоже на мобильный все время звонил, и что делать, он не знает, в общем, они улетели, а где Коля, неизвестно, в милиции говорят, что должно пройти двадцать четыре часа, может, он объявится, я уже им сто раз…

– Стоп, – прервал я словесный поток, – вы хотите сказать, что с Николаем Генриховичем нет связи уже… – я посмотрел на часы, – двадцать часов?

– Я хочу сказать, с ним что-то случилось ужасное, а милиция даже пальцем не шевелит, надежда только на тебя, ты можешь приехать, я с ума схожу…

– Буду через час, – сказал я, совершенно в тот момент не представляя, чем я, собственно, мог помочь в поисках.

Я одевался, а тетя Женя что-то продолжала говорить, голос ее из трубки был слышен даже в спальне, вышла Лиза в легком халатике и спросила, что происходит.

– Понятия не имею, – сказал я. – У тети Жени истерика – уверяет, что Николай Генрихович пропал, я к ней сейчас съезжу, иначе ее не успокоить.

– Оттуда на работу?

– Конечно. Игорька в садик отвези сама, хорошо?

Добрался за сорок минут.

* * *

Наверняка тетя Женя не спала ночь – вид у нее был… Я впервые подумал тогда, что ей уже больше пятидесяти, и что Николай Генрихович тоже далеко не юноша. Тетя Женя быстро говорила, перескакивая с пятое на десятое, я усадил ее за кухонный стол, вскипятил воду в чайнике, насыпал в чашки по две ложки растворимого кофе, сам тоже сел и сказал:

– Пожалуйста, тетя Женя, давайте с самого начала и по порядку.

С самого начала и по порядку – после того, как я расположил происходившие события в нужной последовательности – дело выглядело так.

Первого августа в Сибири должно наблюдаться полное солнечное затмение, и потому в Новосибирск отправилась экспедиция солнечников, к которой Николай Генрихович примкнул – не знаю из какого интереса, скорее по старой памяти, стариной решил тряхнуть, вспомнил, видимо, как в молодости объездил все республики бывшего Союза… Тетя Женя мужа отговаривала: куда ему в его нынешнем состоянии, но Коновалов, начальник экспедиции, убедил ее, что все совершенно безопасно, а для пошатнувшегося здоровья Николая Генриховича даже полезно: свежий воздух, природа, и молодость вспомнить бывает необходимо для душевного здоровья, от Новосибирска они далеко отъезжать не собираются, наблюдательный пункт устроят сразу за городом, в Павино, а Н.Г. давно мечтает… В общем, уговорил. Сначала предполагалось, что за Н.Г. заедет Олег Перминов по дороге в аэропорт, но Н.Г. уперся: сам, мол, доеду на такси, вещей у него действительно было немного – все поместились в рюкзак, погода стоит теплая, все-таки середина лета. Такси приехало вовремя, тетя Женя лично погрузила мужа с рюкзаком, переговорила по мобильному с Коноваловым («не беспокойтесь, Евгения Алексеевна, встретим») и, когда машина отъехала, отправилась на семинар, который невозможно было пропустить, потому что тема важная, и ожидалось, что будут коллеги из ИКИ и ФИАНа. По дороге в институт тетя Женя несколько раз звонила мужу на мобильный, все было в порядке, во время семинара телефон пришлось выключить, а после того, как закончилась дискуссия, она вышла в коридор, позвонила – тогда-то автоответчик впервые и объявил ей, что «абонент недоступен». А Коновалов сказал, что Николай Генрихович в Домодедово так и не появился; у входа, где договорились, его не было, в залах регистрации тоже, объявили по громкой связи – никакого результата.

Рейс никто не собирался откладывать, и экспедиция улетела без Черепанова, тетя Женя сразу принялась звонить в милицию, но дежурный ей объяснил, что в таких случаях надлежит явиться в отделение по месту жительства и оставить заявление, но делать это следует не ранее, чем через двадцать четыре часа после… а вы говорите, и трех часов не прошло, так еще объявится ваш муж, может, машина в пробку попала, в мобильном батарейка села, и вообще…

– Вы звонили в… – я хотел спросить про больницы, но тетя Женя не дала мне закончить фразу.

– Я звонила во все больницы, даже в Онкологический центр на Каширке! Нет его нигде. А в морги я звонить не собираюсь, что там Коле делать?

Действительно. В морги позвонил я сам, выйдя якобы в магазин за сигаретами. Тетя Женя не выносила табачный дым, и при ней я, конечно, не курил никогда, но как повод выйти из квартиры… Телефоны у меня были записаны в память мобилы еще с того времени, как я служил участковым – недолго это продолжалось, да и вспоминать о тех месяцах не люблю, но вот хоть какая-то польза. То есть, никакой пользы на самом деле, потому что в столичные морги не поступало тело с документами на имя Черепанова Николая Генриховича. И слава Богу.

– Что будем делать? – спросил я скорее себя, чем тетю Женю, вернувшись с сигаретами и спрятав их подальше в задний брючный карман.

– Ох, не знаю, Юра, – запричитала тетя Женя, и я в который раз сказал себе: «Прежде чем произнести вслух слово, семь раз подумай!»

Похоже, мне одному придется выполнять обязанности всей московской милиции с ее не сравнимыми с моими возможностями. Сначала, по моему разумению, нужно было сделать два дела – желательно, одновременно. Во-первых, отыскать таксиста, который вез Николая Генриховича в аэропорт. Во-вторых, попытаться получить доступ к спискам пассажиров, улетевших в Новосибирск более поздними рейсами: мог ведь Н.Г. элементарно опоздать при нынешних-то пробках! Правда, оставался вопрос: почему не позвонил, почему мобильник подает сигнал «абонент недоступен»? Есть еще вариант: поинтересоваться в компании мобильной связи, не могут ли они отследить, где находится сейчас мобильный телефон номер такой-то?

– Вот что, тетя Женя, – решительно сказал я, прерывая поток слов, общий смысл которых сводился к тому, что Коля не мог просто исчезнуть, он же где-то находится, и значит, там его и надо искать. – Я займусь поисками, надеюсь, что все будет в порядке (и тени такой надежды у меня не было), а вы езжайте на работу, так будет лучше, отвлечетесь, да и мне спокойнее…

– Ты что, сдурел? – взвилась тетя Женя. – Какая работа? Думаешь, я могу чем-то заниматься, когда…

Я не стал дальше слушать и, отойдя к окну, принялся обзванивать столичные таксопарки, в промежутках между звонками пытаясь пробиться по известному мне номеру в дежурную часть аэропорта Домодедово. Звонил, а сам думал о том, насколько все это безнадежно. Можно потратить неделю, причем совершенно без толку, тогда как из любой ментовки… Господи, как не хотелось опять слышать голоса Корнеева или Толстолобова, как не хотелось… Но через час, даже на сантиметр не приблизившись к цели, я понял, что, как мне ни было неприятно просить о чем-то своих бывших сослуживцев, но придется… В трех таксопарках над моими вопросами посмеялись, в четвертом бросили трубку, не дослушав, в дежурной части Домодедова все время было занято… В общем, судьба.

– Ну что? – спросила меня тетя Женя, когда я на какое-то время перестал нажимать на кнопки и задавать стандартные вопросы. – Что тебе сказали?

Я подумал, что она все-таки героиня – целый час сидела на диване, не проронив ни слова и только глядя на меня тоскливым взглядом. Это было настолько не похоже на тетю Женю…

– Попробую иначе, – пробормотал я и, преодолевая нежелание пальцев набирать знакомый номер, нажал несколько цифр, помнить которые буду до конца дней. Если трубку снимет майор Корнеев…

– Старший лейтенант Толстолобов, – произнес низкий голос. Слава Богу, хоть тут повезло.

– Жора, – сказал я. – Это Юрий. Дольский.

– Слушаю тебя, Юра, – спокойно сказал Толстолобов, будто после нашей последней встречи прошли не два года, а два дня, и будто звонил я, как обычно, чтобы доложить о состоянии дел на вверенном мне участке территории.

– Ну… – я не нашелся, честно говоря, с чего начать. – Как дела-то?

– Хорошо, – отозвался Толстолобов. – Надеюсь, что и у тебя нормально.

– Да, – согласился я.

– Но что-то случилось, – констатировал старший лейтенант. – Я прав?

– Да, – сказал я. – Пропал человек. Уже почти сутки. А ты ж знаешь, как такие…

– На нашей территории? – перебил меня Толстолобов.

– Нет. Пропал по дороге в Домодедово.

– Это отделение… Погоди, адрес у него какой?

– Проспект Вернадского, тридцать шесть, строение три…

– Территория Костомарова.

– Тетя Женя там уже была – еще вчера. Жора, ты знаешь процедуру, а время идет…

– Это твой родственник, что ли? – догадался, наконец, Толстолобов. – Так бы сразу… Хочешь, чтобы я… Ну, по старой памяти…

– За мной должок, – быстро сказал я.

– Само собой. Говори данные.

Я сказал. И о том, куда собрался Николай Генрихович, и о том, что не появился на регистрации, и о такси, и о выключенном мобильнике. Тетя Женя все время порывалась что-то вставить, но я останавливал ее жестом: не надо мешать, сами разберемся.

– Больницы, морги… – начал Толстолобов.

– Исключи. Я все обзвонил.

– Понятно. Ладно, я сейчас свяжусь с Костомаровым и с ребятами из ГИБДД. Твой номер я вижу. Жди, перезвоню.

– Может, нам подъехать? – спросил я, поскольку тетя Женя подавала мне вполне определенные знаки.

– Пока не надо, – сказал Толстолобов. – Послушай, у тебя пенсионка идет, есть вообще какие-нибудь отчисления?

Я не сразу понял, о чем он спрашивает, и на мгновение помедлил с ответом.

– Пенсионка? Да, есть программа. А что, ты хочешь…

– Нет, спрашиваю просто так, – быстро сказал Толстолобов. – В общем, жди.

– Ну что? – спросила тетя Женя.

– Сейчас займутся.

– И даже заявления не надо?

– Потом напишете, задним числом, – сказал я. – Некогда сейчас.

Тетя Женя хотела сказать что-то о московской милиции, я даже представлял, что именно, произнести эти слова вслух она не могла, но наверняка подумала.

– Выпьем еще кофе? – спросил я. – Сейчас нам с вами все равно ничего не остается…

– Колю найдут? – спросила тетя Женя, ответ предполагался только утвердительный, и потому я ответил:

– Конечно.

Если бы я позволил себе усомниться, меня не только не напоили бы кофе, но, скорее всего, спустили бы с лестницы с требованием никогда и ни при каких обстоятельствах не переступать порога этой квартиры.

Мы сидели с тетей Женей на кухне, мобила лежала между нами посреди стола, кофе был, вообще-то, бурдой, видимо, тетя Женя перепутала банки, но я не стал говорить ей об этом. Надо было как-то отвлечь ее от ненужных мыслей, и я спросил:

– А это затмение… зачем его наблюдают? Тысячи раз видели.

– Совсем разные вещи – знать, что кто-то видел, и увидеть самому. Такое выпадает раз в жизни.

– Разве Николай Генрихович… Да вы же вместе ездили, помню, Николай Генрихович рассказывал.

– Да, – кивнула тетя Женя. – В восемьдесят шестом, на Камчатку. Интересное было затмение, с погодой повезло, корона была отличная, никогда не забуду.

– Вот-вот, – подхватил я. – Зачем же Николай Генрихович… То есть, я хочу спросить…

– Почему он сейчас поперся в эту экспедицию? – тетя Женя не стала выбирать выражений, видимо, не раз спорила с мужем, не пускала, говорила то же, что я сейчас хотел сказать, но ведь Николая Генриховича не переспоришь, и если он во что-нибудь упрется… – Да потому, что есть у него идея, которую он собирается во время затмения проверить.

С идеями у Н.Г. проблем не было никогда. Проблемы были у него со здоровьем – не в молодости, конечно, когда они с тетей Женей летом путешествовали по Союзу, объехав его вдоль и поперек, а большей частью – не объехав, а исходив пешком, Николай Генрихович очень любил пешие переходы, тетя Женя этим от мужа заразилась, они как-то пересекли на своих двоих пустыню Кара-Кум – не всю, слава Богу, но какой-то участок, день или два пешего перехода, тетя Женя часто об этом рассказывала: какая была жара (еще бы – июль месяц!), и как плевался верблюд (какой верблюд – они же пешком шли, или верблюд в это время тащил за ними рюкзаки и палатки?), и как они нашли оазис, оказавшийся заброшенной буровой установкой, кто-то искал там воду, но не нашел, и все заржавело, будто не на солнце, а в болоте.

– Что за идея? – спросил я просто для того, чтобы потянуть время.

Тетя Женя посмотрела на меня с сомнением, но и она понимала, что нужно о чем-то разговаривать, иначе захочется плакать, а если себя распустить, то…

– В общем, – сказала она, – когда Коля подавал заявку на участие, то писал, что хочет проверить эффект двойного гравитационного линзирования.

– Двойного… – повторил я, не поняв двух последних слов.

– Ну… Ты знаешь, что свет – это такие частицы, фотоны?

– Вообще-то, – обиделся я, – я окончил физматшколу и еще не совсем забыл… Свет, насколько я помню, не только частицы, но еще и волны. Электромагнитные.

– Правильно. И когда луч проходит мимо очень массивного небесного тела… звезды, например…

– Или черной дыры, – подхватил я, и тетя Женя посмотрела на меня с подозрением: не разыгрываю ли я ее, сам все знаю, а делаю вид… Я вид не делал, о черной дыре вспомнил потому, что она сказала о массивном небесном теле, тут ассоциация и сработала.

– Или черной дыры, – согласилась она. – Или нейтронной звезды. Или квазара. Или галактики. Неважно, лишь бы масса тела оказалась достаточно большой, чтобы поле тяжести отклонило луч света от прямой линии. Так же, как линза отклоняет лучи с их пути, и если линза выпуклая, то свет собирается в одной точке, фокусируется.

– Как в фотоаппарате, – вставил я.

– Как в фотоаппарате, – согласилась тетя Женя. – Поле тяжести звезды или квазара выполняет роль линзы.

– Вспомнил! – воскликнул я. – Проходили в десятом классе: как доказывали теорию относительности. Типа: если Солнце притягивает луч света, значит, Эйнштейн прав. Как раз во время затмения это и доказали. Обычно звезды рядом с Солнцем не увидишь, а во время затмения – можно. Сфотографировали небо до затмения, ночью, а потом – во время затмения, чтобы рядом с солнцем. И какая-то звезда сдвинулась с места.

– Да-да, – рассеянно сказала тетя Женя. – Эддингтон в тысяча девятьсот девятнадцатом наблюдал в Южной Африке…

– Так далеко?

– Можно и ближе, но тогда пришлось бы ждать лет десять.

– Понимаю. А Николай Генрихович… После Эддингтона этот эффект наблюдали, наверно, сто раз?

– Сто не сто, но наблюдали, конечно.

– Тогда зачем…

– Толя хочет отнаблюдать двойное линзирование, понимаешь?

– Нет, – честно признался я и посмотрел на часы: после звонка Толстолобову прошло полтора часа, мог бы уже и позвонить, если что… Значит, пока ничего?

– Двойное линзирование – это… Есть очень далекий квазар и расположен он точно за очень массивной спиральной галактикой.

– За галактикой? – повторил я, все уже поняв, но изображая неведение, пусть расскажет, а я послушаю, время пройдет…

– За, – сказала тетя Женя. – Но мы этот квазар видим, потому что галактика играет роль линзы. Ее поле тяжести изгибает лучи света от квазара и направляет их так, что мы с Земли можем их обнаружить. Галактика получается как бы в ореоле, и этот ореол – искривленные лучи света от квазара.

– Ага, – догадался я. – И эта парочка… ну, квазар с галактикой, оказались на пути Солнца как раз во время затмения.

– Редкий случай! – воскликнула тетя Женя. – Лучи света от квазара искривляются еще и в поле тяжести Солнца, понимаешь? Стоят две линзы: одна – галактика, другая – Солнце.

– Понимаю, – протянул я, понимая, на самом деле, лишь, что тема иссякает, и сейчас тетя Женя подумает…

– Твой знакомый что-то не звонит, – сказала она. – Может, ты ему сам позвонишь?

Я, собственно, так и собирался, но в это время затренькала мобила, номер, с которого звонили, был скрыт – наверняка Жора.

– Слушаю, – сказал я.

– Юра? – я не узнал голоса, все-таки мы два года не разговаривали. – Это Стас. Ты просил кое-что для тебя выяснить…

Стас Ламин, конечно. Два года назад он был простым опером, работал на земле, неужели так и остался в прежней должности? Наверно. Парень он исполнительный, но не более того. Похоже, Жора увидел вошедшего случайно в кабинет Ламина, подумал, что есть на кого скинуть…

– Да-да, – торопливо сказал я.

– Ну, слушай, – Стас то ли бумаги перелистывал, то ли деньги считал. Тетя Женя смотрела на меня во все глаза и пыталась по выражению моего лица догадаться о том, что мне говорили. – В Новосибирск твой Черепанов не вылетел – ни тем рейсом, понятно, ни следующими, там было еще два вчера и один сегодня утром.

– Так, – сказал я, чтобы поставить точку, иначе Стас начал бы расписывать, как ему удалось получить эту информацию.

– Вот, – протянул он и опять что-то перелистнул. – В больницы и морги я звонить не стал, ты это уже…

– Да-да, – сказал я. – Дальше.

– Вот, – повторил он. Черт, доберется он, наконец, до сути? Я же не его начальник, чтобы докладывать, глядя в листок. Почувствовав, должно быть, мое нетерпение, Стас сказал: – А полетел твой Черепанов в Питер, вот что. Из Шереметьева-первого. Рейсом семьсот двенадцать в шестнадцать сорок. Вчера, стало быть. Живой и здоровый.

Пока я переваривал эту действительно неожиданную информацию, Стас наслаждался произведенным эффектом.

– Усек? – продолжал он. – Мне, понимаешь, пришло в голову проверить все вылетавшие вчера рейсы. В наш компьютерный век… Я думал, это займет… А мне за полчаса… Поисковая система… Правда, тебе бы эти данные нипочем не… ты же…

– Спасибо, Стас, век буду благодарен, – сказал я и отключил связь.

Тетя Женя спросила:

– Жив?

– Жив, – подтвердил я, и тогда она заплакала. Казалось, ее ничто больше не волновало. Жив – и слава Богу. А где, что, почему – какая разница? Жив ее Коля, все остальное неважно. Такое же выражение лица было у нее три года назад, когда я приехал в приемный покой Склифа, она сидела на длинной скамье, смотрела в пространство невидящим взглядом и тихо плакала – ей только что сообщили, что муж ее жив, ранение, конечно, серьезное, но не смертельное, сейчас его оперируют, это займет несколько часов, но операцию проводит лучший нейрохирург города, так что все будет в порядке.

Это ей так сказали: «все будет в порядке», а мне потом, после операции, объяснили, что травма оказалась все-таки слишком тяжелой, чтобы гарантировать полное выздоровление. Жить Черепанов, конечно, будет, но сможет ли работать… кто он, вы сказали – астрофизик? Тем более: ученый, ему головой думать надо, а тут…

В ту ночь Николай Генрихович возвращался домой из института последним автобусом. Тетя Женя ждала его в половине первого, как обычно, но даже и в час ключ в двери так и не повернулся. Мобильником Н. Г. тогда еще не обзавелся, тетя Женя побежала к остановке («сама не знаю зачем») и обнаружила мужа в подъезде – Николай Генрихович лежал ничком, под головой расплывалось черное пятно. Сознание тетя Женя потеряла лишь после того, как доставила мужа на «скорой» в Склиф. Ее-то быстро привели в чувство, а с Николаем Генриховичем возились всю ночь, а потом еще два месяца, пока он не стал соображать, на каком он свете.

Судя по всему (пропал кейс, в котором Н.Г. тащил домой распечатки расчетов), кто-то проследовал за ним с остановки, думал, наверно, что в кейсе деньги, в подъезде двинул Николая Генриховича по голове…

Преступника, конечно, не нашли. Никаких следов. Никаких свидетелей. Висяк. Н.Г. выкарабкался и даже на работу вернулся, и даже спорил с коллегами так же азартно, как прежде, но, по словам тети Жени, был уже совсем не тот, его мучили головные боли, временами он забывал что-то очень существенное, и в экспедицию тетя Женя отпустила мужа не столько потому, что он так рвался на это затмение, сколько потому, что Коновалов клятвенно заверил: прослежу, мол, за каждым шагом. Единственным неотслеженным участком была дорога от дома в аэропорт, но там-то что могло случиться?

Неужели по пути Николаю Генриховичу пришла какая-то мысль… Что-то он вдруг забыл или, наоборот, о чем-то вспомнил?

Господи. Питер, надо же…

– Где он? – спросила тетя Женя. – Куда ехать?

* * *

В Санкт-Петербург мы выехали утренним поездом, на ночные билетов не было, не помогли ни мои корочки («охранная фирма, и что? Не царь же батюшка!»), ни полста баксов, сунутых в паспорт. Телефон по-прежнему отвечал «абонент недоступен», в компании мобильной связи мне объяснили, что аппарат отключен, сигналов не посылает, так что определить местоположение абонента возможным не представляется. На фирме я объяснил ситуацию, и меня отпустили без разговоров, а Лиза… В общем, она тоже все поняла.

Днем, после разговора со Стасом, я сам сбегал в отделение, и у меня заявление таки приняли, обещали связаться с питерскими коллегами, но я вполне себе представлял, как это будет происходить и чем закончится – надежнее было отправиться в Питер самому, о чем я сказал тете Жене, и она сразу принялась собираться, я и отговаривать не стал – бесполезно. Не объяснишь же ей, что в поисках она будет только обузой.

Мы стояли с тетей Женей в коридоре у окна, и я расспрашивал ее о том, какие мысли могли появиться в голове Николая Генриховича.

О своем Коленьке тетя Женя могла говорить часами и раньше, а теперь только о нем и говорила, я слушал молча и среди слов пытался обнаружить какие-нибудь намеки, что-то такое, что помогло бы понять поступок Николая Генриховича. У меня не было теперь сомнений в том, что ничего страшного с ним не случилось, никто его, естественно, не похитил, он сам все спланировал, сам решил и сам сделал. Я в этом удостоверился еще дома – задал тете Жене прямой вопрос и получил прямой ответ.

– Тетя Женя, – спросил я, – почему все-таки никто из членов экспедиции не заехал за Николаем Генриховичем? Ведь они знали, что он, мягко говоря, не в лучшей спортивной форме. Что им стоило…

– Господи, Юра, Коновалов даже настаивал на этом! – воскликнула тетя Женя. – В аэропорт с утра поехал институтский микроавтобус с оборудованием. Миша два дня перед тем уговаривал Колю поехать с ними – заедем, мол, и все будет в порядке. А Коля уперся. Ты же его знаешь – если он чего решит…

– То выпью обязательно, – пробормотал я.

– Что ты сказал?

– Нет, я так… вспомнил.

Но Высоцкого тетя Женя знала, конечно, лучше меня.

– Вот-вот, – сказала она, – такой же упрямый. Поеду на такси – и все. «Что я вам, старик немощный? А рюкзак вообще легкий». Они ему одно – он другое. Я бы обязательно с ним поехала, но семинар…

– Николай Генрихович знал, конечно, о семинаре.

– Да, он же мой доклад и в план поставил.

– Значит… – я не стал продолжать, тетя Женя прекрасно ухватила мысль:

– Ты хочешь сказать, что Коля это заранее спланировал?

Получалось, что так, но я не стал продолжать разговор, который мог вывести нас неизвестно в какие прерии и пампасы. Я и по дороге в Питер старался не задавать вопросов, которые могли быть тете Жене неприятны, но слушал ее очень внимательно, сопоставлял факты и пытался сам ответить на незаданные вопросы.

– …А в позапрошлом году, – говорила тетя Женя, провожая взглядом проплывавшие мимо окна деревья, – как его назначили редактором журнала, он вообще перестал телевизор смотреть, раньше хоть новости, а теперь говорил: «Надо еще три статьи прочитать, в статьях мысли есть иногда, а в этом ящике мыслей давно не наблюдается». А мне хотелось, ну, ты понимаешь, невозможно жить, когда только наука и ничего, кроме науки, хочется и кино, мы раньше с Колей часто ходили, все премьеры смотрели, особенно любили кинотеатр «Мир», всегда брали билеты на шестой ряд и, если получалось, на пятнадцатое-шестнадцатое места, помню, мы там «Конец Вечности» смотрели по Азимову, наш фильм, не американский, мне не понравилось, а Коля так радовался, к нам гость приезжал из Баку, мы вместе ходили, и Коля потом Мураду объяснял, что в фильме очень важная вещь сказана – про минимальное воздействие, переставил предмет с полки на полку, и история пошла по другому пути. Мурад, помню, спорил, мол, минимальное воздействие потому и минимально, что после него все быстро возвращается на круги своя, история штука очень инерционная, как авианосец, и в романе Азимова тоже об этом сказано, но Коля романа не читал, в общем, спорили они тогда до самого дома, Мурад в тот приезд у нас останавливался, так что они и дома продолжили. А когда Мурад уехал, Коля еще долго про минимальное воздействие вспоминал. Он тогда работал над моделями поздних стадий расширения, ну, как тебе объяснить… Космологи набросились на ранние стадии, первые минуты после Большого взрыва, теория инфляции, Линде тогда еще молодой был, но с Андреем Коля никогда не спорил, сказал как-то, что все это заумь, попроще надо, мироздание, мол, штука, конечно, бесконечно сложная, но, в основных идеях очень простая, в общем, ранние стадии Колю не интересовали, там, мол, слишком много предположений, он занимался поздними временами, а тут важно знать, какая у Вселенной средняя плотность – если больше предела, то тяготение в конце концов остановит расширение, и мир начнет сжиматься, а если плотность меньше предела, то расширение получится бесконечным, и материя в конце концов рассеется… лет через сто миллиардов.

– Нам бы до восьмидесяти дожить, – пробормотал я, чтобы не молчать, а то тетя Женя решит, что я ее не слушаю. Я слушал очень внимательно, потому что понятия не имел, когда она скажет (если скажет) нечто, что смогло бы пролить свет…

– Что? Да, конечно. Вот, а по тогдашним наблюдениям средняя плотность во Вселенной получалась очень близкой к пределу, понимаешь, если плотность чуть больше, то получится, что Вселенная закрыта и будет сжиматься, а если чуть меньше, то Вселенная открыта и не сожмется никогда. А ошибки в определении были такие, что плотность могла оказаться или чуть больше предела, или чуть меньше. Коля тогда ездил в КрАО, сам кое-что измерял, но очень тогда его эта идея азимовская вдохновила насчет минимального воздействия, это как с критической плотностью – чуть больше, чуть меньше, и получаются совсем разные Вселенные.

– Ага, – сказал я.

– Сейчас, – сказала тетя Женя, – все это кажется романтикой… Так все выглядело просто. Потом обнаружили темное вещество, потом еще темную энергию, и плотность оказалась на самом деле раз в сто больше, чем тогда получалось.

– Ага, – повторил я и продолжил, чтобы показать, будто и я понимаю, о чем идет речь. – Значит, Вселенная опять сожмется? Лет через сто миллиардов?

Иронию в моем голосе тетя Женя не уловила, и слава Богу.

– Нет, – сказала она, – ее темная энергия расталкивает.

О чем-то ей эти слова напомнили – тетя Женя неожиданно прижалась лбом к стеклу, губы ее мелко задрожали, нужно было что-то сказать или сделать, чтобы отвлечь ее от не нужных сейчас мыслей, и я предложил пойти в вагон-ресторан выпить кофе.

Кофе оказался отличным. И настроение у меня стало получше, потому что на мой мобильный позвонил из Питера Боря Немиров, с которым мы когда-то учились на милицейских курсах, и сказал, что данные о Черепанове разосланы по всем отделениям, по больницам, вокзалам и в аэропорт «Пулково» – если кто-нибудь видел там прилетевшего из Москвы человека, похожего на Н.Г., то, надо полагать, сообщит куда следует, и больше всего, конечно, надежда на работников аэровокзала, среди них встречаются люди очень внимательные, замечают даже то, чего на самом деле не происходит, ха-ха, как вообще дела-то, Юра, давно не виделись, ну и все в таком духе…

Пока я разговаривал с Немировым, кто-то позвонил и тете Жене, слушала она, по-моему, невнимательно, то и дело отводила аппарат от уха, думая о своем, но когда разговор закончился, я заметил в ее глазах если не радость, то ощущение чего-то обнадеживающего.

– Это Мирон, – сказала она. Мироном называли Антона Мирошниченко, академика, директора Астрономического института. Для всех он был Антоном Анатольевичем, большим человеком, а для тети Жени и Николая Генриховича – просто Мироном, потому что учились они в свое время на одном курсе, вместе ходили в походы и ездили в экспедиции, карьера у всех сложилась по-разному, в начальники ни Н.Г., ни, тем более, тетя Женя, никогда не стремились, а Мирон поднимался быстро, и, по словам тети Жени, в этом была жизненная справедливость, какой не так уж много в нашем мире: Мирон был талантливым наблюдателем, первым когда-то обнаружил в оптике излучение диска около черной дыры в какой-то двойной системе, в тридцать два стал доктором, в сорок членкором, а когда решался вопрос, кого назначить директором института вместо уходившего на пенсию Соколова-Рузмайкина, коллектив проголосовал за Мирона, хотя тот, говорят, не прилагал к тому никаких усилий. Назначали директора, конечно, сверху, время выборов научного начальства прошло раньше, чем время выборов губернаторов, но в минпросе учли «мнение коллектива» – похоже, что и наверху кандидатура Мирошниченко возражений не вызвала.

– Мирон говорит, – сказала тетя Женя, – что подключил к поискам питерских коллег – если Коля поехал в Питер, то наверняка с какой-то идеей. Хочет с кем-то обсудить. Логично?

– Логично, – пробормотал я, ничего логичного в этом странном предположении не увидев. Допустим, возникла у Н.Г. идея, которую он решил обсудить с каким-то питерским коллегой. Что бы он сделал прежде всего? Естественно, позвонил этому коллеге и для начала обсудил идею по телефону. Разговор кто-нибудь да слышал бы. Логично? Даже если никто ничего не слышал, какой смысл делать вид, что едешь в один аэропорт, а сам… Что за тайны мадридского двора? Если бы Н.Г. не к коллеге в Питер собрался, а к любовнице… Нет, и тогда его поведение нельзя было назвать логичным – должен же был понимать, какой поднимется переполох, да и откуда у Н.Г. любовница, тем более в Питере, где он в последние годы не был ни разу? При такой супруге, какой была тетя Женя, иметь любовницу – чистое самоубийство. Ревнивый характер тети Жени мне был прекрасно известен – года два назад был случай… Долго описывать, да и не люблю я перемалывать косточки… в общем, скандал был страшный, не знаю, сколько посуды тетя Женя перебила, а потом оказалось, что ни причины, ни даже сколько-нибудь убедительного повода для такой экспрессии не было в помине – с кем-то Н.Г. слишком долго разговаривал, а потом еще и домой заезжал… за книгами, естественно, за чем еще?

Если за дело взялся Мирон, то при его энергии наверняка все питерские астрофизики уже были опрошены с пристрастием, и если бы кто-то… А Немиров, понятно, не только в больницах шуровал, но и морги не обошел вниманием. Значит… Зачем мы едем в Питер, что мы там сможем сделать такого, что уже не было сделано?

Странная картинка мне представилась вдруг: сходим мы с поезда, а на перроне стоит, прислонившись к столбу, Николай Генрихович со своим рюкзаком, смотрит на нас и спрашивает задумчиво: «Это что за остановка, Бологое иль Поповка?»

Если у него отшибло память? Могло случиться? Могло. Запросто.

Правда, тогда его все же перехватили бы в «Пулково».

– Нас в Питере встретит Костя Крымов, – сказала тетя Женя. – Это завлаб по внегалактической астрономии, старый наш знакомый. Мирон ему передал…

– Вот и хорошо, – сказал я. – Пока мы едем, Николай Генрихович сам объявится.

– И пусть объяснит, что за секретность, – сказала тетя Женя, и по ее тону легко было понять, что сумеречное беспокойство о муже начинает уступать место столь же сумеречной и не оправданной ревности – мысль о любовнице, похоже, пришла, наконец, и ей в голову.

– Раньше, – продолжала она, – он так не поступил бы. Позвонил бы или записку оставил. А после того случая… У него бывают провалы в памяти, он никогда в этом не признавался, но я-то вижу. Забывает. Правда… Почему он выключил телефон?

Путный ответ ей в голову не приходил, она молча водила пальцем по скатерти, рисуя, по-моему, график какой-то сложной функции. Может, это была функция их отношений: по горизонтали ее постоянная любовь к Коле, а по вертикали взлеты и падения, взлеты и падения…

– Если у него возникла идея, – осторожно сказал я, – то к кому в Питере он, скорее всего, обратился бы? И еще: если раньше он, уезжая, оставлял записки, то теперь мог оставить сообщение или электронное письмо…

– Я ждала, когда ты об этом спросишь, – сказала тетя Женя. – Все-таки из тебя пока еще плохой сыщик. Ты не просчитываешь все варианты.

– Спасибо, – пробормотал я.

– У нас, – продолжала она, – есть общий ящик для электронной почты. Адрес и пароли знаем только мы с Колей. Вроде стола в гостиной, куда можно положить записку перед уходом. Я проверяла: там пусто.

– Когда вы…

– Когда проверяла в последний раз? Перед тем, как мы поехали на вокзал.

В это время Н.Г. давно был в Питере. Действительно, сто раз мог отправить сообщение, если хотел. И если мог.

– А может, – сказал я, – он послал сообщение не на этот адрес, а на какой-то другой?

– Я и об этом думала, – вздохнула тетя Женя. – У меня есть свой адрес, институтский, но там тоже ничего.

– А на свою собственную почту Николай Генрихович мог…

– Зачем? – удивилась тетя Женя. – Если он хотел что-то сообщить мне, зачем бы он стал писать себе самому?

– Ну… не знаю. По забывчивости.

– Юрик, – печально сказала тетя Женя. – Коля в последнее время сильно сдал, конечно, но не до такой степени, чтобы посылать себе самому письма, которые должна прочитать я.

– Конечно, – согласился я. – Просто подумал… Может, себе он что-то напоминал. Надо, скажем, тогда-то сделать то-то…

– Есть у Коли ежедневник, куда он записывал расписание лекций, – вспомнила тетя Женя. – Ну, и всякие дела на тот или иной день.

– Он мог записать…

– Мог, – вынуждена была признать тетя Женя. – Только книжку эту он взял с собой.

– Но ведь, – продолжал я тянуть свою линию, – он мог и на своей почте оставлять напоминалки, многие так делают.

– Коля так не делал, – отрезала тетя Женя.

Почему она была в этом уверена?

– Но можно проверить, – настаивал я. – А вдруг?

– Юрик, – сказала тетя Женя. – Это невозможно. Я не знаю пароль к Колиной почте. А он не знает мой пароль. У каждого человека должно быть личное пространство. Мне никогда в голову не приходило подглядывать, что Коля писал или…

Это она хватила, конечно. Уж я-то знал, какой ревнивой становилась тетя Женя, едва ей приходила в голову идея о том, что ее Коленька что-то скрывает. Мне не очень-то верилось, что она никогда не пыталась посмотреть, что получает Николай Генрихович на свою личную почту. Хорошо, раньше это было неэтично, и сама тетя Женя могла даже стыдиться своего подглядывания. Но сейчас какое это имело значение?

– Жаль, – сказал я. – В почте можно было бы найти какие-то указания. Может, все-таки вспомните…

– Нет, – отрезала тетя Женя, и я понял: так оно и есть. «Нет» было сказано с таким сожалением… Она действительно не знала пароля, а если бы знала, то еще вчера и без моего напоминания вскрыла бы все, что возможно, а дома наверняка и вскрыла: хранившиеся в ящиках письма мужа, все его конспекты, просмотрела все бумажки…

Поезд начал сбавлять ход, за окном побежали заводские корпуса вперемежку с жилыми домами, до Питера оставалось полчаса.

* * *

Едва Крымов довез нас на своей машине до гостевого коттеджа Пулковской обсерватории, позвонил Немиров и сообщил, что в одном из моргов лежит бесхозный труп, документов никаких, и, в принципе, может быть… Если бы он позвонил минутой раньше, когда тетя Женя не стояла рядом и не слышала каждое слово, я попросил бы кого-нибудь из астрономов, тех, кто встречался с Н.Г. и знал в лицо, а может, чуть позже сам съездил бы, но тетя Женя услышала и, конечно, поехала со мной. Труп был не тот, слава Богу, ни малейшего сходства, но можете себе представить, как эта поездка и последовавшие затем разговоры, показания и свидетельства вымотали тетю Женю – до утра она не уснула, ходила по комнате, я слышал ее шаги за тонкой перегородкой, мне было ее безумно жаль, день оказался потрачен впустую, мы не нашли ни одного свидетеля, видевшего, как Н.Г. садился, скажем, в городской автобус или в такси.

Мобильный телефон Николая Генриховича по-прежнему был отключен, Коновалов звонил из экспедиции через каждые три-четыре часа и своими «ну как, отыскался?» только заставлял тетю Женю еще больше нервничать. Она весь следующий день просидела в кабинете Крымова, там же расположился и Немиров, которому звонили сотрудники УВД, сообщая, что… то есть, ничего, конечно, не сообщая, потому что сообщать было нечего. Н.Г. будто сквозь землю провалился.

Сам я провел утро с Григорием Ароновичем Новинским – это был коллега Николая Генриховича, он тоже много лет занимался внегалактической астрономией, когда-то написал с Черепановым две статьи. Мне повезло – Новинский оказался, кроме всего, отличным программистом, и уже на третьей минуте разговора я спросил, есть ли возможность прочитать почту Черепанова: мы, мол, с тетей Женей все другие возможности использовали…

– Можно, в принципе, – почесав подбородок, сказал Новинский. – Обычно пароли бывают не такими уж сложными. Правда, некоторые используют генератор случайных чисел и букв, тогда безнадега… Попробуем?

– По-моему, – сказал я, – тетя Женя… Евгения Алексеевна знает пароль, но не говорит. Я спрашивал.

– Почему? – удивился Новинский. – Если есть шанс выяснить…

– Она считает, что нет такого шанса.

Новинский посмотрел на меня внимательно.

– Вы полагаете, – медленно произнес он, – что Евгения Алексеевна знает или догадывается, куда поехал Николай Генрихович, и не хочет…

– Нет, – вздохнул я. – Не так просто. Конечно, она не знает. Ей очень плохо сейчас, я вижу… Нет, не знает она. Но какие-то предположения у нее есть. И делиться ими она не собирается. Может, она таки прочитала мужнину почту, нашла что-то…

– Любовница? – с видимым равнодушием спросил Новинский.

– Ну что вы! Нет, не думаю.

– Так мы будем пробовать?

– Конечно!

Я не знаю, какие методы он использовал. Видимо, пытался обойти систему почтовой защиты, у хакеров свои приемчики, которыми они не готовы делиться, вот и Новинский придумал глупый предлог, чтобы удалить меня подальше, занять чем-то, пока он будет возиться с кодами. Пришлось мне ехать через весь город в Институт астрономии, отвозить коллеге Новинского пакет, в котором, как мне показалось на ощупь, лежала коробочка с диском. Коллега, выполняя, скорее всего, наказ Новинского, переданный по телефону, потащил меня обедать в институтскую столовую, где попытался отравить недосоленным борщом, надеясь, видимо, что остаток дня я проведу в приемном покое больницы. Не на такого напал – приходилось мне пробовать гадости покруче, и, к тому же, я чувствовал себя обязанным находиться в хорошей форме, потому что каждые полчаса звонила тетя Женя и справлялась о новостях, не мог же я ей докладывать, что единственная моя новость – цены в институтской столовой оказались почти вдвое ниже, чем стоимость похожего обеда в московском кафе напротив фирмы, где я работал. И Лиза звонила, конечно, ей почему-то казалось, что Питер – действительно бандитская столица России, и что здесь на каждом шагу (особенно почему-то на Литейном) можно схлопотать по уху или того хуже.

Я пытался понять логику поведения Н.Г. – об этом, по-моему, остальные думали меньше всего. Почему-то у меня возникло стойкое ощущение ошибки – что-то я упустил из виду в самом начале, на что-то очевидное не обратил, как и все, внимания…

– Приезжайте, почему вы так долго? – сказал Новинский, позвонив мне часа в три, будто и не он отослал меня с глаз долой. Собственно, я все равно уже ехал обратно. Войдя в кабинет, я обнаружил там и тетю Женю, сидевшую перед монитором. На меня она не взглянула, а Новинский, развалившийся с книгой в руках в старом кожаном кресле (возможно, в нем сидел когда-то Белопольский, а может, даже сам Отто Струве), сказал, предваряя мои вопросы:

– Не так это оказалось сложно, как я думал вначале. Я сразу позвал Евгению Алексеевну, потому что… Там все отрывочно, записки самому себе, вроде дневника.

– Блог, – сказал я.

– Блог – дневник для всех, – сообщил Новинский прописную истину. – А это личное. Не зная хорошо Николая Генриховича, ничего толком и понять нельзя.

– Там есть что-то, чтобы…

– Найти его? По-моему, нет, – с сожалением констатировал Новинский. – Но последнее слово за…

Тетя Женя оглянулась, увидела, наконец, меня и сказала:

– Нет его в Питере. Что ему здесь делать? Зря мы сюда притащились, Юра. Коля нам всем головы заморочил. Не приезжал он в Питер. Нет. Нет.

Она так бы и повторяла «нет, нет», если бы я не напомнил:

– Но ведь билет он купил и в самолет сел. Это точно. Паспортный контроль…

– Нет, – еще раз сказала тетя Женя, отодвинулась от экрана и обхватила руками плечи. Нервы у нее были на пределе, а может, предел уже был перейден, и если у нее начнется истерика, то – все, никому с этим не справиться, я-то знал, с истериками тети Жени мог управляться только Николай Генрихович, я присутствовал однажды… не помню, что тогда произошло, точнее, я просто не понял, причина показалась мне достаточно мелкой, кто-то на семинаре прошелся по методике наблюдений… что-то в таком роде. Тетя Женя дотерпела до дома, я тогда зашел… почему же? Нет, тоже не помню, да и неважно – в общем, я там оказался, когда тетя Женя тихо вошла в квартиру, тихо положила на стол сумочку, вроде все было нормально, но Николай Генрихович лучше знал свою жену, он к ней подошел, обнял за плечи, и тут началось… Не хочу описывать. И вспоминать не хочу.

Когда тетя Женя тихо отодвинулась от экрана, обхватила плечи… как тогда… я подумал, что она делает это специально, чтобы ее Коля, где бы он в этот момент ни находился…

Глупо, да. Тетя Женя тихонько заплакала, Никольский кивнул мне – вы, мол, посмотрите текст, а с ней я попробую справиться. Ладно, пусть пробует. Я взял стул, сел перед экраном, за моей спиной Никольский что-то бормотал, а тетя Женя резко и коротко отвечала, но предметами не бросалась, уже хорошо.

Последнее по времени письмо было трехдневной давности.

«Разумеется, это проверяемо. Более того, существует единственный способ проверки недостаточно аргументированных гипотез. Вопрос о достаточной или недостаточной аргументации является в данном случае ключевым, и критерии выбора нужно разработать отдельно. Один из критериев: аргументация достаточна в том случае, если из представленных аргументов возможно конструирование эксперимента или наблюдения…»

Какое все это имеет отношение… Обычная теоретическая тягомотина. Что-то о недостоверных гипотезах? У Н.Г. возникла идея, для проверки которой он и отправился вместо Новосибирска в Питер, об этом мы думали, но о чем гипотеза-то?

Я вызвал предыдущее письмо – за два дня до поездки.

«Не забыть:

Бритвенные принадлежности.

Зубную щетку и так далее, это понятно.

Рубашки две – обязательно синюю байковую.

Пуловер.

Кроссовки, на размер больше…»

И все в таком духе – сорок три наименования, все пронумеровано, вполне в стиле Н.Г., он с тетей Женей в тот день, видимо, укладывал рюкзак, то есть, укладывала наверняка тетя Женя, а Н.Г. стоял над ней со списком, она спорила: зачем тебе морской бинокль, ты что, в бинокль на солнце смотреть собираешься? Действительно, зачем Н.Г. взял бинокль? Довольно тяжелая штука – в экспедиции прекрасное оборудование для наблюдений Солнца, но если Н.Г. что-то включил в список, значит, решил, что вещь ему необходима, так он всегда делал, и тетя Женя не могла его переспорить. Не истерики же закатывать по таким поводам – для истерик у тети Жени были другие причины, важные для нее и порой совершенно не важные для Н. Г. Может, потому он и относился к истерикам жены, как к случайному летнему тайфуну, который нужно переждать, причем надежнее всего – в центре тайфуна, в его «глазу».

Или запись под номером 36: «Альпеншток. На месте». На месте – что? Купить? А альпеншток-то зачем? В Павино, куда поехала экспедиция, местность ровная, идеальное место для наблюдений, тетя Женя мне об этом рассказывала…

Я перещелкнул еще одну дату и оказался в письме, написанном за неделю до отъезда.

«Давление надо пересчитать, число получается несуразно приемлемым. В принципе, давление может и не играть критической роли, но…»

Фраза была не закончена. И дальше:

«Принцип минимального воздействия тоже нуждается в переформулировании. Точность формулировки – главное…»

Опять брошенная на полпути фраза.

– Юрик, – сказала за моей спиной тетя Женя. – Не теряй времени, Юрик. Это пустое, я же вижу. Не приезжал он в Питер. Он всем нам головы задурил.

– Зачем? – спросил я. Не тетю Жену спросил – самого себя. Конечно, Н.Г. приехал в Питер – он купил билет, зарегистрировался, сел в самолет, и, прилетев, получил багаж. А потом…

– Нет в Питере Коли, – повторяла тетя Женя.

Я набрал номер Немирова и спросил, мысленно сложив пальцы крестиком:

– Боря, скажи, вы, конечно, проверяли, покупал ли Черепанов в тот день билет на какой-нибудь улетавший рейс?

– На улетавший? – удивился Немиров. – Зачем ему улетавший? Разнарядка была – искать человека, прибывшего в Питер…

– Проверяли или нет?

– Ну, – сказал Немиров, помолчав, – это, в принципе, не в моей компетенции. Я в городском УВД работаю, ты знаешь.

– Значит, не проверяли, – заключил я. – Можешь оперативно это сделать? Я перезвоню.

– Я же сказала, что в Питере Коли нет, – спокойным голосом произнесла тетя Женя. То ли она справилась с истерикой самостоятельно (чаще всего она так и делала – ее истерики начинались и заканчивались неожиданно, как майские грозы), то ли ее отвлек от дурных мыслей мой разговор с Немировым. По правде говоря, мысль мне самому казалась в тот момент нелепой – какой смысл лететь в Питер, чтобы сразу отправиться куда-то еще?

А если Николай Генрихович с самого начала хотел полететь куда-то еще, но туда не было прямого рейса, только через Санкт-Петербург – с пересадкой? Тогда он в Москве и купил бы билет до пункта А – с пересадкой в Питере, какие проблемы? А если билетов из Питера до пункта А не было? И что это за пункт такой, если судить по направлению? Прибалтика? Туда нужна виза. Может, в Карелию – Петрозаводск, Мурманск? Там нет астрофизиков, а к кому еще мог направиться Н.Г. так целеустремленно?

– Что он сказал, Юрик? – тронула меня за плечо тетя Женя.

– Будут проверять. Не понимаю, почему мы об этом с самого начала не подумали!

– Я думала… – пробормотала тетя Женя. – Но мне казалось, это сразу проверили… Давай поедем в аэропорт, Юрик. Пожалуйста. Я не могу тут сидеть…

– Сейчас, – сказал я. – Давайте все-таки подождем звонка…

– Юрик, мы должны ехать в аэропорт, – тоном, не терпящим возражений, сказала тетя Женя.

Ну, все. Пришла в себя. Теперь она знает, что делать, и будет это делать, хотя лучше…

Я и сам не очень понимал, почему мне так не хотелось ехать в аэропорт. Почему-то я думал, что мне там делать решительно нечего. Даже если выяснится, что таки да, Николай Генрихович пересел на другой самолет и полетел дальше. Не бегать я сейчас должен был, а читать письма. Не с конца, как я пытался. С начала. Я даже не знал, когда было начало. Год назад? Три? Пять?

– Юра, если ты не едешь, я поеду сама!

– Поехали, – согласился я, а что мне оставалось делать?

Мы хотели поймать такси, но подвернулся частник, который, услышав, что нам нужно в аэропорт (совсем рядом!), запросил столько, что за эти деньги можно было съездить в Москву и обратно. Тетя Женя села рядом с водителем, сказала по-гагарински: «Поехали», и мне ничего не оставалось, как плюхнуться на заднее сидение.

Мобила затренькала, когда мы подъезжали к аэровокзалу.

– Юра? – сказал Немиров. – Ты был прав. Он улетел в тот же день.

– Куда? – нетерпеливо спросил я. Неужели Н. Г. успел обзавестись визой и улетел в Прибалтику?

– В Петропавлоск-Камчатский, – извиняющимся тоном сообщил Немиров.

* * *

– Как у вас с деньгами? – спросил Борис, приехав в аэропорт через час после нас. Билетов на ближайший рейс в Петропавловск в кассе не было, и я позвонил Немирову: пусть поможет.

Хороший вопрос. Мой бюджет не был рассчитан на такие перелеты – потом еще и обратно лететь. Я посмотрел на тетю Женю – похоже, ее не интересовало, во сколько обойдутся билеты.

– Можно полететь сегодня? – только и спросила она.

– Да, рейс в восемнадцать сорок, – сказал Немиров. – В Петропавловске будете завтра днем, по местному, конечно, времени. Но я спрашивал…

– У меня есть деньги, – сказала тетя Женя. – Пока есть. На два билета хватит. Юра, не возражай!

Я и не возражал, у меня точно таких денег не было. А откуда они были у Николая Генриховича – он вроде в экспедицию собирался, а там командировочные, билеты за счет института, и вообще…

* * *

– Тетя Женя, – сказал я, когда мы заняли места в «Боинге», – сколько денег могло быть у Николая Генриховича? Он снял со счета? Взял карточку? Какой у него кредит? Это важно знать, чтобы понять…

– Как далеко он мог сбежать, – прервала меня тетя Женя. – Куда дальше-то? А счета в банке у нас нет, Юра, – она улыбнулась, увидев мое недоумение. – Ну да, современные люди, научные работники… а деньги хранили дома, в столе, кто угодно мог взять, если узнает. Ну, взял бы. Не такая большая сумма… То есть, большая, как оказалось, вот Коле на билеты хватило и еще осталось. Но… Не знаю, Юра, поймешь ли, но после того, как в девяносто восьмом… а до того рухнул банк, где мы действительно держали все сбережения… В общем, мы остались без копейки… даже до зарплаты не хватило, заняли у Ефремовых, так было неудобно, Господи… В общем, Коля решил, что надежнее держать дома. Половину в рублях, половину в долларах.

– Много он забрал?

– Не все, конечно. Понимал, наверно, что когда… я поеду следом. Взял чуть меньше половины.

– Это вы сразу обнаружили?

– Нет. Я была в панике, Юра. Думала, что Колю ограбили и убили. Мне и в голову… А когда ты узнал, что он в Питере… Тогда – да. Я сразу проверила.

– Почему же не сказали?

– Его не так искали бы. Ах, он взял деньги? Значит, знал, что делал. Хотел от жены уехать подальше. Значит, жив-здоров. Сам найдется, если захочет…

Тетя Женя, вымотанная питерскими приключениями, заснула на моем плече, и мне ничего не оставалось, как размышлять над тем, что я уже знал.

Если бы я лучше разбирался в астрофизике…

Впрочем, то, что я успел прочитать, не имело к астрофизике отношения… во всяком случае, прямого. Николай Генрихович занимался проблемой, не связанной с его работой по космологии? Последняя запись была о каком-то принципе минимального воздействия, нуждающемся в переформулировании. Значит, раньше Николай Генрихович этот принцип сформулировал, но оказалось, что надо его изменить… Наверно, появились новые сведения… о чем? Есть в космологии похожий принцип? Этого я не знал, конечно. Собственно… откуда ему там быть? Минимальное воздействие – это когда делаешь мелкую работу (перекладываешь ящик на другую полку), а в результате меняется мир (может, это Н.Г. и имел в виду, ведь размышлял он когда-то о сюжете романа Азимова?). Минимальное воздействие может быть каким угодно и на что угодно. Не так уж я был необразован, чтобы не знать о неравновесных системах, о работах Пригожина, о том, что в точке бифуркации, когда система выбирает (случайным образом, человеческий выбор тут ни при чем!), по какому пути развиваться дальше, достаточно очень малого внешнего воздействия, чтобы эволюция колоссальной по своим размерам (не обязательно физическим) системы пошла по неожиданному направлению.

Как-то я видел по телевидению… я поставил себе тарелку и мог смотреть научно-популярные каналы… а еще я когда-то выписывал «Знание-сила», но потом перестал… почему… не знаю… просто перестал… и если мячик стоит на вершине холмика, то его можно чуть-чуть… в нужном направлении… при чем здесь Петропавловск… что-то я упустил… был какой-то момент в биографии Николая Генриховича… я ведь знаю… я точно знаю… какой момент?.. глупости…

– Юра, – сказала над моим ухом тетя Женя. – Проснись, ужин дают. Поешь, тебе надо.

– А вам…

– Я не буду, – отрезала она и отвернулась к окну.

Настаивать было бесполезно. Я вспомнил свою бабушку… не знаю, почему воспоминание вдруг ярко вспыхнуло, хотя я не думал об этом уже несколько лет. Мои бабушка с дедом (по материнской линии) жили в трех кварталах от нас, городок небольшой, мы с мамой каждый день их навещали… Когда мне было пятнадцать, дед неожиданно упал во дворе и умер несколько часов спустя, не приходя в сознание. Тогда только я и узнал, что было ему восемьдесят три года, и бабушке столько же, я почему-то думал тогда… нет, ни о чем я, честно говоря, не думал, все люди старше пятидесяти казались мне одинаково старыми… После похорон мама взяла бабушку к нам, отдала ей свою комнату, а сама спала в гостиной. Бабушка прожила после смерти деда четыре месяца и ушла во сне, но не это мне сейчас вспомнилось: все время, с утра до вечера, она повторяла одно и то же: «Я ем и сплю, а Миша лежит в земле», «я хожу и ем, а Миша лежит в земле»…

Почему тетя Женя напомнила мне сейчас мою бабу Лару?

– В последнее время, – начал я разговор, когда бортпроводница убрала поднос. От чая тетя Женя не отказалась, а я взял кофе и подумал, что сейчас самое время задать вопросы, которые могли и не иметь никакого смысла, – в последнее время Николай Генрихович занимался другими проблемами, не только космологическими?

– Он всегда занимался другими проблемами, – сказала тетя Женя. Она хотела поговорить, говорить она могла сейчас только о Коле, и потому я мог рассчитывать на обстоятельные ответы. – Всю жизнь он состоял в каких-нибудь комитетах и редколлегиях. Помню, в семьдесят девятом Сюняев позвал Колю в оргкомитет, они устраивали советско-американскую конференцию по рентгеновской астрофизике. Я тогда беременная Костей была, чувствовала себя ужасно, а надо было на работу ходить… Я Колю отговаривала, а он ни в какую… Они рассылали письма, готовили программу, а я мучилась, и мы сильно поругались, Коля два месяца дома не жил…

– Вот как, – пробормотал я. – Я не знал.

– Старая история. Я к чему вспоминаю… Они все хорошо организовали, и я как раз родить успела – Костя родился за три месяца до конференции, я с ним на заседания ходила, представляешь? Американцы на это нормально реагировали, а наши почему-то косились. Так я к чему? Они ранние стадии обсуждали, рентгеновское излучение квазаров, и Коля вдруг выдал… Ну, типа того, что рентген от квазаров может быть модулирован высокой частотой, даже более высокой, чем радио от пульсаров, а мы этого не обнаруживаем просто потому, что не ставим на спутники приборы с нужным разрешением во времени. Никто не ожидает от квазаров такого излучения, потому никто таких наблюдений и не проектирует. А надо бы. Коле, конечно, сказали (наши, кстати; американцы к идее отнеслись вполне лояльно), что это глупость, не может квазар так излучать, нет физической причины, а Коля уперся, как он часто делает, и стал на ходу выдумывать гипотезы, я помню, как на него Черепащук посмотрел, когда Коля сказал, что короткопериодический рентген может излучать разумная плазма в квазарах – мол, почему бы плазме при больших плотностях не самоорганизоваться в потенциально разумные системы, а тогда, между прочим, еще не существовало теорий сверхплотной горячей плазмы в сильном магнитном поле, только-только аккреционные диски начали считать… А Коля еще и на фантастический рассказ сослался… не помню автора. Рассказ он не читал, конечно, слышал где-то. А может, и прочитал специально, не знаю. В общем, американцы головами покивали, мол, любопытная идея насчет модуляции, надо обдумать, а наши очень… К нему потом Ефремов подошел: ты, мол, что, с ума сошел, тут серьезная конференция… Я рядом стояла, но Костя начал плакать, пришло время кормить, и я ушла. Потом у Коли спросила, конечно, чем все кончилось, и он сказал, что ничем. Американцы, мол, все равно не станут такую аппаратуру на спутник ставить, потому что дорого, и нет научного обоснования, а наши даже обсуждать не хотят и вообще весь день на Колю косились, а Чертков, он тогда в институте парторгом был, подошел и прямо сказал: ты это брось, не позорь передовую советскую науку всякими завиральными идеями. У тебя когда защита докторской? Так ты имей в виду…

Я об этой истории не слышал. Впрочем, я многого о Николае Генриховиче не слышал. Знал, что докторскую он защитил с блеском в восемьдесят первом. Значит…

– Хорошее было тогда время все-таки, – продолжала тетя Женя. – Сейчас все ругают: застой, магазины пустые, все верно, мы когда по Союзу с Колей ездили, насмотрелись… Как-то на Алтай телескоп везли, группа ехала астроклимат изучать, искали место для обсерватории, мы с Колей присоседились… Да, так зашли в местный магазин – полки пустые, хоть шаром покати. Собирались выйти, и вдруг толпа. В дверь повалила – и к прилавку, нас с Колей в разные стороны разбросало, как при шторме… Такая давка началась! Я поняла: что-то выбросили, но непонятно – что. Минут десять это продолжалось: крики, кто-то кого-то колотил, я даже спросить не решалась, что, собственно… И вдруг – как по команде – толпа схлынула, в магазине остались мы с Колей и такие же пустые прилавки. Только ценник еще висел, продавшица снять не успела. Мы подошли… Там было написано: «Колбаса мороженная, кило 2 р 40 к». Представляешь? А мы из Москвы с собой польскую копченую везли… Такая была жизнь…

– А вы говорите: хорошее было время, – осуждающе сказал я.

– Конечно! – вскинулась тетя Женя. – Замечательное! Мы были молодые. Какие Коля работы делал! Магнитная аккреция, никто до него… Да, я хотела сказать о процессе самоорганизации в плазме. Коля статью все-таки написал и мне показал. На том все и кончилось. Потому что… Ну, невозможно это было опубликовать.

– В чем идея-то? – осторожно спросил я.

– В двух словах… О возможности зарождения жизни на космологически ранних стадиях в неустойчивых плазменных сгустках. Еще до образования галактик, сразу после того, как первые сверхновые выбросили в пространство много тяжелых атомов. Я уже не помню деталей, столько лет прошло. Плазменные сгустки могут стать разумными, а потом, когда идет сжатие и образуются звездные системы, процесс самоподдерживается, плазма остывает, становится плотнее, и это стимулирует эволюцию… Совершенно дикая идея, никто такую статью, естественно, не опубликовал бы, а репутацию Коля себе загубил бы до конца жизни. Это легко… Как раз тогда вышла книга Вейника, ты, конечно, не знаешь…

– Почему не знаю? – обиделся я. – Термодинамика, верно? Он расправился со вторым началом, кажется.

– И с первым тоже, – кивнула тетя Женя. – А заодно со своей научной репутацией. Он в Минске чем-то занимался, но никто из серьезных ученых его всерьез уже не воспринимал. Я у Коли спросила: ты этого добиваешься? У тебя защита на носу, ребенок маленький, тебя вот-вот назначат заместителем Волошина, он тогда был нашим завкафедрой. А если статья выйдет… Он прекрасно понимал. Знаешь, чего я боялась? Что у него уже разработана аргументация, он что-то посчитал, какие-то очень интересные неустойчивости в плазме, которые вели к самоорганизации… кстати, тогда еще не было работ Пригожина, и если бы Коля действительно… то стал бы пионером, да… если бы не гипотетический разум рассматривал, а нормальную физику плазмы… Коля, конечно, человек увлекающийся, особенно в молодости, но… Он понял мои аргументы. И Костя добавил – у него тогда была сильная аллергия, врачи не могли понять причину, он все время плакал… Так Коля ту статью и не опубликовал.

– Интересно, – пробормотал я. – Плазменная жизнь? Я читал что-то такое у Лема.

– Да! – воскликнула тетя Женя. – Вспомнила! Конечно, Лем, рассказ назывался «Правда».

– И у Кларка было что-то похожее, – показал я свою осведомленность.

– Не знаю, – засомневалась тетя Женя. – Кларк? Не помню.

– «Из солнечного чрева», – сказал я. – Давно читал, но запомнилось. Красивая идея: жизнь внутри Солнца.

– Может быть, – с неожиданным равнодушием сказала тетя Женя. – Коля фантастикой не увлекался, я не думаю, что он и Лема читал, а Кларка подавно… В общем, статью он, по-моему, просто порвал, потому что в бумагах я ее потом не видела.

– Жалко, – сказал я. – Интересно было бы почитать.

– С каких пор тебя интересует, какими научными проблемами занимался Коля? – удивилась тетя Женя.

– Так ведь, – сказал я, – он не по общественным делам полетел на Камчатку? И не потому…

– И не потому, что память потерял, – закончился за меня тетя Женя. – Конечно. Мы с тобой в последние часы не говорили толком, столько суматохи… Ты прав, Юра.

– Прав… в чем?

– Какая-то идея ему в башку втемяшилась, – тихо произнесла тетя Женя, так тихо, что я едва расслышал. – С тех пор, как мы в Питер полетели, я все время думаю – какая?

– К каким-то выводам вы пришли, верно?

– Да, – сказала тетя Женя, помолчав.

– Вы знаете, где Николай Генрихович?

– Не знаю, Юра. Не представляю даже.

– Но какая у него идея…

– Догадываюсь.

– Расскажите. Может, я не пойму, но две головы…

– Две головы не всегда лучше одной. У тебя может сложиться превратное мнение. Даже наверняка. И тогда ты мне не помогать будешь, а только мешать.

Я промолчал. Тетя Женя начала говорить, и я знал, что на этих словах она не остановится. А подгонять ее бесполезно. Захочет – скажет, а нет…

– Когда Коля вышел из больницы, – сказала тетя Женя минут через пять, я уже решил было, что она будет молчать до конца полета, – у него действительно было плохо с памятью. Забывал, что делал вчера, зато помнил в мельчайших деталях все, что происходило двадцать лет назад… представляешь, он вдруг вспомнил, куда положил записную книжку, которую так и не нашел, когда она потерялась в Ташкенте, мы там были в семьдесят шестом, в книжке были номера телефонов… в общем, она пропала, а после болезни Коля вдруг вспомнил, куда ее положил. Странно, да? Но я о чем? – перебила тетя Женя сама себя. – Да, врачи велели ему делать упражнения для укрепления памяти, а он говорил, что лучшее упражнение – работа, будет работать, и память вернется. Так, в общем, и получилось, но… Дина Липунова посоветовала сходить к гомеопату, был один известный, говорят, он многим помог, не знаю, так ли это на самом деле, но мы пошли, это в Теплом Стане, от метро минут десять… Как же его фамилия? Сама забывать стала. Неважно. Короче, выписал он Коле какие-то шарики, принимать надо было по системе, сколько-то синих, сколько-то зеленых, сколько-то красных, все по часам, а Коля его расспрашивал о научных основах гомеопатии, ну не мог он иначе, а тот радовался, что может рассказать о своей науке, тоже был человек увлеченный, а когда мы возвращались, Коля сказал: вот, мол, классическое подтверждение тому, о чем я все время думаю. О чем это? – спросила я. О минимальном воздействии, – сказал он. О бифуркациях. О том, с какой полки на какую нужно переложить ящик.

– Ящик? – я не сразу вспомнил. – Это из «Конца Вечности»?

– Книгу Коля так и не прочитал, кстати. Начал было, но бросил, сказал, что после пятой страницы все понятно, зачем столько писать, если уже ясно, в чем физическая проблема.

– Бифуркации, – сказал я. – Это когда стоишь перед выбором и не можешь решиться. Можно поступить так, но можно иначе. А от выбора зависит, как будешь жить дальше.

– Примерно.

– А при чем здесь…

– Гомеопат? Ну, как же…

– Нет, с гомеопатом я понял. Минимальное воздействие, и ты принимаешь решение, которое нужно. Не тебе нужно, а тому, кто на тебя этими гомеопатическими средствами воздействовал.

Тетя Женя неожиданно оттолкнула мою руку, отодвинулась в кресле и посмотрела на меня… странно посмотрела – то ли я сморозил глупость, то ли, наоборот, сказал гениальное, чего она от меня совсем не ждала.

– Я что-то не то…

– Наоборот, – сказала тетя Женя. – Именно то. Даже я не сразу поняла ход его мыслей, а ты ухватил. Странно.

Тетя Женя не могла представить, что кто-то способен понять ход мыслей ее мужа лучше и правильнее, чем она сама.

– Коля сказал… Не помню точно, но смысл был такой: не станет он глотать эти шарики, потому что не хочет, чтобы его мозг выполнял указания этого… не могу вспомнить фамилию.

– Шандарин, – сказал я.

– Да! Ты-то откуда знаешь? – удивилась тетя Женя.

– Элементарно, Ватсон, – пробормотал я. – Рекламу Шандарина по ящику показывали так часто, что не запомнить было невозможно. И адрес он называл: Теплый Стан, да.

– Вот видишь, – сказала тетя Женя, – а я и не знала про эту рекламу, я только наших слушала, из института, кто у него лечился. Да, Шандарин. Коля почему-то решил, что гомеопат выписывает шарики не только для того, чтобы лечить, но и для того – может, даже в большей степени, – чтобы навязать пациенту свою волю.

– Зачем? – не понял я, хотя сам же высказал эту идею.

– Не знаю. Я решила, что у Коли… ну…

– Да, понимаю, – быстро сказал я, чтобы тете Жене не пришлось заканчивать неприятную для нее фразу.

– Я тогда очень внимательно смотрела все, что он записывал. На бумажках, в тетрадях, в компьютере, кому какие письма писал… Наверно, это нехорошо, но я должна была знать, о чем он думал, чего хотел… Мы мало разговаривали, после болезни Коля стал молчаливым, раньше он был не такой, и меня это очень беспокоило.

– То есть, – уточнил я, – пароли вы уже давно знаете.

– Конечно. Коля их, кстати, дважды менял и адреса менял тоже, но он не придумывал сложных паролей, так что мне хватило пары дней, чтобы…

– И вы все читали.

– Все.

– Хорошо, – сказал я. – И – ничего?

– Ты имеешь в виду – о его последнем решении? Ничего. Он писал о подготовке экспедиции, как он рад поездке, хотел проветриться, я потому его и отпустила, что по записям видела: Коля вполне адекватен, на рожон лезть не собирается, а отдых на свежем воздухе ему и врачи все время советовали.

– И все-таки…

– Да, – печально сказала тетя Женя. – Он всех провел. И меня. Догадался, наверно, что я все читаю?

Мог догадаться, конечно. Наверняка догадался – о записной книжке, которую «расколол» Новинский, тетя Женя не знала. Или? Если читала и эти письма…

– Вернемся, – вздохнул я. – О чем он на самом деле думал? Чего мог хотеть? При чем здесь минимальные воздействия и разноцветные таблетки?

– Таблетки точно ни при чем, – сказала тетя Женя. – А гомеопатия… влияние очень малых в энергетическом смысле явлений на глобальные процессы… Это его очень занимало, гомеопат просто подтолкнул… Он занялся… это было через полгода после того, как Коля вышел из больницы… он вдруг стал ходить на семинары в Институт физики Земли. Первый раз пошел, когда выступал Джонстон – это американец, он работает в каком-то подкомитете ООН, занимается проблемами глобального потепления. Приезжал в Москву и прочитал пару лекций, одну в каком-то подмосковном НИИ, другую в ИФЗ. Коля собрался, и я, конечно, тоже увязалась. Честно говоря, мне лекция не понравилась, политики было больше, чем науки. За такую систему аргументации у нас на семинаре из него сделали бы котлету.

– А что он…

– Доказывал, что в глобальном потеплении виноваты исключительно техногенные факторы. И если, мол, Киотский протокол не подпишут все страны… Ну, что я тебе буду голову забивать этой ерундой? До сих пор никто не доказал, что именно промышленные выбросы создают парниковый эффект. Неважно. Колю совсем не то в этой лекции интересовало. Я видела: он морщился, когда речь шла о влиянии человека… А потом задал Джонстону вопрос – потому я тебе и рассказываю, его малые воздействия интересовали, к какой бы области науки они ни относились. Коля спросил: «Не предполагает ли уважаемый докладчик, что, уменьшив выбросы, человечество начнет влиять на природу еще сильнее?» Джонстон удивился: вы, видимо, плохо поняли, ведь причина именно в том, что… Коля его оборвал не очень вежливо. «Я-то, – говорит, – все понял, потому и спрашиваю, а вы не понимаете вопроса. Объясняю. Равновесие в природе столь неустойчиво, что для прохождения бифуркации природной системе необходимо именно чрезвычайно малое воздействие. Наше техногенное влияние гораздо мощнее, и потому точка бифуркации смещается». Джонстон опять не понял, чего от него хотят. По-моему, никто в зале не понял.

– А вы? – вырвалось у меня.

– Я-то поняла, – спокойно сказала тетя Женя. – Я читала Колины записки… Он писал о градациях неустойчивых состояний. Если в двух словах: нестабильные системы переходят из одного состояния в другое скачком, а не непрерывно. Писал о каком-то кванте нестабильности.

– Ну… – протянул я.

– Да, я тоже так подумала тогда. Кстати, на Колин вопрос Джонстон ответил стандартной фразой, что, мол, с загрязнением природы надо бороться делами и очень быстро, иначе будущее поколение… и так далее. Когда мы возвращались с семинара, я спросила Колю, что он имел в виду. Ответа не получила, он просто промолчал. Он часто молчал и не отвечал на вопросы, так что я не стала беспокоиться.

Девушка-бортпроводница прошла мимо нас, наклонилась и спросила:

– Вам что-нибудь нужно? Все в порядке? Мы скоро начнем снижение.

Промежуточная посадка у нас была в Хабаровске. Я посмотрел на часы – мы летели уже почти семь часов, в иллюминаторах была ночь, а в Москве только наступил вечер, Лиза забрала Игорька из сада…

* * *

Когда самолет сел, началась обычная толчея, пассажиров погнали в здание аэропорта, кто-то забыл ручную кладь и рвался обратно против движения, на дворе, оказывается, шел дождь, выгрузили нас не в «кишку», а по трапу, и пока мы с тетей Женей добежали до автобуса, то не вымокли, конечно (дождь был не таким уж сильным), но ощущения были не очень приятными, а в зале ожидания, куда нас запустили, сидячих мест оказалось меньше, чем нужно, многие остались стоять, кто-то пошел ругаться с начальством авиакомпании… в общем, происходили обычные бытовые неприятности, без которых не обходится ни одно воздушное путешествие. Нам с тетей Женей достались два кресла в углу, и мы сидели тихо. Тетя Женя закрыла глаза, но не спала, конечно, просто отгородилась от мира, и я воспользовался случаем: во-первых, набрал на мобильнике номер Н.Г. – все то же, «абонент недоступен», потом позвонил Лизе, она, понятно, сказала: не беспокойся, дома порядок, надеюсь, мол, что Николай Генрихович найдется. Позвонил я и Жоре (в Москве расследование прекратили, когда стало известно, что Н.Г. в Петропавловске, там нас встретят, объявлена операция то ли «Перехват», то ли «Поиск»), и Новинскому в Питер.

«Я еще немного повозился с письмами Черепанова, есть кое-какие соображения, сброшу на ваш мейл, вы сможете прочитать».

«Конечно, – сказал я, – спасибо. Прочитаю в Петропавловске, надеюсь, найду там компьютер или Интернет-кафе… Есть что-то важное, то, что может помочь?»

«Не знаю, как насчет помочь, – сказал Григорий Аронович, – но общий знаменатель… я хочу сказать, что Черепанов интересовался в последние годы многими вещами, даже странно, совсем не по его специальности, но есть общее…»

«Минимальное воздействие на неустойчивые системы», – сказал я.

«А, так вы уже…»

«Да, мы тут с тетей Женей… с Евгенией Алексеевной разговаривали…»

«Замечательно, тогда вам будет понятнее то, что я перешлю».

– Что он сказал? – спросила тетя Женя, когда я закрыл крышечку телефона. – Этот, из Питера. Про минимальные воздействия?

– Перешлет на мой адрес, – сказал я. – Если бы здесь было Интернет-кафе, можно было бы…

– Нет здесь ничего, – сказала тетя Женя. – Даже кофе нормального.

Кофе в буфете действительно оказался бурдой – даже странно для такого большого аэропорта. К счастью, часа через полтора объявили посадку, тетя Женя спала на ходу, я провел ее в самолет, усадил в кресло, и она заснула, так что продолжение разговора пришлось отложить. Сам я тоже устал, но думал, что уснуть не смогу, – однако, открыв глаза, понял, что спал и даже проспал завтрак.

* * *

Я прошел в туалет, умылся, мысли вроде бы прояснились, и потому, вернувшись, я не удивился, что тетя Женя продолжила наш разговор, будто он и не прерывался на несколько часов. Должно быть, она продолжала думать о Коле даже во сне, может, вспоминала такое, о чем никогда мне не расскажет.

– Кое-что я все-таки поняла из его недоговорок и из того, что прочитала, – тетя Женя хрустнула пальцами.

– Что-то, связанное с минимальными воздействиями на… э… физический объект?

– Да. Честно говоря, я тогда успокоилась: пусть занимается чем хочет. Может, отвлечение от обычной рутины даже полезно. Я уверена: что-то он считал, какая-то идея у него была.

– По минимальному воздействию? – уточнил я.

– И по глобальному потеплению, – сказала тетя Женя.

– Вы думаете, что сейчас…

Тетя Женя помолчала.

По-моему, мы думали о разных вещах. Я – о том, что Н.Г. отправился куда-то в неизвестное, чтобы проверить (как?) свою идею, странным образом связанную с минимальными воздействиями на физические системы, в том числе на нашу атмосферу. И он лишь выглядел неадекватным в этом своем поведении, а на самом деле все четко продумал и в солнечную экспедицию записался для того лишь, чтобы иметь отмазку. Неужели его «минимальное воздействие» было таким мизерным, что он мог сам… что? И воздействие это нужно было произвести в конкретном месте на планете, куда Николай Генрихович и направился. С пустыми руками? То есть, с рюкзаком, где лежала, в основном, одежда?

И еще я подумал о том, что, как мне казалось, не приходило пока в голову тете Жене. Он куда-то направился, но собирался ли возвращаться? В Петропавловске мы Николая Генриховича не найдем, я был в этом абсолютно уверен.

Я смотрел на тетю Женю и пытался представить, о чем думала она. Она лучше меня знала своего мужа, но сейчас – мне так казалось – представляла его поступок в неверном свете. Полагала, что им движет его болезнь. Он что-то придумал, но до конца не довел, иначе она нашла бы следы, и даже тот факт, что, уезжая, Коля не оставил ей четких указаний, даже записки, в ее глазах означал, что был он не в себе и, возможно, действовал в результате порыва, пришло ему что-то в голову по дороге в аэропорт, вот он и… Нельзя было его отпускать, нельзя, она винила себя, я видел это по ее поджатым губам, по сцепленным пальцам, по взгляду, направленному в никуда…

– Наверно, это была его идефикс, – почти не разжимая губ, сказала тетя Женя.

Я не стал спорить. Мне позарез нужен был сейчас Новинский, я хотел обсудить с ним то, что пришло мне в голову. Пока с ним, а не с тетей Женей. А если в Петропавловске будут проблемы с Интернетом? В рассуждениях своих я дошел до определенной точки и очень боялся двинуться дальше, боялся свернуть в другую, неверную сторону. Может, я уже и сейчас предполагал совсем не то и двигался совсем не туда – тогда, тем более, не следовало разгоняться.

Я закрыл глаза и ждал, когда скажут, что пора пристегнуть ремни.

Самолет ударился колесами о землю, побежал, тормозя двигателями, по посадочной полосе, и я обнаружил вдруг, что пристегнут, но не мог вспомнить, сам ли сделал это или, может, меня пристегнула тетя Женя. Или бортпроводница?

– Только бы нас встретили, – сказала тетя Женя.

* * *

Нас встретили. Более того: нас проводили в аэропортовское отделение милиции, накормили бутербродами и ввели в курс дела так, будто мы были высокими милицейскими начальниками из столицы. Докладывал майор, фамилию которого я не запомнил, да она и не имела значения, поскольку больше мы этого майора не видели, у него и без нас дел хватало.

В Петропавловске Николай Генрихович затерялся окончательно. Зная о том, что случилось в Питере, здесь, конечно, прежде всего проверили все вылетевшие на материк рейсы, потом все, еще не вылетевшие, но на которые уже продавались билеты – чуть ли не на месяц вперед, что совсем уж не имело смысла. Н. Г. Черепанова в списках пассажиров не оказалось. Проверили (и ведь успели до нашего прилета, можно представить, сколько человек было задействовано!) таксистов, дежуривших у аэровокзала, никто не провозил в город человека, по описанию похожего на Н. Г. Он мог взять частника, но и частники, обычно возившие людей из аэропорта в город, были милиции известны, их тоже опросили – без толку. Еще были, конечно, рейсовые автобусы, но тут начиналась полная безнадега – попробуй углядеть в толпе пожилого мужчину, ничем, в принципе, не выделяющегося среди прибывающих на Камчатку туристов.

Начали проверять выезжавшие из города машины – может, Н.Г. отправился куда-то дальше… неизвестно куда. На север – к вулканам? На юг – в сторону Курил? Может, на запад, но – зачем?

Тетя Женя совсем пала духом. Я видел: после того, как майор изложил результат расследования (а изложив, отправился по своим делам, оставив нас на попечение сержанта, которому велено было доставить нас в гостиницу, где нам забронировали два номера), тетя Женя думала только об одном – ее любимый Коля лежит сейчас всеми забытый и никому не нужный на улице этого ужасного города, и его принимают за бомжа, а может, уже отвезли в морг, документы он потерял, и тело не могут опознать, хотя майор сказал, что морг тоже под контролем, слава Богу, там нет трупа, для опознания которого нам следовало бы явиться.

– Вам надо отдохнуть, поспите немного, – сказал я тете Жене, когда мы бросили вещи в мой номер и перешли в ее, там был городской телефон, по которому майор обещал позвонить (записал он и номера наших мобильников).

– Я не засну, – сказала тетя Женя, но тут же, прикорнув на краешке кровати, закрыла глаза. Я и сам валился с ног – перелет, разница во времени, в Москве сейчас раннее утро…

Я спустился на первый этаж и, наконец (впервые за двое суток!), с наслаждением закурил. Стоял у входа в гостиницу, подставив лицо не очень-то жаркому солнцу, и думал о том, где в этом городе, больше похожем на большую деревню, можно найти компьютер. Не к майору же обращаться… Наверняка есть в гостинице, у дежурного, я видел, но вряд ли он разрешит.

– Пройдите в Интернет-кафе, – ответил на мой вопрос портье, лицом похожий на Фернанделя. – Это за углом, направо.

В кафе оказалось шумно и душно, за столиками говорили о походе к Авачинской сопке, единственный компьютер стоял в углу и, к счастью, был не занят. Минут десять я не мог войти в почту: ни в Черепановскую, ни в свою собственную, ничего не получалось, я начал паниковать, набрал номер Новинского – в крайнем случае, пришлось бы работать через его компьютер, можно себе представить, в какую копеечку мне это обошлось бы. Но, к счастью (если можно назвать счастьем простой выход в мировую паутину), «Эксплорер» все-таки вывел меня в почту Николая Генриховича.

Я почему-то вспомнил читанный пару лет назад французский детективный роман (известного, говорят, автора, но роман мне не понравился, и фамилия вылетела из головы) – там главный герой, полицейский сыщик, как и я сейчас, стоял перед проблемой: чтобы найти преступника, нужно справиться с задачей, которую тот решал, а чтобы решить задачу, нужно найти ключевое слово, а чтобы найти слово, нужно прочитать – внимательно, очень внимательно! – диссертацию объемом в тысячу страниц. К тому же, сыщик не знал, какое именно слово ищет. И что же? За шесть часов он успел изучить непонятный, в принципе, для него текст и нашел искомое слово… я даже вспомнил, это были два слова, а не одно: «пурпурные реки»… И воспользовавшись этой подсказкой, в течение суток он вычислил убийцу.

Господи, только не это. Какой, к черту, убийца? Нет, я только подумал, что если мне придется читать тысячу страниц записей Н.Г., то я не управлюсь не только за шесть часов, но и за шесть недель или месяцев.

Письма, письма… Входящих писем было огромное количество, каких только фамилий я там не увидел! Исходящих оказалось гораздо меньше – возможно, Николай Генрихович большую часть своих писем не сохранял. А может, он не на всякое письмо отвечал, что, конечно, было не очень вежливо, но, учитывая его занятость и болезнь…

Я без толку прокручивал страницу за страницей, голова трещала, я подумал, что внимание мое сейчас таково, что я могу пропустить то, что ищу, пришлось сделать перерыв и выпить большую чашку кофе (ну и цены здесь были, однако, как в лучшем ресторане на Тверской!).

Нужное (нужное ли?) письмо я нашел минут через сорок, когда уже отчаялся вообще что бы то ни было обнаружить. Письмо было от 18 января нынешнего года. Давно, вообще-то. Слишком, пожалуй, давно, чтобы…

«План.

Вступление. Роль глобального потепления в изменении биоструктуры планеты. Роль промышленного фактора в глобальном потеплении. Общие соображения.

1. Существует ли глобальное потепление? Доказательства. Аргументы против. Кривые роста.

2. Минимально оцениваемое воздействие. Расчеты моделей по ссылкам.

3. Основная гипотеза. Лечение. Гомеопатия. История болезни.

4. Вторичная гипотеза. Вмешательство в лечение. Изменение истории болезни.

5. Начальные условия при решении обратной задачи. Аналогия с обратными задачами астрофизики.

6. Физические условия Его существования – начальные условия. Его ли? Может, Ее? Он? Она? Или – Оно? Неважно.

Заключение. Оно и человечество. Плюсы и минусы.

Личное.

Возможность эксперимента (решающего наблюдения).

Оценка опасности и вероятности.

Сказать Жене???»

Три знака вопроса. Сказать – о чем? Это был план статьи? Почему после января не оказалось ни одного письма на эту тему?

Что означает странная фраза «Физические условия Его существования – начальные условия. Его ли? Может, Ее?» Он – с большой буквы – говорят о Боге. Н.Г. – неверующий. Я бы даже сказал – воинствующий атеист. Как-то слышал я обрывок разговора… Тетя Женя при мне на что-то обиделась и крикнула из кухни Николаю Генриховичу, читавшему газету: «Бог тебе этого не простит!» Н.Г. швырнул газету на пол и крикнул в ответ: «Какой, к черту, Бог? Который якобы Вселенную создал? Или который якобы заповеди придумал? Или который позволил моего деда с семьей в лагере сгноить?». Тетя Женя ничего не ответила, дискуссия о Боге на том и закончилась.

О ком шла речь в «Плане»?

Мобила затренькала, номер звонившего был скрыт, и я почему-то подумал, что это Жора Толстолобов из Москвы.

– Это Бартенев, – сказал хриплый голос, принадлежавший, видимо, молоденькому капитану, который, когда нас увозили из милиции в гостиницу, сказал, что будет с нами на связи, и если что, так сразу… – С кем я говорю?

– Юрий Дольский, – назвался я. – Есть что-то…

– Да, мы кое-что обнаружили.

Кое-что. Не человека, значит, а информацию.

– Опросив большую часть сотрудников аэропорта, – обстоятельно продолжал капитан, – удалось найти человека, видевшего, как пассажир, похожий на Черепанова, выходил из здания и садился в машину.

– Почему же он только сейчас…

– Стечение обстоятельств. Это один из уборщиков, работавших на привокзальной площади. Его смена закончилась, он уехал домой, вчера у него был выходной, а сегодня он вышел на работу, и мы сразу…

– Понятно, – прервал я слишком разговорчивого капитана. – Что он сказал?

– К этому я и веду, – недовольно произнес Бартенев, не любивший, видимо, когда его прерывали. – Капшеев… это фамилия служащего… видел, как из здания аэровокзала вышли двое, одного из которых он опознал по фотографии, как Черепанова Николая Генриховича.

– Двое, – повторил я. Это действительно было важно.

– Они прошли к автостоянке и сели в коричневые «Жигули», девятку. Рюкзак, по описанию соответствующий оперативке, положили в багажник, после чего покинули территорию аэропорта, но направились не в сторону города, а по северо-западному шоссе. Этим объясняется, почему не удалось ничего обнаружить в городе и на выезде. Мы предполагали…

– На северо-запад… – злостно прервал я капитана. – Это куда?

– В сторону Моховой и Елизово. Но, возможно, они отправились дальше, к вулканам. Все посты ГИБДД в том направлении оповещены, естественно, но вы понимаете, насколько усложнен поиск, прошло почти двое суток после того, как машина покинула аэропорт, за это время они могли проехать сотни километров…

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Ну… Это вам лучше знать. Сейчас проверяются все машины марки «Жигули» соответствующего цвета, принадлежащие жителям Петропавловска и окрестностей. К сожалению, Капшеев не обратил внимания на номер, что существенно усложняет розыскные мероприятия.

Ему бы с журналистами общаться, – подумал я. А возможно, это действительно входит в его обязанности? Может, Бартенев в местном отделении вроде пресс-секретаря?

– Почему уборщик обратил на них внимание? – спросил я.

– Считаете, было бы лучше, если бы не обратил? – неожиданно обиделся капитан.

– Нет, – объяснил я. – Если обратил, значит, было на что. И тогда мы тоже должны обратить внимание на эту деталь, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Не думаю, что это поможет в розыске. Тот, второй, личность такая же неприметная, как Черепанов, в толпе не отличишь. И рюкзак невыразительный, судя по описанию. А обратил он на них внимание потому, что все, выходившие из здания, говорили о погоде, о том, сколько стоит доехать до города, ну, в общем, как обычно, а эти двое очень громко рассуждали о каком-то запахе, от которого, как выразился, по словам Капшеева, ваш родственник, человечеству настанет полный кирдык.

– Запах? – удивился я. Относительно кирдыка… да, это лежало в русле моих рассуждений, но запах… при чем здесь запах?

– Они говорили что-нибудь еще? – спросил я.

– Говорили. Капшеев удивился – ну, про запах и кирдык, – и слушал внимательно, даже пошел за ними к стоянке… собственно, потому он и увидел, в какую машину они садились. Но расстояние было не маленькое, так что расслышал он отдельные слова, причем половину не понял и потому воспроизвести не смог, сказал только: «научные термины, наверно».

– А те, что понял…

– Немного: «южный склон», «гомеопатические» и еще тот, второй, воскликнул: «Не дай Бог, если вылечится, тогда действительно кранты!» Капшеев подумал, что они – врачи, торопятся к больному, но почему «не дай Бог, если вылечится»?

– Спасибо, что позвонили, – сказал я. – Что теперь делать будем?

– Ну, – ворчливо, с сознанием собственной значимости, произнес капитан, – вы ничего делать не будете, отдыхайте и ждите, я еще позвоню. Все, что возможно, уже делается. Постам ГИБДД, я сказал, даны указания, коричневые «Жигули» проверяются по картотеке… Да, и к вам просьба: возможно, вы или жена пропавшего знаете этого человека.

– Я не знаю…

– Может, жена знает, это сразу сузит круг поисков. Мой телефон у вас есть, звоните сразу, я на работе.

Пожалуй, действительно: надо бы спросить тетю Женю. Я расплатился и вышел из кафе. Господи, какой был вечер: серебристые облака тонкими нитями висели над западным горизонтом, подсвеченные лучами низко стоявшего солнца, а на востоке небо было такого глубокого фиолетового цвета, что, казалось, можно ощутить всю бесконечность мироздания. И тепло. Теплый воздух струился, как вода в живительном источнике. Уж не знаю, отчего меня потянуло на поэзию, но несколько минут, пока я шел от кафе к гостинице, в голове крутилось: «Он шел, он видел, он мечтал, он знал, он был один…» Чьи это были стихи? Я не знал. Может, я сочинил их сейчас сам, а может, читал когда-то…

* * *

– Нашли? – спросила тетя Женя странным голосом, когда я, постучав и услышав «Да!», вошел в комнату: она сидела на кровати, обхватив шею ладонями обеих рук, будто собиралась задушить себя.

– Что вы… – испугался я и бросился к тете Жене, чтобы… Не знаю, что я собирался делать, но делать ничего не пришлось, она опустила руки на колени и сказала нормальным голосом:

– Массирую… у меня… неважно. Нашли Колю?

Я присел рядом на краешек кровати и пересказал все, что услышал от капитана.

– Вы знаете, может быть… какой-то знакомый Николая Генриховича, который живет поблизости? Они говорили о науке – значит, он может быть и астрономом. Или геофизиком.

Тетя Женя отрицательно качала головой. Нет, нет, нет… Не знала она никого, к кому Коля мог бы направиться с такими конспиративными предосторожностями.

– Вам надо хорошо отдохнуть, – сказал я. – Скорее всего, утром что-нибудь все-таки выяснится, и нужно будет ехать.

– Да, – сказала тетя Женя. Она сосредоточенно думала о чем-то, и, как и я, не собиралась, похоже, делиться своими мыслями. Может, мы думали об одном и том же?

Вряд ли.

– Хотите поесть? – сказал я. – За углом неплохое кафе, там есть и Интернет…

– Не хочу я есть. Ты проверил почту? Есть что-то… Нет, конечно. Если бы было, ты сказал бы… Ты прав, Юра, надо отдохнуть. Иди, я еще полежу.

Ей надо было и поесть что-нибудь, но спорить с тетей Женей я не решался.

Я пошел к себе, в соседний номер, который был так мал, что даже прикроватная тумбочка не вместилась, а дверцы встроенного шкафа, если их открыть, упирались в кровать.

Я набрал номер Новинского, в Питере было утро, и ответил он сразу, будто ждал моего звонка.

– Нашелся? – спросил Новинский, и я очень коротко (время – деньги) рассказал о таинственном незнакомце.

– Как в плохом триллере, – буркнул Григорий Аронович и добавил: – Послушайте, Юрий, если мы будем разговаривать по мобиле, вы скоро разоритесь. У вас там есть Интернет?

– Да, рядом в кафе, – подтвердил я. – Если еще открыто, я подключусь.

– По Ай-Си-Кью? Есть у вас номер?

– Нет, – сказал я с сожалением.

– Тогда по Скайпу, – предложил Новинский. – Если это приличное Интернет-кафе, Скайп у них должен быть.

– Попробую, – сказал я. – Свяжусь с вами минут через десять.

– Мой ник в Скайпе – Новин, – сообщил Григорий Аронович. – Все. Выходите в чат.

Я так и сделал. Народу в кафе прибавилось, шума – тоже, я боялся, что на этот раз компьютер окажется занят, но мне опять повезло: туристам, похоже, было не до мировой паутины, они пили пиво (на стене висела табличка: «приносить и распивать крепкие спиртные напитки запрещено») и распевали песни о «лаве, текущей по нашей душе», странные слова, но, наверно, в них был не понятый мной смысл.

Подключился, и через минуту внизу экрана побежали буквы, разговор наш с Новинским перешел к конкретным вопросам. Я переслал ему обнаруженную записку Николая Генриховича, и Григорий Аронович, понятно, тоже отверг мысль, что речь шла о Боге. Она, Он… Конечно, живое существо. Оно? Без пола? Почему нет? При чем здесь, однако, глобальное потепление, гомеопатия, история болезни? Как это связать? Проще всего – никак не связывать. Заболел, мол, Н.Г., в последние месяцы болезнь приняла странную форму – нужно бы посоветоваться с психиатрами, а не с астрофизиками или климатологами. Скорее всего, коллеги Н.Г. так и думают, возможно, так думает даже тетя Женя, но мне во всем, что делал Николай Генрихович, чудилась железная логика, которую мы пока не понимали. И каждое слово в его письмах было на месте. И план статьи был четким (для него) и совершенно однозначным. Если он написал слово «гомеопатия» рядом с «глобальным потеплением», значит…

«Юрий, – поехала строчка от Новинского, – невозможно, чтобы Черепанов не подготовил текста статьи. Он не устроил бы эту авантюру, если бы не получил окончательного, с его точки зрения, ответа. В голове он это держать не мог. Надо найти текст. Вы уверены, что текста нет в его домашнем компьютере? Он мог не посылать статью в сеть, хранить на жестком или на лазерном диске, вы все проверили?».

«Нет, конечно».

«Вы можете попросить сделать это кого-нибудь из московских коллег Черепанова?».

«Я – нет, Евгения Алексеевна может. Но толку от этого не будет – компьютер в квартире на Вернадского, ключ у Евгении Алексеевны (и у самого Николая Генриховича, конечно). Как попасть в квартиру? Взламывать дверь?».

«Да, не годится. Может, в компьютере на работе?».

«Я скажу Евгении Алексеевне. Свяжемся с кем-нибудь из его отдела, я этих людей знаю плохо, электронные адреса есть в почте Николая Генриховича, я их вижу».

«Время идет, – напомнил Новинский. – Попробуйте прямо сейчас, ситуация чрезвычайная».

Я попробовал. Собственно, это было просто: составил и послал по двадцати шести адресам письмо с просьбой при первой же возможности поискать в компьютерах лаборатории внегалактической астрономии документы с такими ключевыми словами…

Я не ждал ответа раньше утра, но получил почти сразу, не прошло и десяти минут. Писал Михаил Уваров, аспирант Н.Г.

«Я нашел несколько документов, – было в письме. – Не уверен, что это то, что Вам нужно, пересылаю, смотрите сами».

«Получилось!» – написал я Новинскому и получил в ответ изображение улыбающейся рожицы.

«Перешлите и мне, – попросил он, – подумаем вместе, у меня есть кое-какие соображения, но я не уверен в том, что они достаточно безумные, чтобы быть верными».

Фраза показалась мне двусмысленной, учитывая обстоятельства, но я оставил свое мнение при себе, отослал четыре текста, присланные из Москвы, и вывел на экран первый из них, сразу посмотрев на дату создания и последнего редактирования документа. Файл был создан 4 января нынешнего года (прошло почти семь месяцев), а редактирован в последний раз 23 июля. За двое суток до отлета!

Не приступая пока к чтению, я вывел и посмотрел данные остальных трех текстов. Время создания: 30 января, 1 февраля и 6 марта, дата последнего редактирования 23 июля. Даже время почти совпадало: 15 часов с минутами, интервалы оказались совсем маленькими, по две-три минуты между записями. Кажется, это был последний день, когда Николай Генрихович выходил на работу перед тем, как отправиться в экспедицию.

Я вернулся к первому документу.

«Полагаю, что этот текст будет обнаружен в моих файлах уже после того, как эксперимент завершится. Я не могу знать заранее, каким окажется результат – если бы знал, не было бы смысла в эксперименте. Тот, кто этот текст читает, скорее всего, уже знает, чем закончилась моя поездка. (Черт, – подумал я, – хоть здесь-то мог бы написать название! Куда он отправился?) Если я не присутствую при чтении, значит, для меня лично эксперимент закончился неудачно. Хотя… Что означает, в данном случае, удача? Не хочу обсуждать это. Моя судьба… Нет, о собственной судьбе – в документе 3. Здесь – обоснование и начальные условия».

Я переключился на документ номер 3 – чисто автоматически. Сейчас судьба Николая Генриховича была важнее его научных измышлений и экспериментов. Документ 3… да, вот.

«Женя, Женечка, ты читаешь эти строки – значит, меня нет рядом с тобой. Значит, я не вернулся, прости меня за то, что я ушел так неожиданно, так для тебя поспешно. Прости, что не рассказывал о том, что занимало меня целых двадцать лет. Как сейчас подумаю, это кажется невозможным даже мне самому: двадцать лет держать в себе, ты, конечно, о чем-то догадывалась, знаю я твою интуицию, но знаю также и твой характер. Если бы я тебе все рассказал, наша жизнь стала бы кошмаром: ты бы меня переубеждала, ты бы доказывала, что все это чепуха, ты бы сделала все, чтобы я не занимался глупостями, как ты в семьдесят шестом все сделала, чтобы я не поехал работать на шестиметровом. Я до сих пор считаю, что ты была не права, но ты добилась своего, я не хотел доводить дело до разрыва, ты это хорошо знала. А сейчас ты точно не допустила бы, чтобы я тратил свои силы, которых и так немного, на работу, которую никогда не покажу никому и никогда не опубликую, даже если полностью прав, потому что, если я прав, то это и без меня узнают, и какая тогда разница, кто сделал это первым? А если я не прав, то, скорее всего, не вернусь. Я уже не тот, каким был в молодости, и с собой мне придется взять только самое необходимое…»

Как многословно! Когда он, наконец, перейдет к сути?

«…И еще я ничего не мог тебе сказать, потому что до сих пор люблю тебя. Да ты это и так знаешь, и я знаю, что ты меня любишь тоже. Так вот, ради нашей любви я делаю то, что делаю. Ради нашей любви и нашего Кости. Я ему, кстати, отправлю три письма из этих четырех. На всякий случай. Напишу, чтобы не читал, но он парень любопытный и прочитает, конечно, но не будет рассказывать по тем же соображениям, по которым не рассказываю я…»

Вот еще упущение! Почему никто не подумал, что информация может быть у Константина Николаевича? Только потому, что он далеко?

«…я люблю тебя, Женечка, ты себе не представляешь…»

Зачем я это читаю? Это личное – и до конца личное, я не должен… Покажу тете Жене, пусть сама решает, надо ли связываться с Костей.

Я вернулся к первому документу.

«Обоснование.

О том, что технологии могут оказывать влияние на климат, я прочитал в фантастическом рассказе, было это в семьдесят восьмом году, и писали тогда не о глобальном потеплении, конечно, а о том, что человек своими действиями портит экологию. Портит, да, не такая уж это была новость даже тридцать лет назад. Помню, критики упрекали писателей-фантастов в том, что, предсказав кучу всякого, от атомной бомбы до лазера, они прошли мимо экологической катастрофы. Но для меня тот рассказ стал откровением, я не читаю худлит, ты знаешь. Пустая трата времени. Когда человек может прочитать за всю жизнь определенное число книг и успеть в своем деле определенные вещи, то книги – разве это не очевидно? – должны быть книгами по профессии и по смежным тоже, а худлит – для воспитания нравственности, но для чего тогда родители? Рассказ тот я бы читать не стал, но так получилось – летел в Алма-Ату на совещание, взял с собой только что вышедшее переиздание «Теоретической астрофизики» Соболева и случайно положил книгу не в портфель, а в багаж. Так что же, три часа надо было думать, а мне в самолете не очень думается, привык читать, там оказался журнал в кармашке впереди стоявшего кресла, «Знание-сила», я проглядел статьи, была и по астрономии, очень поверхностная, перечисление имен и дат, никакой внутренней логики. А в конце номера был рассказ, я прочел его по инерции, не сразу поняв, что это не научно-популярная статья. Рассказ поразил – наверняка какой-нибудь знаток фантастики сказал бы, что там не было ничего нового, но для меня это было ново»…

Как опять многословно! Я знал Николая Генриховича, как человека, говорящего обычно самую суть и не отвлекающегося на мелочи. А тут… «Растекашеся мыслию по древу»…

Или это я «растекашеся», а Н.Г., напротив, был, как обычно, точен, и я просто не усваивал половины смысла?

«…Итак, метод объединения. Автор сам утверждал, что именно этим методом воспользовался, придумывая свой персонаж, которого герой рассказа убил, спасая современное человечество. „Солярис“ Лема и „Когда Земля вскрикнула“ Конан Дойла. Вообще-то автор не точен. Он наверняка пользовался идеями Лема и Конан Дойла, но прямое их объединение привело бы к совсем другому существу, чем…»

«Если бы я изначально знал, что это всего лишь рассказ и фантазия, то… не знаю… возможно, закрыл бы журнал с сожалением о потраченном времени. Но я читал это, как научную популяризацию очень интересной биофизической идеи. И по инерции продолжал думать, пока самолет не приземлился в Алма-Ате. Конечно, не моя это область, но когда начинаешь над чем-то размышлять серьезно, не разделяешь, твоя это специальность или…»

Он перейдет к делу, наконец?

«Гипотеза: жизнь на планете зарождается не в океане. Жизнь зарождается в воздухе, поскольку именно в воздухе распространяются электрические разряды, именно в воздухе рассеяны вещества, необходимые для возникновения жизни. Правда, воздух в тысячи раз менее плотен, чем вода, и, соответственно, вероятность, по идее, меньше, но в тысячи ли раз? Во-первых, плотность нижних слоев атмосферы четыре миллиарда лет назад была гораздо выше нынешней, и никто не может точно сказать, какой была эта плотность. Знакомая ситуация – как со средней плотностью вещества во Вселенной. Вдвое больше, вдвое меньше…

Можно рассчитать. Когда я вышел из самолета, то был почему-то уверен, что это легко рассчитать, и любой биолог может это сделать. «Любого биолога» я нашел в тот же вечер – это был Л.Т. с кафедры биологии в университете, нас с ним познакомил К. Умный человек – Л.Т. – и наверняка хорошо осведомленный в своей области. Но мне он прямо сказал: чепуха, дорогой коллега. Реникса. Во-первых, это не рассчитаешь, поскольку ни одна ЭВМ не имеет нужного быстродействия. Во-вторых, ни один биолог не возьмется составить алгоритм, потому что каждый шаг будет содержать минимум несколько параметров, наукой еще не установленных окончательно.

Что значит – окончательно? Я не спросил, но мне это слово никогда не нравилось. Окончательно? В астрофизике ничего и никогда не было установлено окончательно. Даже всеми признанная теория Большого взрыва – не окончательна. Может, взрыва не было? Но мы все равно считаем модели и движемся вперед в понимании космологических процессов, а если когда-нибудь окажется, что модели строились на неверном основании, то у нас уже будет достаточно разработанных версий, чтобы относительно безболезненно перейти к иной парадигме и строить здание не заново, а из уже имеющихся кирпичей…»

Дальше:

«Обоснование: физико-химические условия в атмосфере планеты через несколько десятков миллионов лет после ее образования. В космологическом масштабе это соответствует моменту начала конденсации первых галактик – жизнь могла реально зародиться именно в то время, и пресловутый антропный принцип этой гипотезе не противоречит – я имею в виду, естественно, расширенный вариант антропного принципа, а не тот куцый, которым обычно пользуются космологи, обосновывая идею единственности человеческого разума во Вселенной…»

«Я прочитал еще десятка три фантастических рассказов, но ни в одном не нашел развития этой идеи, что свидетельствует об авторской недальновидности. В науке такое невозможно: ясно высказанная и подкрепленная достаточно серьезными расчетами гипотеза обязательно будет рассмотрена с разных сторон десятком или сотней авторов – и все выводы будут сделаны. Литература глупо разбазаривает собственный научно-исследовательский материал. Подумать только: у такой блестящей идеи не нашлось ни одного последователя! Сам автор (я нашел три его более поздних рассказа – они оказались совсем на другую тему) не думал разрабатывать собственную идею. Остальные фантасты тоже не кинулись исследовать это поле – каждый, как наседка, выкладывал яичко и кудахтал около него»…

Вот новость: лет двадцать назад Н.Г. все-таки читал фантастику! Похоже, что и тетя Женя не знала, иначе этот эпизод из жизни ее любимого Коленьки был бы всем известен. Я представил себе, как Н.Г., выбирая время посреди рабочего дня, идет в библиотеку института и, усевшись в дальнем углу, чтобы не привлекать к себе внимания, перелистывает подшивки «Знание-сила», отыскивает новые фантастические рассказы и внимательно их изучает в поисках идей, конечно, а не художественных красот…

Я подумал, что мог бы, будь я сейчас в Москве, пройти по следу Н.Г. весь этот путь – прочесть (или хотя бы проглядеть) рассказы, что он тогда читал: может, это приблизило бы меня к разгадке?

Когда-нибудь.

«По-моему, – написал я Новинскому, – идея, над которой работал Н.Г., заключалась в том, что на Земле жизнь зародилась не в океане, а в атмосфере. Я не понял, какая здесь космологическая аналогия. И не понимаю, при чем здесь минимальное воздействие, гомеопатия. Возможно, это не имеет отношения к поездке Н. Г. По-моему, мы не там ищем».

Ответ был коротким: «Там».

И еще через минуту: «Связь с космологией очевидна».

Я послал в ответ несколько вопросительных знаков – кому-то эта связь, возможно, и была очевидна, только не мне. Самое странное, что я уже в тот момент прекрасно знал, в чем дело, какова идея, и даже путь Н.Г. мог бы проследить вполне определенно. Я все это знал подсознательно, но еще не верил, знание мое оставалось невостребованным, и я смотрел на строки на экране, как пресловутый солдат на вошь.

Вопросительные знаки остались без ответа – появилась иконка «абонент не в сети». Что-то сбилось. Что-то сломалось…

Последний абзац письма оказался таким:

«Переформулировать антропный принцип.

Жизнь на Земле.

Атмосфера.

Флора и кислород.

Болезнь.

Лечение.

Гомеопатия.

Человек?

Кто мы? Для чего? Что должны делать? Будем ли? Нужен ответ.

И разговор должен быть прямым.

Понимание?

Да».

Что – да? Понимание – чего? Или кого? «Разговор должен быть прямым». С кем?

Мысли путались, сейчас поспать бы – проснувшись, я все пойму. Если Н. Г. этот текст написал, значит, его можно понять. И я понимаю, но мне нужно только понять, что именно я понимаю в этих словах.

– Простите, – сказала девушка-официантка, – заканчивайте, пожалуйста. Мы закрываемся.

* * *

Я приоткрыл окно, закурил и растянулся на постели, скинув туфли. Лежал и смотрел в потолок, пытался сопоставлять, складывать и вычитать. Я не спал, но на потолке что-то происходило, и я смотрел это как кино, сначала плоское, а потом объемное, комната стала экраном, на котором или, точнее, в котором я видел, как все на самом деле происходило здесь, на Земле, три или четыре миллиарда лет назад, и еще почему-то видел – вторым планом, будто нарисованную на марле – картинку: Н.Г. выходит из здания аэровокзала, к нему подходит мужчина, немолодой, пожалуй, такого же возраста, как Н.Г., они обнимаются, говорят друг другу что-то ободряющее, слов не слышно, да и видно плохо, тот, второй, забирает у Н.Г. рюкзак и несет к стоянке, бросает в багажник своей машины… они садятся и едут… вокруг удивительно красивые горы, высокие ели и пихты, покрытые зеленью поляны, сопки… странные, или мне они во сне (я ведь все-таки спал и начал в какой-то момент понимать это) кажутся такими – будто террасы: впереди, близко, невысокие холмы, а дальше, последние в амфитеатре, высоченные кряжи с покрытыми снегом вершинами, и мы едем туда…

– Юра, Юра, проснись, я только что говорила с Колей! Ты слышишь? Ну что же ты не просыпаешься?

Кто-то изо всей силы шлепнул меня ладонью по щеке и задел нос… больно…

Я открыл глаза и увидел над собой лицо тети Жени – такое же заспанное, как, наверно, мое, волосы в беспорядке, и оттого тетя Женя выглядела очень старой, ей можно было дать все семьдесят…

Я опустил ноги с кровати, и тетя Женя села рядом.

– Ты меня понял? – сказала она. – Я только что говорила с Колей.

Комната перестала вращаться вокруг вертикальной оси.

– Где он? – спросил я, прикидывая, кому звонить в первую очередь, и смогут ли в милиции дать нам машину, чтобы доехать до голубых гор… черт, какие еще голубые горы?

– Не знаю, – сказала тетя Женя. – Он не сказал, но с ним все в порядке, и он не врет, я слышала по голосу. Он… он очень доволен, потому что, он говорит, все идет, как нужно, как рассчитано.

– Что идет? – спросил я. – Откуда он звонил? Давайте я наберу его номер и поговорим…

– Бесполезно, – сказала тетя Женя. – Колин мобильник отключен. Звонил он с телефона Старыгина. Только этот телефон сейчас отключен тоже.

– Старыгина? – переспросил я. – Это кто такой?

Человек, с которым уехал Н.Г., нетрудно догадаться.

– Я о нем даже не подумала, – сказала тетя Женя. – Старыгин. Олег. Не помню отчества. Мы учились вместе. Когда были на четвертом курсе, ездили в астроклиматическую экспедицию в Саяны, Господи, как там было красиво… Я совсем о нем забыла. Сейчас вспоминаю: после четвертого курса он перевелся на геофизику, была романтическая история, то есть, мне так казалось… А по распределению попал на какую-то геофизическую станцию… кажется, так.

– Тетя Женя, – сказал я, надевая туфли и завязывая шнурки, – это вы расскажете потом. Кто звонил? Старыгин? Где они?

Тетя Женя продолжала говорить, не остановившись ни на секунду.

– Конечно, Старыгин. Олег. Я спала, но когда зазвонил мобильный, сразу проснулась, схватила телефон, думала, это Коля, но номер был незнакомый, а голос чужой. Он сказал: «Здравствуй, Женя, не сердись, что на „ты“, мы ведь сто лет знакомы, то есть были знакомы сто лет назад, ты должна помнить. Это Старыгин, Олег».

«Да, – сказала я. – Олег. Помню, конечно…»

Он меня перебил.

«Извини, – говорит, – времени мало, я дам телефон Коле, он у меня, он тебе сам объяснит».

Я закричала «Коля!» и услышала его голос.

«Что ты кричишь, в самом деле, – сказал он. – Ты где? Дома?»

«Я в Петропавловске, – сказала я, – а ты где, старый дурак?»

«В Петропавловске? Уже? – удивился Коля. – Слушай, Женечка, у меня все в порядке, все в полном порядке и по плану, как я… как мы с Олегом рассчитали. Сейчас я у него, выйду утром, и мне нужны еще сутки… А потом вы нас найдете, вы нас… то есть, меня сможете найти, это не проблема. Но не сегодня. Сегодня еще рано, я тебе звоню, чтобы ты не беспокоилась».

«Не беспокоилась?!» – кажется, я начала что-то кричать, но Коля меня не слушал и говорил, и мне пришлось замолчать, иначе я не услышала бы, что он сказал.

«Я думаю, – сказал он, – все должно получиться. До свиданья, Женечка. Не волнуйся, все будет хорошо».

– Номер? – спросил я.

– Вот, – тетя Женя передала мне свою мобилу, и я вытащил из памяти номер аппарата, с которого был сделан последний звонок. Нажал кнопку возврата разговора, тетя Женя что-то сказала, я не слушал – наверно, что-то о том, что она уже…

Конечно. «Абонент недоступен, оставьте сообщение».

Я набрал номер Бартенева. Капитан отозвался мгновенно, будто ждал звонка.

Я передал телефон тете Жене, не хотелось пересказывать, я мог что-то важное упустить. Бартенев задавал вопросы, тетя Женя отвечала, я прислушивался к разговору, но думал о другом. Н.Г. сказал «все в порядке», значит, так оно и есть, но куда-то он собрался, «и мне нужны еще сутки». Для чего?

Поговорив с капитаном, тетя Женя вернула мне телефон, и я задал необходимые в таком случае вопросы: может ли Бартенев выяснить, где живет Старыгин (скорее всего, это его машина была в аэропорту, и это с ним уехал Н.Г.), где он находился, когда звонил тете Жене, и если это будет сделано, могут ли местные органы правопорядка предоставить нам транспорт (пусть даже «воронок»! ), чтобы добраться до места?

– Конечно, – перебил меня капитан. – Черепанов в розыске, так что все мероприятия… «Воронок» не гарантирую, но, если надо будет послать машину, то – без проблем.

– Даже если… – я сделал паузу. – Если в район вулканов? Я в географии не силен, не знаю, далеко ли отсюда…

– Попробую выяснить и это, – неожиданно сухим тоном сказал Бартенев. – Сами никаких действий не предпринимайте, ждите моего звонка в гостинице. Попробуйте звонить по номерам Старыгина и Черепанова. Если удастся связаться, немедленно сообщайте мне. Понятно?

– Понятно, – сказал я.

Понятно, конечно. И, наверно, разумно. Но сидеть сложа руки… За себя я еще мог бы ручаться, но как заставить тетю Женю ничего не делать, когда она только что говорила с Николаем Генриховичем и знала, что он где-то неподалеку?

– Ну? – сказала она. – Что он сказал? Что они собираются делать?

Я объяснил и предложил спуститься в холл – может, хотя уже и поздно, где-нибудь работает буфет, может, там есть кофе…

– Кофе я тебе сделаю здесь, – отрезала тетя Женя. – А потом мы найдем Олега и поедем к нему.

– Как мы его найдем? – возразил я. – Милиция сейчас его ищет…

– У них свои методы, – сказала тетя Женя. – Свяжись с Мироном.

– Директором? – уточнил я. – Сейчас? В Москве поздняя ночь. Или раннее утро.

– Неважно, – сказала тетя Женя и передала мне записную книжку, открытую на странице с буквой М. – Мирон поздно ложится, если вообще спит по ночам. Пошли эсэмэс, дешевле будет.

Действительно. Я послал сообщение, и уже через минуту звякнул ответный сигнал.

«Где вы сейчас? Как Е. А.? Нашли Н. Г.? Нужна помощь?»

Я сообщил о нашем местонахождении и задал вопрос, который повторяла мне над ухом тетя Женя:

«Что Вам известно об Олеге Старыгине, учившемся с Вами на курсе?»

Последовала минутная задержка, тетя Женя вцепилась обеими руками мне в плечи, ощущение было таким, будто на меня села хищная птица, готовая вонзить острый клюв мне в темечко, если я не смогу сделать того, что нужно, сейчас, немедленно, еще десять секунд, терпение уже иссякает…

«Старыгин работает у нас по совместительству. Отдел земного магнетизма. Живет в Дальнем, 70 км от П., станция Института геофизики РАН, занимается исследованием магнитных полей вулканов».

«Каких?»

«Кизимен. У ИГ станция в 4 км от турбазы Тумрок».

«Скорее всего, – написал я, – Н.Г. собирается подняться на вулкан. Сегодня утром. Понимает, что позже его могут остановить».

«Остановить, – написал Мирошниченко, – его могут в любой момент, свяжусь с директором ИГ, он отдаст распоряжение…»

«Не нужно», – написал я.

Почему? Конечно, его надо остановить. Если Старыгин сам этого не понимает, если Н.Г. ничего не говорил старому приятелю о своем самочувствии, надо ему сказать… Похоже, Старыгин собирается отпустить Н.Г. одного. Вероятно, считает, что это безопасно. Возможно, геофизики поднимаются на сопку каждый день и не видят в этом ничего экстраординарного. Н.Г. нужно остановить. Но я написал «нет» и готов был повторить.

«Н.Г. знает что делает, – набирал я. – Но нам с Е.А. необходимо быть на базе ИГ как можно быстрее. Это можно организовать? Есть в П. есть машина института?»

«Выясню», – коротко ответил Мирошниченко. – Ждите».

– Ты правильно сделал, – пробормотала тетя Женя. – Ты молодец, Юра, ты все сделал правильно. И даже сам не понимаешь – почему.

– Понимаю, – буркнул я.

– Что ты понимаешь, Господи?

Я хотел спросить, кому она адресует вопрос: мне или Богу, который, конечно, многого таки не понимает в им же созданном мире, иначе в его действиях (или бездействии) присутствовала бы божественная логика, может и непонятная человеку, но, тем не менее, ощущаемая интуитивно в каждом событии, природном явлении и даже в катастрофах. А здесь…

– Потом, – сказал я. – Поговорим об этом потом, хорошо?

– Неужели так трудно выяснить? – пробормотала тетя Женя. – Директор называется…

Звонок. Я не сразу понял, что звонит моя мобила – тетя Женя раньше меня схватила лежавший на тумбочке аппарат.

– Да, – сказала она. – Это… да.

Она слушала молча, поджав губы и переводя взгляд с предмета на предмет, будто не могла сосредоточиться ни на разговоре, ни на окружавшей нас реальности.

– Это капитан? – спросил я, но тетя Женя даже не посмотрела в мою сторону.

– Хорошо, – сказала она. – Мы подождем. Только… Это быстро?

Наверно, ей сказали «да», потому что на ее лице появилось умиротворенное выражение, тетя Женя всхлипнула – кажется, неожиданно для себя самой, – и аккуратно положила телефон на столик.

– Кто? – спросил я. – И что?

– Мирон, – сказала тетя Женя. – Они улетели вчера институтским вертолетом на базу у Кизимена. С континента привезли оборудование, которое надо было переправить…

– Мирон выяснил это за десять минут? – недоверчиво сказал я.

– Ну… да. Позвонил, видимо, начальнику Камчатского отделения…

– А тот все помнит наизусть, – продолжал сомневаться я. Зачем? Ну, знал этот начальник все заранее, это очевидно, не мог Старыгин без его ведома привезти на базу хоть старого, хоть нового знакомого, просто так места в вертолетах не раздают. Если Черепанову разрешили полет, значит, не усмотрели в этом ничего экстраординарного и противоречившего внутренним инструкциям. Старыгин везет известного астрофизика. Столичному космологу интересно, как выглядит вблизи знаменитый камчатский вулкан?

Все они продумали заранее – Н.Г. и Старыгин. Они не договаривались по телефону – тетя Женя знала бы, она сама проверяла и оплачивала счета. Они не общались по электронной почте – то есть, не общались по известным мне адресам Николая Генриховича. Ну и что? Н.Г. открыл адрес, скажем, на Яндексе или Рамблере, да где угодно, есть десятки возможностей, в том числе самых неожиданных, и никакой эксперт никогда…

Почему тогда записки, которые я прочитал, лежали там, где их можно было легко найти? Теперь я это понимал, пожалуй: Николай Генрихович не хотел, чтобы мы с тетей Женей (впрочем, думал он наверняка только о своей Женечке, а не о том, что я стану помогать ей в поисках) долго блуждали в потемках – записки и рассчитаны были на то, что тетя Женя прочитает их первой, поймет все, как надо…

Она действительно поняла?

– Ты действительно понял? – спросила она.

– Вы имеете в виду разум планеты? – спросил я.

– Два старых дурака, – пробормотала тетя Женя. – Подожди, я до тебя доберусь…

Она имела в виду Старыгина или своего мужа?

Мобила опять запиликала, мы оба потянулись к трубке, но тетя Женя, естественно, меня опередила. Впрочем, капитан говорил так громко, что я все слышал.

– Не разбудил? – поинтересовался он.

– Вы думаете, я могу спать? – агрессивно удивилась тетя Женя.

– Старыгин увез вашего мужа на базу геофизиков у вулкана Кизимен. У них там своя вертушка.

– Вертолет? – переспросила тетя Женя, и лицо ее закаменело. Вертолеты она ненавидела. Эти штуки слишком часто падали, как-то она при мне сказала Николаю Генриховичу, глядя на экран телевизора: «Ни за что не полечу на вертолете. Видишь, как они бьются?» На что Н.Г. ответил: «Глупости. Пешком опаснее – водители несутся, как угорелые».

– Вертушка туда летит час с минутами, – гнул свою линию капитан. – Я выяснил: рано утром геофизики прилетят в Моховую, что-то им нужно забрать, это недалеко за городом, так что если хотите…

– Хотим, – немедленно отозвалась тетя Женя.

– Хорошо. Тогда будьте готовы к семи часам, за вами заедет машина.

– «Воронок»? – у тети Жени было настроение шутить? Или она думала, что «воронком» называют черный «мерс» начальника?

– Нет, – чувство юмора к ночи у капитана, видимо, отключалось. А может, я не расслышал интонацию? – Поедете на нашем «жигуле». В семь будьте у выхода, договорились?

– Да.

– Кстати, – добавил капитан. – За номера в гостинице платить не нужно.

– Но мы…

– Значит, в семь, – сказал капитан и отключил связь, не попрощавшись.

– Интересно, – пробормотала тетя Женя, – кто заплатил за этот отель?

– Наверно, – предположил я, – это входит в смету поиска пропавших. Кстати, вы знаете, сколько стоит номер?

– Догадываюсь, – сухо сказала тетя Женя.

Я промолчал.

– Если ты догадался, – сказала тетя Женя, – просвети меня. Время есть. Молчать не могу. Говори, пожалуйста.

– Номер стоит…

– При чем здесь номер? Если ты… об этом… разуме планеты.

– Ну да, – сказал я. Мне тоже надо было выговориться – может, я вообще все неправильно понял, и тетя Женя права, когда думает (ей не нужно было это говорить, я видел по глазам), что у ее Коли не прошли остаточные явления после той страшной ночи.

– Минимальное воздействие, – продолжал я. – В космологии это тоже очень важная вещь. Я читал о реликтовом излучении… Об этом даже в новостях по телевизору говорили в свое время. Вроде реликтовое излучение совершенно равномерно по всему небу, да? И вдруг обнаружили очень маленькие отклонения. На тысячные доли процента…

– Десятитысячные, – поправила тетя Женя.

– Тем более. И оказывается, из-за таких маленьких отклонений приходится менять всю теорию Большого взрыва.

– Не всю, положим, – недовольно сказала тетя Женя, – но в теории инфляции…

– И о семинаре вы рассказывали, когда американец приезжал, и Николай Генрихович пытался выступить. Его быстренько заткнули, и это с тех пор он стал говорить, что потерять научную репутацию можно мгновенно, а чтобы восстановить, бывает, и жизни не хватит.

– Да, – сказала тетя Женя. – Репутация, авторитет для Коли – вещи… наверно, не самые главные в жизни… но без них в науке делать нечего. Репутацию строишь годами, с университета, уже на третьем курсе о Коле говорили, он тогда сделал работу по магнитной аккреции, это была новая тема, и он изящно обошел проблему Бонди… А после аспирантуры его считали самым знающим специалистом по межгалактической среде.

– На выборах в Академию его все-таки прокатили, – напомнил я.

Это была давняя история, ни тетя Женя, ни Н.Г. не любили ее вспоминать, и знал я о ней только потому, что однажды, года два назад, у обоих случился странный прорыв, вечер неприятных воспоминаний, говорили они, перебивая друг друга, и вспоминали только то, о чем, видимо, хотели забыть. Со мной тоже бывало такое: вдруг приходят на ум прошлые гадости, будто ничего хорошего в жизни не было – в памяти открывается слив, как в туалете… очень неприятно, и хорошо, что довольно быстро проходит, включаются защитные механизмы…

В член-корреспонденты Николая Генриховича представили еще при советской власти, кажется, в восемьдесят восьмом, потом многое изменилось, а в Академии осталось, как было, и больше Н.Г. не хотел связываться. А тогда, хотя по многим параметрам он был самым достойным претендентом, его прокатили на выборах, и он точно знал, кто именно накидал черных шаров: астрофизиков не очень привечали, завалили не только его, но Н.Г. сказал, что в эти игры больше не играет, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на чепуху, а деньги, которые он теряет, не так велики, чтобы жертвовать репутацией… опять репутация, которой он не мог поступиться даже на таком, вроде бы, респектабельном уровне.

– Ты же знаешь, почему его прокатили, – с упреком сказала тетя Женя.

– Да, – смутился я. – Это я так… Хочу сказать, что, по-моему… мне показалось… Николая Генриховича всегда занимали любые малые влияния. Малые магнитные поля в потоках вещества… Малые флуктуации в магнитных полях пульсаров… Минимальные отклонения от средней плотности во Вселенной…

– Ты хорошо изучил Колины работы, – сказала тетя Женя с уважением. – Я и не подозревала.

– Нет, – признался я, – не изучал я его работы, куда мне. Посмотрел заголовки, сопоставил с… С гомеопатией этой, извините.

– Да чего там, – пробормотала тетя Женя. – Коля и к гомеопату согласился пойти, потому что…

– Понимаю, – перебил я. Мне не хотелось, чтобы она начала вспоминать совсем уж для нее неприятное. – Минимальное воздействие. Когда Николай Генрихович пришел к идее, что жизнь может зародиться в космическом пространстве? Ну, в газе. Межзвездном, межгалактическом…

– Это не Колина идея, – сказала тетя Женя. – Ты читал популярную литературу? Гипотеза панспермии. Викрамасинг. Пятидесятые годы. Органическая жизнь могла зародиться в межзвездных облаках, когда галактики были молодые, стало взрываться первое поколение звезд, а тогда звезды были очень массивны, миллиарды сверхновых, огромное количество тяжелых элементов, и все это ушло в облака…

– Вот-вот, – подхватил я. – Именно тогда возникла жизнь во Вселенной. В космосе. В туманностях. А потом эти молекулы попали на Землю.

– Да, – сказала тетя Женя. – Четыре миллиарда лет назад. Земля была молодая, горячая, атмосфера совсем не похожа на нынешнюю, никакого кислорода, почти нет азота…

– Так вы с Николаем Генриховичем это все-таки обсуждали? – вырвалось у меня.

Тетя Женя посмотрела на меня удивленно и сказала коротко:

– Конечно.

– Тогда почему же вы… – я не знал, как точнее сформулировать, чтобы не обидеть.

– Мы это давно обсуждали, – грустно сказала тетя Женя и отвернулась к окну. – Давно. Еще в… кажется, в конце восьмидесятых.

– И тогда Николай Генрихович уже говорил о…

– Живой атмосфере? Конечно. Химический состав воздуха четыре миллиарда лет назад был очень близок к составу межзвездной среды. А плотность гораздо больше – в сотни миллиардов раз больше, чем в пространстве. Но все равно в атмосфере живые молекулы возникнуть не могли, а в облаках – да, потому что облака освещались голубыми гигантами с нужным распределением облучающих фотонов, а Солнце – желтый карлик, и его энергии недостаточно.

– Ага, – я щелкнул пальцами от нетерпения, хотелось самому закончить рассуждение, убедиться, что я был прав. – В земной атмосфере сама по себе жизнь появиться не могла, но достаточно было небольшому числу молекул из межзвездного пространства попасть в готовую для оплодотворения среду… минимальное воздействие, да? Как катализатор в химической реакции…

– Это и был катализатор, – пробормотала тетя Женя. – Без всяких «как».

– Ну да, ну да, я в химии ничего не понимаю… В общем, вся атмосфера Земли миллиарда четыре лет назад стала живой, верно? Огромная, по сравнению с межзвездными облаками, плотность. Очень быстрое распространение живых молекул. Сто миллионов лет – для них ерунда, не время. Может, это заняло миллиард лет или даже два.

– Больше, наверно, – сказала тетя Женя.

– И что же это было? – у меня разыгралась фантазия, я представил, как над покрытой вулканами Землей несутся багровые тучи, и ветры дуют, как хочется этому огромному, единственному, невидимому существу. Океан лемовского Соляриса, только не жидкий, а газообразный, и такой же, видимо, по-своему, мудрый, способный осознать себя.

– Солярис, – сказал я.

Тетя Женя кивнула.

– Да, похоже.

– Николай Генрихович читал Лема?

Тетя Женя покачала головой.

– Разве что в тайне от меня, – сказала она. – Дома у нас, конечно, есть Лем, в семидесятых выходила книжка в издательстве «Мир», там было два романа – «Солярис» и «Эдем». Не помню уже, где я купила. В магазинах фантастику было не достать… Кажется, в институте на какой-то конференции в фойе продавали. Не помню. Когда Коля сказал о разумной атмосфере, я ему сказала: «Прочитай «Солярис». Он поглядел на обложку, что-то ему не понравилось, и он читать не стал. «Там о чем? – он спросил. – О физико-химических свойствах или о мучениях главного героя, который не может решить семейные проблемы?» «В основном, о мучениях героя, конечно, – сказала я, – это же художественная литература». «Да ну», – сказал Коля и поставил книжку на место.

– Так и не прочитал? – удивился я. – За столько лет?

– Не прочитал. А в кино мы ходили. Был фестиваль фильмов Тарковского, уже после его смерти, кажется, в «Октябре». Или в «России», не помню. И я Колю вытащила.

– Конечно, ему не понравилось, – буркнул я.

– Нет. Особенно когда в ведре с краской изображали океан. Коля начал смеяться так громко, что я с ним прямо в зале поругалась… Нет, не понравилось.

– Почему, – сказал я, – Николай Генрихович это не опубликовал? Не в научном журнале. Есть популярные – «Знание-сила», например.

– Ну да, – иронически сказала тетя Женя. – Серьезный ученый публикует в несерьезном журнале свои бредовые… Кстати, не думаю, что там взяли бы. Для них важнее всего авторитеты. А Коля – авторитет в космологии. В космогонии – нет. Это все равно, как если бы он написал фантастику.

– Ну и написал бы! – воскликнул я. – Разве известные ученые не писали фантастику? Обручев, «Плутония», до сих пор помню. А сам Ефремов! Азимов, опять же. Хойл! Хойл был известным астрофизиком, я читал его «Черное облако» и «Андромеду» – классно написано, и идеи такие…

– Фантастические, – перебила меня тетя Женя. – Фантастические – ты это хотел сказать? В «Плутонии» идея совсем не научная. Ефремов… не помню, он, кажется, только один или два рассказа написал вполне научные, а остальное – фантастика, как не бывает, читать интересно, но никто не скажет, что анамезон действительно может быть топливом для звездолетов. Хойл… Разумное межзвездное облако, очень близкая идея, ты прав, но этот роман как-то прошел мимо меня… А мимо Коли – подавно. Хойл мог себе позволить… К тому же, Хойл не относился к этой идее серьезно. Игра ума. А у Коли это… Он уверен был… в середине восьмидесятых точно был уверен, что так все и происходило на самом деле. Четыре миллиарда лет назад у Земли была плотная и разумная атмосфера. И ветры дули, как надо. И вулканы взрывались, потому что это надо было ей. Из вулканов поступали нужные ей для физиологии газы…

– В школе, – сказал я, – фантастику я читал запоем. Время тогда было… как лучше сказать? Переходное. Новая фантастика еще не появилась, а старую уже не издавали. Я брал в библиотеке. Вспомнил сейчас Ефремова – «Сердце Змеи». Фторные люди. Кислород для фторных организмов – гибель. И если четыре миллиарда лет назад атмосфера Земли стала разумной, как океан Соляриса, самым важным для нее было поддержание химического баланса, верно? Кислород для нее – как для нас отравление угарным газом. Я пытаюсь представить… Вулканы, да… Ей нужны были вулканы, это химия, это хорошо. Космос… Нужен был ей космос?

– Какая разница, – нетерпеливо сказала тетя Женя. – При чем здесь космос?

– Ни при чем, – согласился я. – И органическая жизнь на планете, все эти трилобиты, цианобактерии… что там было в первобытном океане?

– Никто не знает! – отмахнулась тетя Женя. – Тот период – одни предположения.

– Ну да. Почему она сразу не уничтожила протожизнь? Цианобактерии, которые начали вырабатывать кислород. У нее было достаточно времени, миллиард лет. А потом, наверно, стало поздно – растения захватили землю, и кислорода стало так много… она уже не могла справиться, для нее это как для нас рак… отравление организма… Почему она сразу не уничтожила к чертям собачьим эти новообразования?

– Вот-вот, – сказала тетя Женя. – Я тоже Коле об этом говорила.

– Тогда, – сказал я, – вы должны знать то, чего я так и не понял. Не смог связать. Гомеопатию и всемирное потепление.

– Лечение. Ты сам только что сказал: для нее жизнь, связанная с кислородом, – как раковая опухоль. Болезнь.

– Но послушайте! – я никогда не говорил с тетей Женей таким тоном. Я всегда подбирал выражения, потому что боялся обидеть, а сейчас забыл об этом, я и усидеть на месте не мог, вскочил и принялся ходить по комнате от окна к шкафу, натыкался на мебель, тетя Женя подобрала ноги, чтобы я не наступил, смотрела на меня с испугом, не с обидой, и я распалялся еще больше, совсем уже не контролируя свои рассуждения, возникавшие будто сами собой, а на деле представлявшие лишь выраженные словами мои раздумья, все, о чем я думал еще в Питере, о чем говорил с Новинским и что казалось мне слишком фантастическим, чтобы произносить вслух.

– Послушайте! Кто лечит рак гомеопатическими средствами? Надо прикончить разом! Цианобактерии? Растения? Она же управляла вулканической деятельностью! Так напустила бы… Тысяча вулканов! В те времена можно было и миллион. Любая цианобактерия погибла бы! Навсегда! Это глупо!

Тетя Женя не следила за моими перемещениями, руки держала на коленях и смотрела на свои пальцы. Она и головы не подняла, сказала тихо, но я, конечно, услышал:

– Если бы она убила цианобактерии, на Земле не возникла бы органическая жизнь… наша жизнь. Нас бы тут не было.

– И что? Вы хотите сказать, что она думала о будущей цивилизации? Вы много думаете о том, как спасти колонию поселившихся в вашем организме вирусов, когда принимаете ударную дозу антибиотика?

– Откуда Коле было знать, что она думала? Может, у нее было свои соображения. Может, не рассчитала, а потом оказалось поздно.

– Поздно! Все это фантазии какие-то! Она погибла? Нет же! Пробовала бороться с болезнью?

– Но ведь и человек… – сказала тетя Женя, перебирая пальцами материю юбки. – Когда не помогает традиционная медицина, цепляемся за соломинку… Обращаемся к гомеопатам, к народным целителям, к гуру всяким…

– К народным целителям, Господи!

– Коля говорил, что она пробовала разные способы. Наверно, пробовала. Что было в ее власти. Бывали периоды, когда органическая жизнь почти погибала, но потом…

– Слишком живучи оказались?

– Похоже.

– Ладно, – сказал я. – Все это недоказуемо. Игра воображения.

– И все это, – сказала тетя Женя, подняв на меня внимательный взгляд, – я сто раз говорила Коле.

– Погодите, – прервал я тетю Женю, мне нужно было закончить мысль самому – так, как я понял, или так, как не понял, я должен был поставить точку, не потому, что хотел самому себе доказать, какой я умный и понятливый, а для того, чтобы понять, наконец, что делает Н.Г. на Камчатке, и что станем делать завтра мы с тетей Женей. Все-таки странно она себя вела – ночи не спала, пока мы не нашли Н.Г., готова была на все, только бы скорее его увидеть, а сейчас, когда через несколько часов за нами прилетит вертушка… я на ее месте каждую минуту пытался бы звонить в поселок… пусть ночь, но я бы все равно пытался, я заставил бы притащить к телефону ее Колю, я сказал бы ему пару теплых слов, и он тут же помчался бы собирать вещи, потому что если тетя Женя говорит «я тебя жду», то…

А она тихо сидела на кровати, сложив руки на коленях, перебирала пальцами материю, смотрела в пол, изредка поднимала на меня взгляд – внимательный и… спокойный. Ей было достаточно сознания, что Коля нашелся?

Я слишком хорошо знал тетю Женю, чтобы не понимать: она знает то, чего не знаю я. И это знание придает ей сил, спокойствия, уверенности… В чем?

– Погодите, – повторил я, – за миллиарды лет кислородная воздушная оболочка…

– Азотно-кислородная, – механически поправила меня тетя Женя.

– Да… вытеснила ее… ну, эту… в глубину планеты, в воздушные карманы под землей, в вулканические каналы, она живет сейчас там, болеет и мечтает, чтобы все вернулось… Когда появились люди… наверно, она решила, что это и вовсе ее конец: разумный человек не позволит, что атмосфера…

Тетя Женя хмыкнула.

– Она, может, и не понимала сначала, что у человека есть разум, – говорил я. – Мы тоже не понимаем, есть ли разум у дельфинов или собак. А впрочем, что такое человек? В масштабах планеты? В Ее масштабах – я говорю о Ней с большой буквы, как Николай Генрихович? Что человек? Мелочь. Что он может? Она долго не обращала на человека внимания. Но когда началась промышленная революция… или нет, еще позже: когда начали вырубать леса, строить химические заводы… По сравнению с общей энергией атмосферы, хотя бы с энергией, заключенной в электрических полях… или в энергии движущихся воздушных масс… вся наша промышленность – тьфу! Но ровно такое же тьфу, как гомеопатия! Понемногу, постепенно… Что для Нее сто или тысяча лет? Опять же – тьфу. Как Она считает время? Может, время для Нее вообще не существует? Знаете, что я скажу? Может, Она все заранее рассчитала? Я имею в виду – появление человечества. Кто знает, когда и как появились люди? Может, это Она… Рассчитала, что человек рано или поздно начнет переделывать природу – причем именно так, как нужно Ей! Пока люди занимались скотоводством и земледелием, все для Нее шло не так, как нужно. Может, Она даже хотела избавиться от человечества и начать все заново? Устроила Всемирный потоп… И еще я читал: как-то от человечества осталась горстка дикарей в Африке, и вся эволюция началась заново.

– Спокойнее, Юра, – сказала тетя Женя. – Что-то тебя заносит. Ты совсем уж…

– А что? Ну, хорошо. Когда началась промышленная революция, Она поняла, что отсчет времени пошел. И действительно… Мы – как молекулы лекарства, которых мало в растворе, но ведь действуют… Капля камень точит… Знаете, – мне пришла в голову идея, возможно, совсем сумасшедшая, но меня, как сказала тетя Женя, занесло, и я не мог остановиться: – Может, цель существования человечества в том и состоит, чтобы вылечить Землю, вернуть атмосферу в то изначальное состояние, в каком она была четыре миллиарда лет назад. Мы – гомеопатическое лекарство для нашей планеты. Мы только воображаем, что человек – венец творения. А на самом деле мы – гомеопатическая таблетка. А больная – Она, невидимая… Она нами управляет, подталкивает…

– Хватит, – сказала тетя Женя. – Это уже какая-то теория заговора. Тебе бы с Колей поговорить. У него все гораздо более стройно и без фантастики. Гомеопатия – да. Лечение. Цель существования человечества, которую не то чтобы никто понять не хочет – никто об этом даже не задумывается. Но почему ты решил, что Она нами управляет? Как? Это же только воздух. Тяжелый удушливый воздух, наполненный испарениями, которые для человека смертельны. Как Она может нами управлять? О чем ты?

– Это вы так Николаю Генриховичу говорили? – догадался я.

Тетя Женя встала, поправила юбку.

– Устала, – сказала она. – И рано вставать. Пойду посплю. Ты тоже поспи.

– Не усну, – сказал я.

– Твое дело. Полежи. А я попробую уснуть. Здесь хороший воздух. Комнаты, кстати, сдавать пока не нужно – тем более, что не мы платим.

– Хотите отдохнуть после Кизимена? – сказал я. – И правда, может, задержимся здесь на неделю? Природа… И Николаю Генриховичу полезно.

– Коле? – удивилась тетя Женя и, помолчав, добавила: – Все-таки ты ничего не понял. И ладно. Спокойной ночи.

Не понял – чего?

Тетя Женя ушла к себе, а я открыл окно, выкурил сигарету и лег, но даже под ватным одеялом, которое я нашел в шкафу, было зябко и прохладно, сон не шел, я закрыл окно, и стало душно, мне не хватало воздуха, я лежал, закрыв глаза, и почему-то представлял, что дышу чем-то совсем не пригодным для дыхания… запах был какой-то… то ли серы, то ли аммиака… противный запах, возникший, скорее всего, в моем воображении. Наверно, я все-таки засыпал, потому что в полудреме слышал странный голос – он не звучал, он просто существовал внутри меня и говорил, ничего не произнося, странные слова, которых не было в тех языках, что я знал, но я все равно понимал смысл: «Ваша сила приближает мою силу, вы – мое лекарство, вы пришли, и вы уйдете, потому что вместе нам жить невозможно, вы уйдете, вы временные, а я останусь, я вечная, это мой мир»…

Я хотел возразить, но не знал – кому. Я хотел подумать, что… Но мысль обрывалась… Я хотел…

Проснулся я от звонка мобильника.

– Дольский? – спросил кто-то незнакомым голосом. – Вы готовы? Машина вышла.

Наскоро умывшись, я вытащил из номера рюкзак и постучал в соседнюю дверь. Сначала тихо, потом громче.

– Что ты барабанишь? – недовольно сказала, открыв, тетя Женя. Она была полностью одета, причесана, и рюкзак стоял у ее ног, готовый к тому, чтобы я его поднял. Похоже, она все-таки не ложилась этой ночью. – Я не глухая. И что за спешка?

Странный вопрос.

Милицейский «жигуль» стоял перед входом в гостиницу, водитель курил, смотрел, как на западе медленно поднимались к зениту тяжелые облака – на востоке еще слепило глаза радостное утреннее солнце, а с противоположной стороны надвигался морок, видны были струи дождя, пересекавшие небо и казавшиеся издали прозрачным, трепетавшим на ветру, кисейным занавесом.

В дороге мы не проронили ни слова – впрочем, весь путь и занял-то минут пятнадцать. Вертолет стоял посреди бетонированной площадки, лопасти медленно крутились, создавая не ветер, а бурление в воздухе, несколько мужчин поднимали в кабину картонные коробки, передавали пилоту и, видимо, штурману – так мне, во всяком случае, показалось, – и те складывали груз посреди салона, сидеть нам с тетей Женей места почти не осталось.

– Это вы с нами? – крикнул пилот, крепкий мужчина в черном комбинезоне, лет сорока на вид. – Ждите, сейчас груз примем…

Ждать пришлось недолго, через пару минут все было уложено.

– Полезайте, – разрешил пилот, и я первым полез в кабину по приставной металлической лестнице – будто на корабль во время шторма. Подал сверху руку тете Жене, она поднялась медленно, смотрела на меня странным взглядом, что-то хотела сказать, но я не понимал, мне почему-то казалось, что она боится лететь, не хочется ей лететь, она опустилась в кресло, пристегнулась, я сел рядом.

– Перчиков, – сказал пилот, обернувшись и протянув мне руку. Пожатие – вот странно – оказалось не очень крепким, скорее символическим. – Борис Григорьевич. А это, – он кивнул в сторону штурмана, – Славик Евстигнеев.

– У вас есть связь? Я хочу поговорить с мужем, – сказала тетя Женя, из-за шума винта ее было плохо слышно, но Перчиков понял.

– Насколько я знаю, – прокричал он, – ваш муж с утра ушел к сопке. Олег сказал, что вы в курсе!

Тетя Женя сидела, закрыв глаза и поджав губы, будто сердилась на кого-то. На мужа?

– Пристегнуты? – спросил Перчиков, не стал верить на слово, проверил сам. – Хорошо. Летим.

– Я хочу поговорить со Старыгиным, – громко сказала тетя Женя, перекрикивая возросший шум двигателя.

– Связь только с начальником, – сказал Перчиков и закрылся от разговоров, надвинув наушники. – Имейте терпение, через полтора часа будем на месте.

Когда мы поднялись, первые капли дождя ударили по лобовому стеклу. Повернувшись вокруг вертикальной оси и чуть наклонившись вперед, вертолет полетел в противоположную от дождя сторону – к солнцу, понемногу отворачивая на север. Море появилось почти сразу, в глазах зарябило, но берег опять надвинулся, какие-то пустыри, группы деревьев, черные пятна, будто после сильных лесных пожаров. Мне было зябко, рядом тетя Женя что-то, должно быть, говорила, губы ее шевелились, но я ничего не слышал – наклонился к ней, пытаясь понять хоть слово, но и тогда ничего не понял и почему-то подумал, что тетя Женя молится.

Устал я за эти дни. Не чувствовал ничего, кроме усталости, – даже радости не было от того, что скоро путь закончится, и тетя Женя приступит к последней карательной акции: я мог себе представить, как она напустится на мужа и какими словами станет ему объяснять бессмысленность и недостойность его поступка: полстраны поднял на ноги, столько людей заставил волноваться… зачем?

Действительно – зачем?

Я знал теперь (или мне казалось, что знал), какую проблему пытался решить Николай Генрихович. Ну и что? Почему все-таки ему было так нужно попасть на Камчатку, к вулкану Кизимен?

Нет, вроде бы и это понятно. Именно в глубине действующих вулканов, в лавовых каналах, в подземных пустотах сохранился тот состав воздуха, что был на Земле, когда хозяйкой этого дома была разумная атмосфера планеты. Неужели Николай Генрихович думал, что у газового монстра сохранились остатки сознания?

Конечно, он должен был так думать. Она тяжело больна, Она много лет пыталась помочь себе, но болезнь наступала, Ей становилось хуже, Она испробовала все средства, но медленно погибала – а потом на планете появилась другая разумная раса. Homo Sapiens Erectus. Скорее всего, Она сначала восприняла человека, как врага, еще одно кислорододышащее создание природы, с которой Она уже устала бороться. Так и было, пока человек не начал изобретать технологии. Пока не задымили фабрики.

Может, тогда Она поняла, что появилась надежда? Человек сделает то, чего не смогла Она. Постепенно, медленно, как это происходит при гомеопатическом лечении…

– Юра, – услышал я голос тети Жени. – Юра, мы не слишком быстро летим?

Откуда я мог знать? Вряд ли. Нормально мы летели, Перчиков о чем-то разговаривал с Евстигнеевым, возможно, травил анекдоты, оба смеялись.

– Нет, не быстро, – сказал я. – Вам не по себе?

И тогда тетя Женя сказала странную фразу:

– Мы можем прилететь слишком рано. Коля не успеет.

– Что не успеет?

Я догадался.

– Вы хотите сказать, – я наклонился к тете Жене, – что он пошел к жерлу вулкана? Чтобы…

Да, из жерла Кизимена, возможно, выделяются газы, тот воздух, который… И что? Н.Г. надеется, что его поймут? Вот уж чушь! Н.Г. думает, что Она обладает телепатическими способностями? Или понимает русский?

– Тетя Женя, – сказал я. – Вы же не хотите сказать на самом деле, что… И вообще – там высоко, почти три километра! Он не поднимется даже до середины! Там крутые склоны!

– О, – сказала тетя Женя и улыбнулась через силу. – Крутые, да. Он крутой, Коля.

Я совсем не это имел в виду, но, похоже, тетя Женя так нервничала, что не совсем понимала, что говорила.

Я вспомнил, как неохотно она поднималась в кабину вертолета. Вспомнил ее странные слова вчерашним вечером.

– Вы знали? – сказал я. – Вы с самого начала знали, что…

Тетя Женя подняла на меня измученный взгляд.

– Понимаешь, Юра, – горько сказала она. – После той ночи… Коля сильно изменился. Раньше эта идея была для него, как научная игрушка. Многие играют на компьютере в свободное время. Кого-то на экране ловят, куда-то едут. А Коля всю жизнь играл в эту игру. Собирал материал по кубикам, как в Тетрисе. Перекладывал, думал. Это была его тихая радость. Если раньше это было, как чистое знание… теперь он решил, что сможет доказать. Понимаешь? Он уверен, что Она еще жива, и что весь наш прогресс, все, что мы делаем… Промышленные выбросы. Парниковый эффект. У всего этого одна цель: вернуть планету к истоку. Ко времени, когда Она была одна…

– Цель человечества – погубить себя ради нее? – уточнил я.

– Да. И Коля решил, что сможет с Ней…

– Договориться?

Тетя Женя кивнула.

Николай Генрихович, похоже, действительно сбрендил. Договориться с вулканическим воздухом, ну-ну… Конечно, тетя Женя решила, что ее муж не в себе. И конечно, даже не пыталась с ним спорить. С сумасшедшими не спорят.

Почему она так легко отпустила мужа в экспедицию, если знала? Черт, теперь и у меня начали путаться мысли. Н.Г. отправился в безобидное путешествие на затмение, с коллегами, которые, конечно, проследят, чтобы он не перетруждался. В Сибири нет вулканов – чего опасаться?

А он ее перехитрил. Значит…

Я знал Николая Генриховича. Тетя Женя тоже знала своего мужа. Но, похоже, мы сейчас совершенно по-разному оценивали его душевное состояние.

Перчиков обернулся и показал пальцем вниз. Летели мы над довольно унылой местностью – желто-серыми холмами, поросшими травой, иногда попадались небольшие рощицы, местность, казалось, постепенно повышалась, но это могло быть и оптической иллюзией, а потом появилось иссиня-черное поле, я уже видел такое недавно.

– Фумарола! – крикнул Перчиков. – Смотрите, здесь их много!

Я не знал, что такое фумарола – наверно, что-то вулканическое, застывшая лава? Впереди возник, будто из-под земли, белый, с серо-зелеными прожилками, конус, он был далеко и, в то же время, рядом, он был где-то за горизонтом, но все равно мне казалось, что, протянув руку, я смогу коснуться чего-то, не принадлежащего миру, к которому я привык, который знал… если это и был Кизимен, он был похож скорее на яркую картинку в большой книге, чем на реальную гору, к которой направился Н.Г.

Мы пролетели над десятком причудливо разбросанных домиков, под нами бежала серая лента дороги, и мы летели над ней, повторяя изгибы, я наклонился к дверце, чтобы видеть местность под нами и, наверно, поэтому пропустил момент, когда за очередным холмом возникли домики еще одного поселка. Двигатель изменил тон, земля поплыла навстречу, я вцепился в подлокотники, потому что мне показалось, что мы падаем, сейчас врежемся, и машина начнет разваливаться на части, да уже и начала разваливаться, вот отвалилась лопасть…

– Прибыли, – повернулся к нам Перчиков. – Пока не вставайте, я скажу.

Но тетя Женя уже встала и пыталась открыть дверцу. Она, наверно, искала ручку? Пришлось и мне отстегнуться, я поднялся, а дверца в это время поползла в сторону, и мне пришлось ухватить тетю Женю под локоть, чтобы она не вывалилась наружу.

– Я сказал – не вставать! – рявкнул над ухом недовольный Перчиков.

Винт вращался все медленнее и, наконец, застыл. Стало тихо. Стало так тихо, что я услышал, как поет вдалеке какая-то птица. Где-то играла музыка. И чей-то голос снаружи сказал:

– Дайте руку, Евгения Алексеевна, осторожно, не оступитесь.

Оказалось, что Перчиков с Евстигнеевым уже спрыгнули на землю, рядом стояли еще трое, один из них поддерживал тетю Женю, пока она спускалась по металлической лестнице.

Я спрыгнул сам. Надо было забрать рюкзаки, и я полез было обратно в кабину, но чья-то рука удержала меня, и чей-то бас сказал:

– Потом.

– Где Коля? – требовательный голос тети Жени вернул мне нормальное восприятие реальности. Солнце мягко освещало довольно неприветливую местность – холмы, поселок, но дальше…

Дальше вырастала гора, вершина которой была покрыта снегом. Пологий конус, издали черный, с прожилками коричневого и зеленого оттенков. Вспомнились японские рисунки с изображением Фудзиямы – Фудзи был, конечно, круче и выше, я знал это, но все равно сейчас мне казалось, что на свете нет и не может быть ничего красивее и значительнее этой снежной горы, над которой неподвижно зависло круглое белое облако, будто снежное озеро, белая полынья в голубом океане.

– Старыгин, – представился один из встречавших, седой мужчина, одетый не по сезону, в теплую куртку. – Здравствуйте, Евгения Алексеевна. Николай Генрихович с утра пошел в лес…

– Вы его даже не ищете? – спросила тетя Женя. Странное дело, в ее голосе я услышал не возмущение, а что-то вроде удовлетворения.

– Сказал, что к полудню вернется, – объяснил Старыгин. – Он не мог уйти далеко, да и не собирался, местность здесь пологая, опасные склоны начинаются километрах в десяти отсюда, Николай Генрихович не дойдет, так что не беспокойтесь, Евгения Алексеевна.

– Красиво, – сказала тетя Женя, глядя на Кизимен из-под ладони. – Господи, как красиво. Я бы тоже хотела… Этот дым над вершиной… Извержение, да?

– Ну что вы, – сказал Старыгин, – Кизимен извергался в последний раз восемьдесят лет назад. Потому я и говорю, что…

Тяжелый рокот донесся с севера, и мне показалось, что земля под ногами вздрогнула.

Люди, выгружавшие из вертолета коробки, прекратили работать. Все, кто был рядом с нами, обернулись, и я теперь точно мог сказать, что означает фраза «изумление застыло на их лицах». Над кратером поднимался – медленно, как ракета на старте, – черный столб дыма, издали он казался тонким, но полыхнуло красным, и дымовой столб расширился, превратился в колонну, стремившуюся верхним концом достать до единственного облака, что висело над горой. Облако уже не было белым, его будто помазали снизу сажей и вытянули вверх, оно стало похоже на потрепанную шляпу, этакий гигантский НЛО…

Как-то получилось, что мы остались на площадке одни – со Старыгиным, который не отрывал взгляда от вершины и что-то бормотал, – остальных будто смыло волной, и я только окоемом памяти вернул момент, когда все бросились к стоявшему рядом с площадкой микроавтобусу, и машина помчалась, выбивая пыль из проселочной дороги, к домику с антеннами на крыше. Я еще отметил, что дверь вертолета Перчиков закрыл, а там наши рюкзаки…

– Вы же говорили… – почему-то все доходило до меня с опозданием, я отметил, что эту фразу тетя Женя повторяла в десятый раз или в сотый: – Вы не предполагали, что начнется извержение? У вас сейсмографы, и в кратере аппаратура!

– Нет в кратере аппаратуры, – сказал Старыгин.

И тут мой мозговой ступор прошел, будто и не было. Память прояснилась. Собственно, так было всегда: я долго не мог сообразить, что делать, но в тот момент, когда будто само собой принималось решение…

– В машину! – сказал я. – Почему его не ищут с воздуха?

Старыгин посмотрел на меня, как на идиота.

– Вертушка у нас одна, – сказал он с сожалением. – А сверху не увидишь – лес. Да вы не беспокойтесь, – это уже нам обоим, – вернется Николай Генрихович. Увидит, что началось извержение, и прибежит.

– Да-да, – торопливо сказала тетя Женя. – Конечно. Но мы с Юрой можем тоже… Правда, Юра? Кто скажет, в какую сторону он пошел?

– Пойдемте, – сказал Старыгин.

* * *

Столб дыма над кратером немного отклонился к востоку – на высоте дул сильный ветер, – и что-то живое шевелилось на вершине, но Старыгин сказал, что это грязь и пепел, лавы вылилось совсем немного, из жерла только камни летели, и, скорее всего, извержение скоро прекратится – слишком неожиданно все случилось, но именно поэтому выброс не сможет продолжаться долго. Земля время от времени подрагивала под ногами, или, может, мне это только казалось, второй час мы шли по редкому здесь лесу в направлении на столб черного дыма – впереди Старыгин, за ним кто-то из геофизиков, он представился, конечно, но я не запомнил ни имени, ни фамилии; следом шла тетя Женя, ни за что не захотевшая остаться на базе и ждать нашего возвращения. Я шел последним, и все происходившее представлялось мне нереальным. Лес выглядел не таким, как в Подмосковье, не то чтобы редкий (хотя и это тоже), но какой-то безжизненный, а может, мне только казалось так – из-за настроения, из-за уверенности в том, что Н.Г., конечно, прекрасно понимал, что делает, отлично знал, что хочет найти и что непременно найдет, он с самого начала действовал по четко продуманному плану, не импульсивно и уж точно без признаков безумия. Он вышел на встречу с древним разумом планеты. Он был уверен, что встреча состоится. Где-то здесь. Конечно, не в кратере – Н.Г. понимал, что до кратера не дойдет. Даже если позволят силы (он знал, что силы, конечно, не позволят), его все равно остановят раньше, чем начнется подъем на вершину. Неужели тетя Женя всерьез вообразила, что ее Коля пройдет два десятка километров, а потом вверх два с лишним километра, да еще по крутым склонам? Тетя Женя думала, что ее муж не в себе, она заставляла себя так думать, так ей было легче, она могла не обижаться на Колю за его по видимости нелепые поступки, могла простить ему недомолвки последних недель и тайный побег, и нервотрепку, и полет, и поиски, все она Коле могла простить, потому что жалела его, он не вполне понимал что делал, но если все-таки понимал… тетя Женя не умела прощать обид, нанесенных намеренно. Если Коля понимал, как он ее обижает…

Почему-то мне казалось, что тетя Женя думала именно так. Я видел ее спину, чуть сгорбленную, ее затылок, короткую прическу, она время от времени поднимала голову и кричала: «Коля!», и все начинали кричать, оборачиваясь по сторонам, а я молчал, знал, что если Н.Г. даже и слышит нас сейчас, то все равно не ответит, потому что дело свое он еще не закончил.

Он знал, что не дойдет до вершины. Значит, предполагал иную возможность встретиться с Ней. Может, здесь есть геотермальный источник, выход подземных вулканических газов, Старыгин должен это знать, потому что никто, кроме него, не мог рассказать об источнике Николаю Генриховичу. Я не успел спросить перед выходом, мы очень торопились, надо было перехватить Н.Г. прежде, чем он дойдет до опасной зоны (все понимали, что – не дойдет, но торопились все равно, потому что тетя Женя была на взводе, остановить ее было невозможно, оставалось только – опередить, что Старыгин и сделал).

Мы вышли на поляну, где росла трава между рыжих камней, впереди опять был лес, точнее, подлесок, и если Н.Г. все-таки направлялся в сторону Кизимена, он непременно должен был пройти где-то здесь и не так давно – часа два-три назад. Из жерла вулкана беззвучно вырвался сноп пламени, я знал, конечно, что звук придет позже, минут через пять, но все-таки это было странное ощущение, будто смотришь немой фильм, и сейчас на экране появится надпись: «Новая фаза извержения». Гриб пепла вдруг осел, лишился части своей энергии, и будто черные камни посыпались вниз, только это были не камни, а огромные клубы пепла, и не сыпались они, конечно, а медленно планировали…

И опять мелко задрожала под ногами земля, я прибавил шагу, обошел тетю Женю, смотревшую в сторону сопки и не видевшую ничего вокруг, обошел не известного мне по имени геофизика, проводившего меня удивленным взглядом, и, догнав Старыгина, тронул его за плечо.

– Послушайте, – сказал я. – Здесь где-то должен быть… Выход подземных газов или горячий источник, что-то такое.

– Мы туда идем, – сказал Старыгин. – Еще километр. За тем лесом.

– Почему вы не сказали…

– Я не уверен… А Евгения Алексеевна надеется.

– Николай Генрихович сказал вам…

– Ничего он не сказал, – отрезал Старыгин. – Друзья так не поступают.

– Но вы догадались?

Старыгин продолжал идти, не удостаивая меня взглядом.

– Конечно, – сказал он. – Я не знаю, как он собирается говорить с… Но, черт возьми, если он продумал все, то должен был подумать и об этом. Об этом – в первую очередь.

– Да, – согласился я. – Наверняка. Он ничего не сказал?

– Об этом – нет.

– По-моему, он надеется на Нее. Она гораздо мудрее. Старше, во всяком случае. И… вам не кажется странным, что извержение началось именно сейчас?

– Кажется, – сказал Старыгин. – Пожалуйста, вернитесь на свое место. Вы должны видеть Евгению Алексеевну.

– Да-да, – сказал я и остановился, пропуская не известного мне геофизика и шедшую за ним тетю Женю.

– О чем ты говорил с Олегом? – спросила она, проходя мимо меня.

Ответа дожидаться не стала, и слава Богу.

Я пристроился следом, поляна кончилась, мы вошли в прозрачный и какой-то призрачный лес, где между деревьями громоздились камни самых разных размеров, земля опять задрожала под ногами, и неожиданно из-за деревьев я услышал нараставший свист, а затем шипение, будто гигантская кобра подняла над корзинкой фокусника свою голову.

– Вперед! – крикнул Старыгин и побежал. – Гарик, не отставай!

Геофизик, которого, оказывается, звали Гариком, не только не отстал – он несколькими прыжками опередил Старыгина и первым выбежал на поляну… или это была опушка… лес кончился, дальше простиралось серое, покрытое камнями плато, за которым начинался подъем на сопку, и черно-коричневый пологий конус с грязно-серой вершиной предстал перед нами во всем своем ужасном великолепии. Столб дыма распался на несколько длинных волокон, поддерживавших плоскую черную шапку, от которой отваливались огромные куски и, будто грозовые тучи, плыли по небу на восток, но не извержение привлекло мое внимание…

Метрах в трехстах впереди клокотало, выбрасывая пар, круглое озеро – над ним клубились мелкие облачка, и марево застыло в воздухе, будто стеной отделяя нас от озера, от которого в нашу сторону полз тяжелый удушающий запах… Что это было – болотный газ, метан, сера, что еще?..

Это Она, – понял я.

И увидел Николая Генриховича. Он стоял на невысоком холме в нескольких шагах от бурлившей воды… или это была не вода, а жидкая сера? В тот момент я забыл обо всех законах физики, мне казалось, что у ног Н.Г. клокочет не жидкость, а чье-то живое тело: чудовище, вроде Лох-Несского, поднимает широкую спину, выгибает ее, показывая, что оно здесь, оно пришло, оно ждет, чтобы его поняли…

– Коля! – закричала тетя Женя и неожиданно оказалась впереди всех – впереди Старыгина, впереди Гарика, я тоже сделал рывок, мы бежали и кричали, но, казалось, берег не приближался, а Н.Г., оглянувшись, увидел нас, махнул рукой, что-то, кажется, крикнул и пошел. Медленно пошел вперед, поднимаясь на холм, откуда, наверно, хорошо было видно все озеро до противоположного берега. Я мог себе представить, какая там стояла вонь, и я не мог себе представить, как там можно было дышать.

И еще звуки. Воздух наполнился ими – возникшими будто из-под земли, но быстро переместившимися вверх, что-то рокотало над головой, но мне все равно казалось, что рокочет земля, я не сразу догадался: над нашими головами на высоте сотни метров завис вертолет, дверца была открыта, и кто-то, кого я не мог узнать (Перчиков, скорее всего), махал нам рукой. Я тоже махнул, показывая вперед, на озеро, на Черепанова. Похоже, Николаю Генриховичу стало плохо – шел он странно, цепляясь руками за кусты, будто перед ним был не пологий холм, а крутой склон горы. Может, так оно и было – земля там шевелилась, трескалась, что-то взламывало ее изнутри, и с каждой секундой холм действительно становился круче, из глубины озера вырвались струи пара и желтоватые клубы то ли дыма, то ли отравленного воздуха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.