# Полжизни за неё...

Евгений Петропавловский

Амур посылает свои стрелы наугад, подчас соединяя людей столь различных между собой, что любовь становится подобна смертельной болезни; и тогда очень трудно пройти по краю пропасти, сохранив здравый рассудок и саму жизньСодержит нецензурную брань.

Человек похож на судовой компас: вертится вокруг своей оси и видит все четыре стороны света, однако то, что происходит снизу и сверху, остаётся скрытым, оно ему недоступно. Но как раз это-то и хочется узнать, это-то и интересует: любовь снизу и смерть сверху.

Милорад Павич, «Внутренняя сторона ветра»

## Глава первая


Останься пеной, Афродита,

И, слово, в музыку вернись,

И, сердце, сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито!

Осип Мандельштам, «Silentium»[1]


Многие знакомые относили его к разряду коллекционеров, считающих своим долгом год за годом приумножать виртуальный список разбитых женских сердец. Но это было несправедливо. Напротив, любая особа противоположного пола казалась Останину бездонным кладезем удивительного и непостижимого, отчего стоило ему зацепиться за одну – и все остальные надолго переставали существовать для него, автоматически перетекая в категории умозрительные и эфемерные. Неудивительно, что он старался покрепче держаться за каждую очередную свою пассию. Впрочем, толку от этого старания не было ровным счётом никакого. Так сложилось (точнее, так складывалось всякий раз, невзирая на попытки противодействия с его стороны) – женщины первыми бросали Останина, уплывая за горизонт прошлого как бы не познанными до конца, не угаданными и не прочувствованными в полной мере.

Жизнь устроена до смешного рационально. Мало-помалу приручая нас и подкармливая своими скупыми удовольствиями, она бесхитростно кроит наше сознание под себя – словно грубо выделанную ткань; медленно, но скрупулёзно и неотвратимо. И неизменно добивается искомого усреднения любой экзистенции… Это в полной мере можно отнести к Останину. Женщины уходили от него, нисколько не исчерпанные, – порой (так ему казалось) почти незамутнённые; и он постепенно привыкал к установившемуся порядку вещей.

Нет, поначалу – в молодые годы – Останин, конечно, недоумевал и даже порой бывал обескуражен. Однако, разменяв четвёртый десяток, он уже не видел в этом большой драмы. Напротив, находил своеобразную прелесть в подобном финале любовных отношений. Ведь раз за разом у него появлялись новые возможности вволю ностальгировать, вспоминая чудные мгновения не скованного брачными условностями интима (а они были, были!) и версифицируя о том, сколь прекрасно всё могло бы сложиться у него с любой из канувших в прошлое подруг… Вероятно, присутствовала в этом некая примесь мазохизма: смирив гордыню и приняв равнодушный вид, словно старый опытный maguereau[2], отдавать в пользование неведомым самцам тех пташек, которых сам ещё недавно холил и лелеял – а скорое появление рыщущих повсюду в поисках свежатинки самцов не вызывало сомнений, ведь женщины не существуют сами по себе, они лишь переходят из рук в руки. И ещё в глубине души Останин понимал: человеческие желания текучи и способны принимать форму любого сосуда, в который они помещены… Он не противился естественному ходу вещей, и до поры это делало его жизнь простой и необременительной.

Но к Жанне он неожиданно прикипел. (Или присох? Так, кажется, говорили в старые времена? Нет, всё-таки «прикипел» здесь подходило лучше, в этом слове присутствовали движение жизни, отголоски страсти, неоднозначность прошлого). Хотя она-то как раз подходила Останину меньше всего. Во-первых, между ними существовала большая разница в возрасте: ему – тридцать пять, а ей – только двадцать. Во-вторых, они были совершенно разными людьми. Он, пусть и не без остатков прежней донжуанинки в характере, но во всём остальном вполне адекватный гражданин, с хорошей работой переводчика в крупном издательстве, с размеренно-предсказуемым ритмом жизни и, соответственно, со множеством устоявшихся взглядов и привычек. Она же – весёлая, экстравагантная, сотканная из противоречий. А ещё (даже странно, как это всё сочеталось в одном человеке) она из тех, о ком говорят: je ne sais pas quoi[3]. Хотя совершеннейшая вертихвостка! Нет-нет, совсем не пара Останину.

Жанна не умела прожить ни дня без того, чтобы не удивить каким-нибудь неожиданным и подчас совершенно необъяснимым поступком. Быть может, в этом и заключалась вся притягательность её натуры? Однозначного ответа на данный вопрос в рациональном сознании Останина не вырисовывалось. Чего хорошего, например, если твоя молодая подруга просыпается зимним утром и говорит, что хочет шампанского с клубникой, а когда ты, смотавшись в супермаркет, как preux chevalier[4], как форменный идиот, приносишь ей желаемое, заявляет: клубника – это просто мимолётный каприз, и совсем не обязательно было его выполнять, а вот что ей сейчас по-настоящему нужно – так это покататься на санках! Нет, ты, чертыхаясь про себя, конечно, идёшь к соседям, у которых есть сын-дошкольник, выпрашиваешь у них санки на часок-другой, но затем, когда везёшь её по улице, она замечает на себе удивлённо-насмешливые взгляды прохожих, и её осеняет новая идея: надо срочно ехать за город и устроить там пикник. «Вдвоём, у костра, на девственно-чистом снегу, – оживлённо щебечет она, и по её щекам разливается румянец неподдельного юного воодушевления, – мы очистим наши души, а потом займёмся любовью – прямо там, среди белого безмолвия, как античные боги на вершине Олимпа!» Тебя перспектива совершить partie de plaisir[5] в неизвестность не слишком вдохновляет. Тем не менее, вы спешно собираете рюкзак, ловите на улице частника и за солидную мзду направляете его шипованные шины в требуемом направлении. Автомобиль то наматывает на колёса стремительные метры городского пространства, то лениво дрейфует в дорожной пробке – однако до намеченной цели вы не доезжаете, ибо на полпути ветер во взбалмошной головке Жанны меняется: она требует немедленно высадить вас возле краеведческого музея (вы как раз проезжаете мимо него); и ты – между прочим, с тяжеленным рюкзаком за плечами – вынужден сопровождать её по залам упомянутого заведения. И это лишь из-за того, что она вспомнила, как в школе их водили сюда на экскурсию, и она вместе с одним мальчиком, отстав от класса, впервые здесь поцеловалась.

– А у тебя как это было в первый раз? – спросила она в тот день у Останина. – Где и с кем? Наверное, тоже с одноклассницей?

– Разве тебе это так уж важно знать?

– С чего ты взял, что важно? Нет, ну всё-таки интересно. Я же любознательная девушка.

– Не любознательная, а любопытная.

– Пусть любопытная. А заодно покладистая и не реагирующая на подколы. Ладно, давай, рассказывай.

– Да я уж и не помню толком все эти дела давно минувших дней, – соврал он, поскольку не любил откровенничать на подобные темы.

– Фу-у-у, какой же ты ста-а-арый… – шутливо протянула Жанна. – Ну хорошо, расскажи что-нибудь не такое давнее. Например, где у тебя был экстремальный секс с твоими прежними женщинами? Ведь наверняка был – давай-давай, признавайся!

Перед мысленным взором Останина тотчас заструилась вереница эпизодов из прошлого: он в объятиях пьяной однокурсницы на балконе студенческого общежития… с другой однокурсницей – в кустах на кладбище… много позже, в походе, он с юной коллегой по работе на вершине невысокой горушки (судя по разбросанным всюду презервативам, давно облюбованной туристами для подобных утех)… он и долго не отстававшая от него разведёнка Юля в пустом вагоне электрички… громко стонущая под ним фигуристая секретарша Инга в издательстве, на столе уехавшего в командировку шефа… Немало возникло и морских картинок, оставшихся в памяти после коротких курортных романов, все – с разными женскими персонажами: вот продолжительная камасутра на дряхлой санаторской кровати с женщиной, чей муж после обильных возлияний храпит в соседнем номере… вот торопливое соитие на ночном пляже, сопровождаемое безадресным гоготом в отдалении каких-то малолеток… вот изощрённые ласки загорелой брюнетки на катамаране, среди бескрайнего водного простора, под ласковый лепет волн… Много разного всплыло – и экстремального, и не очень: смотря какое лекало прикладывать к ситуациям.

Однако делиться своими воспоминаниями с Жанной Останин не пожелал, отмахнулся:

– Какой там экстремальный секс, я же не мальчишка. Нечего рассказывать.

– Но со мной ведь у тебя был экстримчик, и не раз.

– Ну разве только с тобой… Это оттого, что ты сумасшедшая.

– Вот потому я тебе и нравлюсь!

– Напрасно обольщаешься, Жанна: не «потому», а – вопреки этому.

– Брось, не притворяйся таким уж сухарём. Расскажи хоть что-нибудь. Пусть не про экстремальный секс, но что-нибудь этакое. Из своей интимной жизни.

– Не люблю я рассказывать о себе. Да и вообще рассказчик из меня никудышный. Наверное, оттого что в моей жизни было мало интересного.

– Меньше, чем в моей?

– Полагаю, куда как меньше.

Разумеется, Останин так не думал и сказал это лишь для того, чтобы не вдаваться в подробности своего прошлого. Да ещё чтобы польстить самолюбию Жанны.

– Какой же ты у меня ла-а-апочка, – полунасмешливо проговорила она и потрепала его по волосам. – Такой весь положительный, такой пра-а-авильный! Ничего, со мной у тебя будет ещё мно-о-ого интересного, уж я об этом позабочусь.

От её слов Останина обдало тёплой волной. Казалось бы, ничего особенного она не сказала, а его грудь распирало от чувства полноты жизни и гордости собой. Дурак набитый; столько лет прожил на белом свете, а ума так и не набрался.

…Ещё Жанна вполне способна целый выходной в обнажённом виде принимать солнечные ванны на балконе, ввергая в экстатический гнев всех ветеранов труда, живущих на верхних этажах, а заодно прививая их внукам, этим взращённым на компьютерных играх прыщавым бройлерам, тягу к задорному пионерскому вуайеризму и незабвенной Дуне Кулаковой… Она может пожелать ехать на птичий рынок, чтобы купить кошку – но вместо неё приобрести пару хомячков, которые вскоре начинают бешено плодиться и в один прекрасный день, сбежав из клетки, переселяются из квартиры Останина в вентиляционные трубы, где затем совершают демографический взрыв и принимаются терроризировать весь дом… Ей ничего не стоит, прогуливаясь по городу, зазвать в гости юных художников, и Останин, несмотря на то, что у него на столе лежит горящий перевод французского любовного романа, вынужден помогать Жанне устраивать молодёжный сейшн для публики, среди которой, как выясняется впоследствии, лишь один скромный паренёк имеет прямое отношение к изобразительному искусству, а остальные оказываются случайными гопниками, не умеющими связать и трёх слов без филологических изысков в форме обсценной лексики. Компания контрабасится в гостях всю ночь, перманентно норовя впасть в свальный грех где-нибудь на кухне или в ванной, а наутро Останину остаётся лишь обнаружить, что из дома вместе с ночными лаццарони «ушли» разные мелкие вещицы, недорогие, но привычные, а потому милые сердцу безделушки – впрочем, даже это уже не способно омрачить его радости по поводу внезапно воцарившихся в квартире тишины и покоя.

В общем, сплошное безрассудство, иначе не назвать терпеливое поведение Останина. О Жанне-то речи нет, с ней всё понятно: у девчонки попросту ещё ветер гуляет в голове. Восхитительно-бессмысленное создание. Восхитительно-бессмысленная жизнь. По крайней мере, таковой она могла показаться стороннему наблюдателю, если бы он существовал в природе. Изнутри же – нескончаемая маета, ажитация, ничего хорошего.


***


Что он знал о Жанне? Да почти ничего. Только то, что она сама считала нужным рассказать ему о себе. Возможно, у неё в прошлом было столько всякого, что Останину и не снилось. Однако он не хотел себя накручивать, старался жить настоящим. Плыл по течению.

Иногда в этой сумасбродной юнице проглядывала какая-то беззащитная детскость (она сохраняется в некоторых женщинах до самых преклонных лет, и это не перестаёт умилять всех окружающих представителей мужского пола). Хотя, может быть, он приукрашивал в памяти образ Жанны (вольно или невольно – надо ещё разобраться), желая оправдать свою тягу к ветреной подружке? Что ж, вполне вероятно. Останин теперь ни в чём не был уверен. И – совершенно определённо – куда больше в дурёхе было преждевременного цинизма, странным образом сочетавшегося с молодой бравадой. Сколько раз эта гремучая смесь взрывалась, приводя к неожиданным конфузам на людях! С Жанны-то взятки гладки, ей всё нипочём; а вот Останину не раз приходилось краснеть перед посторонней публикой. И откуда у него только брались моральные силы выдерживать все закидоны юной пассии… Иногда, пытаясь беспристрастно взглянуть на себя со стороны, он удивлялся собственному долготерпению. Наверное, это можно назвать зависимостью. Не лишённой приятности, впрочем; как говорится, из песни слова не выкинешь.

– Ты у меня прямо знак быстротечности, – сказал ей Останин однажды, когда Жанна ненадолго появилась у него, позвонила куда-то по телефону, пошушукалась и заторопилась уходить. – Словно комета в тёмном небе: поманила своим обманчивым хвостом – и тю-тю!

– Если я комета, тогда ты что-то типа пенька на лесной поляне, – насмешливо хмыкнула она, подкрашивая губы перед зеркальцем.

– И что же у тебя пенёк олицетворяет? Замшелость и косность?

– Ну зачем же сразу косность. Нет, не косность, но, как минимум, постоянство… А кометы, кажется, считались предвестницами бедствий?

– В принципе, да. Но вообще в древности им приписывали много разного. Когда в Риме убили Юлия Цезаря, на небосклоне появилась яркая комета, и в народе говорили, что это вознеслась душа Цезаря, который превратился в бога.

– Это мне подходит. Я согласна – в богиню.

– Молода ты ещё для богини.

– А богинями не становятся. Ими рождаются.

Сказала это, чмокнула Останина в щёку и убежала. Вероятнее всего, на rendez-vous[6] – а то куда же ещё – к очередному своему хахалю. Других-то интересов в жизни у неё, похоже, не имелось.

Знаки… Их можно видеть или не видеть; их можно понимать или не понимать; им можно верить или не верить, но что толку? Всё равно никуда не свернуть, не выскочить из своей колеи.

А знаком быстротечности Жанна всё-таки не была. Хотя бы потому, что Останину до сих пор не удалось выбросить её из сердца. И не представлялось возможным угадать (просчитать? почувствовать?), когда ему это удастся.

Ощущение, что он является хозяином собственной жизни, покинуло Останина. Его влекло потоком событий в неведомом направлении, и не было сил противиться. Да и желания противиться не было. Так речные струи влекут легковесную щепку – крутят, швыряют на перекатах, затягивают в омуты, чтобы затем вновь вытолкнуть на поверхность и пустить дальше по течению; и щепке всё равно, что вскоре ей предстоит оказаться выброшенной на берег, затеряться среди камней и разного случайного мусора, иссохнуть под лучами бесстрастного солнца… зато сейчас ей сумасшедшее и прекрасно!

Вообще-то не зря говорят, что дурной пример заразителен. «On devient moral dès qu’on est malheureux»[7], – уверял Виктор Гюго; а Останин, а в ту пору отнюдь не чувствовал себя несчастным, оттого у него порой возникало желание уподобиться Жанне и выдумать что-нибудь необычное, безрассудное и гривуазно-изощрённое. Однако чего не дано, того не дано: за всё время их знакомства ни одного путного сумасбродства ему изобрести так и не удалось. Даже странно, что подобное могло втемяшиться в голову взрослому тридцатипятилетнему человеку, глупость ведь полная. Форменное помутнение сознания, иначе не назовёшь.

…И вот – оказывается, всё это ничего не значило.

Всё было фикцией, ошибкой, блестящей мишурой самообмана.

Жанна его бросила.

Не он её, а она его. Так же, как в прежние времена бросали Останина другие женщины. Чёртов бумеранг снова прилетел и ударил его по голове, вот как это называется. Хотя нет, бумеранг в данном случае для сравнения не подходит. Вернее будет сказать так: с ясного неба свалился камень. И шарахнут его так, что едва дух не вышиб.


***


Несбытие – весьма болезненная штука. Просто чёрт знает до чего болезненная.

Медленно и тяжело переваривал Останин свалившуюся на него новость. Часами он вышагивал по комнате, безо всякой цели выходил в коридор, оттуда направлялся на кухню; затем возвращался в комнату и снова принимался кружить по ней. Словно это могло помочь ему выбраться за грань привычного склада событий.

– Чтобы чувства не угасли, они должны стимулироваться и обогащаться, их надо подпитывать новыми впечатлениями, – объяснял он себе, останавливаясь перед зеркалом и удивляясь тому, сколь заурядна и непривлекательна внешность человека, явленного ему в отражении (его губы кривились в неопределённой полуулыбке – безотносительной, ничего не значившей и не выражавшей ничего, кроме помутнения, замешательства, дезориентации). – А когда впечатления отсутствуют, всё быстро сходит на нет. Я слишком пресный для Жанны, новых впечатлений от меня – ноль. Так чего же ещё было ждать от неё? Жизнь неминуемо развела бы нас, тем или иным способом, подходящий повод найти нетрудно.

Убеждая себя в этом, Останин говорил неправду. Точнее, в его словах была не вся правда, а только её небольшая часть, сущая крупица, от которой мало проку, ибо то, что он называл поводом, на самом деле являлось причиной, и это уязвляло его мужское самолюбие.

У Жанны с самого начала была ещё одна, параллельная жизнь – наряду с той, которую Останин видел, с которой он соприкасался. Собственно, такая параллельная жизнь (а то и сразу несколько параллельных жизней) имеется почти у каждого, чему тут удивляться.

Он не понимал Жанну. Да и как он мог понять пигалицу, если даже среди мотивов собственных поступков подчас плутал, словно в дикой чащобе? Всё, что не имело твёрдых, зримых, осязаемых доказательств, в любой момент могло утратить прежний смысл, повернувшись то одной, то другой стороной, и тогда он ощущал себя подобным судну, сорванному с якоря в незапамятные времена и обречённому скитаться по воле волн виртуального океана, так и не найдя обетованной гавани. Куда уж тут пытаться разобраться в хитросплетениях женской психологии.

– Я выдумал её, а она выдумала меня, – повторял он как в бреду. – Но выдумки не живут долго. Нельзя строить отношения на столь зыбкой почве, бритву Оккама[8] никто пока не отменил. Пройдёт время, и я, наверное, выдумаю себе ещё кого-нибудь. Почему бы и нет? Создам новый вымысел и поверю в него, и он станет моей жизнью.

Нет, не утешали его никакие формулировки. Призрачный абрис миража и действительное положение вещей переплелись в сознании Останина настолько крепко, что казалось, их никогда не отделить друг от друга.

Он остался один, и мучительно копаться в прошлом – это единственное, что ему оставалось. Собирать крупицы правды, складывать из них мозаику ушедшего и невозвратного. Petit a petit[9], без какой-либо надежды на целостную картину.

Чувство потерянности прорастало сквозь Останина.

«Зачем это мне, я же не мазохист. Почему я не могу просто выбросить Жанну из головы? Consuetudo est altera natura[10]? Но это неправда, от любой привычки можно избавиться. Даже от привычки к Жанне. Ушла – ну и ладно, пусть катится. Переживать из-за подобной ерунды – самый настоящий идиотизм. Ни в какие ворота не лезут мои переживания, надо трезво смотреть на вещи, мне ведь не семнадцать лет!» – так думал он, пытаясь осадить себя. Но табун ретивых мыслей мчался вскачь, не обращая внимания на ничтожные препятствия в виде элементарного здравого смысла и немалого жизненного опыта – он летел вперёд, только набирая и набирая темп.


***


Крепко девчонка его зацепила.

Попался в сеть, точно бестолковый карась: трепыхайся теперь, бей хвостом, мути воду – всё даром. Суета и томление духа. Voila[11].

Интересно, как это выглядит с её стороны – если посмотреть на ситуацию глазами Жанны? Да никак, наверное. «Была ей охота вспоминать о тебе, – нашёптывал ему внутренний голос. – Плевала она с высокой крыши».

Осмыслить своё теперешнее состояние для Останина не представляло сложности. Куда труднее было от него избавиться, и от этого в его голове царила невообразимая свистопляска.

Казалось бы, ничего фатального не произошло. Всего лишь ещё одно расставание с женщиной. Жизнь должна была вернуться на прежнюю беспечальную дорожку и покатиться своим чередом, как это случалось уже не раз. Тем паче в глубине души Останин понимал: Жанна ему совсем не пара. Слишком заметное несходство характеров было у них. Да и разницу в годах никуда не денешь. Принято считать, будто приближение старости страшит женщин намного сильнее, чем мужчин. До недавнего времени Останин разделял данное заблуждение, что вселяло в него ощущение собственной силы, этакого никем не объявленного, но всеми сознаваемого мужского превосходства, иллюзию своей неуязвимости в отношениях со слабым полом. Однако после встречи с Жанной все иллюзии растворились в толще действительности, как растворяются в небе стаи птиц, спешащих ускользнуть от ледяного дыхания зимы. От правды – даже в мыслях – не убежать и не спрятаться: лет через пятнадцать-двадцать Останин станет малопривлекательным, возможно, не очень здоровым пожилым человеком, а Жанна как раз войдёт в пору расцвета, достигнет самого пика женской сексуальности. Ясно, что разрыв между ними являлся заранее предрешённой данностью, c’est la vie[12]; не надо быть авгуром для прозрения столь простых вещей: девчонка непременно должна уйти от него к другому, а затем, возможно, от другого – к третьему, четвёртому, пятому, всякий раз с лёгкостью меняя среду обитания, наподобие насекомого, сбрасывающего с себя старые оболочки и отращивающего новые при каждой очередной смене жизненных фаз.

Останин не в силах спорить с неумолимым временем, ему остаётся лишь смириться с неумолимым ходом событий.

Что ему с того, что минует ещё сколько-то лет, и Жанна, в свою очередь, увянет, а затем и вовсе превратится в старуху, в подобие потасканного мешка, набитого воспоминаниями об утехах давно минувших дней? Останину этого уже не увидеть, не ощутить горечи одинокого торжества в разъединившем их релятивистском потоке судеб.


***


Увы, доводы заурядной житейской логики хоть и казались неоспоримыми, однако нисколько не утешали. Ибо загадочные и своевольные ветра человеческих влечений неподвластны обычному мыслепостроению; они создают собственные законы и следуют им… Останин любил Жанну – пусть у этого чувства имелся привкус горечи, ну и что же, тут никому выбирать не дано. Он прожил с ней полтора года и чувствовал себя уже почти семейным человеком.

А теперь всё рухнуло.

Она ушла к какому-то спортсмену, её ровеснику. Позвонила по телефону и сбивчиво объявила Останину, что «влюбилась в одного мальчика» – дескать, пусть «котик» на неё не обижается, он хороший и всё такое, но сердцу не прикажешь. С упавшим сердцем Останин ещё пытался задавать какие-то вопросы, но ничего толком выпытать не сумел – всё закончилось слишком быстро: Жанна, не желая с ним разговаривать, просто оборвала звонок – попрощалась и дала отбой.

Интрига, закольцевавшись, обернулась пустотой, нулём, перегрунтованным холстом, навсегда запечатавшим дверь в прошлое.

Несмотря на скомканные объяснения Жанны, несмотря на эту дежурную формулировку – «сердцу не прикажешь», – в сущности, всё было по-честному, без обмана. Имелся у девочки один ami[13] – удобный и необременительный, но (от правды не убежишь) староватый. А теперь она нашла себе нового, помоложе. Нормальная развязка любовной истории, хотя и банальная, как сама жизнь.

Однако до конца поверить в случившееся не получалось. Отсутствие Жанны казалось бессмысленным, абсурдным. И это рождало в душе Останина ощущение собственной нелепости. Нескончаемо прокручивал он в памяти тот короткий телефонный разговор, выискивая задним числом в её голосе хотя бы нотку вины, хотя бы едва уловимый сбой, намекавший на зарождение грядущих угрызений совести. И ничего похожего не находил.

Нет, чувства вины девчонка не испытывала.

О, если б он только мог предвидеть! Знать бы заранее, какой финал уготован его отношениям с Жанной!

Хотя – если б Останин и сумел просчитать своё фиаско, что из того? Захотелось бы ему что-либо изменить, перекроив (но в каком направлении и каким способом, поди теперь угадай!) канву событий – это ещё вопрос.


***


Немилосердно, ох как немилосердно поступила с ним Жанна! Никто ещё не топтал его самолюбие столь безжалостно. С чего вдруг, спрашивается, этой бездушной вертефлюхе вздумалось сообщать Останину о своём новом бой-френде? Могла бы смягчить пилюлю, что-нибудь соврать: ушла и ушла, без объяснения причин. Так нет же, не удержалась, поделилась радостью напоследок. Или ей хотелось, чтобы Останин помучился? Но почему? Ведь он, кажется, не давал Жанне поводов желать уязвить его.

Впрочем, нет, всё не так. Наверняка она ничуть не желала уязвить Останина, не в её духе это. Просто болтала бездумно. В подобном ключе она и живёт: без церемоний и предубеждений, с массой допущений и безответственных порывов. Ни в чём себе не отказывает. Летит по жизни налегке – порхает невесомым мотыльком, радостно ловит восходящие воздушные потоки, и никто её не волнует, только собственная персона.

Таково женское сознание. В нём царит нечто сродни принципу квантовой неопределённости.

Останин не имел ровным счётом никаких оснований обольщаться надеждой.

Что ж, tant pis[14]. Ибо надежда, преодолевая здравый смысл, репродуцировалась снова и снова. Так, словно она являлась самостоятельным, не поддающимся дрессировке живым существом.

Жанна не шла у него из головы. Останин потерял почву под ногами и не мог сосредоточиться ни на чём; ему не удавалось отвлечься какими-нибудь посторонними делами или хотя бы мыслями. Чувство потерянности скоро переросло в тоску. Его крепко держала эта тёмная тоска; она затягивала, словно болотная топь, и не собиралась отпускать пленника из своих неумолимых объятий.

Конечно же, рано или поздно это пройдёт. Всё минует, как и сама жизнь. Но в глубине души Останина поднимался бунт: он – одновременно – желал и не желал, чтобы это проходило. Впрочем, такое амбивалентное чувство было у него лишь поначалу, в первые дни разлуки с Жанной; а затем он настолько извёл себя картинками, которые с упорством назойливого провокатора подсовывала память, что ему захотелось избавиться от всего разом: от воспоминаний о недавнем бездумно-полусчастливом времени, от своей гипертрофированной обиды, от вытекавшей из первого и второго болезненной рефлексии. Однако данное желание оказалось совершенно нереализуемым. Даже отсутствуя, Жанна продолжала странным образом заполнять его жизнь. Почти без остатка, оставляя место лишь сущим пустякам.

Останин жаждал действий. И вполне закономерно бездействовал, ибо ему не удавалось найти для себя точку опоры в окружающем мире. Фигурально выражаясь, каждый состоит из набора формул и алгоритмов, а у него всё это рассыпалось и сбилось в безобразную кучу. Тщета самоистязания – единственное, во что он мог воплотить тёмную энергию разочарования, клокотавшую в нём и искавшую выход.

Глухая броня тоски не позволяла пробиться к сердцу Останина никаким впечатлениям из внешней реальности, казавшейся сейчас такой далёкой и малозначительной, что и вспоминать-то о ней не стоило. Память жила Жанной… Чего ей не хватало – такого, о чём не догадывался Останин? Такого, чего он ей дать не смог? Он ведь во всём шёл у этой свистульки на поводу, она из него буквально верёвки вила.

Не заслуживающее внимания мелкое препятствие, рудимент, который следует без сожаления отсечь, просто grain de sable[15] – вот чем он был для неё. Отсюда неудивительны и её поступки по отношению к Останину. Вероятно, Жанна постарается как можно быстрее выбросить из головы даже тень воспоминания о нём. Разве кто-нибудь любит вспоминать о неприятном?

Чем дольше он размышлял об этом, тем становилось противнее. Порой возникало даже какое-то необъяснимое отвращение к самому себе. Совершенно нелепое, конечно, из-за беспочвенности или – если можно так сформулировать, повышая пафос, – из-за неправедности подобной переадресации.

Уж кому-кому, а ему-то было не в чем себя винить. Разве только в мягкотелости.

Вся вина лежала на Жанне.

С самого начала что-то между ними было не так, просто он старался не придавать этому значения.

Однако Жанна осталась в памяти Останина и не отпускала его.

## Глава вторая


Поверьте мне, легче выбросить из кармана тысячу рублей, чем одну привязанность из сердца. Особенно если она уже пустила корни.

Болеслав Прус, «Кукла»


Порой постичь собственную участь невозможно, пока она тебя не настигнет.

Джеймс Роллинс, Ребекка Катрелл, «Невинные»


Каждый человек – собственник. Каждый боится потерять то, что имеет. Даже свои иллюзии. Но что делать, когда всё уже потеряно безвозвратно, когда и сами иллюзии развеял в пыль стылый ветер неминуемого? Продолжать трепыхаться, точно подцепленный на крючок карась? Бессмысленно. Рационального решения здесь просто не существует.

Он словно угодил в малоправдоподобную, дурную, нескончаемую петлю времени, которую следовало как можно скорее разорвать, чтобы не погибнуть, однако не было ни сил, ни воли, ни достаточной решимости.

Что ему оставалось? Только воспоминания.

О Жанне и о себе.

О себе и о Жанне.

А также воспоминания о её воспоминаниях, коих тоже было предостаточно. Просто удивительно, до чего её жизнь – при всей молодости Жанны – была богата событиями интимного характера, подчас весьма своеобразными.

– …Между прочим, я с детства пользовалась вниманием мужчин, – призналась она однажды, когда они лежали в постели, и голова Жанны покоилась на груди Останина. – С самого-самого детства.

– Это как? – не понял он. – Ты имеешь в виду платоническую любовь в первом классе? Или в детском садике?

– Не-а.

– А что же тогда?

– Нездоровое внимание, вот что. Совсем не платоническое.

– Тогда давай-ка, не напускай тумана, посвяти в интимные подробности, раз уж начала.

– Ну, мужики всегда ко мне приставали, просто ужас. Вот, например, случилась противная история, когда мне было шесть лет. Мы с бабушкой жили на даче, а мама с папой приезжали к нам на выходные. И вот представь: как-то раз идём мы с бабушкой в магазин через лесополосу, а нам навстречу – двое парней, лет четырнадцати-пятнадцати. И один из них, поглядев на меня, говорит: «Симпатичная малявка, я б её трахнул». А второй ему: «Да я бы тоже не против». Тогда первый предлагает: «Давай, что ли, распялим её здесь, на травке, пока нет людей поблизости». А второй возражает: «Не-е-е, была б она сама по себе – тогда другое дело. А с бабкой я связываться не хочу, она ведь наверняка поднимет крик – и что с ней делать, как заставить заткнуться? Не убивать же старуху»… Вот я испугалась! Хотя, конечно, ещё не знала, что означает слово «трахнем», а поняла только что они могут убить мою бабушку.

– И что было дальше?

– Да ничего особенного. Пошли каждый своей дорогой: мы – в магазин, а парни – в другую сторону. Больше я их никогда не видела.

– А бабушка как на это отреагировала?

– Да никак. Она была туговата на ухо, поэтому разговора парней не расслышала. Улыбнулась им и все дела: наверное, думала, что вежливые мальчики с ней поздоровались.

– Лихо тебя беда миновала. Повезло.

– Это точно, повезло… А ещё раньше, когда мне было года четыре, я гуляла во дворе, и ко мне прицепился ко один дядька. Хорошо одетый, в костюме и галстуке. Предложил пойти к нему в гости и остаться жить у него в квартире. Заманивал какими-то там игрушками и конфетами, ненормальный! Я же была дитём совсем – разревелась, сказала, что никуда не пойду. А он стал на меня орать и хватать за руки. Но тут за меня заступилась прохожая тётка, и он ушёл, вот.

– Ого, это уже серьёзное дело! Наверняка педофил на тебя глаз положил, старался завлечь в своё логово.

– Педофил, это точно. Но я же не завлеклась к нему. Видишь, какая я была умная? А ты меня дурочкой называешь.

– Что ж, в этом случае ты действительно повела себя как умный ребёнок. А когда выросла, стала вести себя как дурочка. Не всегда, разумеется. Но довольно часто.

– Врёшь ты, Останин, не веду я себя как дурочка. Хочешь самоутвердиться за счёт беззащитной девушки? Ладно-ладно, когда-нибудь я тебе всё припомню!

С этими словами она, приподнявшись на локте, игриво шлёпнула его ладонью по животу. Потом обвила рукой шею Останина и продолжила своё повествование:

– Потом ещё история вышла, когда я училась то ли в третьем, то ли в четвёртом классе. Нас всем классом повезли в Москву, водили там на экскурсии по музеям и разным достопримечательным местам. Один раз ехали мы с учительницей на эскалаторе в метро. Я, вся такая, в облегающей маечке и коротеньких шортиках, стою на ступенечке среди народа, замечталась о своём. И вдруг чья-то рука касается моей попы! Я сразу даже не врубилась – решила, что мне почудилось. Потом рука прошлась по моему бедру и снова по попе, а после этого сзади началось вообще беспардонное лапанье и прижиманье. Я обернулась и вижу: стоит мужичок плюгавенький, лет сорока на вид, улыбается, а морда аж красная от удовольствия. Антеннщик, в общем, – но это я позже сообразила, а тогда не поняла ничего, застеснялась. И ушла вперёд по эскалатору. А потом, когда мы всем классом уже стояли на улице, и учительница нас пересчитывала, я того мужичка снова увидела: выходит он из метро и этак мне подмигивает заговорщически, как будто у нас с ним есть общий секрет, о котором мы договорились никому не рассказывать.

– А ты кому-нибудь рассказала?

– Нет, зачем же? Он ведь ничего плохого мне не сделал.

– Так, может, тебе было приятно, когда он прижимался?

– Немножко. Хотя я тогда больше пребывала в растерянности, чем думала об удовольствии.

– Так вот почему ты такая ранняя.

– Ага, ранняя. Ну и что же, разве это плохо?

Останин хотел было ответить ей резкостью, но удержался, не поддавшись внезапному уколу ревности. И махнул рукой:

– Ладно, давай не будем это обсуждать. Уж какая есть, такая есть.

Жажда обладания победила в нём уязвлённое раздражение собственника, он привлёк к себе Жанну – и далее всё было хорошо… очень хорошо…


***


– А вот ещё случай, – рассказывала она. – Родители на работе, а я сижу дома после школы, смотрю телик. Звонят в дверь. Я иду, открываю, а там стоит папин товарищ. Я ему говорю: «Папа ещё с работы не вернулся». А он сообщает: «Я не к папе пришёл, а к тебе». Ничего не понимая, спрашиваю: «Ко мне? Зачем?» Он тогда вместо ответа интересуется, сколько мне лет. «Пятнадцать», – говорю я, а сама продолжаю ничего не понимать. Он снова спрашивает, не встречаюсь ли я уже с каким-нибудь мальчиком. Я, само собой, офигела от его наглости, но говорю: «Нет, не встречаюсь, а что такое?» Ну, он и выдаёт: «Вот и хорошо, ни с кем не встречайся. Потому что я хочу на тебе жениться, когда ты подрастёшь». Это папин товарищ, который регулярно приходил к нам в гости и всё такое, представляешь?! Я, конечно, послала его куда подальше. Но он меня доставал ещё года полтора – втихую, тайком от родителей. Отвязался только после того как папа, узнав обо всём, сильно набил ему морду.

– Ты папе рассказала?

– Не я рассказала, а мама. Она случайно узнала обо всём, подслушав мой с ним разговор по телефону. Сразу сообщила папе, вот и получил женишок от него по морде. Мне было даже немного жаль бедняжку… О, у меня таких историй – знаешь, сколько? Если кино снять, то на длинный-предлинный сериал хватит. Не жизнь – сплошное приключение!

Интересно, сколько было правды в рассказах Жанны, и сколько выдумки? Трудно судить. Хотя эта пигалица изрядная фантазёрка, однако Останин полагал, что её истории имели под собой реальную основу. Разве что некоторые извлечения из своего прошлого она слегка приукрасила.

Впрочем, может, и наоборот – смягчила какие-нибудь особо пикантные моменты, опустила подробности, дабы не возбуждать в Останине ревнивые чувства. Поди угадай, что на уме у этих женщин. Потёмки. Как в пыльном шкафу со скелетами разной степени свежести.


***


Пускай прошлое и не отличалось гладким течением, однако в нём присутствовала хоть какая-то определённость.

Грядущее же было покрыто тревожным туманом.

В принципе, Останин терпеть не мог строить планы на будущее, находя это занятие неразумным. Нередко случается: человек подробно, в мельчайших деталях спланирует себе замечательный воздушный замок и уже собирается поселиться в нём, дабы проводить там радостные дни, наслаждаясь негой и покоем, а затем вдруг налетит порыв ветра – и волшебный замок рушится, разлетаясь клочьями тумана. Какой же прок в том, чтобы обольщать себя напрасными мечтаниями? Нет, лучше чувствовать себя плывущим в неизвестность, находясь в постоянной готовности к переменам – к худшему или к лучшему, тут уж как сложится… Однако с Жанной это правило не сработало: с ней Останин если и не планировал ничего конкретного, то как минимум ждал продолжения, развития, чёрт знает чего, но – несомненно ждал. Правда, очевидность ожидания проявилась для Останина только теперь, когда Жанна ушла из его утлого повседневья – и, соответственно, из его упований на совместное будущее.

И надо же было ему превратиться в такого идиота, слепца, рохлю!

Но что он мог поделать? Не тогда – сейчас. Что он мог поделать, если Жанна скользила между прошлым и будущим, растворяясь в хлипком настоящем? Если смутные дни, путаница причин и следствий, ложные краски чувств и ожиданий, он сам и Жанна, всё кружилось и плыло, не поддаваясь определениям, перетекая в кавардак и хаос, во тьму, пожирающую зыбкие тени смыслов? Что он мог поделать? Научиться смотреть на жизнь глазами старика? Или соорудить вокруг образа Жанны непроницаемую границу, убить и высушить его, как высушивают бабочку под стеклом, дабы потом любоваться очередным экземпляром в своей коллекции? Увы, с ней этот номер не проходил. Она не желала принимать уготованную ей форму, оставалась неуловимой, проходила сквозь сознание Останина, как песок сквозь пальцы, и он не умел с этим справиться. Подобная вкрадчивому оборотню, девчонка змеилась между подтекстами и коннотациями – от превращения к превращению; она издевалась над Останиным, выворачивалась и ускользала, ускользала, ускользала от его понимания…


***


Это было нечто большее, нежели уязвлённое самолюбие. Несравнимо, безмерно большее. Останин утратил почву под ногами. Ему хотелось переступить границы утлой обыденности и выйти за пределы самого себя, но он не знал, как это сделать.

Впервые в жизни он чувствовал себя таким одиноким.

Точнее, впервые в жизни одиночество казалось ему столь неподъёмной ношей. В прежнее время, до Жанны, оно нисколько не тяготило Останина. Это состояние казалось ему вполне естественным – покойным и даже, пожалуй, в некотором роде отрадным.

Странно, что всё так быстро переменилось в его сознании.

Жанна была необходима ему. Однако Останин, как теперь выяснилось, не сумел стать необходимым ей. Хотя нельзя сказать, что он прилагал усилия в данном направлении. Напротив, нисколько не прилагал; даже не помышлял об этом. Отчего-то ему казалось, будто всё должно сложиться само собой – точнее, уже сложилось. Странное и удивительно наивное для его возраста заблуждение… Чувство, что его с Жанной связали и впредь будут удерживать в неразъёмном единстве прочные нити, свитые из тех сумасшедших дней и ещё более сумасшедших ночей, которые они провели вместе – это непростительно безмятежное чувство посещало его нечасто, кратковременно и вдобавок ко всему оказалось миражом. Не сложилось. Лишь в мечтах всё может идти так, как хотелось бы, а реальность подвластна человеку в очень ограниченных пределах, оттого поддаётся его желаниям достаточно редко. Да и не течёт вода под лежачий камень, правду говорит пословица.

Останин не привык ощущать себя столь бессильным перед внешними (впрочем, нет, неверно: внешнее и внутреннее здесь не разделить, в этом-то и беда) обстоятельствами.

Жанна появилась из тёмных глубин мира, чтобы парализовать его сознание и волю, закружить в непонятном, посеять в нём пустоту – и уйти туда, откуда пришла. Куда Останину не дотянуться.

Он не хотел сохранять в себе это состояние.

«Метафора, – повторял он себе. – Жанна – всего лишь красивая метафора, которую я измыслил в минуту душевной слабости»…


***


Он не хотел сохранять в себе это состояние, но ведь для него с самого начала не была секретом доступность Жанны для страждущих представителей мужского племени. Возможно, поэтому она часто избегала смотреть Останину в глаза. Впрочем, не исключено, что это происходило без сколько-нибудь веских оснований. Так или иначе, в первые месяцы их совместной жизни несколько раз случалось, что она не являлась домой ночевать. И, похоже, не видела ничего особенного в подобном поведении; она просто привыкла так жить, маленькая блудливая кошка. Не было никаких особенных интриг, никаких хитроумных комбинаций; всё предельно ясно, примитивно, как тухлое яйцо, и оттого вдвойне пошло… Останин, конечно же, не мог сдержаться, закатывал скандалы. Позже, задним числом, ему становилось стыдно, он, конечно же, не должен был допускать подобного поведения, однако не мог ничего с собой поделать. Как-то раз даже залепил ей пощёчину – такую, что Жанна, не удержавшись на ногах, гулко ударилась затылком о стену и рухнула на пол. Он испугался; но, к счастью, обошлось без травм. Напротив, пощёчина возымела неожиданное действие: Жанна на коленях подползла к нему, обняла за ноги и, плача, принялась их целовать (это происходило утром; Останин был в одних трусах, поскольку только что встал с постели)… На него тотчас нахлынула горячей волной жалость.

– Ударь меня ещё раз, если хочешь, – громкой скороговоркой, точно пыталась связать его отчаянным заклинанием, заговорила Жанна, не отпуская Останина, прижимаясь к нему всё крепче. – Давай, ну же! И тебе, и мне так будет легче! Ударь, прошу тебя, я ведь заслужила, я всё понимаю!

Но он ни о чём подобном теперь не мог и помыслить. Потому что от слов, от слёз, от рук Жанны его бросило в жар, в невесомость, это была etat cru[16] страсти, – и непостижимым образом жалость в его душе вдруг перетопилась в нежность, густо замешанную на вожделении. О, это было стремительное, волшебное, не поддающееся никаким объяснениям превращение! Останин оторвал от себя её руки и тоже опустился на колени. Схватил Жанну за плечи, резким движением повалил на спину, стал покрывать жадными поцелуями её лоб, губы, щёки, шею. Затем – срывая одежду – изголодавшимся хищником набросился на её упругие груди с розовыми кружками вокруг сосков, на гладкий молодой живот, на упругие бёдра, не замедлившие порывисто податься ему навстречу…

Через несколько секунд-минут-часов-дней-какая-разница-если-времени-больше-не-существовало – они уже катались по полу, осыпая друг друга неистовыми ласками. И – конечно же – он позабыл обо всём на свете, когда наконец сорвал с Жанны трусики и вошёл в её горячее лоно. Дальнейшее можно уподобить шторму, цунами, стихийному бедствию, от которого нет спасения. Пространство взорвалось неисчислимыми степенями свободы, мироздание рассыпалось в прах, осталось только её тело, изгибавшееся и вздрагивавшее, и растворявшее Останина в себе.

Знакомая картинка, такая близкая сейчас в памяти и такая далёкая одновременно: он сверху, она снизу… потом она сверху, он снизу… И далее – нескончаемое повторение, теловращение, борьба и единство противоположностей.

Да уж, плотские чувства – независимо от степени своего накала – имеют намного больше горизонтальных свойств, нежели вертикальных, с этим не поспоришь.

…После того случая Жанна перестала исчезать по ночам.

Несколько дней она была тише воды ниже травы. Казалась другим человеком. Словно её подменили. А затем всё вернулось в нормальное (так ему казалось) русло.

Со временем у Останина пропало ощущение, будто он испытывает страсть к дикому животному, похотливой самке, которая только и помышляет о том, как бы удрать из неволи в лес, к себе подобным, и, прибившись к первой попавшейся стае, приняться дарить свою плоть как можно большему количеству самцов.

Но когда Жанна ушла от него, это ощущение вернулось.

Невозможно избавить человека от пороков, если он цепляется за них изо всех сил, пусть даже помимо своей воли. Хотя само понятие порока весьма относительно. Останин читал о таком явлении, как «быстрое спаривание», широко распространённом в животном мире даже среди моногамных пар. Например, чайка после оплодотворения своим постоянным партнёром-самцом сидит в гнезде, приняв позу приглашения к спариванию, и позволяет – в скором темпе, без предварительных ухаживаний – соединяться с собой чужим самцам, всем желающим, без разбору. Похожим образом ведут себя и воробьи, и собаки, и обезьяны… Да и люди не являются исключением. У большинства народов в пору язычества существовали праздники, во время которых как бы отменялись супружеские отношения: каждому позволялось выбрать себе разового партнёра, а то и до свального греха доходило. Всё по законам животного мира – так сказать, маленькая дань инстинктам, доставшимся человеку в наследство от его далёких предков, proprium[17] биологического кварка, стремящегося любой ценой продолжить себя, устремив остриё вектора в иллюзорную бесконечность.

Сторонним умом легко выводить кривую рассуждений о закономерности женских измен. Однако если дело касается тебя лично – тут уж не до причинно-следственных связей; законы детерминизма и соображения общеприродного смысла мигом слетают прочь, как пожухлые листья под порывом студёного ноябрьского ветра.

Противно, противно…

Нет, не надо себя жалеть, это абсолютно контрпродуктивное чувство, оно ведёт в тупик. Надо делать выводы. Отбросить прошлое и забыть. Только так, и никак иначе. Слишком всё у него с Жанной вышло криво для благополучного продолжения.

Подумаешь, незадача: произошёл слом привычного быта, который и бытом-то в полной мере не назовёшь – так, обношенная бытовушка плюс секс с приходящей юницей. Сущий мизер.

Пора браться за ум и начинать трезво смотреть на вещи. Пора вытряхнуть из своей головы тяжёлые и бессмысленные, нескончаемо цепляющиеся друг за друга фракталы прошлого, оставить их за бортом. Сразу не получится? Что ж, пусть не сразу, черепашьим темпом, но стремиться к этому следует. Минуют годы, затуманятся, а затем и вовсе улетучатся подробности его воспоминаний о Жанне – останется общий фон, пыль, серая рябь времени. Это будет совсем иная жизнь, до которой ещё очень долгий путь… По крайней мере, других вариантов слепой фатум Останину не оставил. Единственная степень свободы, которая доступна ему теперь, – муторная, но неминуемая тропа отрицания.

## Глава третья


Ты знаешь, с наступленьем темноты

пытаюсь я прикидывать на глаз,

отсчитывая горе от версты́,

пространство, разделяющее нас.

Иосиф Бродский


Если жизнь что-нибудь даёт, то лишь для того чтобы отнять.

Артур Шопенгауэр, «О ничтожестве и горестях жизни»


Хуже нет, чем пытаться одержать верх над самим собой, когда сила и противосила равны. Такая борьба истощает, поскольку она невыносимо тяжела, а результат абсолютно сизифов.

Это было словно кара. Несправедливая, непрерывная, нескончаемая.

Кара, не подлежащая отмене.

Странно всё устроено в мире. Для одних любовь – это благо и награда за… что? За какие заслуги? Да не важно. Ни за что, просто так. Главное, что эта награда желанна и утешительна. А для других любовь – наказание и пытка без малейшего шанса на спасение. И непонятно, в чём критерий, кому достанется плюс, а кому – минус. Обидно.

Нет, он не должен называть своё чувство к Жанне любовью. Это нечто совсем иное. Вероятно, именно в подмене понятий всё дело, в фатальном сдвиге смыслов. Останин расслабился, взрастил в себе завышенные ожидания – и вот результат.

«Хотя чего особенного я ждал-то? – пытался оправдать он себя. – Ведь не собирался вести её под венец, в самом деле. Не думал о плохом, но и планов никаких не строил, довольствовался тем, что имел».

Однако эти оправдания не казались ему убедительными.

Жанна… Юное милое личико с лёгкой розовинкой на щеках; чистая высокая линия лба; точёный носик; мягко очерченные губы с залёгшей в уголках усмешливой хитринкой; спадающий на плечи водопад тёмно-каштановых волос… и глаза цвета пронзительного утреннего неба… Этот образ ему следовало выскоблить из памяти. Останин понимал, что пристрастен в оценке внешних данных своей легкомысленной пассии; мало ли смазливых красоток плещутся вокруг него в волнах необъятного житейского моря – протяни руку, хватай любую и наслаждайся теми простыми человеческими радостями, которые может подарить женская плоть; веселись и эпикурействуй в своём самодостаточном бытоприятном мирке – если не всю оставшуюся жизнь, то хотя бы как можно дольше, никого ни в чём не виня, не строя воздушных замков и не оглядываясь назад.

Когда-нибудь он именно так и поступит.

Но не сейчас. Нет, не сейчас. Всему своё время. Сначала надо рассчитаться с неотвязным прошлым, выбросить из головы Жанну. Произвести ампутацию, удалив из сознания маленький кусочек собственной жизни – той, что уже минула и не вернётся. Или, на худой конец, выдавить воспоминания как можно дальше, спрятать в непроглядной глубине подсознания, чтобы не застили ему белый свет.

А вспомнить было что, ох было!

Его память по-прежнему оставалась цепкой, как репей.

Землетрясение и цунами – если это и не точные слова, то они, по крайней мере, значительно ближе к происходившему между ним и Жанной в постели, чем та жалкая возня, сопровождаемая сопением и скрипом пружин, которую добропорядочные семейные пары привыкли называть сексом.

Разъярённой валькирией, искусной авлетридой, вкрадчивой ночной виккой – она была для Останина кем угодно, только не простым телом, предназначенным для приёма избыточных сперматозоидов, которым так и не суждено стать розовощёкими бебсами, а затем – космонавтами, врачами, милиционерами, бомжами и придурками…

# Примечания

1

silentium – молчание (лат.)

2

maguereau – сводник (франц.)

3

je ne sais pas quoi – в ней есть изюминка (франц.)

4

preux chevalier – безупречный рыцарь; рыцарь без страха и упрёка (франц.)

5

partie de plaisir – увеселительная поездка, прогулка (франц.)

6

rendez-vous – (буквально – приходите, явитесь); условленная встреча, свидание.

7

On devient moral dès qu’on est malheureux – Мы становимся моралистами, когда мы несчастны.

8

Бритва Оккама – методологический принцип, сформулированный английским монахом Уильямом Оккамом, который гласит: «Не следует множить сущности без необходимости». Это подразумевает сведение к минимуму количества независимых теоретических допущений при объяснении любых явлений.

9

Petit a petit – понемногу; не торопясь (франц.)

10

Consuetudo est altera natura – привычка – вторая натура (лат.)

11

Voila – Вот так-то (франц.)

12

c’est la vie – такова жизнь (франц.)

13

ami – друг (франц.)

14

tant pis – тем хуже (франц.)

15

grain de sable – песчинка (франц.)

16

etat cru – квинтэссенция (франц.)

17

proprium – непременное свойство (франц.)