# Динка-малинка

Милана Фелиз

Все проблемы родом из детства. Травмированные дети превращаются в травмированных взрослых и воспитывают уже своих травмированных детей. Диане около тридцати лет; она страдает от одиночества и депрессии. Чтобы избавиться от детских травм и уничтожить боль, приобретенную в результате мучительной преемственности поколений, Диана приходит на приём к психотерапевту и понимает, что процесс исцеления собственной души невозможен без погружения в прошлое, от которого она так отчаянно бежала всю жизнь.

> История девочки, любившей весь мир

Иллюстрация обложки Анастасия Скопина

Дизайн обложки Вячеслав Сысоев


© Милана Фелиз, 2025


ISBN 978-5-0056-1722-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## От автора

Почти у каждого из нас внутри живёт недолюбленный ранимый ребёнок.

Иногда он похож на маленького ёжика, который расслабляется лишь при очередной выкуренной сигарете, иногда – на слизняка, плавающего на дне бокала с алкоголем. Этот ребёнок живёт в потных ладошках, когда фальшивый взрослый изо всех сил старается скрыть волнение на очередном собеседовании. Испуганный малыш прячется в сердце взбалмошной кокетки, искусно подводящей губы яркой красной помадой, и обитает в толстом пивном животе дальнобойщика, уходящего в очередной рейс.

Ребёнок имеет разные тела, возраст, пол… Но он очень-очень хочет, чтобы его любили.

> Милана Фелиз

## Малина 1994-го

Невыносимая июньская жара городских улиц не давала дышать полной грудью, хотя в кабинете был включен кондиционер. Жалюзи на окне за спиной Дианы были закрыты, однако лучи солнца, словно щупальца осьминога, проскальзывали сквозь узкие щели и рисовали на бежевых обоях причудливые узоры. Кремовый ковёр скрывал обшарпанный грязно-коричневый пол, а овальный плафон под потолком парил в воздухе, словно летающая тарелка. Мягкое кресло, подобно пыльному облаку, почти полностью поглотило хрупкую женскую фигуру, на которую пристально смотрели зелёные глаза в лёгкой полупрозрачной оправе стильных очков.

– Диана, скажите, после атаракса до сих пор сонливость? – изящные женские пальцы вертели в руках серебристую ручку. – А финлепсин как пошёл?

Женщине-психиатру на вид было около тридцати пяти лет, её чёрные волосы были коротко подстрижены, а светло-коричневые лаковые туфли-лодочки на низком каблуке гармонично сочетались с бежевыми строгими брюками. За спиной врача тихо гудел компьютер, его вентиляторы из последних сил пытались охладить накалившийся корпус.

– С финлепсина тошнит. Хотя, возможно, тошнит от того, что я в пятницу не удержалась и сходила в тот паб опять. Знаю, что не следовало… Но не смогла ничего поделать. Однако радует, что я не схожу с ума, – вздохнула девушка и потеребила ворот рубашки.

– Не сходите. Вы просто устали. И кроме этого, как я уже говорила раньше, вы страдаетет от пограничного расстройства личности. – Психиатр удобнее устроилась в компьютерном кресле, обтянутом коричневой экокожей. – Мы сейчас снимем симптомы, чтобы вы могли жить и работать, а дальше уже будем прорабатывать проблемы более глубоко. Больше не бьёте себя?

– Было пару раз за неделю… – Девушка виновато опустила глаза и натянула рукава серой рубашки на изрезанные ещё десять лет назад запястья. – Но так, чтобы следов не видно было. Чтобы не подумали, что я хочу наложить на себя руки или прочее. Просто так я чувствую, что я живая. Что я больше не Динка, а Диана. Я выросла.

* * *

Вода из умывальника, как обычно, была ледяной – отец разбавил её водой, только что принесённой со скважины. Пальцы в такой воде коченели быстро, мыло не мылилось, но зато глаза сразу разлипались, и от сонливости не оставалось и следа. Умываться было необходимо, потому что иначе мальчишки снова стали бы хрюкать Динке вслед, брат Савка назвал бы её хрюшкой, а другой брат Мишка прокричал бы кличку «Стинки». За «Стинки» было особенно обидно, потому что Динка почти перестала писаться в постель. Теперь это бывало не каждый день, а всего пару раз в неделю – от Динки уже не пахло мочой, как это было всего полгода назад. Сегодня постель была сухой, так что матери не пришлось отлавливать дочь и переодевать.

Также из ниоткуда могла появиться старшая сестра Машка. Она бы подтвердила, что мальчишки правы, и, глядя на растрёпанные волосы Динки, не забыла бы упомянуть ещё одно неприятное прозвище – Хищник. Динка видела это чудовище в фильме со Шварценеггером, однако никогда не находила никакого сходства между собой и Хищником. Маша обязательно постаралась бы схватить младшую сестру, чтобы расчесать слипшиеся после сна вьющиеся волосы девочки.

На секунду задумавшись, Динка принялась с ещё большим рвением смывать мыло с маленьких шершавых рук. Нет, лицо она не будет мыть мылом, его достаточно лишь просто протереть мокрыми руками.

Машка также могла отобрать и Динкину соску, сказав, что девочка уже взрослая, чтобы её сосать, и что у Динки из-за этого будут кривые зубы. Но ведь Динка и соску-то не сосёт теперь так часто! Иногда, когда совсем приспичит, да и то тайно, чтобы никто не знал. А все почему-то порываются отобрать у Динки её сокровище и убрать куда подальше. В последний раз соску спрятали в старый шкаф с видеокассетами, зная, что Динка туда никогда не полезет, но она всё же нашла её и положила в передний кармашек платья. Пусть уже и не так часто хочется соски, но всё же спокойнее, когда она где-то при себе. Встанешь в уголок, зажмёшь в кулак, чтобы не видно было, и немного пососёшь, пока кто-то не появится поблизости. Интересно, почему Динку не наказывают за соску и мокрую постель? Если это так плохо, то батя должен был бы лупить и за это тоже? Значит, не так это уж и плохо, потому что обычно может прилететь и за меньшую шалость.

Динка жила с родителями и двумя братьями в маленьком, побеленном извёсткой доме с крашенными в синий цвет оконными рамами. Они были окрашены, потому что отец достал на военных складах просто неприличное по меркам девяностых количество краски, благодаря чему подобная роскошь была позволительна. К домику прилагалась низкая пристройка в виде всегда тёмных сеней, слепленных из фанеры и разномастных досок, а также не менее низкая и тёмная, но уже выложенная из кирпича кухня. В сенях обычно хранились старые вещи и огромное количество кирзовых сапог, которые часто надевали отец или мать, когда шли чистить стайки или собирать урожай. Спустя несколько лет сапоги стали надевать и дети, в том числе и Динка. Кирзовые сапоги доходили ей до колен, эта обувь была жёсткой и неудобной, часто натирала кожу даже через носки и штаны, однако надёжно защищала от грязи. Помимо сапог и многочисленных пуховиков с плащами, сени под завязку были забиты алюминиевыми кастрюлями, железными кружками и уродливыми тарелками: всё это отец выменял на продукты у солдат и офицеров из военного городка неподалёку.

Мать рассказывала, что раньше сени были просторной хлипкой верандой, но отец попытался укрепить стены и заколотил почти все окна. Именно из-за этого в сенях царил полумрак, и даже в светлое время суток найти что-то там было возможно лишь с помощью фонарика. Дверь на улицу была тяжёлой, и когда она закрывалась, то неприятно и громко хлопала. Закрывалась дверь самостоятельно благодаря хитрому механизму из пружины, вырезанной из старой сетчатой кровати. Динка, Савка и даже Мишка не раз становились жертвами коварной двери, которая так и норовила ударить по голове или зажать ногу, если они вдруг задерживались на входе дольше двух-трёх секунд. Именно из-за этой двери указательный палец Динки на левой руке остался кривым на всю жизнь – в возрасте четырёх лет девочка не справилась с дверью и едва не оставила там палец насовсем.

Кухня в нехитром деревенском жилище была тесной и душной. В дальнем углу находилась дровяная печь, которую топили лишь в холодное время года или когда происходили перебои с электричеством. Рядом с печкой почти всегда лежали дрова и стояло ведро с углем, отчего пол в этом месте с годами перестал отмываться и покрылся чёрными пятнами сажи и копоти. Когда-то отец достал с военных складов плотный бордовый линолеум и застелил им пол кухни, но спустя короткое время вокруг печки начали красоваться проплавленные угольками маленькие и большие дыры. Динка не раз обжигала ладошки о раскалённую дверь печи, и хотя она и научилась к пяти годам не подходить к печке, предыдущий опыт общения с горячим железом навсегда сделал подушечки пальцев на её руках почти не восприимчивыми ни к холоду, ни к жару. Став взрослой, она удивляла окружающих, когда с лёгкостью могла достать из духовки горячий противень или открыть крышку кипящей кастрюли, не используя прихваток и полотенец.

У правой стены на кухне около крошечного окошка стоял большой квадратный стол, доставшийся семье от предыдущих хозяев дома. За ним все обедали, также на нём готовили, разделывали мясо, цедили молоко и сепарировали. У самого входа расположился кухонный комод, выкрашенный ядовито-синей краской. На комоде обычно рядами выстраивались вёдра с водой для хозяйственных нужд. Со временем тяжесть вёдер совсем покорёжила столешницу, так что шкафчики для столовых приборов стали выдвигаться с большим трудом. Между столом и комодом втиснулись шкаф для посуды и стул, на котором мог сидеть только отец. Этот стул был расшатан и стар, когда-то лакированные и ровные коричневые ножки покосились, а чёрный дермантин начал трескаться.

По правую сторону от входа на кухню находились вешалка, дверь в зал, электрическая плита и умывальник. Плита работала почти круглые сутки – на ней готовили обед для всей семьи, грели воду и молоко для телят, варили кашу собакам, кипятили тяжёлые чайники. Лишь только в конце девяностых отец купил электрический чайник, который не приходилось поднимать двумя руками. Подняв электрический чайник в первый раз, Динка едва не опрокинула его на себя – таким лёгким он ей показался. Иногда матери удавалось отмыть плиту, но обычно вся варочная поверхность была покрыта прижарками и толстым слоем жира. Отец часто ругался с матерью из-за грязных конфорок, однако та не хотела тратить несколько часов на отмачивание и отскабливание налёта, новый слой которого всё равно бы появился через короткое время.

Умывальник содержался в абсолютной чистоте – примерно с четырёх лет его начала мыть Динка. Никто не заставлял её это делать, скорее, возможность без зазрения совести поиграться с водой приносила ей огромное счастье – впервые в жизни за игру её не ругали, а хвалили. Хотя отец и возмущался из-за потраченной воды и полного ведра помоев, но не препятствовал дочери, так что вскоре мытьё умывальника стало одной из её многочисленных обязанностей по хозяйству.

В зале потолок был намного выше, чем на кухне. По правую сторону расположилась большая русская печь, за которой скрывался закуток с двумя кроватями – там спали Динка с матерью и отец. В этом закутке обычно царил полнейший беспорядок – мать не успевала складывать бельё, снятое с верёвки, и скидывала его на кровать Динки. Кровать отца же почти всегда была идеально заправлена. Под ней стоял сундук с многочисленными постельными принадлежностями, красочными пледами и полотенцами.

«Вот когда станет легче и приберёмся, мы достанем новые полотенца и одеяла. А так… Чего их портить зря? Станут грязными в один миг», – любила повторять мать. Руки матери дошли до этих богатств только спустя долгие годы, когда Динка уже окончила школу.

Почти перегораживая вход в закуток, стояла кровать Савки – так мать могла наблюдать за сыном даже ночью, не вставая с постели.

Напротив входа в зал красовался большой комод, на котором сидели Динкины и Савкины плюшевые игрушки в целлофановых пакетах. В семье существовал определённый ритуал – новая плюшевая игрушка стояла в пакете на этом комоде от нескольких месяцев до года, пока кто-то из детей не выдерживал и не доставал её сначала тайком, а потом уже с позволения родителей. От этого было ещё удивительней, почему жёлтого зайца, подаренного Динке на пятилетие, ей разрешили достать из пакета сразу. Она спала с этим зайцем более пятнадцати лет, пока его место в один день не занял её муж.

По правую сторону от комода располагалась тумба с цветным телевизором и видеомагнитофоном, а чуть подальше – тумбочка с чёрно-белым телевизором, на котором изредка мальчишки играли в приставку. Напротив телевизоров стояли два облезлых кресла, покрытые выцветшими накидками. Отец обычно прятал пульт от телевизора себе под подушку, чтобы никто из детей не мог включить телевизор без его ведома. Также он был против того, чтобы пульт достали из целлофановой обёртки. Именно шуршание целлофана и помогло маленьким проказникам обнаружить пульт за подушкой в первый и последующие разы – так они могли смотреть мультики, когда отец на сутки уезжал сторожить военные склады.

В дальних углах комнаты стояло по большому шкафу с расшатанными дверцами. В этих шкафах обычно лежала самая нарядная одежда родителей и детей. По левую сторону от входа в зал ютились морозильная камера и холодильник, над которыми трещал электрический счётчик и висела полка с книгами. Эта полку отец заказал у одного солдата, который увлекался резьбой по дереву. Позже, стирая с неё пыль, Диана поняла, как непрактичен был этот предмет интерьера в их суровых жизненных условиях – пыль беспощадно забивала каждый виток покрытого лаком дерева.

К холодильнику прижалась кровать Мишки, она, в отличие от остальных, не имела страшных железных спинок, её изголовье было изготовлено из коричневого дерева. Когда в доме бывали гости, то в первую очередь они видели эту красивую кровать, сервант с игрушками и висевшую на стене икону.

У морозилки располагался люк в подполье. Девочка всегда боялась подполья, потому что оттуда пахло сыростью. Когда-то давно Машка сказала Динке и Савке, что уже падала туда и после этого не могла ходить несколько недель. Лишь только спустя годы Диана поняла, что Маша сочинила эту глупую историю из-за того, что отец часто забывал закрывать подполье, несмотря на то, что в доме жили маленькие дети. Когда подполье запирали, его люк обычно застилали длинными бордовыми дорожками. Динка часто не замечала под ними ручку люка, она больно ударялась пальцами ног о выступ и падала, упираясь ладошками в колючий ворс.

Пять окон весной были уставлены рассадой, из-за чего редко стиравшиеся голубые шторы со временем покрылись чёрными пятнами от ящиков с землёй, а грязь плотно въелась в подоконники. Когда-то мать просила отца сделать открывающиеся рамы, но вместо этого он проклеил и закрасил окна намертво. Только ближе к лету он убирал в одном из окон маленькое стекло и натягивал тонкую москитную сетку. С наступлением осени сетка снималась, а стекло возвращалось на место.

* * *

В это утро родителей было не видно, вероятно, они ещё не закончили утреннюю дойку, значит, Динка могла расслабиться – отец не появится на горизонте какое-то время. После дойки он поможет матери донести вёдра, а потом уйдёт прогонять коров. Только вот мама, скорее всего, будет занята и лишь скажет: «Пей парное молоко с хлебом», хотя, возможно и понежит немного.

Динка быстро вытерла руки грубым полотенцем и проскользнула в сени, где песок больно врезался в её босые ноги. Сначала она хотела надеть сандалии, но, услышав голоса мальчишек, направлявшихся к дому, поняла, что не успеет этого сделать. Дверь тёмных сеней распахнулась, и на пороге показались Савка и Мишка. Динка ловко прошмыгнула между ними, услышав вслед лишь: «Опять не расчесалась!» Но мальчишки были уже далеко, а Динка бежала по огороду в заросли малины.

Малина в это лето была что надо – крупная, сочная. Она свисала гроздьями до земли. Снизу обычно висели самые спелые и большие ягоды, так что Динка не переживала, что не сможет ничего собрать на верхних ветках. Сверху же на подмогу приходила Машка, которая появлялась лишь пару раз в неделю, потому что не так давно она обзавелась мужем, сыном Колянькой и коровой Юлькой.

Динка ползала между кустов, царапая грубую кожу пяток о сухие ветки на дорожках между рядами. Она выбирала самые яркие и соблазнительные ягоды, потому что мама говорила, что есть надо только красивые, а некрасивые пойдут на варенье. Девочка принялась собирать ягоды для себя и для мамы в подол заляпанного платья, которое забыла переодеть ещё со вчерашнего дня. Динка так и плюхнулась в нём в кровать, а уставшая мать решила не будить ребёнка ради такой ерунды. Девочка могла бы переодеться сама, однако она не сделала это по двум причинам: замочек у ситцевого платья был сзади и его было невозможно расстегнуть маленькими детскими ручками, а также Динка просто не знала, где лежит то, что можно надеть на ночь для сна. Обычно она ходила в одной и той же одежде несколько дней подряд, пока её не ловила Машка, которая больно чесала ей волосы и цедила сквозь зубы: «Переоденься… А то гости придут, а ты, как чуханка».

«Противная эта Машка, – думала про себя Динка, потирая ноги, искусанные комарами, и старалась не рассыпать ягоды, – а противная она, потому что пошла в папку и внешне, и характером. Савка и Мишка, вон, жалеют животных, а Машке всё равно. Она почти не плачет, когда батя топит щенков или забивает корову. Мама говорит, это потому что Машка уже взрослая. Ну да, ей не пять, как мне, не восемь, как Савке, и даже не тринадцать, как Мишке. Ей целых двадцать лет. Неужели все взрослые такие, как Машка и батя?»

– Динка-Малинка! Наша Динка пришла… – шелестя листвой, тихо заговорили с девочкой кусты малины. – Собирай скорее все крупные ягоды.

«Соберу, обязательно соберу… – мысленно пообещала себе Динка, – а то переспеют и загниют. А ещё хуже и обиднее – папка растопчет или шлангом для полива собьёт. Нет, взрослые не одинаковые. Вон, Машка иногда всё же видит ягоды не только сверху, но и снизу. А батя, он ничего не видит, не видит ягоды ни наверху, ни внизу, только перед собой видит. Но собирать ему лень…»

– Зато ты у нас помощница, ты собираешь внизу. От этого ягоды не гниют, а приносят пользу. Ведь не зря мы зимовали, а потом цвели…

– Получается, я хорошая? Даже если грязная и ссусь? – спросила девочка вслух.

– Ты хорошая, ты нам помогаешь, – отозвались кусты.

«А вот интересно, – задумалась Динка, – вон, мамуша же хорошая. Но почему-то она никогда не собирает ягод: ни наверху, ни внизу, ни перед собой. Почему она не помогает ягодкам? Почему она не защищает их от бати, когда он ломает и топчет кусты? Хотя… хватит и того, что она сама их не ломает… И нас не колотит. Никогда не колотила, как это делали Машка или папка. Но Машка тоже помогает малине, пусть и лупит нас с Савкой иногда, но малине-то помогает! Хотя Машку ещё можно пережить – у неё длинные ногти, она боится их сломать. А вот батя может треснуть непонятно за что. Только вот он не пойдёт тебя вытаскивать из-под кровати или из малины, в отличие от Машки. Ещё когда у папки хорошее настроение, он может сходить на базар и купить газировки. И шанхайки он купил розовые, на вырост, и теперь можно не донашивать шанхайки Савки, которые чёрные… Боженька, пусть батя всегда будет добрым… Или хотя бы меньше злится. И пусть малина не спеет так быстро, а то столько ягод пропадает».

* * *

– Доча! Доча! Динку не видели? – вдалеке послышался голос матери.

– Да в малине она, – ответил Мишка.

– Опять не расчесалась, – доложил Савка.

Динка выползла из кустов и устремилась на голос матери. Стараясь не помять завёрнутые в подол ягоды, она со всех ног пронеслась сначала между грядками, а затем между мальчишками, ковырявшимися в ржавом велосипеде. Девочка с трудом открыла дверь в тёмные сени и прошмыгнула на кухню.

На полу теснились пять ведер парного молока, а на столе уже вовсю гудел сепаратор. Мать стояла спиной и напевала себе под нос песню о девочке Катюше. Динка какое-то время тихо наблюдала за ней со стороны. Поверх серых старых носков на ногах матери красовались яркие синие резиновые тапочки. Юбку из выцветшей коричневой ткани прикрывал потрёпанный фартук, рукава тельняшки были закатаны до локтей, а длинная чёрная густая коса спрятана под белый платок.

Женщина черпала пластмассовым ковшиком парное молоко и выливала его в чан сепаратора. Молоко, как говорила мать, нужно «прогнать» тёплым, иначе сепаратор забьётся жиром, а папке будет лень разбирать и чинить этот шумный агрегат для сметаны.

– Мамочка! Мамуша! – Динка потянула мать за подол платья.

– Господи, доча! Опять напугала! – вздрогнула женщина и присела. От неё пахло молоком и травой – корова Майка, видимо, снова нализала платок матери во время дойки. Тёмно-карие глаза прищурились, отчего в уголках глаз на смуглой коже показались мелкие морщинки.

– Мамуш, я собрала малины тебе. Но только тебе, не бате, не Савке, не Мишке и тем более не Машке. Съешь скорее. – Динка, придерживая подол с малиной, протянула на исцарапанной пухлой ладошке несколько ягод.

– Руки мыла, малиновая девочка? – мать придвинулась к дочери.

– Конечно, мыла, с утра помыла с мылом, а то глисты же будут, если не помоешь. Ягоды чистые, дождь их помыл вчера, а я выдула жучков. Смотри, самые красивые для тебя.

– Сама бы кушала, доча. Ну давай тогда, покорми меня.

Мать открыла рот, а Динка, аккуратно привстав на цыпочки, отправила несколько ягод матери в рот.

– Динка-Малинка кормит мамку малинкой. – Мать прожевала ягоду, чмокнула дочь лоб и встала.

– А меня? – сзади послышался громкий голос отца.

Динка резко оглянулась и съёжилась. Отец скорчил смешную рожу и почесал волосы под серой кепкой.

– Ну давай… Ам, ам, ам. – Он присел на корточки рядом с девочкой. Его голубые глаза искрились, по загорелому лицу с отросшей за несколько дней щетиной расплылась белоснежная улыбка. – Руки мыла? А то глистов принесёшь.

– Мыла… – дрожащими пальцами Динка протянула ягоду и положила отцу в рот.

Он резко поморщился, а девочка медленно отступила на шаг назад.

– Фу-у-у, с жуком-вонючкой попался. – Он обтёр рот рукавом засаленной рубахи, а затем крепко обнял дочь и притянул для поцелуя. Шершавая щетина больно уколола щёку, а оставшиеся ягоды в подоле раздавились. Спустя пару секунд он отпустил Динку. Она неловко поправила подол платья, встряхнув ягоды.

– А этот-то, пастух наш, сегодня… – выпрямился отец и обратился к матери, но та жестом показала, что не слышит из-за сепаратора, и ему ничего не оставалось, как пройти в зал и включить телевизор.

Динка вскочила на стул около стола и вывалила помятые ягоды на изрезанную блёклую клеёнку, а потом спрыгнула и хотела пуститься наутёк, но её остановила мать.

– Молока хоть попей, не ела же ничего! – крикнула она под жужжание сепаратора.

– Я малины наелась, – бросила девочка и убежала в огород, где вчера забыла куклу Лысуху.

– Сама в малину превратишься скоро! – сказала мать закрытой двери.

Когда-то Лысуха была красивой, пока Динка не стала чесать её каждый день. Вскоре волос на пластмассовой голове почти не осталось, проплешины засверкали на висках и на лбу Лысухи, отчего кукла приобрела очень жалкий и потрёпанный вид.

«Вот бы у Лысухи снова отрасли волосы… Я бы их больше не чесала, – замечталась Динка, расположившись с куклой в тени черёмухи рядом с домом. – Дура эта Машка, привязалась со своими расчёсками. Себе-то аккуратно чешет, а мне постоянно дерёт волосы. Ведь облысею из-за Машки скоро. Не хочу быть, как Лысуха, пусть лучше так».

– А я уж думала, ты забыла про неё… – зашелестела черёмуха. – Потому постаралась укрыть Лысуху от дождя, чтобы краска на её лице не облезла. Но не кидай её больше.

– Не буду… Я всего разок её оставила… Ну или два.

Она раздела куклу догола и вынесла поближе к цистернам с водой, чтобы Лысуха стала тёплой и позагорала, как это делают красивые девушки в американских фильмах с дурацким гнусавым переводом. Савка обычно смеялся и говорил, что переводчик «наелся козявок», но Динка знала, что шутку эту он подхватил от Мишки.

Девочка не заметила, сколько времени прошло, когда внезапно её живот сильно заурчал. Это означало, что надо было снова идти за малиной и прихватить ягод и для Лысухи, пусть Лысуха и ест понарошку. Но что если все игрушки ночью оживают и кукла в обиде, что ей пришлось в дождь остаться на ночь под черёмухой? Тогда Динка покормит её днём, а ночью Лысуха слижет малину и поймёт, что хозяйка её кормила. Главное – не давать Машке выкинуть Лысуху, потому что Машка часто говорит, что кукла позорная. Но чем же тогда играть? Не плюшевыми же игрушками в пакетиках с серванта? Их мама обернула целлофаном, чтобы не запылились. Жёлтого зайца, с которым спит Динка, на улицу нельзя, только дома. А китайские пупсики все вонючие, да и маленькие они, а вот Лысуха – большая. У Лысухи большой рот, а значит, ей легче размазать ягоду по губам, как будто бы она ела.

Обычно Динка питалась малиной всё лето, так что приход осени всегда был для неё настоящим потрясением – ягод с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Один из сентябрьских дней, когда Динка пришла с пустой кружкой домой под общий хохот отца и братьев, она не забыла до сих пор.

«Ну хоть ягодку, одну ягодку… – колотилось сердечко внутри Динки, когда она ползала среди пожелтевших листов. – Одну ягодку или две…»

В тот день кусты малины молчали, они перестали разговаривать по какой-то непонятной причине навсегда. Ни следующим летом, ни через год, ни через два – никогда Динка больше не слышала разговоров малины, остались только лишь жужжание насекомых, завывание ветра и плеск набиравшейся в цистерны воды.

Девочка не понимала, почему малина замолчала в тот день, ведь к осени Динка стала окончательно хорошей: она больше не сосала соску, больше не писалась в постель, она стала взрослой, но при этом пришла спасти последние ягодки от первых заморозков. Ведь когда батя и мальчишки придут закрывать малину от мороза, для ягод будет слишком поздно. Кусты пригнут к земле, накроют старыми фуфайками и закопают, не собрав последний урожай.

«Лучше бы побили, а то ржут, как кони! Лучше бы побили, это не так стыдно, чем когда они ржут», – пронеслось в голове у Динки, когда она поставила пустую кружку на стол, за которым обедали мальчишки и отец.

– А всё, ягод больше не будет, – отец громко отхлебнул чай из кружки.

– Садись есть, Динка-Малинка, – мать взяла девочку на руки, – а то мужики уже почти поели, а мне не с кем будет пообедать, я ж кашу собакам варила…

* * *

– До сих пор помню вкус этой малины. Я так любила эту малину… – улыбнулась Диана, облокотившись на подлокотник мягкого кресла, и слегка подвигала затёкшими ногами в белых кедах.

– А сейчас не любите?

– Сейчас не сильно, приелось. Сейчас я могу позволить себе купить любую ягоду. Когда я взрослой приезжала к родителям, создавалось впечатление, что это другая малина. Она стала другой уже на следующее лето и с каждым годом становилась всё менее вкусной. Самая сладкая малина была в августе 1994 года… Сейчас это не та малина… Да и родители уже не те…

– У вас были непростые отношения с родителями?

– Вы хотели сказать, с отцом?

– И с ним тоже.

– Я была ребёнком и не задумывалась об этом вообще. Знала только то, что когда он злой, лучше ему на глаза не попадаться.

– Вы не любили его?

– Любила, конечно, но малину – больше… – Диана хихикнула. – Впрочем, у меня просто не было выбора: любить его или нет.

– Но сейчас у вас он есть.

– Сейчас я его не люблю, потому что уже имею право на это. Я знаю, что должна простить его, у него было тяжёлое детство. А потом он вырвался из всего этого ужаса, а тут вдруг дети один за одним… Но это его не оправдывает. Поэтому я и не хочу детей – я не уверена, что смогу быть терпеливой, смогу сдержать себя, если что.

– Главное, чтобы вам было комфортно, поступайте, как чувствуете. – Психиатр поправила воротничок голубой рубашки и сделала пару пометок в блокноте.

## Материнская Ласка

Беременность лошади длится около одиннадцати месяцев. К июню 1996 года гнедая кобыла Ласка начала напоминать огромный воздушный шарик на четырёх длинных спичках. Лошадь отделили от коров и поселили в загоне с телятами. Одним летним утром Динка, едва встав с кровати, через форточку на кухне услышала счастливое пение матери. Девочка подбежала к окну, которое выходило на телячий двор и курятник, и обомлела. Мать кормила Ласку овсом из ведра, а рядом, прижавшись к тёплому боку кобылы, дрожал жеребёнок.

Динка, не надев сандалий, выбежала на улицу и устремилась в телятник.

– Доча, тут же навоз, а ты босиком. – Мать повернулась и забрала у Ласки пустое ведро.

– А я на сухие буду наступать, – Динка неловко поставила ногу на сухую кучку навоза. – Когда он родился?

– Это она. Жеребушка. Малышка. Сегодня ночью родилась. – Женщина поставила ведро на землю и взяла дочь на руки. – Смотри, какая красавица.

Малышка неуверенно стояла на худых ножках и пыталась отыскать вымя под заметно уменьшившимся животом кобылы. Коротким чёрным хвостиком, который был словно слеплен из ваты, жеребёнок нетерпеливо махал из стороны в сторону и утыкался носом то в пузо, то в ногу лошади, пока наконец не присосался к вымени и не замер.

– Мамочка, у неё такая короткая грива, как ёжик, – заулыбалась Динка и обняла мать. Платок матери пах лошадьми, сеном и парным молоком. Женщина поцеловала дочь в щёку и присела на корточки.

– А бородку видишь?

– Какая смешная! Она же девочка, а борода у неё такая длинная!

– Все жеребята рождаются с пушком на подбородке.

– А у взрослых его нет?

– Почти нет, он исчезнет со временем. Тебе она нравится?

– Да, но она не такая красивая вырастет…

– Это ещё почему?

– У неё нет этого белого пятнышка на лбу, как у Ласки.

– Да, Ласка у нас, как Царевна Лебедь у Пушкина – во лбу звезда горит. А эта чисто гнедая…

– А жеребушка не будет такая же тупая и противная, как телята?

– Почему телята противные?

– Ну ты же всегда говоришь, что они противные. Что они слюнями тебя пачкают и вёдра с молоком проливают.

– Жеребята умнее. Но телята тоже хорошие, просто глупые. Вон, слышишь, как уже мычат в стайке, надо открывать и поить их… И коз надо выгнать на пастбище из козлятника…


Спустя несколько дней Динка также разглядела и тёмные огромные глаза Малышки. Эти глаза отливали фиолетовым цветом и с надеждой смотрели на дверь телятника, когда Ласка находилась на пастбище. Малышку кормили травой дома, а её мать выпускали погулять, оставляя жеребёнка в загоне, чтобы лошадь не уходила далеко и не терялась – спустя несколько часов вымя Ласки нагрубало, и она сама приходила домой покормить свою дочь. Динка не любила кормить Малышку в отсутствие Ласки, потому что когда девочка входила в загон, жеребёнок сначала резко бросался к калитке, а потом разочарованно отходил.

– Бедная Малышка. – Девочка ставила мешок с травой и принималась обнимать лошадиного ребёнка. – Тоже противные телята наступают тебе на ноги? Тоже скучаешь по маме? Тоже твоя мама не всегда рядом? Но не переживай, она придёт, и вы будете спать вместе.

* * *

В один из августовских вечеров, когда мать почти уже закончила дойку, она на секунду оставила ведро с молоком под коровой и крикнула отцу

– Кто-то там ошивается рядом с Лаской! Мужик какой-то! Ты бы глянул!

Динка сидела у калитки коровника и заметила, как мать поправила платок, а потом всплеснула руками – корова поставила ногу прямо в ведро и пролила всё молоко.

– Да кому нужна твоя кляча! Придёт сама, – отозвался отец с огорода и продолжил болтать с соседом через забор.

Мать взяла другое ведро у калитки с загоном и вернулась к дойке.

– Мамочка, давай вместе сходим, – Динка заглянула через щель в заборе коровника. – А то вдруг её угонят…

– Надо додоить, а потом сходим, доча… А то мастит у Зорьки будет. То молоко негодное, но телятам хоть подойдёт. – Грубые потрескавшиеся руки матери выдавливали струи тёплого молока.

Через несколько минут мать с полным ведром и Динка с ведром молока для телят поплелись к дому мимо огорода. Отец уже наговорился с соседом и возился во дворе с мотоциклом, насвистывая себе под нос. Его кепка съехала набок, а руки были в мазуте. Мазут заляпал его камуфляжные штаны и старую застиранную джинсовую рубашку.

– Ласку-то видел? – обронила мать, поставив ведро на землю. – Я, как додоила, больше не видела её. Она же недалеко была. Тебе с огорода-то лучше видно было, кто там ходил около неё…

– Сейчас съезжу, посмотрю, видишь, мотоцикл сломался.

– У тебя вечно что-то ломается, я сама схожу.

– А потом до ночи будешь сепарировать и мешать спать. Я сам сгоняю.

Мать посмотрела на него уставшими глазами, подняла вёдро и медленно зашагала дальше.

Динка сидела на стуле с кружкой парного молока и наблюдала, как мать черпала ковшом молоко из ведра и наливала в сепаратор. Гул сепаратора заполнял весь дом, а на столе появлялось всё больше банок со сметаной. Дверь сеней хлопнула, мать вздрогнула и пролила молоко на фартук. Динка перестала болтать ногами и притихла, уставившись на вошедшего отца.

– Я не нашёл её… – Он снял кепку и почесал затылок. – Иванов сказал, что видел, как какой-то шибздик вокруг неё вертелся.

– С*ка ты! – Мать пнула по пустому ведру на полу. – Бросил дойку раньше, а толку-то? Я сама пойду её искать! – Она выдернула шнур сепаратора из розетки.

– Да я думал… – начал было отец.

– Ты вечно думаешь, но никогда ничего не делаешь…

Отец прошёл в зал, и вскоре оттуда послышались звуки телевизора.

– Мамочка, можно с тобой?

– Со мной? – мать засовывала в карманы халата куски хлеба и надевала кирзовые сапоги. – Возьми ещё хлеба. А я захвачу ведро с овсом, может, ошиблись они, может, просто её жеребец угнал. Обуйся только в кроссовки.

На улице уже стемнело, близилась полночь. Динка плелась за матерью, которая шла впереди быстрыми короткими шагами и, взяв железное ведро с овсом подмышку, громко стучала по нему кулаком.

– Ласка! Ласка! – надрывисто кричала мать.

– Ласка! Ласка! – повторяла Динка.

Комары больно кусали руки и лицо, мошки забивались в нос и рот, а перед глазами всё сильнее собиралась ночь. Динка едва поспевала за матерью. Её ноги то и дело спотыкались о камни, крапива жалила лодыжки.

– Иди сюда, устала? – Мать, словно дамскую сумочку, нацепила на руку ведро и взяла девочку на руки. – Отведу тебя домой, Мишка скоро придёт от друзей, с ним и поищем.

В ту ночь Динка спала как убитая. Её ноги зудели от усталости, крапивы и комариных укусов. Она проснулась поздно, по обыкновению забежала на кухню, но там было непривычно тихо. Савка ещё спал, снаружи раздался звук заводившегося мотоцикла. Девочка вернулась в зал, выглянула в окно и увидела, как Мишка и отец в спешке уезжают куда-то на мотоцикле. Динка в растерянности бродила по пустому дому, как внезапно услышала тихий плач, похожий на скулёж щенка. Она пошла на звук и вышла в сени. Мать стояла в камуфляжных штанах, кирзовых сапогах и засаленной ветровке. Её длинные чёрные волосы были заплетены в неопрятную косу. Женщина наспех вытерла опухшие глаза грязным рукавом.

– Мамочка, не нашли? Потерялась?

– Откуда ты знаешь? – прошептала мать, а потом сжала в кулак правую руку, поднесла её ко рту и закусила запястье.

– Батя с Мишкой её пригонят, вот увидишь…

– Если её уже не зарезали на мясо…

Динка заревела и обняла мать за ноги, а та тихо застонала, положив руки на голову дочери.

В то утро Малышка сорвала голос. Она жалобно ржала, зовя Ласку, и с ещё большей надеждой, чем раньше, кидалась к воротам телятника всякий раз, когда кто-то к ним подходил. Отец с Мишкой вернулись к обеду и рассказали, что местный пастух видел, как в загоне на стоянке у соседнего посёлка в табуне бегала гнедая кобыла, по ляжкам которой струилось молоко, а жеребят поблизости не было.

Когда отец и Мишка приехали на ту стоянку и потребовали показать всех лошадей, Ласки там не было, а в одной из стаек за тепляком двое рабочих разделывали лошадиную тушу.

Увидев вдалеке шкуру гнедой лошади, Мишка резко побежал в сторону мужчин с ножами.

– Эй, куда ты? – попытался остановить его самый крупный из незнакомцев.

– Вы нашу лошадь разделали? – Мишка с разбегу едва не напоролся на нож в руках мужчины.

– Лошадь? Мы коня забили! – возразил ему мужчина. – Хозяин на новую кобылу его поменял.

Мясо уже лежало по тазам, а голова валялась в дальнем углу стайки.

– Дай, посмотрю! – Мишка шагнул в темноту, схватил голову за гриву и вышел на свет. Его пальцы судорожно подняли чёлку на голове, и все увидели широкий лошадиный лоб с коричневой шерстью.

– Не наша… – выдохнул Мишка. Его рука медленно опустилась, пальцы разжались и выронили голову.

* * *

Малышка всё ещё нуждалась в материнском молоке, и неизвестно, что бы было, если бы не Каська – её приёмная кормилица-коза, чьи козлята уже выросли и обитали в небольшом загоне рядом с телятником вместе с остальными козами. Сначала мать пыталась поить Малышку коровьим молоком, но оно плохо усваивалось, живот жеребёнка постоянно вздувался, а под хвостом засыхала дурно пахнущая коричневая корка – верный признак поноса. Мать обычно запирала телят в стайке, приводила Каську в телятник к Малышке, поднимала тоненькую козью ножку, а Малышка аккуратно сосала так необходимое ей молоко.

В середине августа мать съездила в районный центр и в милиции написала заявление о краже лошади, не забыв описать приметы мужчины, которого видела рядом с Лаской накануне её пропажи. Молодой милиционер был немногословен во время беседы, он лишь робко улыбался, а затем объяснил, как следует правильно заполнить документы.

Мать ездила в районный центр каждую неделю, чтобы узнать, как продвигается дело о краже. Женщина зачёсывала длинные волосы в тугой пучок, надевала белые кроссовки, голубые джинсы, джинсовую ветровку, подкрашивала губы розовой помадой, брала сумочку с бумагами и уезжала на первой электричке. Спустя некоторое время в милиции выяснилось, что недавно по району прокатилась целая серия краж лошадей с пастбищ, и теперь дело Ласки было сложно задвинуть в дальний ящик.

Женщина обычно возвращалась домой к обеду, переодевалась в рабочую одежду и принималась поить Малышку с усиленным рвением. К осени Каська наотрез отказалась кормить лошадиную нахлебницу, поэтому Малышку пришлось снова перевести на коровье молоко.

– Поправляйся, рахитка, – улыбалась мать и гладила жеребёнка по вздувшемуся животу с редкой шерстью, когда тот жадно пил молоко из ведра, – скоро уже материнского молочка снова попробуешь, только подождать…

Малышка часто болела, её тело развивалось неравномерно. Казалось, что её облезлые кривые ноги вот-вот сломаются под тяжестью большой головы и круглого живота. Жеребячья бородка так и не исчезла, из-за чего морда животного походила на лицо грустного сморщенного старика. Лишь только глаза по-прежнему пленяли своей тёмно-синей глубиной. Они с надеждой смотрели на каждое существо, которое появлялось в поле зрения. Малышка часто прижималась к телятам, но те обычно бодали её гладкими лбами без рогов.

– Мамочка, Ласка ведь жива? – спрашивала Динка мать, когда они вместе приносили травы жеребёнку и телятам в загон.

– Жива, доча.

– Кто тебе сказал?

– Я знаю… – улыбалась мать.

Лето закончилось незаметно, Динка пошла в тот год в первый класс. Уже на осенних каникулах она, отсыпаясь после первой в своей жизни школьной четверти, проснулась однажды утром от разговоров незнакомых людей на кухне. Вскоре дверь хлопнула, и гости ушли, и девочка с Савкой подбежали к окну. На улице стояла улыбающаяся мать, а Мишка и отец жали руки двум незнакомым мужчинам.

– Гонят! – в дом вбежала мать, она судорожно собирала кусочки хлеба из хлебницы и расталкивала по карманам.

– Кого гонят? – почти в раз спросили Савка и Динка.

– Ласку гонят… Домой, – в уголках глаз матери блеснули слезинки, – уже с нашего двора можно увидеть, как гонят…

Днём Ласка уже была во дворе, отец отдал молоденькому пареньку, который пригнал лошадь, несколько канистр с бензином, а мать сунула незнакомцу пару мятых купюр в карман.

Кобылу привязали во дворе прямо напротив окна, и дети могли видеть, как мать доставала из карманов хлеб и кормила им лошадь, прерываясь на то, чтобы поцеловать нежный лошадиный нос и бархатные уши.

Ласка стала одной из двух лошадей, которых удалось найти живыми. Хозяева остальных пропавших животных получили возмещение ущерба. Кобылу спасло от ножа уникальное качество, за которое она и получила своё имя, – лошадь отличалась необычайной нежностью и дружелюбием. Никто не осмелился пустить её на мясо. Её перепродавали из рук в руки несколько раз, и в последнем пристанище использовали для того, чтобы катать детей за деньги. Ласка прибыла не одна – через пару месяцев выяснилось не менее удивительное обстоятельство: она снова вынашивала жеребёнка.

Малышку выпустили из загона во двор, она сразу узнала мать и бросилась к ней, но кобыла попыталась её укусить. Казалось, вся боль скитаний заключалась в этом укусе. Спустя пару секунд Ласка даже попыталась лягнуть жеребёнка.

Через несколько дней едва не прилетело копытом и Динке, а Мишка жаловался, что во время поездки верхом Ласка несколько раз пыталась его скинуть – она больше никогда не была прежней.

Ласка прожила после этих событий вплоть до 2011 года, пока один из сезонных рабочих, помогавших отцу на сенокосе, не запряг её в сенокосилку и не загнал до смерти. Мать так и не простила отца за это, а повзрослевшая, приехавшая в родительский дом Диана не смогла сдержать слёз, когда узнала о гибели кобылы.

* * *

– Я не забуду этот год. Тогда мать усохла, почернела, превратилась в тень. Она постарела лет на двадцать, – признавалась психиатру Диана, – мы обнимались и плакали несколько часов, пока совсем не выбились из сил. Однако отец ходил как ни в чём не бывало.

– А что стало с жеребёнком?

– Малышкой?

– Да, которую вы с матерью поили.

– Малышка не пережила зиму. Была сильно слабой, всё же сказалась нехватка материнского молока в детстве. А когда ей было месяцев шесть, отец сильно ударил её лопатой по хребту, отчего ещё и позвоночник искривился… Даже хорошо, что она умерла. Для езды она была непригодна, для работы тоже – сильно плохо ходила. Отец хотел пустить её на мясо, но не успел. Она умерла сама. Помню, как её труп лежал в одной из дальних стаек, припорошенный снегом. Не знаю, что сделали с её телом, скорее всего, отдали собакам. Однако я верю, что сейчас где-то там, в лучшем мире, она встретилась с Лаской… А возможно, существует другая параллельная реальность, где они никогда не расставались. – Диана смахнула слезу, – Простите, это так… Так по-детски…

– Вас сильно ранила эта история?

– Меня много чего ранит, когда я вспоминаю моё детство. Просто тогда… В сенях в 1996 году я впервые увидела, как плачет мама. Я думала, что мама не плачет, ведь она хорошая, а хорошие люди не плачут. А потом мама плакала при мне лишь спустя пятнадцать лет, когда я спросила про Ласку. И я снова утешала её, словно мы поменялись местами. Словно это она была той девочкой, которой больно и страшно, а я была её матерью…

## Спасительный Савка

Савка был старше Динки на три года. Первые несколько лет жизни мальчик сильно болел, поэтому мать заметила беременность Динкой лишь на сроке три месяца. Когда женщина ложилась с Савкой в больницу, ей часто приходилось оставлять маленькую Динку на отца и Машку. В это время Динка обычно сваливалась с высокой температурой, худела и начинала мочиться в постель не только по ночам, но и днём. Все таблетки, которые ей пытался впихнуть отец, тут же оказывались на одеяле вместе с рвотой. В такие моменты Динка не боялась, что её треснут за испачканное одеяло. В такие моменты она умирала на какое-то время. Её не интересовали даже сладости с фруктами, которые в обычные дни редко появлялись в их доме. Лакомства, купленные отцом, обычно так и оставались лежать нетронутыми на табурете рядом с кроватью до самого приезда матери. Однако стоило только матери вернуться домой, щёки Динки наливались, подобно спелым яблокам, глаза зажигались озорным детским огоньком, и проблема частой смены обмоченных простыней переставала быть такой острой. После болезни девочка прятала конфеты в шкаф и под подушку, а потом съедала их, изредка делясь с Савкой.

В отличие от светловолосой румяной Динки, Савка всегда выглядел болезненно. Его оттопыренные уши выглядывали из-под жгучих чёрных волос, на стрижку которых у матери часто не было времени и сил. Однако даже сильно отрастая, шевелюра Савки не опускалась на плечи, а топорщилась в разные стороны, из-за чего детская голова на тонкой шее напоминала чупа-чупс. Савка страдал от постоянной аллергии, он часто чихал и задыхался, и на его щеках и теле годами не проходил диатез. Именно для Савки изначально заводились козы – козье молоко в первые годы жизни мальчика оказалось для него наименее аллергенным.

* * *

– Я обязана ему жизнью, – Диана глубоко вздохнула и на несколько секунд закрыла лицо ладонями, – мне кажется, именно с тех пор я и боюсь высоты и воды…

* * *

В тот летний день 1993 года Савке и Динке разрешили поиграть с соседскими детьми вне ограды дома, чтобы попускать кораблики в луже у калитки.

Соседские девчонки восьми и десяти лет, а также их старший брат, которому должно было исполниться тринадцать, выпросили у своей матери старую газету и принялись за дело. У Динки не получалось сложить бумагу, как надо, но Савка, повторяя за соседским мальчишкой, соорудил целый морской флот. В лужу детьми было спущено десять кораблей, но почти все они застряли из-за грязи ещё на старте своего путешествия – лужа оказалась недостаточно глубокой.

– Я знаю глубокую лужу тут недалеко, – отозвался самый старший из компании. – Там, под железнодорожным мостом.

– Но нам не разрешали далеко отходить… – засомневался Савка и продолжил палкой подталкивать один из корабликов, который вскоре распался и превратился в размокший лист бумаги.

– Да ладно, мост и лужу отсюда даже видно, – сказала младшая из соседских девочек. – Мы только кораблики запустим.

– Мишка скоро погонит коров, он нас увидит и расскажет бате, – возразил Савка.

– А мы запустим кораблики и посмотрим на них с моста, – предложил соседский мальчишка, – так мы и увидим, когда Мишка с коровами появится. Тем более мне всегда было интересно, правда ли, что Мишка гоняет коров, сидя верхом на большом чёрном быке Романовых.

Через полчаса все корабли были спущены на воду, а дети, присев на корточки, завороженно смотрели на них через щели моста. По мутной воде ходили лёгкие волны, и кораблики медленно расплывались в разные стороны.

«Как же высоко и страшно… Вдруг там монстр? Вдруг он сейчас потопит все наши кораблики и схватит нас? Просто так всех нас затащит туда в грязь?» – подумала Динка, тревожно глядя на воду. Её голова закружилась, она с огромным усилием встала и заметила, что все дети вокруг исчезли, словно их и никогда не было рядом. Ноги Динки не двигались, она, остолбенев, стояла посреди моста и пыталась найти глазами Савку. Внезапно девочка услышала громкий гудок и увидела тепловоз, который на полном ходу мчался на неё. Маленькими ножками она переступила с одной шпалы на другую, а потом, качнувшись, упала на четвереньки и медленно поползла от приближавшейся опасности. Сигнал поезда и звук тяжёлых железных колёс почти оглушили её.

– Динка! Нет… Динка! – ветер донёс откуда-то издалека крик Мишки. Мишка рванул к мосту со всех ног, и кепка слетела с его головы. Коровы разбрелись в разные стороны, крики мальчика перешли в отчаянный вопль.

– Динка! Динка! Динка-а-а-а! – завизжал Мишка, а потом запнулся и упал в грязь, которую перемешали утром коровьи копыта. Во рту пересохло, а внутри носа неприятно защипало. Он резко вскочил и продолжил бег.

– Динка! Динка! Прыгай с моста, дура! – заорал Мишка, закашлявшись, но сестра его больше не слышала. В эту секунду поезд промчался перед глазами мальчика, его сердце неистово и отчаянно заколотилось, а уши перестали что-либо слышать из-за пульсирующей в висках крови. Мишка хрипел и продолжал бежать, солёные слезы катились градом по немытым щекам, одышка царапала спёртое горло. Кирзовые сапоги без портянок сбили ноги в кровь, отчего каждый шаг отдавался жгучей болью в пальцах и пятках.

Добежав до насыпи железной дороги, Мишка повалился с ног и пополз вверх. Камни и песок поцарапали его ладони, а в рот попала пыль и противно заскрипела на зубах. Внезапно он услышал заливистый смех прямо под мостом – смех Динки. Мишка встал, неудачно развернулся и кубарем скатился вниз. Казалось, в его теле не было ни одной косточки, которая бы не ныла от боли. Мишка, как собака, отряхнулся, поднялся и заглянул под мост. С противоположной стороны лужи стояли Савка и Динка.

– Дура! Дура! Коза поганая! Что ты там шеперилась? – плакал Савка и дёргал её за руку.

Мишка бросился к ним через лужу, зачерпывая сапогами воду и грязь.

– Как вы тут оказались? Кто вас на мост завёл? Как вы успели? – Мишка оступился, упал на колени и подполз к брату и сестре. Он обнял их из последних сил, крепко прижав к грязной куртке.

– Мы на жопе съехали, – засмеялась Динка, – только я жопу поцарапала об камни.

– Мы пошли с ними кораблики попускать и посмотреть, как ты коров гнать будешь, – указал Савка на мальчишку и его сестёр, которые всё это время стояли на безопасном расстоянии от моста и наблюдали за всем происходящим со стороны. – Я сначала тоже ушёл с ними, а потом заметил, что Динка отстала, пришлось заново лезть на мост. В последний момент толкнул её на насыпь сбоку и прыгнул сам…

– Уроды! Муд*ки! – Мишка резко подпрыгнул, едва не сбив Динку и Савку, и устремился к соседским детям. – Какого хрена вы их сюда привели? Какого хрена вы их тут бросили?

Он схватил младшую из девчонок и тряхнул за плечо, отчего та упала и захныкала. Другую девочку он оттолкнул, ударив наотмашь, и погнался за мальчиком-подростком, который успел пуститься наутёк. Мишка быстро нагнал беглеца и нанёс ему сильный удар ногой по ягодице. Мальчишка громко вскрикнул от боли, выгнув спину. Схватив противника за шею, Мишка запрыгнул на него сзади и повалил на землю. Соседский мальчик уже почти не сопротивлялся, когда Мишка перевернул его лицом к себе, сел ему на грудь и принялся наносить тяжёлые удары по носу и челюсти, иногда промахиваясь и отбивая костяшки пальцев об землю.

– Оставь его! – кто-то схватил Мишку за плечо.

Это была одна из бабушек, которая пришла встречать коров. Воспользовавшись замешательством Мишки, мальчишка выскользнул из цепких рук соперника и, держась за разбитую губу и прихрамывая, устремился следом за своими сбежавшими сёстрами.

Родители узнали о случившемся сначала от соседки, которая пришла жаловаться на Мишку за то, что тот побил её сына. Однако, услышав подробности, отец едва сдержался, чтобы не отлупить саму женщину. С матами он вытолкал её за ворота, запретив навсегда появляться на пороге их дома.

В тот вечер мать украдкой вытирала то и дело наворачивавшиеся на глазах слёзы. Она не стала сепарировать молоко и почти всё споила телятам. Между домашними делами она обнимала каждого из попадавшихся под руку детей и проклинала железную дорогу, которая находилась так близко от их дома.

* * *

На улице было темно, начинался дождь. Женщина брела по железнодорожным путям, освещая себе путь тусклым фонариком. В кирзовые сапоги, надетые на голые ноги, то и дело попадали мелкие камни. Хлопковая ночнушка промокла, военная ветровка больше не согревала и не спасала от ветра. Длинные растрёпанные волосы прилипали к лицу, лезли в глаза и нос.

– Динка! Доча! Доченька! – кричала мать в пустоту.

Ветер усиливался, в лицо вместе с дождём начали прилетать острые крупицы песка с железнодорожной насыпи.

– Мамуша… – совсем рядом раздался голос Динки, – мамочка, мама…

– Доченька! Доча! – в горле запершило, сапоги словно приросли к земле.

– Мама!!! – отозвался детский голос уже дальше.

Глаза ослепил свет быстро приближающегося поезда, уши заложило от стука колес и серии долгих гудков. Внезапно в слепящих бликах мелькнула растрепанная детская головка.

– Доча! Доча, уходи! Прыгай с моста! – мать хотела подбежать к дочери, но ноги в сапогах, до краёв наполненных камнями, не дали женщине сдвинуться с места ни на сантиметр.

Поезд шёл прямо на девочку, которая неуклюже топала по шпалам, не слыша криков матери. Через секунду Динка растворилась, превратившись в белое облако, а поезд продолжил свой путь, двинувшись в сторону женщины. Она почувствовала, как в долю секунды через её грудь прошли все тридцать вагонов, которые, словно тысячи мелких крючков, впились в сердце, а затем, взорвавшись внутри, разорвали его на части, оставив между рёбрами сквозную дыру.

– Динка! Доча! – мать упала на колени и поползла к месту, где в последний раз видела дочь. В нос ударил сладковатый запах крови, земля под ногами и руками стала превращаться в кровавую кашу с грязью и человеческими костями.

– Мамочка, мамуш! – маленькая рука гладила лоб матери. – Мамочка, ты что так хрипишь?

– А? Доча!

– Ты так дёргалась и стонала, что я проснулась.

– Спи, доченька. – Мать натянула покрывало на себя и на дочь, а потом бросила тревожный взгляд на кровать Савки. Савка, как всегда, свернулся калачиком под одеялом, спрятавшись с головой. С первого взгляда даже было не понятно, что на постели кто-то спит, но, прислушавшись, мать различила размеренное дыхание сына и облегчённо сомкнула глаза.

Только спустя несколько лет Динка поняла, как сильно рисковал Савка, практически вытолкнувший её из-под колёс поезда, как сильно переживал Мишка, и почему Маша повторяла некрасивое слово «с*ки», глядя в сторону соседского дома. Соседи съехали в то же лето, продав своё скромное жилище алкоголикам, которые в течение всего пары лет превратили его в руины.

Наступила осень, инцидент с поездом почти забылся, и жизнь семьи вошла в своё привычное русло.

* * *

– Знаете… Я ненавижу есть… Вот просто терпеть не могу. – Диана пристально посмотрела в глаза психолога и напряглась всем телом, сжав руки в кулаки.

– Именно поэтому вы лечились от анорексии?

– Да, ведь когда я стала взрослой, у меня появилось право…

– Право на что?

– На то, чтобы не есть. Это снова так по-детски… Навредить себе назло родителям, чтобы они пожалели, что когда-то насильно заставляли нас с Савкой есть. В те моменты я просто хотела исчезнуть. Можно сказать, свой план я осуществила лет через двадцать, становясь с каждым днём всё меньше, всё легче…

– Когда вы заговорили об этой проблеме со мной несколько минут назад, то вы…

– Я ждала вашей реакции. Я впервые в жизни сказала об этом открыто. Даже своему предыдущему психиатру я врала… Просто чтобы меня не закрыли. И есть я стала только из-за того, что у меня появилась мотивация – я не хотела ложиться в психушку. Мне простая-то терапия осточертела.

* * *

– Жрать нечего, как обычно… – отец стоял над кастрюлей и помешивал суп алюминиевой ложкой.

В этот раз он сильно задержался на дежурстве, так что все обязанности по хозяйству матери пришлось выполнять почти в одиночку, и женщина припозднилась с дойкой.

Савка и Динка сидели в темноте зала и аккуратно складывали игрушки в старый портфель, стараясь не издавать лишних звуков. Дети забыли убрать игрушки к приезду отца и были даже рады, когда тот застрял на кухне, занимаясь приготовлением ужина.

Он зашёл в зал только один раз, чтобы сбросить рабочую куртку, но из-за выключенного света не заметил бардака вокруг.

– Есть идите! – из кухни раздался командный голос отца.

Динка и Савка вздрогнули и посмотрели друг на друга, застыв.

– Что сидишь? Пойдём… – шепнул Савка.

На ватных ногах дети вошли на кухню.

– Руки мойте и садитесь, – бросил отец, разливая неприглядное месиво по тарелкам. – Мишку с мамкой пока дождёшься, с голоду подохнешь.

«Как жаль, что мы ещё маленькие, чтобы поить телят вместе с матерью, – пронеслось в голове у Динки. – Мишка-то придёт есть, когда батя уже не будет следить… Хотя какие мы маленькие? Мне уже семь, а Савке целых десять…»

На столе стояли три больших глубоких тарелки, до краёв наполненные жижей, которая должна была быть щами. Крупные куски капусты, картофеля и жирного мяса источали затхлый запах заплесневевшего грязного белья. Дети сели за стол, и отец придвинул к каждому по тарелке, алюминиевой ложке, рваному куску хлеба и кружке чая.

– Ну что смотрите, ешьте давайте. – Отец, потирая ладони, оглядел стол, затем сел на свой стул и принялся за трапезу, громко стуча ложкой и хлюпая.

Динка отщипнула кусок хлеба и сунула его в рот. Савка последовал её примеру.