# Яблоки не падают никогда

Лиана Мориарти

У Стэна и Джой Делэйни, некогда известных теннисистов, четверо взрослых детей, которые, несмотря на внешнюю успешность, страдают от психологических травм родом из детства, вызванных соперничеством на теннисном корте и борьбой за внимание родителей. Ревность к родителям еще больше усиливается после того, как внезапно появившаяся в доме незнакомая молодая женщина по имени Саванна становится для Джой идеальной дочерью, о которой та всегда мечтала… Когда же Джой и Саванна неожиданно исчезают, подозрение падает на неуправляемого и властного отца семейства. В этой экстремальной ситуации дети супругов Делэйни делятся на два лагеря: двое думают, что их отец невиновен, а двое других в этом сомневаются. И в результате обе стороны оказываются противниками, возможно, в самом серьезном соревновании за всю историю семьи, а общая семейная история предстает в совершенно новом свете…
Впервые на русском языке!
Подробный гид по творчеству Лианы Мориарти читайте в ЛитРес: Журнале

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

Издательство Иностранка®

* * *

> Моей матери с любовью


## Пролог

На обочине дороги под серым дубом лежал велосипед, руль вывернут под странным углом, будто хозяин со злости швырнул своего железного коня что было силы.

Раннее утро субботы, пятый день сильнейшей жары. Больше сорока пожаров в буше полыхали по всему штату в разных местах. В шести районных центрах было объявлено предупреждение: «Немедленная эвакуация», но здесь, в пригороде Сиднея, опасности подвергались только астматики, которым рекомендовали не выходить из дому. Город накрыла зловещая желто-серая дымка, густая, как лондонский туман.

На пустынных улицах тихо, слышен лишь громкий стрекот цикад, доносящийся словно из-под земли. После беспокойных жарких ночей, проведенных в тревожной полудреме, большинство людей спали; одни лишь ранние пташки, позевывая, листали большими пальцами странички на экранах своих телефонов.

Брошенный велосипед был новехонький, в рекламе про такие пишут «винтажный дамский»: мятно-зеленый, семь скоростей, светло-коричневое кожаное сиденье и белая плетеная корзина. При виде подобного велика сразу воображаешь, что катишь на нем прохладным утром по европейской горной деревушке, на голове – берет вместо защитного шлема, а под мышкой – ароматный свежий багет с хрустящей корочкой.

На выжженной солнцем траве лежали четыре зеленых яблока, которые, видимо, выкатились из опрокинувшейся велосипедной корзинки.

Семейство черных мясных мух заняло места на серебристых спицах велосипеда, насекомые сидели абсолютно неподвижно, словно мертвые.

Машина, «Холден V8 Коммодор», подрагивающая в ритме рока восьмидесятых, подъехала со стороны перекрестка на неуместно большой по меркам этой тихой семейной округи скорости.

Моргнули стоп-огни, и автомобиль задним ходом, скрипя шинами, подкатил к велосипеду и остановился. Музыка стихла. Вылез водитель с сигаретой в зубах. Худой, босой и с голой грудью, из одежды на нем – одни синие футбольные трусы. Оставив дверь открытой, он с отработанной балетной грацией на цыпочках дошел по уже горячему асфальту до травы, где присел на корточки, чтобы осмотреть велосипед. Погладил проколотую шину на переднем колесе, будто лапу раненого зверя. Мухи зажужжали, вдруг ожив и забеспокоившись.

Мужчина бросил взгляд в обе стороны вдоль пустой улицы; прищурившись, затянулся сигаретой, пожал плечами, после чего одной рукой подхватил велик и встал. Он подошел к машине и, ловко отцепив переднее колесо велосипеда с помощью специального рычажка, чтобы поместился, положил велосипед в багажник, как покупку.

Потом сел обратно в машину, захлопнул дверь и уехал, довольный собой, отстукивая на руле ритм песни «Highway to Hell» группыAC/DC. Вчера был День святого Валентина, и он, очевидно не веря в это капиталистическое дерьмо, собирался подарить находку своей жене со словами: «С прошедшим Днем святого Валентина, малышка», – и подмигнуть иронично, и это помогло бы исправить случившееся накануне, и были шансы, что сегодня вечером ему повезет.

Ему не повезло. Тотально. Через двадцать минут он был мертв, умер мгновенно после лобового столкновения. Водитель трейлера, съезжавшего с шоссе, не заметил знака «Стоп», скрытого разросшимся амбровым деревом. Местные жители уже много месяцев жаловались на этот знак. Тут непременно случится авария, говорили они, так и вышло.

На жаре яблоки сгнили быстро.

## Глава 1

Двое мужчин и две женщины сидели в дальнем углу кафе под фотографией в рамке – подсолнухи на рассвете в Тоскане. Рослые, как баскетболисты, они опирались локтями на круглую мозаичную столешницу и наклонялись друг к другу, так что почти тыкались лбами. Говорили они тихими, напряженными голосами, будто речь шла о международном шпионаже, что совершенно не соответствовало атмосфере приятного летнего субботнего утра и обстановке этого маленького загородного кафе, где воздух напоен ароматом свежеиспеченного грушево-бананового хлеба, а из стереосистемы лениво выплывают звуки мягкого рока под аккомпанемент промышленного шипения и скрежета помола, издаваемых кофемашиной.

– По-моему, они братья и сестры, – сказала официантка боссу; сама она была единственным ребенком в семье, а потому чужие братья и сестры вызывали в ней жгучий интерес и компания за столиком ее заинтриговала. – Они и правда все очень похожи.

– Все болтают и болтают, видно, заказа от них не дождешься, – проворчал босс, который был одним из восьми детей и не находил ничего интересного в братьях и сестрах.

После страшнейшего ливня с градом на прошлой неделе и всю эту шли благословенные дожди. Пожары локализовали, дым рассеялся, одновременно просветлели и лица людей, в кафе снова появились посетители с наличными, так что им нужно было быстро приспосабливаться к новой ситуации.

– Они говорят, что не успели посмотреть меню.

– Спроси их еще раз.

Официантка снова приблизилась к столику, заметив, что вся компания сидит в одной и той же позе – обхватив ногами передние ножки стульев, словно для того, чтобы не съехать с сидений.

– Извините?

Они ее не услышали. Все говорили одновременно, голоса перемешивались. Эти люди явно родственники. Даже их голоса звучали похоже: низкие, глубокие, хрипловатые, будто у всех больное горло и нездоровые тайны.

– Фактически она не пропала. Она прислала нам сообщение.

– Отец говорил, что исчез ее новый велосипед.

– Что? Это странно.

– Значит… она просто уехала по улице прямо в закат?

– Но она не взяла шлем. По-моему, это очень странно.

– Думаю, пора заявить о ее исчезновении.

– Прошло больше недели. Это слишком долго.

– Как я говорил, фактически она не…

– Она по всем признакам пропавшая, так как мы не знаем, где она.

Официантка повысила голос до такой степени, что он оказался в опасной близости к грубому:

– Вы готовы сделать заказ?

Они ее не услышали.

– Кто-нибудь уже заходил домой?

– Папа сказал, пожалуйста, не приходи. Говорит, он очень занят.

– Очень занят? Чем же это?

Официантка прошаркала мимо них между стульями и стеной, чтобы кто-нибудь ее заметил.

– Знаете, что может случиться, если мы заявим о ее исчезновении? – проговорил тот из двоих мужчин, что выглядел получше. На нем была льняная рубашка с закатанными до локтя длинными рукавами, шорты и ботинки без носков. Ему едва перевалило за тридцать, предположила официантка, бородка клинышком и этакий низкопробный харизматический шарм звезды из реалити-шоу или агента по недвижимости. – Подозрение падет на отца.

– Подозрение в чем? – поинтересовался другой мужчина, потрепанная, урезанная ввысь и растянутая вширь, более дешевая версия первого. Бородки у него не было, он просто нуждался в бритье.

– Что он… понимаешь… – Хорошо одетый брат провел пальцем по шее.

Официантка притихла. Это был самый увлекательный разговор из всех, что она слышала за время работы в кафе.

– Боже, Трой! – воскликнул плохо одетый брат. – Это не смешно.

Первый пожал плечами:

– Полиция спросит, не ссорились ли они. Отец ответит, что ссорились.

– Но ведь…

– Может быть, папа и правда имеет к этому какое-то отношение, – сказала самая младшая из четверых женщина в коротком оранжевом платье в белую ромашку, надетом поверх завязанного на шее купальника, и в шлепанцах. Волосы у нее были выкрашены в голубой (официантка мечтала именно о таком оттенке) и закручены в мокрый липкий неряшливый узел на затылке над самой шеей. Руки у нее блестели, намазанные кремом от загара, будто она только что с пляжа, хотя отсюда до побережья было не меньше сорока минут езды. – Может, он сорвался. Может, он наконец сорвался.

– Прекратите, вы оба! – потребовала вторая женщина, в которой официантка опознала постоянную посетительницу: самый большой, самый горячий кофе с соевым молоком.

Ее звали Бруки. Бруки – с «и» на конце. Они писали имена клиентов на крышечках стаканов, и однажды эта женщина заметила застенчивым, но твердым тоном, как будто не могла удержаться, что на конце ее имени нужно ставить «и». Она была вежливой, но неразговорчивой и обычно немного на взводе, как будто уже знала, что день у нее не задался. Она расплачивалась пятидолларовыми банкнотами и всегда оставляла монету в пятьдесят центов в кружке для чаевых. Каждый день на ней были темно-синяя рубашка поло, шорты и кроссовки с носками. Сегодня она оделась как для выходного дня – в юбку и топ, но все равно была похожа на военнослужащую в увольнении или на учительницу физкультуры, которая не купится на твои отговорки, мол, у меня живот скрутило.

– Отец никогда не поднял бы руку на маму, – сказала она своей сестре. – Никогда!

– О боже мой, конечно нет! Я пошутила! – Девушка с голубыми волосами всплеснула руками.

Официантка приметила морщины у нее вокруг глаз и у рта и поняла, что эта женщина вовсе не юная, просто одевается по-молодежному. Дама средних лет в маскировочном костюме. Издалека ей можно дать лет двадцать, а вблизи – все сорок. Вот так фокус.

– У мамы и папы был по-настоящему крепкий брак, – сказала Бруки с «и».

Что-то в ее голосе – какая-то обиженно-почтительная интонация натолкнула официантку на мысль: несмотря на строгость в одежде, она, вероятно, самая младшая из всех.

Хорошо одетый брат вопросительно взглянул на нее:

– Мы росли в одном доме?

– Я не знаю. А мы росли? Потому что я никогда не видела никаких признаков насилия… то есть… Господи!

– Ну я тоже этого не предполагаю. Я только говорю, что другие люди могут предположить.

Женщина с голубыми волосами подняла глаза и заметила официантку.

– О, простите! Мы все еще не определились! – Она взяла в руки заламинированное меню.

– Ничего, – ответила официантка, ей хотелось услышать побольше.

– Хотя мы все немного рассеянны. Наша мать пропала.

– Да что вы! Это… так тревожит вас? – Официантка не могла толком сообразить, как ей реагировать.

Они не выглядели очень уж сильно встревоженными. Все эти люди с виду гораздо старше ее, значит их мать совсем пожилая дама? Старушка? Как могла пропасть старушка? Деменция?

Бруки с «и» поморщилась и сказала сестре:

– Не болтай об этом.

– Извините. Наша мать, вероятно, пропала, – исправилась голубовласка. – Мы временно потеряли свою мать.

– Вам нужно произвести обратный отсчет, – с улыбкой предложила официантка. – Где вы видели ее в последний раз?

Последовала неловкая пауза. Все четверо взглянули на нее одинаковыми влажными карими глазами, очень серьезно. У всех были такие густые ресницы, что казалось, будто они подкрашены.

– А знаете, вы правы. Именно это нам и нужно сделать. – Женщина с голубыми волосами медленно кивнула, как будто всерьез обдумывала это легкомысленное замечание. – Произвести обратный отсчет.

– Мы все будем яблочный крамбл со сливками, – перебил ее хорошо одетый брат. – А потом поделимся с вами впечатлениями.

– Отлично. – Плохо одетый брат постучал краем своего меню по торцу столешницы.

– На завтрак? – поинтересовалась Бруки, но при этом криво усмехнулась, как будто с яблочным крамблом была связана какая-то только им понятная шутка, после чего все с облегчением, мол, «ну вот, с этим определились», отдали официантке меню, радуясь, что наконец от нее отделались.

Официантка нацарапала в блокнотике: «4 × яб. крам.» – и сбила меню рукой в аккуратную стопку.

– Слушайте, а кто-нибудь звонил ей? – спросил плохо одетый брат.

– Кофе? – спросила официантка.

– Мы все будем большой черный, – ответил хорошо одетый брат.

Официантка встретилась глазами с Бруки с «и», чтобы дать той возможность сказать: «Нет, вообще-то, я такой кофе не пью, я всегда беру самый большой и самый горячий с соевым молоком», – но та была занята – давала отповедь брату:

– Разумеется, мы звонили ей. Миллион раз. Я посылала ей эсэмэски. Письма по электронке. А вы нет?

– Значит, четыре больших черных.

– Не маме.Ей. – Плохо одетый брат поставил локти на стол и надавил пальцами на виски. – Саванна. Кто-нибудь пытался связаться с ней?

У официантки не осталось предлогов, чтобы нависать над ними и подслушивать.

Саванна – еще одна сестра? Почему ее нет здесь сегодня? Или она – семейный изгой? Дочь-мотовка? Поэтому ее имя приземлилось между ними столь зловеще? Так звонил ей кто-нибудь?

Официантка подошла к стойке, ударила по звонку ладонью и припечатала к столешнице листочек с заказом.

## Глава 2

Прошлый сентябрь

Был ветреный вечер вторника, около одиннадцати часов. Трепетали и вихрились вместе с ветками бледно-розовые цветы сливы. Такси медленно ехало мимо домов эпохи реновации, перед каждым на подъездной дорожке – хороший седан среднего класса, а у обочины – аккуратное трио разноцветных мусорных баков на колесиках. Кольцехвостый поссум, захваченный светом фар, просеменил по изгороди из песчаника, тявкнула разок и умолкла какая-то маленькая собачка. В воздухе пахло древесным дымом, скошенной травой и томящимся на огне ягненком. Свет в большинстве домов не горел, за исключением бдительно мигавших огоньков камер безопасности.

Джой Делэйни, из дома номер девять, задала работу посудомоечной машине, слушая в новомодных беспроводных наушниках, подаренных ей сыном на день рождения, последний подкаст, выложенный в сеть Парнем-с-Мигренью.

Джой – миниатюрная, ухоженная, энергичная женщина с блестящими, совершенно белыми волосами длиной до плеч. Она никак не может вспомнить, сколько ей – шестьдесят восемь или шестьдесят девять, иногда даже допускает, что, может быть, шестьдесят семь. (Ей шестьдесят девять.) В данный момент на ней джинсы, черный кардиган поверх полосатой футболки и шерстяные носки. Предполагается, что она выглядит «круто для своего возраста». Молодняк в магазинах часто говорит ей так. Но Джой всегда хочется ответить им: «Вы понятия не имеете, сколько мне лет, милые идиоты, так откуда вам знать, круто ли я выгляжу для своего возраста?»

Ее муж, Стэн Делэйни, сидит в кресле-качалке в гостиной с пакетом льда на каждом колене и смотрит документальный фильм о самых больших мостах, приканчивая упаковку сладких крекеров с перцем чили, которые макает в баночку со сливочным кремом.

Их старая стаффордширская терьериха Штеффи, названная в честь Штеффи Граф, так как щенком она очень быстро бегала, устроилась на полу рядом с Джой и тайком жевала кусок газеты. За последний год Штеффи стала одержима поисками и уничтожением любой попадавшей в дом периодики; очевидно, это какое-то особое психологическое состояние у собак, вероятно вызванное стрессом, правда, никто не знал, что могло бы вызвать такой стресс у Штеффи.

По крайней мере, привычка старой псины жевать бумагу была более приемлемой, чем повадки Отиса, кота их соседки Каро, который начал таскать одежду из домов и уносить ее в глухой проулок, включая – о ужас! – нижнее белье, которое Каро стыдилась возвращать всем, за исключением Джой, разумеется.

Джой знала, что гигантские наушники делают ее похожей на инопланетянку, но ей было плевать. Долгие годы она молила своих детей вести себя потише и теперь не выносила тишины. Тишина завывала в ее так называемом опустевшем гнезде. Гнездо пустовало уже много лет, так что Джой могла бы привыкнуть, но в прошлом году они продали свой бизнес, и возникло ощущение, что на этом закончилось все, содрогнулось в последний раз и замерло навеки. В поисках шума Джой пристрастилась к подкастам. Часто она даже спать ложилась в наушниках, чтобы ее усыпила колыбельная неумолчного повелительного голоса.

Сама она мигренями не страдала, а вот ее младшая дочь была им подвержена, и Джой слушала Парня-с-Мигренью, собирая полезные советы, которые могла бы передать Бруки, а также в качестве своего рода покаяния. В последние годы она начала испытывать доводящее до тошноты сожаление о том, с каким нетерпеливым безразличием сперва отмахнулась от детских головных болей Бруки, как они это тогда называли.

«Сожаление могло бы стать основным мотивом моих мемуаров», – подумала Джой, пытаясь запихнуть терку для сыра в посудомойку рядом со сковородой. «Жизнь, полная сожалений» Джой Делэйни.

Вчера она посетила первое занятие курса «Итак, вы хотите написать мемуары» в местном вечернем колледже. Джой этого не хотела, она просто составляла Каро компанию. Каро овдовела, была очень робкой и не хотела ходить одна. Джой поможет ей завести знакомства (она уже присмотрела кое-кого подходящего), а потом бросит занятия. Преподаватель объяснил им, что мемуары начинают писать с выбора темы, а дальше дело только за тем, чтобы подобрать истории, которые поддержат эту тему.

– Может быть, вы возьметесь за такую: «Я рос не на той стороне дороги, но взгляните на меня теперь», – сказал он, и все дамы в сшитых на заказ брюках и серьгах с жемчугом важно закивали и записали в своих новехоньких тетрадях: «Не та сторона дороги».

– Ну, по крайней мере, тема твоих мемуаров очевидна, – сказала Каро Джой по дороге к дому.

– Правда? – удивилась Джой.

– Это теннис. Твоя тема – теннис.

– Это не тема, – возразила Джой. – Темой может быть «месть», или «успех вопреки всему», или…

– Ты можешь назвать их «Гейм, сет и матч. История семьи теннисистов».

– Но… мы ведь не звезды тенниса. Мы просто организовали теннисную школу и местный клуб тенниса. Мы не семья Уильямс. – Почему-то комментарии Каро раздражали Джой, даже огорчали.

Каро крайне изумилась:

– О чем ты говоришь?! Теннис – страсть вашей семьи. Следуй своей страсти! А я про себя думаю: «Вот если бы у меня была страсть, как у Джой».

Джой сменила тему.

Сейчас она подняла взгляд от нутра посудомоечной машины и вспомнила Троя, когда тот был мальчиком, как он стоял на этой самой кухне, держа в руке ракетку как оружие, с порозовевшим от злости лицом, глазами, полными обвинений и слез, которым он не давал пролиться, и кричал:

– Я ненавижу теннис!

– Ох, какое самопожертвование! – воскликнула Эми, ее роль как старшей из детей в семье состояла в том, чтобы комментировать каждую семейную ссору и использовать напыщенные слова, которых остальные дети не понимали, тогда как Бруки, все еще маленькая и обожаемая, бросилась в неизбежные слезы, а лицо Логана стало тупым до идиотизма.

– Ты не ненавидишь теннис, – произнесла Джой.

Это был приказ. Она имела в виду: ты не можешь ненавидеть теннис, Трой. Она говорила: «У меня нет ни времени, ни сил, чтобы позволить тебе ненавидеть теннис».

Джой встряхнула головой, желая прогнать воспоминание, и попыталась вернуть внимание к подкасту.

– «…Зигзагообразные линии, которые проплывают по вашему полю зрения, мерцающие точки или звездочки… Люди, у которых наблюдаются симптомы ауры мигрени, говорят, что…»

Трой на самом деле не ненавидел теннис. Некоторые из лучших семейных воспоминаний были связаны у них с кортом. Большинство. Самых счастливых воспоминаний. Но и некоторые из худших тоже, ну да ладно. Трой и сейчас играет. Если бы он действительно ненавидел теннис, то не брал бы в руки ракетку, ведь ему уже за тридцать.

Был ли теннис темой ее жизни?

Может, Каро права. Они со Стэном могли бы вообще не встретиться, если бы не теннис.

Больше полувека назад. Вечеринка по случаю дня рождения в маленьком, набитом людьми доме. Головы раскачивались в такт с песней «Popcorn» группыHot Butter. Восемнадцатилетняя Джой обхватила пальцами толстую зеленую ножку винного бокала, наполненного до краев теплым мозельским.

– Где Джой? Тебе нужно познакомиться с Джой. Она только что выиграла большой турнир.

Эти слова разомкнули тесный полукруг людей, обступивших парня, который стоял, прислонившись спиной к стене. Он был гигант, чудовищно высокий и широкоплечий, с густыми длинными кудрявыми волосами, завязанными сзади в хвост, в одной руке – сигарета, в другой – банка пива. В семидесятые парни-спортсмены могли дымить как паровозы. У него были ямочки на щеках, но появились они, только когда он увидел Джой.

– Нам нужно как-нибудь постучать ракетками, – сказал гигант.

Она никогда еще не слышала такого низкого тягучего голоса, по крайней мере у парня своего возраста. Люди даже посмеивались и пытались передразнивать его. Шутили, мол, у Стэна голос как у Джонни Кэша. Он не подражал ему. Просто у него была такая манера речи. Говорил он мало, зато, что бы ни сказал, все звучало значительно.

Они были не единственными теннисистами на той вечеринке, но единственными чемпионами. Их свела судьба, неотвратимая, как в волшебной сказке. Если бы они не встретились в тот вечер, это все равно когда-нибудь случилось бы. Теннисный мир тесен.

На выходных они сыграли свой первый матч. Джой уступила 6–4, 6–4, после чего сразу отдала ему и свою девственность, несмотря на то что мать предупреждала ее о важности воздерживаться от секса, если ей когда-нибудь понравится мальчик: «Зачем покупать корову, когда молоко можно получить бесплатно?» Услышав эту фразу, ее дочери взвизгнули.

Джой сказала Стэну, что легла с ним в постель только из-за его подачи. Это была великолепная подача. Джой до сих пор восхищалась ею, ожидая той доли секунды, когда время замирает и Стэн превращается в скульптуру теннисиста, занесшего ракетку над головой, а потом…жах!

Стэн ответил, что лег с ней в постель только из-за ее обманного удара с лёта, а потом добавил своим низким тягучим голосом прямо в ухо: «Нет, это неправда, тебе еще нужно поработать над ударом с лёта, ты слишком набегаешь на сетку. Я лег с тобой в постель, потому что, как только увидел твои ножки, захотел, чтобы они обвились вокруг моей спины», – и Джой впала в экстаз, это прозвучало на ее вкус так дико и поэтично, хотя критику своего удара с лёта она не оценила.

– «…это ведет к высвобождению нейротрансмиттеров…»

Джой взглянула на терку с приставшими к зубцам кусочками моркови – посудомойка с этим не справится. Сполоснула ее в раковине.

– Почему я выполняю за тебя твою работу? – упрекнула Джой машину и вспомнила себя в те годы, когда таких механизмов еще не было и она стояла у мойки, опустив руки в резиновых перчатках в горячую мыльную воду, а сбоку – небоскреб из грязных тарелок.

В последнее время ее прошлое все чаще натыкалось на настоящее. Вчера она очнулась от дремоты в панике, с мыслью, что забыла забрать из школы одного из детей. Ей потребовалась добрая минута, чтобы вспомнить: все ее дети уже взрослые – взрослые с морщинами и ипотекой, степенями и планами путешествий.

Джой задумалась: не признаки ли это старческого слабоумия? Ее подруга Линда, работавшая в доме престарелых, говорила, что каждый день в то время, когда детей забирают из школы, по их заведению прокатывается волна беспокойства: пожилые дамы начинают волноваться, убежденные, что им нужно успеть за давно уже выросшими детьми. От этого рассказа Джой прослезилась, и теперь почти то же самое происходило с ней.

– Вероятно, мой высокий интеллект маскирует симптомы деменции, – сказала Джой Стэну.

– Не могу утверждать, что я это заметил, – отозвался тот.

– Симптомы моей деменции? Или мой высокий интеллект?

– Ну сам-то я всегда отличался слабым умом, – буркнул он и ушел, вероятно, забраться на лестницу, потому как сыновья предупредили его, что в семьдесят лет уже не стоит лазать по лесенкам, после чего Стэн старательно находил предлоги, чтобы делать это как можно чаще.

Накануне вечером Джой слушала очень информативный подкаст под названием «Жизнь с деменцией».

Терка для сыра отказывалась помещаться рядом со сковородой в посудомоечную машину. Джой внимательно рассмотрела оба предмета. Казалось, эту задачку она в состоянии решить.

– «…запускают изменения в размере кровяных сосудов…» – сказал Парень-с-Мигренью.

Что? Придется перемотать назад этот подкаст и начать с начала.

Она слышала, что уход на пенсию приводит к быстрому угасанию функций мозга. Может, именно это с ней и происходит? Атрофия лобной доли.

Они думали, что готовы отойти от дел. Продажа теннисной школы казалась очевидным и неизбежным следующим шагом в их жизни. Не могли же они тренировать вечно, и ни один из их детей не пожелал взять семейное дело в свои руки. К сожалению, все они до обидного не интересовались этим. Стэн годами лелеял дикую мечту, что Логан купит долю в фирме Делэйни: это старомодная идея, что старший сын станет гордым продолжателем его дела. «Логан был отличным тренером, – бормотал он. – В нем есть это. Правда есть».

Бедняга Логан пришел в неописуемый ужас, когда Стэн робко предположил, что его, вероятно, заинтересует покупка бизнеса. «Он не слишком увлечен этим, да?» – заметил Стэн в разговоре с Джой, и та рявкнула на него, так как не выносила, когда кто-то критиковал ее детей, особенно если критика была обоснованной.

Поэтому они продали свою школу. Хорошим людям за приличные деньги. Джой не предполагала, что будет испытывать чувство утраты. Она не осознавала, насколько сильно определяла их самих и всю их жизнь Теннисная академия Делэйни. Кто они теперь? Еще одна пара кенгуру?

Хвала Господу за их теннис! Самый последний трофей стоял, тяжелый и гордый, на серванте, готовый показаться, когда все соберутся вместе в День отца. Колени Стэна сейчас расплачивались за него, но то была чистая победа над двумя технически совершенными игроками: Джой и Стэн держали сетку, атаковали по центру и не теряли самообладания. Оно у них еще имелось.

Вдобавок к турнирам они продолжали по пятницам играть на вечерних клубных соревнованиях, которые много лет назад организовала Джой, хотя в последнее время эти мини-турниры стали невеселыми, так как люди один за другим покидали сей мир. Шесть месяцев назад прямо на корте умер Деннис Кристос. Со своей женой Дебби он играл против Джой и Стэна, и это было ужасно. Джой считала, что сердце Денниса не выдержало возбуждения от мысли, что он вот-вот возьмет подачу Стэна. Втайне она винила мужа за то, что он позволил Денни загореться такой мыслью. Стэн намеренно довел гейм до счета 40-0 ради собственного удовольствия. Джой потребовалось собрать всю силу воли, чтобы не сказать ему: «Стэн, ты убил Денниса Кристоса».

Правда состояла в том, что они со Стэном не годились для жизни на пенсии. Шестинедельный отпуск мечты в Европе превратился в катастрофу. Даже Уимблдон. Особенно Уимблдон. Когда самолет приземлился в Сиднее, они оба испытали головокружительное чувство облегчения и не признались в нем никому – ни друзьям, ни детям, ни даже друг другу.

Иногда они пытались делать то же, что и другие их приятели-пенсионеры, например проводили «приятный день на пляже». В результате Джой сильно порезала ступню об устричную раковину, и они получили штраф за неправильную парковку. Это напомнило ей о тех случаях, когда они со Стэном загорались абсурдной идеей вывезти детей на пикник, и она старалась делать вид, будто они очень мило проводят время на природе, но что-нибудь неизбежно шло наперекосяк: кто-то обязательно был не в духе, или они сбивались с пути, или начинался дождь, как только они добирались до места, и дорога домой проходила в угрюмом молчании, прерываемом лишь регулярными всхлипами того ребенка, который считал, что его несправедливо за что-нибудь отругали.

– Вообще, мы на пенсии стали такими романтичными, – сказала ей одна чересчур трескучая подруга, отчего Джой едва не стошнило, однако на следующей неделе она в качестве забавного жеста купила в фуд-корте торгового центра два банановых молочных коктейля, так как они со Стэном брали такие на завтрак в молочных барах разных мелких городишек, когда в ранние годы брака разъезжали по региональным турнирам. На мотелях они экономили и спали в машине, а любовью занимались на заднем сиденье.

Однако было очевидно, что Стэн вообще не помнит никаких банановых молочных коктейлей, а по пути домой он, без необходимости драматизируя ситуацию, ударил по тормозам, когда кто-то выскочил перед ними на дорогу, и коктейль вылетел из рук Джой, так что теперь в их машине постоянно отвратительно пахло прокисшим молоком – тухлый запах неудачи. Стэн говорил, что ничего не чувствует.

Нужно быть другими людьми, чтобы уйти на пенсию с достоинством и пафосом, как сделали их друзья. Поменьше ворчать, особенно Стэну, иметь более широкие интересы и разнообразные хобби, помимо тенниса. Или хотя бы внуков.

Внуки.

Одно это слово наполняло Джой какими-то необъятным и очень сложным по составу эмоций чувством, зарезервированным для молодых: желание, злость и, самое худшее, ядовитая, горькая зависть.

Джой понимала, что одного маленького внука или внучки хватило бы, чтобы прекратить рев тишины, чтобы ее дни заклокотали и пузыристо потекли обратно к жизни, но нельзя же просить своих детей о внуках. Как унизительно! Как банально! Джой считала себя человеком более интересным и искушенным в жизни, чтобы опускаться до такого. Она была феминисткой. Спортсменкой. Успешным предпринимателем. Она отказывалась следовать общепринятым клише.

Это случится. Нужно только терпеливо ждать. У нее четверо детей. Четыре лотерейных билетика, хотя двое из четверых ее отпрысков были одиноки, так что, вероятно, в настоящий момент их нельзя рассматривать в качестве билетиков. Но двое других состояли в прочных, многолетних отношениях. Логан и его девушка Индира жили вместе уже пять лет. Они не были женаты, но какое это имеет значение. Индира восхитительна, и в последний раз, когда Джой ее видела, у нее точно был какой-то загадочный и таинственный вид, словно она хотела сообщить о чем-то, но сдерживалась: может, ждала двенадцати недель?

Бруки и Грант счастливы в браке, обзавелись благодаря кредитам приличным домом и семейным авто, к тому же Грант старше, значит скоро расклад может сойтись. Если бы только Бруки не взялась заниматься физиотерапевтической практикой. Это было достойно восхищения – Стэн заливался краской от гордости всякий раз, как кто-нибудь упоминал об этом, – но вести собственный бизнес непросто, а страдающие от мигреней должны контролировать уровень стресса. Бруки слишком упертая. Но конечно, скоро она захочет ребенка. Ей известны все новейшие медицинские советы, так что она не станет откладывать до последнего момента.

Втайне Джой надеялась, что дети придумают какой-нибудь необычный способ сообщить ей о беременности, как делают дети других людей на YouTube. Они могли бы, к примеру, красиво упаковать картинку с УЗИ, а потом заснять реакцию открывающей «подарок» матери: изумление, которое сменяется пониманием, рука зажимает рот, слезы и объятия. Они могли бы опубликовать это на своих страницах в соцсетях.Джой узнаёт, что скоро станет бабушкой! Видео может стать вирусным. Джой всегда старалась приодеться, когда дети приходили к ней – так, на всякий случай.

Своими фантазиями она не поделилась бы ни с кем. Даже с собакой.

Парень-с-Мигренью тоном искусителя вещал ей в уши:

– Давайте поговорим о магнезии.

– Отличная идея. Давай, – согласилась Джой.

Сковорода и терка никак не могли уместиться рядом. Решение не приходило. Терке придется пропустить помывку. Она и так чистая. Джой поднялась от посудомойки и обнаружила, что прямо перед ней стоит муж, будто успел мгновенно телепортироваться.

– О боже!.. Черт!.. Что за?!. – вскрикнула она, спустила наушники на шею и приложила руку к заколотившемуся сердцу. – Не пугай меня так!

– Почему кто-то стучит в дверь?

Губы у Стэна были оранжевые от крекеров с перцем. На коленках джинсов – влажные круги от пакетов с тающим льдом. Один вид его вызывал раздражение, так он еще смотрел на Джой сверху вниз с таким укоризненным выражением, будто это она виновата, что в дверь стучат.

Штеффи уселась рядом со Стэном, навострив уши, глаза у псины сияли от сладчайшего предвкушения прогулки.

Джой глянула на часы, висевшие на стене в кухне. Поздновато для доставки или маркетингового исследования. Поздновато для внезапного визита кого-нибудь из друзей или родных, тем более что теперь никто больше не заходил к ним без звонка.

Она окинула мужа взглядом. Может, это у него деменция. Из проведенного ею исследования Джой сделала вывод, что супруг больного должен быть терпеливым и снисходительным.

– Я ничего не слышала, – сказала она терпеливо и снисходительно.

Она будет заботиться о нем как можно лучше, хотя, вероятно, рано или поздно внесет его в лист ожидания какого-нибудь дома престарелых.

– Я слышал стук, – настаивал Стэн, и его челюсть двигалась взад-вперед, что выражало раздражение.

Но тут Джой тоже услышала: бам, бам, бам.

Будто кто-то колотил кулаком во входную дверь. Звонок у них не работал уже много лет, и люди, устав звонить, часто нетерпеливо стучали, но от этого возникало ощущение, что произошло какое-то несчастье.

Они со Стэном посмотрели друг на друга и, не говоря ни слова, двинулись к входной двери – не побежали, но пошли довольно быстрым шагом по длинному коридору – скорее, скорее, скорее. Штеффи потрусила за ними, высунув язык и часто дыша от восторга. Обутая в носки, Джой поскальзывалась на гладком дощатом полу и чувствовала, что они трое – мужчина, женщина и собака – заражены общим, придающим сил ощущением внезапной тревоги. Они кому-то нужны. Вероятно, случилось какое-то несчастье. Они помогут, так как, хотя в доме не было детей, ментальная установка сохранялась: «Мы взрослые. Мы все исправим».

Может быть, эта спешная прогулка к двери доставила им даже некоторое удовольствие, потому что давно уже никто из детей не просил у них ни денег, ни совета, ни даже подвезти в аэропорт.

Бам, бам, бам!

– Иду, иду! – крикнул Стэн.

Обрывки воспоминаний промелькнули в голове у Джой: Трой вернулся домой из школы, ему лет восемь или девять, он колотит в дверь и орет: «ФБР! Откройте!» Он делал так не один год и считал, что это забавно. А вот Эми отчаянно давит на звонок, когда он еще работал, поскольку опять потеряла ключи от дома или, как обычно, спешит в уборную.

Стэн добрался до цели первым. Щелкнул замком, ловко крутанув запястьем, и распахнул дверь.

Внутрь ввалилась плачущая молодая женщина, будто она опиралась лбом на створку, и упала прямо в руки Стэну, как дочь.

## Глава 3

– Здрасте, – ошарашенно произнес Стэн и неловко погладил незнакомку по плечу.

На какую-то долю секунды Джой показалось, что это одна из дочерей, но женщина едва доходила Стэну до груди. Дети Джой все были высокие: мальчики ростом шесть футов четыре дюйма, Эми и Бруки – шесть футов один дюйм. Все широкоплечие, темноволосые, с оливковой кожей, румяные щеки с ямочками, как у отца. «Все твои дети похожи на здоровенных испанских матадоров», – бывало, с укоризной говорила ей мать, словно Джой сняла их с полки.

Эта девушка была маленькая, с нечесаными грязновато-белыми волосами и бледной веснушчатой кожей, сквозь которую светились синие вены.

– Простите. – Девушка отлепилась от Стэна, прерывисто вздохнула, шмыгнула носом и попыталась изобразить губами подобие улыбки. – Простите меня. Как стыдно!

У нее был свежий порез прямо под правой бровью. По лицу текли блестящие струйки крови.

– Ничего, дорогая. – Джой крепко взялась за худенькое плечо девушки, чтобы поддержать, если та вдруг упадет в обморок.

Она будет говорить ей «дорогая», пока не вспомнит имя. Стэн тут не помощник. Джой чувствовала, что он ищет ее взгляд, взывая о помощи: «Кто это, черт возьми, такая?!»

У девушки в крыло носа была вдета сережка размером с зернышко, а бледное предплечье обвивала зеленая татуировка в виде виноградной лозы. На ней была заношенная рубашка с длинным рукавом, на которой виднелись застарелые жирные пятна, и рваные голубые джинсы. На шее висел серебряный ключ. Босые ноги посинели от холода. Девушка была как-то смутно, расплывчато знакома Джой.

Хорошо бы она назвала свое имя, но молодые люди всегда считают себя незабываемыми. Такое случается постоянно. Юная незнакомка подлетает к ним стрелой, радостно машет: «Мистер и миссис Делэйни! Как вы? Прошло столько времени!» Джой приходится вилять во время разговора, одновременно прокручивая хранящуюся в голове базу данных: девочка из теннисной школы? Выросшая дочь члена клуба? Подруга кого-то из детей?

– Что с вами случилось? – Стэн указал на глаз девушки; он выглядел испуганным и как-то сразу постарел. – Там кто-то есть? – Поверх плеча незнакомки он выглянул на улицу.

Джой и в голову не пришло бы, что там может кто-нибудь прятаться.

– Там никого нет, – ответила девушка. – Я приехала на такси.

– Хорошо, дорогая, мы сейчас все исправим, – сказала Джой.

Это очень странно, но скоро все прояснится. Стэн всегда хотел разобраться во всем немедленно.

Джой предположила, что этой девушке, наверное, около тридцати, как Бруки, но она не похожа ни на одну из подруг ее младшей дочери. Все они были занятые и вежливые молодые женщины, очень себе на уме. Эта девушка выглядела распустехой и, наверное, понравилась бы Эми, значит, скорее уж, она из приятельниц Эми, что усложняло задачу, так как Эми вращалась в самых разных, весьма эклектических кругах. Может, их гостья из любительской театральной труппы, от которой Эми была без ума по крайней мере неделю? Университетская подруга? С первого неоконченного факультета? Со второго?

– Как ты поранилась? – спросила Джой.

– Поругалась со своим парнем. – Девушка покачнулась и прижала к окровавленному глазу ладонь. – Я просто выскочила из квартиры на улицу и запрыгнула в такси…

– Это с вами сделал ваш парень? – уточнил Стэн. – То есть он ударил вас?

– Вроде того.

– Вроде того? В смысле? – не понял Стэн. Мужчины иногда бывают жесткими, как наждак. – Так он ударил вас или нет?

– Трудно сказать.

– Ничего тут нет трудного. Если он вас ударил, мы вызовем полицию, – заявил Стэн.

– Нет! – Девушка дернулась, чтобы вырваться из захвата Джой. – Ни за что! Я не хочу вмешивать в это полицию.

– Ну и ладно, мы не будем ее вызывать, дорогая, если ты не хочешь, – сказала Джой. – Это твой выбор. Но ты заходи, садись.

Если девушка не хотела вмешательства полиции, и пусть. Джой сама не обрадовалась бы появлению здесь полицейских.

Когда они проходили под светильником в коридоре, Джой заметила, что девушка, пожалуй, старше, чем ей показалось сначала. Может, ей немного за тридцать?Думай, думай, думай.

Может, она одна из бывших подружек мальчиков? Несколько лет было трудно уследить за всеми девицами, которые появлялись в их доме. У обоих сложились долгие отношения с загорелыми блондинками в белых кроссовках, которых звали Трейси. Стэн никак не мог усвоить, какая Трейси чья. Обе истории закончились слезами за столом на кухне Джой, которые были пролиты в разные дни под утешительное бормотание и стук ножа резавшей лук хозяйки дома. Трейси Логана до сих пор присылала открытки к Рождеству.

Но эта девушка не напоминала ни одну из подружек мальчиков. Трой был падок на лощеных принцесс, а Логана тянуло к сексуальным библиотекаршам, но их незваная гостья явно не из этих категорий.

– Тогда я поняла, что у меня нет денег, – сказала девушка, когда они вошли в кухню.

Она остановилась и, запрокинув голову, уставилась на потолок, словно стояла в соборе. Джой проследила за ее взглядом, путешествовавшим по кухне: сначала он прошелся по буфету, набитому семейными фотографиями в рамках и сувенирами, включая пару ужасных ехидных китайских котиков, которые принадлежали матери Стэна; задержался на вазе со свежими фруктами, стоявшей на столе, – блестящие красные яблоки, ярко-желтые бананы.Вдруг девочка голодная? Пусть съест все бананы. Джой не знала, почему продолжает покупать их. Такое ощущение, что они просто украшали интерьер. Большинство превращались в кашу и чернели, после чего Джой, стыдясь за себя, выбрасывала их.

– У меня вообще ничего не было при себе. Ни сумочки, ни телефона, ни денег – ничегошеньки.

– Сядь, дорогая, – предложила Джой и выдвинула стул из-за кухонного стола.

Стэн прекратил допрос, слава богу, и молча достал аптечку из шкафчика над холодильником, куда Джой могла добраться, только встав на табуретку. Он положил коробку на стол и открыл крышку, потому что Джой всегда мучилась с ее тугими защелками. Затем Стэн подошел к раковине и налил девушке стакан воды.

– Давай-ка посмотрим, что там у тебя. – Джой надела очки. – Очень больно?

– Да не, не очень. У меня высокий болевой порог. – Девушка дрожащей рукой взяла стакан и начала пить.

Ногти у нее были неровные. Обкусанные. Эми раньше ужасно грызла ногти. От кожи девушки веяло вечерней прохладой, пока Джой обрабатывала ей рану антисептиком.

– Значит, ты поняла, что у тебя нет с собой сумочки, – напомнила Джой, а Стэн вытащил стул, поставил локти на стол, сцепил пальцы и потерся носом о костяшки, сильно хмурясь.

– Да, и я испугалась, подумала, как же я расплачусь за поездку, и таксист был не из таких, знаете, дружелюбных парней, нет. Я сразу поняла по его виду, что он неприятный тип, может, даже агрессивный. Так вот мы с ним и ехали неизвестно куда, и…

– Неизвестно куда? – перебил ее Стэн. – Но какое место назначения вы назвали таксисту, сев в машину?

Джой стрельнула в него взглядом. Иногда он совсем не понимал, как нужно обращаться с людьми.

– Я не назвала ему адрес. Как-то не подумала. Сказала, поезжайте на север. Пыталась выгадать время, пока не решу, куда мне податься.

– И таксист не заметил, что ты ранена? – спросила Джой. – Он должен был отвезти тебя в больницу, не взяв ни цента!

– Если и заметил, то виду не подал.

Джой горестно покачала головой.Что за люди теперь.

– Но как бы там ни было, я почему-то, сама не знаю, что меня заставило, сунула руку в карман джинсов, и… Я не могла в это поверить! Вытащила оттуда двадцатидолларовую бумажку! Это было так неожиданно! Я никогда не нахожу денег случайно!

Лицо девушки при воспоминании о моменте находки осветилось чисто детской радостью.

– Кто-то позаботился о вас, – сказала Джой, отрезая кусочек марли от бинта.

– Да, я знаю. Когда стоимость поездки начала приближаться к двадцати долларам, я стала говорить водителю, что в голову придет: «Поверните налево. Второй поворот направо». Всякое такое. Я была немного не в себе. Меня как будто вел нос. Погодите. Что это я такое говорю? Вел нос. Это звучит как-то смешно. Разве может нос куда-нибудь вести? – Девушка посмотрела на Джой.

– Нет, все верно, – сказала та и похлопала себя пальцем по носу. – Нос тут как внутреннее чутье, оно может нас вести.

Джой глянула на Стэна – тот выпячивал нижнюю губу, словно не одобрял чего-то. Он никогда и никуда не следовал за своим носом. «Тебе нужен план игры, малыш. Нельзя просто бить по мячу и рассчитывать на победу, планируй, как ты выиграешь».

– Как только счетчик отщелкал двадцать долларов, я крикнула: «Стоп!» И вылезла из машины. Сегодня вечером так похолодало, я не подумала! – Девушку пробила неудержимая дрожь. – Я была босая. – Она приподняла грязную ступню и указала на свои пальцы. – Я наступила в канаву. Нога у меня как кусок льда. И я подумала: «Ты идиотка, тупица, тупая идиотка! И что теперь?» А потом у меня закружилась голова, я посмотрела на дома, и ваш показался мне самым дружелюбным, свет в окнах горел, так вот… – Она потянула рукава рубашки. – Я и оказалась здесь.

Джой помолчала, рука с марлей зависла в воздухе.

– То есть… но… значит, ты говоришь, мы не… ты не… – Она пыталась найти как можно более изящный способ выразить свою мысль, но не могла. – Значит, ты нас не знаешь?

Теперь Джой видела, что обманывала себя, думая, будто эта девушка ей знакома. Она была ей знакома, но только в том смысле, как все выглядят знакомыми в наши дни. Они просто пустили в дом совершенно чужого человека.

Джой поискала в их гостье признаки криминальных наклонностей и ничего не обнаружила, хотя не была вполне уверена, как именно должны проявляться эти наклонности. Сережка в носу? Но она выглядела довольно симпатично. Несколько лет назад Эми проколола себе губу, и это было ужасно, так что сережка в носу не слишком взволновала Джой. Татуировка в виде виноградной лозы тоже не выглядела особенно устрашающей. Казалось, девушка вполне приличная. Немного чудаковатая, может быть. Но милая. Она не может быть опасной. Слишком маленькая. Не страшнее мыши.

– У вас нет ни друзей, ни родных, к которым вы могли бы пойти? – спросил Стэн.

Джой еще раз строго глянула на него. Ей, правда, и самой хотелось задать тот же вопрос, но должен же быть какой-то более мягкий способ сделать это.

– Мы только что переехали сюда из Голд-Коста, – ответила девушка. – Я никого не знаю в Сиднее.

«Представьте, – подумала Джой, – вы оказываетесь одни, без денег, в незнакомом городе и не можете вернуться домой, что вам остается, кроме как отдаться на милость чужаков?» Себя она в такой ситуации представить не могла. Ей люди всегда подстилали соломку.

Тут голос подал Стэн:

– Вы… может быть, вы хотите позвонить кому-нибудь? Вашим родным?

– Ну, вообще-то, никого нет… кому можно позвонить прямо сейчас. – Девушка опустила голову, и Джой увидела жалкую, беззащитную тонкую белую шею в просвете между прядями слипшихся волос.

– Посмотри на меня, дорогая. – Джой приложила марлевый тампон к порезу. – Держи пальцем. – Она подвела руку девушки к марле, а потом прилепила тампон пластырем и удовлетворенно вздохнула. – Ну вот. Все исправлено.

– Спасибо. – Девушка посмотрела на Джой ясными бледно-зелеными глазами, обрамленными самыми светлыми ресницами, какие той доводилось видеть. Они были словно припорошены золотом.

Все дети Джой унаследовали темные матадорские ресницы отца. Сама Джой имела совершенно обыкновенные.

Теперь, когда кровь была смыта с лица, девушка оказалась неожиданно симпатичной. Такой милой, исхудалой и уставшей, что Джой ощутила непреодолимое желание накормить ее, наполнить для нее ванну и уложить в постель.

– Я Саванна, – сказала девушка и протянула руку Джой.

– Саванна. Какое хорошее имя, – отозвалась Джой. – У меня есть подруга по имени Ханна. Очень похоже! Ну не очень. Саванна. Откуда мне известно это имя? Знаю, по-моему, у принцессы Анны есть внучка Саванна. Она маленькая милашка, немного злобная! Не думаю, что она принцесса Саванна. Наверное, у нее вообще нет титула. Тебе все это вряд ли интересно. Меня просто всегда занимала жизнь королевской семьи. Я слежу за ними в Instagram.

Кажется, она не могла остановиться. Это случалось, когда Джой чувствовала себя расстроенной или пребывала в шоке, и она поняла, что действительно немного расстроена и шокирована кровью и только что услышанной историей о домашнем насилии. Заметив, что все еще держит маленькую ледяную руку девушки, Джой слегка пожала ее, как бы в утешение, и отпустила.

– Есть, по-моему, еще одна Саванна, кроме той, из королевской семьи, я уверена… О, знаю! У моей младшей дочери Бруки есть подруга, которая только что родила ребенка, и я на девяносто процентов уверена, что девочку назвали Саванной или, может быть, Самантой.

Тут Джой вспомнила, что малышке на самом деле дали имя Поппи, а оно не имело ничего общего с Саванной или Самантой. Как стыдно, но упоминать об этом ни к чему.

– Сама Бруки пока не готова заводить ребенка, потому что начала собственную физиотерапевтическую практику, а это восхитительно.

Ничего восхитительного, скорее уж действует на нервы, но, как говорил дедушка Джой: «Не порти хорошую историю фактами».

– Она вся сосредоточена на этом. Фирма называется «Физиотерапия Делэйни». У меня где-то есть карточка. Она и правда очень хорошая. Бруки, я имею в виду. Моя дочь. Очень спокойная и терпеливая. Это интересно, потому что мы никогда не думали…

– Джой, – оборвал ее Стэн. – Передохни.

– Мы никогда не думали, что в нашей семье будет медик. – Джой замолчала, приложила руку к шее и наткнулась на наушники, которые так и висели там гигантским говорящим ожерельем. – Я слушаю подкаст, – объяснила она, как дура.

– Мне нравятся подкасты, – сказала Саванна.

– Мы до сих пор не представились! Я Джой. – Она сняла наушники и положила их на стол. – А это – мой сварливый муж Стэн.

– Спасибо, что починили меня, Джой. – Саванна указала на свою заклеенную бровь. – Хоть у вас и не семья медиков, думаю, вы все сделали тип-топ.

Тип-топ. Какое смешное словечко. Будто прошлым дохнуло.

– О, что ты, спасибо тебе, – сказала Джой. – Я никогда… ну… – Она заставила себя остановиться.

– Мне понравился этот дом. – Саванна огляделась. – Как только я его увидела. Он кажется очень теплым и безопасным.

– Тут безопасно, – подтвердила Джой, избегая смотреть на своего супруга. – Хочешь есть, Саванна? Ты голодна? Возьми банан! Или я могу подогреть тебе остатки нашего обеда. – Не давая девушке возможности принять одно предложение, Джой тут же выпаливала новое. – А потом ты, конечно, останешься на ночь.

Хорошо, что сегодня приходила уборщица, старая добрая Барб, и они вместе пропылесосили бывшую спальню Эми.

– О… – произнесла Саванна и неуверенно перевела взгляд со Стэна на Джой. – Я не знаю. Я могла бы только…

Но было ясно, что в такое время идти ей некуда, да и Джой ни при каких условиях не выставила бы эту босую девушку на холод.

## Глава 4

Сейчас

Мы пытаемся отыскать следы той девушки, что жила у мамы и папы в прошлом году.

Косметолог, одетая во все безупречно белое, встала на колени у гигантских ступней своего клиента и мягко опустила их в ножную ванну, наполненную ароматной теплой водой с плавающими на поверхности розовыми лепестками и с гладкими овальными камушками, имитирующими дно горного потока.

– Она объявилась на пороге их дома. Однажды вечером.

Клиент, для которого заказали СПА-люкс-педикюр, «роскошный опыт для занятых руководителей», потер ступни о камушки и продолжил разговор – к счастью, на приемлемой громкости. Он даже вежливо поинтересовался, не возражает ли она, если он сделает несколько звонков во время процедуры. Большинство людей просто начинают безостановочно трезвонить и орать.

– Она, вероятно, тут вовсе ни при чем, – сказал он. – Просто мы обзваниваем всех знакомых мамы.

Телефон лежал у клиента в нагрудном кармане не очень свежей белой рубашки, а в уши были вставлены беспроводные наушники. Отец педикюрши говорил, что люди, которые носят такие, похожи на орешки арахиса. Ее отцу недавно исполнилось пятьдесят, и было забавно наблюдать, что он до сих пор считал свои замечания ценными. Клиент вовсе не походил на арахис. Но был очень симпатичный.

– Просто это странно для мамы – так долго не выходить на связь. Обычно она перезванивает мне через две минуты, запыхавшись и переживая, что пропустила мой звонок.

Педикюрша энергичными круговыми движениями терла пятку правой ноги клиента отшелушивающим средством из абрикосовых косточек.

– Я знаю, но она раньше не исчезала, не сказав ни слова. Она прислала нам всем эсэмэски на День святого Валентина. – Он помолчал. – Я скажу тебе точно, что в них говорилось. Подожди секунду. – Он стал листать сообщения в телефоне большим пальцем. – Вот оно. – Он громко прочел: – «Ухожу ИЗ СЕТИ ненадолго! Я дума анаграмма Хорьки 21 дом кто бы прикончить лаком тетек. Подпоите коня! Люблю, мама». Сердечко-эмодзи. Бабочка-эмодзи. Цветочек-эмодзи. «ИЗ СЕТИ» прописными буквами.

Мама педикюрши тоже использовала в сообщениях много эмодзи. Мамы любят эмодзи. Женщина задумалась: что может означать этот конь, которого зачем-то нужно подпоить?

– Это просто означает, что она набирала текст без очков, – сказал клиент тому, с кем разговаривал по телефону и кто, вероятно, заинтересовался тем же. – Ее эсэмэски всегда полны странных, случайных фраз.

Педикюрша попыталась массировать его икроножную мышцу – все равно что мять гранит. Наверное, он бегун.

– Ага, – сказал клиент, – теперь я собираюсь поехать туда и поговорить с отцом, вдруг удастся выяснить что-нибудь еще, хотя едва ли он мне скажет…

В этот момент в его ступне возник внезапный спазм, пальцы растопырились под странными углами.

– Судорога! – крикнул клиент.

Педикюрша едва успела отвернуть голову.

## Глава 5

Прошлый сентябрь

Джой прикрыла дверь их супружеской спальни с тихим, извиняющимся щелчком, словно Саванна могла услышать и решить, будто они делают это, потому что она здесь. Всю свою совместную жизнь они со Стэном спали с распахнутой настежь дверью, чтобы беспокойные маленькие дети могли залететь прямо к ним в постель после ночного кошмара, чтобы сами они услышали подростков, вваливающихся в дом навеселе, но, слава богу, живыми, чтобы могли кинуться и оказать медицинскую помощь, дать совет, утешить, чтобы подскочить с кровати утром и сразу ринуться в свою деятельную, важную жизнь.

Раньше закрытие двери было сигналом, что кто-то считает секс неплохой идеей. Теперь это было сигналом, что у них гости.

Нежданная гостья.

Будем надеяться, Саванне тепло и уютно в старой спальне Эми и в ее же старой пижаме. Эми – их старшая, их «вольный дух», как нравилось называть ее Джой, их «проблемный ребенок», как нравилось называть ее Стэну. В следующем году ей стукнет сорок, и она формально не жила в этом доме уже два десятка лет, но продолжала использовать свою спальню как постоянное хранилище, потому что никогда не могла задержаться по одному адресу на достаточно долгий срок, чтобы перевезти туда все свои вещи. По общему мнению, это довольно странное поведение для женщины в возрасте под сорок, и было время, когда Джой и Стэн обсуждали, не пора ли им топнуть ногой, и друзья советовали сделать это, как будто волевого усилия родителей достаточно для того, чтобы превратить Эми в обычного человека. Эми есть Эми, но в данный момент у нее была работа и номер телефона, ногти, как правило, чистые, а волосы, пусть и голубые, не выглядят так, будто в них кишат вши. Джой только этого от нее и добивалась, хотя было бы приятно, если бы Эми иногда их расчесывала.

– Она легла? – спросил Стэн, выходя из ванной в боксерах и белой футболке с V-образным вырезом, из которого выпрыгивали белесые волоски на груди.

Он до сих пор оставался крупным, мускулистым, представительным мужчиной, но в пижаме всегда казался Джой таким уязвимым.

– Думаю, да, – ответила она. – Девочка была совсем сонная после ванны.

Джой настояла на том, что сама приготовит ее для Саванны. Вентили у крана уж больно хитро устроены. Она добавила в воду немного персиковой пены, подаренной ей кем-то на День матери, и достала два самых пушистых гостевых полотенца, какие сумела найти. И как же приятно было видеть выходящую из ванной Саванну, розовощекую и зевающую, с мокрыми кончиками волос и в халате Эми, волочившемся за ней по полу.

Джой слышала округлые нотки счастливого удовлетворения в ее голосе. И испытала давнишнее первобытное удовольствие, как от кормления и купания голодного усталого ребенка с последующим укладыванием чистенького, одетого в пижаму малыша прямо в постель.

– Халат Эми был ей слишком длинен… – Джой замолчала.Какого черта?! У нее отпала челюсть. – Ну и ну… Что за дурь?

Куча всевозможных предметов в беспорядке была навалена на комод: древний ноутбук Стэна, который, Джой почти не сомневалась, был сломан; ее айпад, к которому она ни разу не прикасалась; их настольный компьютер с монитором; их телевизор, которому было уже лет десять; калькулятор; старая банка с двадцатицентовыми монетами, в которой накопилось, наверное, долларов двадцать.

– Я просто проявил осторожность, – стал защищаться Стэн. – Мы ничего о ней не знаем. Она может обокрасть нас среди ночи, и мы будем выглядеть идиотами, когда утром вызовем полицию. «Да, верно, сержант, мы накормили ее обедом, приготовили ей ванну, уложили в постель, а утром проснулись – глядь, а наши вещички-то, все, что нажито, – тю-тю!»

– Не могу поверить, что ты крался по дому и отключал от розеток все то, «что нажито». – Джой провела пальцами по спутанным пыльным проводам, которые свешивались с комода.

О бог мой! Тут был и его бесценный ламинатор, подаренный Троем на прошлое Рождество. С этого началась одержимость Стэна ламинированием всего подряд: инструкций по пользованию пультами от телевизора (допустим, это небесполезно), статей из местной газеты о продаже фирмы Делэйни, вдохновляющих цитат о спорте, которые он распечатывал из Интернета и хотел запомнить. Он бы закатал в пленку и саму Джой, если бы ему выпал шанс.

– Погоди, это что, DVD-плеер? Стэн, она не взяла бы DVD-плеер. Никто уже не пользуется DVD-плеерами.

– Мы пользуемся, – сказал Стэн.

– Люди ее возраста не смотрят DVD, – возразила Джой. – Они все стримят.

– Ты даже не знаешь, что такое стриминг.

– Знаю, – заявила Джой и пошла в ванную чистить зубы. – Это просто смотреть «Нетфликс» по телевизору, разве нет? Или стриминг – это что-то другое?

Стэн не имел права изображать, будто лучше ее разбирается в технологиях. У него даже мобильника не было, из принципа и упрямой гордости. Ему нравилось, когда люди испытывали шок, узнав, что он никогда не пользовался мобильным телефоном и не собирается этого делать. Стэн искренне верил, что это дает ему моральное превосходство, чем просто бесил Джой, потому что, извините, но это не так. Когда Стэн говорил о своем отношении к мобильным телефонам, можно было подумать, он единственный человек в толпе, не поднимавший руку в нацистском приветствии.

До того как они отошли от дел, Стэн гордо заявлял всем и каждому: «Мне не нужен телефон, я тренер по теннису, а не хирург. В теннисе не бывает срочных вызовов». Но они были, и Джой не один раз в году страшно злилась, когда не могла связаться с ним и оказывалась в сложных ситуациях, которые легко могли бы разрешиться, будь у него мобильник. Впрочем, принципы ничуть не мешали Стэну пользоваться проводным телефоном и звонить Джой на ее мобильный, когда она ходила по магазинам, спрашивать, долго ли еще ее ждать, и говорить: «Купи, пожалуйста, еще крекеров с перцем чили». Но когда Стэн уходил куда-нибудь, то уж он уходил, и если Джой слишком много думала об этом и возникала угроза не на шутку разъяриться, она просто не думала.

Вот в чем секрет счастливого брака – избегать вспышек ярости.

Джой надела свою самую красивую пижаму, раз уж в доме гости, и нырнула в постель рядом со Стэном. Ее движения выглядели несколько театральными, словно за ней кто-то наблюдал. Они немного полежали молча, на спинах, зажав стеганое одеяло под локтями, как хорошие дети в ожидании сказки на ночь. Верхний свет был потушен, но лампы у кровати горели. На тумбочке со стороны Джой стояла свадебная фотография в рамке. Обычно Джой смотрела на нее, не замечая, как на мебель, но иногда, без предупреждения, при взгляде на снимок вдруг оказывалась в том самом моменте, когда он был сделан: ощущала легкое царапанье кружева на вырезе платья, руку Стэна, намеренно низко лежавшую у нее на спине, и невольное трепетное ожидание того, что это дикое счастье будет всегда и по первому требованию доступно, потому что она получила этого парня – парня с низким голосом и мощной подачей, а скоро последуют и призы: дети, пикники и дорогие рестораны по особым случаям, может быть, собака. Все в то время рябило сексом: теннис, тренировки, еда, даже облака в небе.

Годами она испытывала смущение, слыша, как люди говорят, что они знают день, когда был зачат их ребенок. Откуда им это известно? Сама она блаженно и восторженно верила, что все супружеские пары занимаются любовью каждый день.

Но в какой именно день они зачали младшую дочь, она знала.

И тогда поняла.

Джой ждала, что Стэн возьмет в руки книгу, или включит радио, или погасит свет, но он ничего этого не делал, и она решила, что он хочет поговорить.

– Хорошо, что у нас осталась запеканка из курицы. Было чем накормить ее. Она выглядела совсем голодной.

Саванна ела, как беженка времен войны. Посреди еды она вдруг заплакала, даже разрыдалась, но продолжала совать в рот кусок за куском, хотя по щекам ее лились слезы. Смотреть на это было неловко и грустно. А потом она запихнула в себя не один, а два банана!

– Запеканка не особенно удалась. В ней не хватало… пряностей, полагаю. – Джой всегда слишком долго готовила курицу. Из ужаса перед сальмонеллой. – У меня и еще осталось – дать Штеффи на завтрак.

Джой предпочитала не ставить Штеффи в неловкое положение, предлагая ей собачью еду, так как Штеффи, похоже, не считала себя собакой. Каждое утро после завтрака Штеффи подолгу разговаривала с Джой, издавая странные, протяжные, скулящие звуки, которые хозяйка с горечью принимала за невнятные попытки собаки имитировать английский. Единственный раз они попытались отвести Штеффи в местный собачий парк, но псина пришла в ужас и сидела у ног хозяев с застывшим на морде высокомерным выражением, как светская дама, попавшая в «Макдоналдс».

Стэн взбил подушку и положил ее себе под голову:

– Штеффи предпочла бы на завтрак экземпляр «Сидней морнинг геральд».

– Она напомнила мне одну маленькую девочку.

– Штеффи?

– Нет, Саванна.

Немного помолчав, Стэн спросил:

– О какой маленькой девочке ты говоришь? Из теннисной школы? Она хорошо играла?

Джой фыркнула:

– Из сказки о девочке, которая пыталась продавать спички морозной ночью. Мама читала мне. Кажется, в конце девочка замерзла насмерть.

– Похоже на твою мать – выбрать сказку с трупом в развязке.

– Мне нравилась эта история.

Стэн потянулся за очками и книгой. Он не особенно любил чтение, но пытался одолеть роман, подаренный ему Эми на Рождество, потому что она все спрашивала: «Папа, тебе понравилась книга?» Жене Стэн признался, что был вынужден начать с начала, поскольку ничего не понял.

– Ужасно думать, как поступил с ней ее парень, – сказала Джой. – Просто ужасно. Представь, что это была бы одна из наших девочек.

Стэн не ответил, и она мысленно обругала себя за то, что предложила мужу представить их дочерей в подобной ситуации. В четырнадцать лет Стэн видел, как его отец толкнул мать и та, отлетев на другой конец комнаты, ударилась головой и потеряла сознание. Это был, предположительно, первый и единственный раз, когда его отец совершил нечто подобное, но, вероятно, на четырнадцатилетнего мальчика сцена произвела ужасное впечатление. Стэн отказывался говорить о своем отце. Если дети задавали вопросы про дедушку, он отвечал: «Я не помню», и со временем они перестали спрашивать.

– Наши девочки – спортсменки и росли с братьями. Они не потерпели бы такого.

– Не думаю, что все так просто, – возразила Джой. – Начинается с мелочей. Сперва ты миришься с мелкими обидами, а потом… мелочи постепенно начинают укрупняться.

Стэн молчал, и ее слова слишком долго висели над их постелью.

Сперва ты миришься с мелкими обидами, а потом… мелочи постепенно начинают укрупняться.

– Как лягушка, которую сварили заживо, – произнес Стэн.

– Что? – Джой услышала, что ее голос прозвучал немного скрипуче.

Стэн глядел в книгу. Он перевернул лист не в том направлении, и у Джой мелькнула мысль, что муж не собирается отвечать ей, но потом он сказал, не отрывая глаз от страницы:

– Ты же знаешь эту теорию: если положить лягушку в теплую воду и постепенно увеличивать нагрев, она не выскочит наружу, так как не осознает, что ее медленно варят.

– Я уверена, это городской миф. Сейчас загуглю. – Джой потянулась за своим телефоном и очками.

– Гугли молча. Мне нужно сосредоточиться. Этот тип только что на трех страницах рассусоливал о своих воспоминаниях про чью-то улыбку.

– Дай мне прочесть, – попросила Джой. – Я подведу итог. И объясню тебе суть.

– Так нечестно, – ответил Стэн.

– Это не тест, – вздохнула Джой, но Стэн, похоже, считал это тестом, устроенным Эми, и хотел доказать ей свою любовь.

Эми не раз устраивала им тесты, проверяя на прочность их родительские чувства.

Джой не стала утруждать себя поисками в Интернете сведений о бедной вареной лягушке. Она просмотрела сообщения и подумала, не послать ли эсэмэску кому-нибудь из детей или всем им о приблудившейся к ним девушке, которая поздно вечером оказалась на пороге их дома, но почувствовала, что эта новость может быть встречена с неодобрением или даже с испугом. С тех пор как они продали теннисную школу, дети все громче и настоятельнее стали советовать родителям, какую жизнь им теперь следует вести. Они предлагали туристические поездки, жизнь в деревне, круизы, мультивитамины и судоку. Джой терпела эти интервенции, хотя ни разу не упомянула об очевидной нехватке в ее жизни внуков.

Одно сообщение вечером пришло от Каро:

Ты выполнила домашнее задание?

Имелся в виду курс по написанию мемуаров. Они должны были осуществить «спуск на лифте», то есть описать свою жизнь вкратце, всего в нескольких абзацах. Придется заняться этим, хотя она и не собиралась заканчивать курс. Джой не хотела задевать маленькие бодрые чувства маленького бодрого учителя.

Отвечать Каро сейчас нет смысла, она спит. Саванна ни за что не выбрала бы дом Каро как безопасную гавань, потому что свет в нем каждый вечер гасили ровно в девять.

Вместо этого Джой кликнула по ссылке на статью, которая, как предсказывал телефон, заинтересует ее: «Сорок счастливых моментов между отцом и сыном, принцем Уильямом и принцем Джорджем».

Она добралась до семнадцатого счастливого момента между принцами Уильямом и Джорджем, когда Стэн с тяжелым вздохом отложил книгу и взялся за свой айпад, который несколько месяцев назад подарил ему на день рождения Трой.

Все считали, что Стэн из принципа не станет им пользоваться, ведь айпад – это почти то же самое, что айфон? Очевидно, нет. Стэн полюбил свой айпад так же, как ламинатор. Он каждый день читал на нем новости, так как мог укрупнить размер шрифта, чего нельзя сделать с газетой. Трой безмерно обрадовался, что угодил отцу с подарком. Для него было важно всегда выходить победителем в конкурсе на лучший презент.

Джой поглядела через плечо Стэна – что он там читает? – зашла на тот же сайт и прокрутила подборку новостей, чтобы ознакомиться с той же статьей и быть готовой поправить его, когда он попытается поправить ее в споре по этом вопросу.

«Хватит нудить, папа», – сказала однажды Эми за семейным обедом, когда за столом возникла подобная принципиальная дискуссия между отцом и матерью. «Он не нудит, а стэндит», – переиначила слова дочери Джой, и это вызвало дружный смех.

Ее большой палец остановился.

Характерное сочетание букв было таким знакомым, что выпрыгнуло с экрана, как ее собственное имя: Гарри Хаддад.

Джой подождала. Это тянулось вечность. Она подумала: неужели Стэн пропустит? Но вот наконец его тело замерло.

– Ты видишь это? – Он приподнял айпад. – О Гарри?

– Да, – бесстрастно ответила Джой. Важно было притвориться, что их бывший звездный ученик Гарри Хаддад – не болезненная тема для разговора, вовсе нет, и что она не пытается сменить ее или, не дай бог, утешить или выразить сочувствие. – Я видела.

– Я знал, – сказал Стэн, – знал, что этот день наступит. Я знал, что это еще не конец.

– Да? – Если это правда, в чем Джой сомневалась, то он никогда об этом не упоминал, но она не стала ничего говорить. – Ну что ж… Это будет очень… интересно.

Выждав момент, Джой осторожно положила телефон вниз экраном на прикроватную тумбочку рядом с наушниками. Блестящий металлический чехол мобильника, тоже подарок Троя, мерцал под лампой, как зеркальный шар.

Джой зевнула.Начал со лжи, а закончил искренностью. Она закинула руки за голову. Стэн выключил айпад и снял очки.

– Интересно, когда проснется Саванна? – Джой выключила лампу и повернулась на бок. Слава богу, эта бедная девушка постучалась именно в их дверь и именно сегодня вечером. Она отвлечет их от чертова Гарри Хаддада. – Как тебе кажется, она жаворонок?

Стэн ничего не сказал. Он положил свой айпад, выключил лампу и перекатился на бок, как обычно утягивая за собой одеяло. Джой, как обычно, вытащила его обратно. Теплая спина Стэна давала ощущение покоя, однако Джой чувствовала охватившее мужа напряжение.

Наконец он произнес:

– Джой, я не знаю, ранняя она пташка или нет.


А в другом конце коридора их нежданная гостья лежала на спине на аккуратно застеленной узкой постели, сложив руки на груди, как у трупа или как хорошая маленькая девочка, дверь ее спальни была широко открыта, словно для того, чтобы показать – скрывать ей нечего и не от кого.

## Глава 6

Сейчас

Барб Макмэхон беспощадно стерла пыль со свадебной фотографии Джой и Стэна Делэйни, подумав про себя, какой же красивой парой они были. Замуж Джой выходила в платье с высоким вырезом и пышными рукавами. Стэн был одет в рубашку с жабо и широким отложным воротником и фиолетовые брюки клеш.

Барб присутствовала на их свадьбе. Проходила она шумно. Некоторые гости считали жениха и невесту странной парой: Стэн – огромный длинноволосый детина и Джой – хрупкая блондинка, принцесса из сказки. Но Барб полагала, что эти злые языки, вероятно, просто завидуют очевидной сексуальной химии между ними, заметной до неприличия, бьющей в глаза. Разумеется, в то время никто не называл это химией. Барб была почти уверена, что выражение это изобрели издатели журнала «Холостяк».

Через год после этой свадьбы сама Барб вышла замуж за Даррина, и особой химии она не помнила – одни только серьезные разговоры о целях для накоплений. Когда десять лет назад Даррин умер от удара, Барб для приработка начала заниматься уборкой. Она убирала только в домах друзей, вроде Джой, и других людей своего круга и поколения. Дочь считала Барб странной.Мама, неужели тебе приятно этим заниматься? А почему ей должно быть неприятно? Барб нравилось делать уборку для друзей и друзей друзей – женщин, у которых никогда не было прислуги и которые смущались, считая это невероятной роскошью, а потому с радостью брались за дело вместе с ней, болтали за работой, и Барб получала от этого удовольствие, поскольку время пролетало незаметно.

Но сегодня Джой не было, и время не летело.

– Она уехала, – сообщил Стэн.

Выглядел он ужасно. Еще бы, раз Джой не присматривает за ним. Он, наверное, и яйцо себе сварить не умеет. Подбородок зарос снежно-белой щетиной, а на щеке – две длинные царапины вроде железнодорожных путей.

– Уехала? – (Джой ни разу не уезжала. Да и куда ей ехать?) – А когда?

По словам Стэна – в День святого Валентина. Восемь дней назад.

– Она не упоминала, что куда-то собирается, – сказала Барб.

– Решилась в последний момент, – сухо ответил Стэн, как будто Джой было свойственно принимать решения в последний момент.

Очень странно.

Со вздохом сожаления Барб поставила фотографию на место, включила в розетку пылесос и попыталась вспомнить, собирались ли они пылесосить под кроватью? Давно ли они делали это? Джой нравилось, чтобы они отодвигали кровать в сторону и хорошенько все вычищали под ней по крайней мере раз в месяц.

Встав на четвереньки, Барб заглянула под кровать. Пыли не много. Подождем возвращения Джой. Барб собиралась уже подняться на ноги, как вдруг ее глаз зацепился за что-то. Блестящее.

Барб распласталась на животе и дотянулась до заинтересовавшего ее предмета кончиками пальцев. Она хорошо дотягивается до мячей. Джой говорила так, когда Барб играла на вечерних женских теннисных турнирах. Она подтолкнула вещицу к себе. Это был мобильный телефон Джой. Барб сразу его узнала из-за блестящего чехла, похожего на театральные сумочки из мелких металлических пластинок, которые все любили в семидесятые.

Поднявшись на ноги, Барб села на кровать Джой и Стэна. От затраченных усилий она немного запыхалась. Телефон разрядился.

Выходит, Джой уехала без своего телефона? Барб слегка затошнило.

Она пошла на кухню, где сидели за столом Стэн и его сын Трой. Они разговаривали, но были похожи на двух незнакомцев, случайно оказавшихся за одним столиком в столовой, хотя перед ними не стояло ни чашек, ни тарелок с едой.

Трой держал наушники Джой, которые были ей так дороги. Барб испытала странное чувство, ее будто холодом обдало. Это было так интимно, словно бы Трой взял в руки что-то безраздельно принадлежавшее его матери – парик или зубной протез.

– Привет, Барб, – бодро произнес Трой. – Давно не виделись. Симпатичная прическа. Как…

– Я только что нашла телефон твоей матери. – Она показала его.

Улыбка исчезла с лица Троя мгновенно, словно Барб дала ему пощечину. Взгляд переметнулся на отца.

Стэн молчал. Ни словечка. Он даже не выглядел удивленным. Просто встал и тупо протянул руку за телефоном.

«Должна сказать, реакция Стэна показалась мне необычной, – позже говорила Барб знакомым, потом делала паузу и тяжело вздыхала, отчего щеки у нее опадали, отягченные ужасающим грузом ее внутреннего знания. – Даже, можно сказать, подозрительной».

## Глава 7

Трой только что звонил, сказал, что Барб нашла мамин телефон под кроватью.

Голос физиотерапевта доносился до того места, где сидела пациентка, читавшая журнал о здоровом образе жизни. Это был ее третий визит на реабилитацию после хирургической операции по поводу разрыва передней связки, ставшего следствием неудачного падения во время пробежки. Явившись на пятнадцать минут раньше, пациентка не стала жать на звонок в приемной на тот случай, если Бруки – так звали физиотерапевта, очень милую, заботливую и спокойную женщину, – занята с другим больным.

Ей хотелось быть полезной, так как Бруки только недавно открыла свой кабинет и у нее пока не было администратора.

Во время первой консультации они сошлись на том, что обе имеют опыт изнурительных мигреней.

Бруки Делэйни объяснила, что решила стать физиотерапевтом, пообщавшись с таким врачом в детстве. «Он сказал, что, вероятно, сможет помочь мне с мигренью, если она вызвана напряжением в верхнем шейном отделе, – поделилась воспоминанием Бруки. – Моя шея не была виновницей, но я до сих пор думаю, что он был одним из немногих медиков, которые восприняли меня всерьез. Знаете, люди часто считают, что другие преувеличивают свою боль? Особенно маленькие девочки».

Ох, пациентке это было прекрасно известно.

Она перевернула страницу и попыталась не слушать явно личный разговор.

– Это объясняет, почему мама не отвечает на звонки. – Голос Бруки звучал свободнее, громче и как будто моложе, чем тот утешительный, тщательно выверенный тон, каким она разговаривала с пациентами. – Просто мы считаем, что дело может быть более серьезным, чем нам сперва показалось.

О боже! Пациентка закрыла журнал. Теперь она уже жалела, что не позвонила в звонок.

– Я знаю. Вне Сети – значит вне Сети, но просто это на нее не похоже – оставить телефон дома.

Пауза.

– Конечно, но помнишь, ты сказал, что вы с мамой поссорились, когда разговаривали в последний раз.

Пауза.

– Да-да, я знаю, папа, просто подумала… Я подумала, была ли это нехорошая ссора?

Слово «нехорошая» сопровождалось сейсмическим тремором эмоций.

Пациентка встала. Бросила журнал в корзину. Такой разговор точно нельзя подслушивать. У всех есть свои секреты. У пациентки, порвавшей связку во время пробежки, их, вообще-то, не было. Она в жизни не бегала. А выпала из такси после двух бокалов шампанского и трех мартини, выпитых на обеде по случаю ее пятидесятилетия. Женщина подозревала, что Бруки Делэйни догадывается: никакого бега трусцой не было. И ценила, как деликатно та не затрагивала лишний раз эту тему.

Пациентка быстро встала и вышла из приемной. Она вернется через пятнадцать минут. Ей ни к чему узнавать, предположительно, ужасные семейные тайны своего милого физиотерапевта.

## Глава 8

Прошлый сентябрь

В понедельник утром Бруки Делэйни ехала на работу в машине с тихо мурлычущим радио и опущенными солнцезащитными козырьками. Время от времени она негромко постанывала, эффекта ради. Для кого она старалась, и сама не знала. Вероятно, для себя. На ней были поляризационные очки от солнца, но утренние яркие лучи, лившиеся в салон сквозь тонированные стекла, все равно причиняли боль какого-то неопределенного свойства, как легкая обида, нанесенная незнакомцем.

Бруки остановилась у пешеходного перехода, чтобы пропустить маленькую девочку-школьницу. Та благодарно помахала ей рукой, как взрослая, и торопливо перешла на другую сторону. У нее плоскостопие. Сердце Бруки заныло. «Ты в порядке, – сказала она самой себе и надавила на газ, при этом ее глаза наполнились слезами. – Ты чувствуешь себя странно, тебе хочется плакать, ты вот-вот развалишься, все вокруг сюрреально, но ты в порядке».

Она потрогала свой лоб.

Боль – это лишь воспоминание о боли, а не сама боль.

Мигрень атаковала ее зверским ударом в правый глаз рано утром в субботу. Она была готова к этому. Знала, что пытка приближается, а потому в предчувствии худшего отменила все, что было запланировано. И провела выходные одна в своей спальне с закрытыми жалюзи и холодным полотенцем на лбу. Никого – только она и мигрень.

Это был первый приступ с тех пор, как Грант уехал от нее шесть недель назад. Никого, кто принес бы лед или стакан холодной воды, никого, кто заглянул бы к ней, проявил бы заботу или положил бы ей на лоб крепкую руку. Но она и сама справится. Мигрень – не роды. Хотя она читала одно исследование, в котором говорилось, что женщины, испытавшие и то и другое, ставили боль при мигрени выше родильной, что странным образом вселяло бодрость.

Бруки помнила рассказ своей подруги Инес о том, что после развода она сама собрала стол из «ИКЕА» под песню «I’m woman» Хелен Редди, но, когда закончила сборку, ей хотелось одного – позвонить своему бывшему и рассказать об этом.

Такое же желание испытывала и Бруки – позвонить Гранту и рассказать ему, что она справилась с мигренью одна. Глупо и смешно! Ее мигрени ему больше не интересны. А может, никогда и не были.

«У тебя постдром[1], моя дорогая?» – сказала бы мать, если бы увидела ее сегодня утром, потому что теперь благодаря своему подкасту она легко распознавала симптомы мигрени и с небрежной легкостью пользовалась профессиональным жаргоном.

В таких случаях Бруки хотелось рявкнуть: «Не пользуйся медицинским сленгом, мама, если у тебя никогда не было мигрени!»

Но ее мать так полна раскаяния, что это просто невыносимо. Бруки знала о желании своей родительницы искупить вину и не думала, что намеренно отказывает ей в этом, но, определенно, не давала матери того, в чем та нуждалась.

– Понимаешь, – говорила Джой, – в том году, когда у тебя начались головные боли, то есть мигрень, я была так занята, это был действительно плохой год для нашей семьи, наш annus horribilis, как сказала бы королева. Может быть, я неправильно произношу эти слова – мой старый ворчливый учитель латыни, мистер О’Брайен, поправил бы меня, он утонул, бедняга, на пляже Авока-Бич, очевидно, заплыл за буйки и попал в волну, – так что некого винить, кроме себя, но все же, как бы там ни было, тот год, тот ужасный год, тогда было просто много всего… мы думали, что можем потерять свой бизнес, и обе ваши бабушки тяжело болели, и я не представляла, как ты мучаешься…

Тут Бруки обрывала ее, потому что слышала это уже множество раз – все, начиная с того, как утонул учитель латыни.

– Не переживай, мам. Это было так давно.

У ее матери избыток свободного времени. Вот в чем проблема. Она немного теряла связь с реальностью. Часами рассматривала старые фотографии, а потом звонила своим детям, чтобы сказать им, какие милые они были в детстве и как ей жаль, что тогда она этого не замечала.

Правда состояла в том, что сама Бруки не помнила, чтобы мама отмахивалась от ее мигреней. В памяти не сохранилось воспоминаний о тех «непростительных» случаях, когда Джой кричала на нее за то, что она лежала, не в силах приподнять голову с подушки, если они куда-нибудь опаздывали.

Что Бруки помнила, так это невероятную, потрясающую боль и свою злость на мать за то, что та не может с ней справиться. Она не рассчитывала в этом ни на отца, ни на врачей. Она ждала, что мать поможет ей, исправит все.

Теперь Бруки сама справляется с мигренями: эффективно, со знанием дела, без паники. Следи за симптомами. Быстро начинай принимать лекарства. Это первый приступ за шесть месяцев. Она сама в ответе за то, чтобы держать монстра в цепях, но иногда монстр сбрасывал с себя оковы.

– В прошлый вторник завершивший карьеру знаменитый теннисист Гарри Хаддад рассказал о своих планах… – (Слова радиоведущего проникли в сознание Бруки, и она прибавила звук.) —…вернуться в профессиональный теннис в следующем году. Трехкратный победитель турниров Большого шлема закончил выступления четыре года назад после серьезной травмы плеча. В прошлый вторник он объявил о своих планах на странице в социальных сетях и сегодня разместил фотографию своей тренировки под руководством нового тренера, бывшей чемпионки Уимблдона Николь Ленуар-Джордан. Хаддад, который, по некоторым сведениям, скоро опубликует автобиографию, очевидно, надеется вписать еще одну восхитительную страницу в свою невероятную карьеру.

– Ради бога, Гарри! – произнесла Бруки и резко убавила звук радио, выражая неодобрение.

Он совершал ошибку. Его плечо никогда не придет в норму, и Николь – не тот человек. Бывшие чемпионы не обязательно великие тренеры. Николь Ленуар-Джордан – красавица, целеустремленная спортсменка, однако Бруки подозревала: терпения, чтобы быть наставником теннисиста, у нее не хватит.

Она постучала пальцами по рулю и пробормотала, поторапливая светофор:

– Давай же, давай.

У ее отца тоже не хватало терпения на светофоры, на детей, которые слишком долго завязывали шнурки, и на романтические сцены в фильмах, но, когда речь шла о тренерской работе, тут он был само терпение.

Бруки помнила, как отец наблюдал за своими учениками и анализировал их игру: глаза прищурены от солнца – он отказывался надевать солнцезащитные очки на корте (момент, когда Бруки позволили сделать это в бесплодной попытке побороть мигрени, был поистине историческим), а потом подзывал игрока к сетке, подняв вверх указательный палец и формулируя в голове мысль: «Что я должен сказать или сделать, чтобы у этого ребенка в голове щелкнуло?» Он никогда не повторял одно и то же наставление дважды.

Мать Бруки очень хорошо проводила групповые занятия с малышами – они у нее все время бегали и смеялись. Она надевала гламурные солнцезащитные очки с очень большими стеклами во время тренировок с детьми и никогда – на игры. Однако у нее не было ни желания, ни терпения, чтобы вести к цели одного игрока. Джой была деловая женщина, мозг фирмы Делэйни, именно она организовала магазин по продаже товаров для тенниса, кафе, лагерь выходного дня.

# Примечания

1

Постдром – в английской медицинской терминологии: четвертая, последняя стадия мигрени, когда боль постепенно спадает.