Денис Игумнов
Делирий

Запах жжёного кофе

Как на санках. По крайней мере, таково моё первое впечатление. Бесконечные линии синего цвета, плавные переходы, повороты. Своего тела я не чувствую, просто освобождённое от тяжести телесных пут сознание с космической скоростью летит через частицы состояний, а не форм. Можно видеть, если это вообще можно назвать виденьем, и происходящее, увлекающее, не насильно, но стихийно, сине-белыми скользящими линиями фотонов впереди и одновременно убегающее конусообразное сужение из тех же энергетических рукавов, рождённых невидимым источником где-то глубоко, там в ожидающем меня отсутствии, несущихся навстречу по кругу и от меня, позади. Длится это недолго, а может быть, всегда. Но этому «всегда» приходит конец. Мысли концентрируются в точке восприятия происходящего здесь и сейчас, все тревоги убегающего мира, переживания, заботы, полностью исчезают. Таким открытым, обнаженным, словно в первый день своего создания, я и вхожу в своё параллельное вчера.

Наверное, сейчас утро. Окутавшая деревья призрачная дымка тумана невесомым саваном отступившей ночи под лучами бледного, измученного бессонницей солнца льнёт к земле, впитываясь грибной влагой в бесплодный, остывающий грунт, выпадая хрустальными ягодками росы на стеблях поникшей травы и ставших под чарами осени прозрачными, потерявшими свой жизненный цвет, листьях.

Можно подумать, стою на опушке леса. За спиной расстилается мятым травяным покрывалом пожелтевшее поле. Впереди, притаившись в гармоничном хаосе, стоят полки смешанного лиственного леса. Но глухой, едва различимый техногенный гул, сопровождающий утреннее безмолвие природы, скорее говорит о том, что я в городском парке, а не в лесу. Значит мне всё равно в какую сторону двигаться, в любом случае я выйду к людям.

Вокруг меня вялая трава примята в радиусе двух метров. Она поменяла свою форму, расплылась, раздавленная невидимым грузом, вспотела салом. Белый густой налёт покрывает жирным блеском все склонившиеся перед взнузданной, подчинившейся человеку буйной силой, пришедшей извне, листочки и стебельки. На мне одета та же одежда, в которой я и отправился в путешествие. Жёлтые высокие ботинки на толстой ребристой подошве, словно излучающей изнутри мягкий свет. Чёрные плотные джинсы, фирменная водолазка, облегающая своей блестящей тканью мой торс, короткая кожаная куртка – толстая, тяжёлая, даже зимой дарящая уютное тепло. У себя дома я ничем особенным не выделялся из толпы, а вот здесь меня смело можно записать в самые настоящие стиляги. Если, конечно, мне посчастливилось оказаться там, где изначально задумывалось.

Иду по лесной тропинке, она, извиваясь, ведёт меня всё дальше, туда, где в верхушках деревьев видны дыры далёких просветов. Через двадцать минут плутания по лесу, выхожу на проезжую дорогу. Мимо меня двигается жиденький поток машин. Автомобили сплошь отечественные, преобладают «Жигули» и «Москвичи», реже встречаются «Волги», «Запорожцы». Через дорогу от меня стоит квадратная светло-жёлтая арка, приглашающая продолжить путь по облагороженным местам парка. Около неё застеклённый стенд, своеобразная доска почёта, с надписью крупными пластмассовыми буквами, идущей поверху, – «Лучшие Люди». В глубине коробки стенда на меня чёрно-белым взглядом глядят фотографии человеческих голов. Женские и мужские лица хранят печать одинакового выражения монументальной веры в завтрашний день. Они слеплены на один манер несгибаемых ни при каких обстоятельствах строителей светлого будущего.

Чуть дальше вижу остановку – серый жестяной навес, поддерживаемый чёрными железными стойками. Задник остановки закрыт толстенными мутными стеклянными кирпичами-ячейками. Перейдя дорогу, читаю расписание на жёлтой дощечке, прикреплённой на левой стойке остановки, на высоте двух метров. Здесь останавливаются всего два автобуса. Интервал их движения – пятнадцать минут. Но столько времени мне ждать не приходиться. Вдали показывается жёлто-кислый ЛИАЗ. Своими округлыми допотопными формами и кругами передних фар, похожими на розетки с вареньем, он будто молча кричит мне, показывая всем своим видом: я оказался именно там, где нужно.

Двери этого монстра не разъезжаются в стороны, а складываются в книжку, их створки стучат друг об друга с сухим дребезжанием. Внутри автобуса душно пахнет бензином. На излишне мягких сидениях сидят пять пассажиров. Мне кажется, они выглядят как колхозники. На головах двух женщин надеты прозрачные косынки – синего и зелёного мушиного цвета. Под пальто неопределённых, перетёртых в серо-коричневое оттенков одна носит шерстяную кофту, вторая -свитер. Мужчины в куцых коричнево-серо-болотных плащах все при шляпах. Из своих брюк они будто бы уже выросли, портки доходят им лишь до внешних косточек ног, видны носки. Обуты они в добротные, но до странного уродливые ботинки на плоских каблуках.

На меня обращают внимание, мой внешний вид притягивает внимание пассажиров своей показной праздничностью, карнавалом ярких цветов, дороговизной. Я ощущаю себя солнцем в этом царстве приглушённых серых красок. В конце салона стоит саркофаг оплаты проезда. Это такая железная коробка, верхняя половина которой защищена усечённой пластиковой пирамидой со скруглёнными углами. Туда сверху в щель опускаешь пять копеек и с помощью круглой ручки, приделанной на боку коробки, откручиваешь себе билет, при этом ты видишь, как монетки по рёбрам транспортёра ползут к краю и падают в невидимую глубь ящика. Полное самообслуживание. Никто не следит сколько конкретно ты туда бросил денег и сколько билетов себе отмотал. Пока людям доверяют.

Здешних денег у меня нет, и я беззастенчиво пользуюсь таким соблазнительным для мелких махинаций положением. Сымитировав оплату проезда, откручиваю себе билет – маленький прямоугольный кусочек газетной бумаги, с напечатанной на нём информацией о стоимости, порядковым номером и т. д. Встаю около заднего обзорного стекла. Меня распирает любопытство, и поэтому, когда мы въезжаем в городские кварталы, с небывалой жадностью начинаю рассматривать окружающий меня и навсегда сгинувший в вихре времени мир.

Все предметы вокруг носят на себе отпечаток стареющей идеологии великого государства: начиная от не горевшей световой подсветки (её включат позже, вечером) в форме звёзд, облюбовавшей разлапистыми паразитами столбы фонарей, до лозунгов и плакатов на административных зданиях, заменяющих современную рекламу. На одном из таких плакатов, на классическом красном фоне вижу знакомую с детства и уже подзабытую троицу профилей коммунистических гуру – Маркс, Энгельс, Ленин. Плакат ограничен такими же лампами, какие используются в праздничных звёздах, по виду обычными бытовыми, только окрашенными в разные цвета. Сейчас они спят, а с наступлением ночи начнут нести свою трудовую вахту, освещая указующие слова девизов, показывая всем, с чем в сердце надо жить и куда надо идти.

От всего этого примитивного городского пейзажа веет железобетонной стабильностью. Отсутствие внешних волнений парадоксально порождает в обществе глухое недовольство. Оно пробралось под кожу лиц большинства советских людей. На дворе только 1985 год, а они, ещё не осознав разумом, уже стремятся разрушить этот серый покой, этот санаторный рай, обменять его на цветные фантики распада империи. Люди готовы за яркую упаковку, химический вкус ароматизаторов жвачки, разрушить свой привычный быт, отправится в погоню за навязанными им извне дикими принципами первичного накопления капитала. Раз ты мыслящий индивидуум, значит должен делать бабки – и это единственно возможный путь, а если не можешь, не умеешь или, упаси бог, не хочешь, то ты лузер.

Проблема закрытого общества кроется в недостатке достоверной информации о происходящем вне зоны его подавляющего влияния. В таком состоянии любая красочная ложь, не похожая на официальную точку зрения, воспринимается обществом как непреложная истина, скрываемая государством в своих корыстных интересах. Сейчас советские люди пока ходят на работу, выступают на партийных собраниях, верят в социализм, а пройдёт всего три года и вместе с повальным дефицитом, ущербной гласностью, бессилием одряхлевшей партийной верхушки, начнут орать: «Долой! Доколе! Тюрьма народов!», – откроют свои сердца злу и, как по волшебству, за несколько дней перекрасятся в манящие яркие краски желанного мира денег, но будут обмануты, не получат ни шиша и, так ничего и не поняв, затаят обиду на свою Родину. Но всё это произойдёт позже, а сейчас мне кажется, хочется верить, что история помилует многострадальный народ, сделает остановку и пойдет, не сворачивая, по пути проложенным нашими героическими предками.

На остановке "Дом культуры" выхожу. На углу, рядом с остановкой стоит красно-белая будка телефона. Железная поверхность облеплена рыжими пятнами ржавчины, дверь погнута, не закрыта, верхнее стекло в ней выбито. В этом времени уличные телефоны востребованы. Серая коробка телефона с диском набора номера и висящая на рычаге тяжёлая пластмассовая трубка будят забытые воспоминания о торопливых словах двухкопеечных разговоров, пробивающихся сквозь неистребимые помехи. Да, подобный разговор стоит всего две, такие дорогие тогда (то есть сейчас), копейки. Телефон! Даже не модерновый таксофон, а телефон с диском набора номера!

Прежде чем приступить к выполнению миссии, хочется посмотреть ещё, насладиться этой жизнью, окунувшись в забытую обстановку детства. Прохожу мимо стройки. Что здесь строят непонятно, долгострой затянулся на несколько лет. За деревянным забором лежат плиты, кирпичи, вязанки арматуры, мешки со стекловатой, стоят вагончики для рабочих, а самих работ не ведётся. Вырытый котлован с лабиринтом бетонных свай фундамента облюбовали для своих опасных игр мальчишки. Они же потихоньку тащат всё, что плохо лежит – проволоку, куски кабеля, шурупы, дюбеля.

Дальше на углу улицы стоит деревянный домик. Насколько я помню, это палатка, в которой должны торговать мёдом, но я так ни разу никого там в детстве не видел. Про мёд узнал, когда мы с ребятами забрались туда внутрь и нашли внутри несколько коробок с наклейками для банок с коричневым рисунком сот и банальной надписью «МЁД». Потом мы их в своих играх использовали как деньги, уж очень они, по своему размеру и цвету, походили на советские рубли.

Ощущение такое, будто я, наконец-то, вернулся домой. Затянутое тучами небо пропускает сквозь себя мало света, город кажется каким-то не выспавшимся, и это усугубляет мои воспоминания об идеальном детстве обыкновенного советского ребёнка. Я раздваиваюсь, мне становиться грустно от того, что я не могу здесь остаться навсегда, поэтому мне поскорее хочется закончить свою миссию. Но до назначенного срока остаётся время, много времени.

Сворачиваю в проулок и оказываюсь рядом с магазином с вывеской, обозначающей его торговый профиль – "Молоко". Внутри очередь. Маленький зал, несколько прилавков: торгуют молочными продуктами, сыром, колбасой, майонезом. Здесь царит непередаваемый кислый запах. Отдельно стоит кассовый аппарат, прикрытый стеклянными экранами. За ними сидит дородная тётка и пробивает чеки на заранее завешанные продавцами продукты. Продавщицы хмурые, нервные женщины, отпускающие товар с видимым одолжением. В основном в магазине собрались представительницы прекрасного пола. Почти у каждой в руках хозяйственная матерчатая сумка, полиэтиленовых пакетов не видно. Самый шик, когда на сумке изображён коллаж из журнальных обложек или набросок портрета романтически настроенной девушки. Одежда на всех женщинах блёклая, с приглушенными, словно выкаченными цветами. Неожиданными контрастами мелькают вызывающе яркие пятна кошмарных оттенков малинового или оранжевого цвета. Модницы напяливают на себя агрессивную синтетику, чтобы хоть как-то выделяться из толпы. Заграничных вещей мало, джинсы пока ещё редкость, их стоимость может достигать двух зарплат среднестатистического гражданина страны советов.

На меня опять, как и в автобусе, обращают внимание. Чувствую себя негром. В основном взгляды благожелательные, но есть и откровенно завистливые: меня принимают за иностранца или фарцовщика. Еще одна отличительная черта – это лица женщин, особенно молодых. Они дышат здоровьем. Прекрасный цвет гладкой бархатистой кожи, не испорченной современной косметикой. А волосы? – густые, сверкающие золотом – и так почти у каждой! Они ещё не знают модных западных средств и моются советскими, как сегодня сказали бы, био-шампунями. Может, бутылочки таких шампуней и выглядят уродливо и наклейки кривые, аромат грубоват и не стоек, зато они действительно приносят пользу.

Эти женщины не испорчены, они способны любить искренне. Они доверчивы, их может обмануть любой ловкий негодяй, одетый в заграничные шмотки. Я к таким, увы, не отношусь. Их внимание приятно и только, сегодня моя цель другая.

Проталкиваюсь к витрине, хочу увидеть настоящие экологически чистые продукты, сделанные по ГОСТУ. Выбор не велик: два вида колбасы, два вида сыра, молоко в синих высоких пакетах, сметана в пластиковых ванночках с мягкими темно-синими крышками. А цены! Боже мой, докторская колбаса – два двадцать, любительская с крупными вкраплениями сладкого жира – рубль восемьдесят. Сыр «Советский» – два восемьдесят. Молоко только пастеризованное, трёхдневного срока хранения. О стерилизации здесь и слыхом не слыхивали. Всё всегда самое свежее. Есть кефир и ряженка в пузатых стеклянных бутылках с широкими горлышками, крышки из твердой фольги разных цветов. Да, выбор не велик, зато всё свежее и качественное. Как потом этого будет не хватает, кто бы сейчас знал!

Налюбовавшись на еду, выхожу на улицу. Чуть дальше, в пятиэтажке, около дороги, магазин "Вина Воды". Там на деревянных полках стоит алкоголь. Водка "Пшеничная" в прозрачных бутылках с вытянутым горлышком, Агдам, настойки с изображениями на этикетках – мельницы, скачущего кубанского казака, перца. Отдельно, в конце полки, приютилась батарея толстостенных бутылок Советского шампанского, правда, сухого, полусладкое закончилось. Рядом с игристым притаился ядрёный "Солнцедар" – вино плодово-ягодное. Этикетки на них бумажные, тоже кривовато наклеенные, преувеличенно отвлечённые, пробки на винных бутылках из белой плотной пластмассы, но вот содержание, можно не сомневаться, качественное, располагающее к запойному алкоголизму.

В винном отделе с утра пораньше толкаются преимущественно мужики в мятых пиджаках и рабочих робах, в кепках и без, опять же, в диких шляпах разных фасонов. Сухой закон ещё не ввели и цены ласкают взгляд своей народной демократичностью. Самым дорогим напитком, исключая коньяки, является Шампанское, его стоимость приближается к семи полновесным, до перестроечным рублям, но и спрос на него невелик. В основном берут водку и красненькое.

Последнее место, куда я захожу – это булочная. Здесь народу нет, только пару ребятишек покупают дешёвые рогалики. Магазин оборудован на манер мини-маркета. На выходе из зала касса, а в торговом зале – полки с хлебом и стеллажи с разными мучными продуктами – печеньем, хлебными палочками, воздушной кукурузой, московской картошкой. Хлеб заслуживает отдельного внимания. Один его запах может свести с ума. Маленький батон – шестнадцать копеек, нарезной – двадцать четыре, французский – двадцать восемь. Объеденье. А ещё есть рижский, бородинский, ржаной кирпичиком, булки, сочни. И всё свежайшее, вкуснейшее, выпеченное в старых печах на открытом огне.

Буря впечатлений закрутила меня: я всегда был падок на ароматы, а они преследовали меня, дарили непроходящее чувство дежавю. Хлебные запахи разбудили во мне те старые впечатления, протянули ко мне свои эмоциональные кабели и бесперебойно накачивали меня духом этого времени. Окончательно сразил меня, довёл до дрожания слёз умиления на ресницах, запах встретивший меня на улице. Неожиданно он вдарил по моим мозговым рецепторам, перевернул меня всего внутренне. Голова закружилась, пришлось, спускаясь по ступеням короткой лестницы на тротуар, взяться за перила. Аромат жжёного кофе, таким как я его представлял себе в детстве. Не совсем оно, но близко. С примесью подгорелой манной каши и ещё чего-то неуловимо приятного мне. Густой, яркий, неизвестно откуда идущий, плывущий в воздухе аромат. На меня накинулось всё, что происходило со мной тогда, то есть сейчас – огни, поступки, желания, грусть звёздного неба, будущие победы, влюблённость. Вот что представлял для меня запах жженого кофе. Хотя, скорее всего, этот аромат источал вовсе и не кофе, а исторгал из своих труб какой-нибудь промышленный объект. Но для меня аромат жжёного кофе от этого не становился хуже. Запах надежды лишь подтверждал мою правоту. Я здесь находился по праву, обладая опытом прожитых лет, мог подправить, показать, исправить. Я посмотрел на часы: около двенадцати, пора отправляться в школу.

Здание моей школы дизайна и времени сталинской эпохи, со статуями пионеров, с колоннами и лепнинами, пока не обветшало до той степени дряхлости, когда его через двенадцать лет отправят на слом. Четырёхэтажное, в скорлупе желтоватой штукатурки, оно походило на сумасшедший дом, коим оно, в сущности, и являлось. Период подросткового созревания сродни психическому заболеванию, а если учесть, что оно, это заболевание, не лечится никакими медикаментами, то его надо просто пережить, перетерпеть. Нахождение в одном месте более полутысячи неуравновешенных, агрессивных и порой сексуально озабоченных, находящихся в процессе активного строительства собственных «я» личностей грозило ежедневными инцидентами, неизменно связанными с насилием. В большей мере – со скрытым насилием, с которым взрослые ничего не могли поделать и о большинстве фактов которого даже не догадывались.

Помню, мне в школе относительно везло: все эти душные инциденты в сортирах, раздевалках, закутках коридоров и подворотнях, проходили мимо. На меня попадали лишь брызги от общей разнузданности наших любимых хулиганов. Я старался держаться посередине коллектива класса – и это мне неплохо удавалось. Не связывался с отморозками и обходил стороной опущенных. Моя компания была многочисленной и весёлой. В крайнем случае, мы вместе могли постоять за себя, но для большого «жизненного» успеха этого было маловато.

Сегодня, здесь, в своём прошлом, сидя на лавочке под старыми тополями, я встречал самого себя. Я вернулся в прошлое, чтобы направить, рассказать, что надо делать, от чего держаться подальше и как превратить свою жизнь в сплошной подъём наверх, к радости, самореализации, духовному равновесию, мечте.

Прозвенел звонок, на улицу стали выходить школьники. Мальчики в тёмно-синей школьной форме с серебряными пуговицами в форме канцелярских печатей уменьшенного размера. Почти все носили красные пионерские галстуки. Девочки в коричневой форме, юбках, гольфах и белых фартуках. Геометрически выверенная красота. Старшеклассники одевались в форму более светлых тонов, и на лацканах их пиджаков виднелись огненные капли комсомольских значков. Совсем маленькие дети из начальных классов гордились своими октябрятскими значками. Самый громкий шум, как водится, генерили те, кто годами был младше.

Завернув за угол школы, старшие курили и гоготали, играя в стеночку с толстым неуклюжим мальчиком. Его, как футбольный мяч, толкали в разные стороны и отвешивали пендели и подзатыльники. На спортивной площадке перед школой друг за другом носились ученики младших классов. Весь этот детский бедлам освещало с трудом выбравшееся из-за плотных занавесей туч белёсое светило. Я с нарастающей тревогой наблюдал за ребятами, боясь упустить момент своего появления. Прошло минут десять, половина школьников вернулась в школу, другая половина, окончив на сегодня занятия, радостно побежала домой. Я маленький на этой перемене так и не появился. Пришлось терпеть ещё сорок пять минут до следующего звонка.

Вообще, до настоящих путешествий во времени, во всяком случае в прошлое, наука моего будущего настоящего ещё не дошла. Зато учёные научились открывать двери в другие измерения. И, что примечательно, оказалось, что у нашего с вами мира существует бесконечное число двойников, с бесконечным, подчёркиваю, с бесконечным количеством отклонений на каждую элементарную частицу времени его бытия и с разной скоростью течения времени. Это означало то, например, что где-то ты стал ученым, изобретшим фотонный двигатель, а где-то ты безногий инвалид, просящий милостыню около чёрной церкви. Где-то ты сексуальный гигант, а где-то просто педик. Где-то тебе пять лет, а где-то ты уже умер. Также есть бесконечное число миров, где тебя просто нет. Звучит не очень правдоподобно, но так оно и есть.

Фантазия твоих воплощений безгранична, как, впрочем, и многоярусная вселенная. И все бесчисленные миры сходятся в одной точке, а из неё можно дотянуться куда угодно. К сожалению, менять в этой системе научились пока только достаточно похожие миры, с которыми у тебя изначального обнаруживалось ментальное родство. То есть ты не можешь появиться в мире, где ты уже король и продвигаться в направлении, кажущемся тебе более верным, чем исповедует твой двойник. Он с высоты своего трона просто не будет тебя слушать, а даже если и станет, инерция, до такой степени непохожих миров, велика и все изменения на этом весьма коротком промежутке времени стремятся к нулю.

В сколько-нибудь заметно отличном от родной твоей реальности мире жить просто нельзя: накапливающиеся противоречия делают твою жизнь похожей на ад. Теоретически, имеет смысл менять миры, сходные с твоим миром почти на сто процентов, тогда изменения будут чрезвычайно устойчиво развиваться. Не нравится тебе твоя нынешняя жизнь – милости просим в параллельный мир, где ты ещё маленький. Ты уже проанализировал все свои ошибки, сделанные в прошлом, и выверил необходимые шаги, чтобы сделать своё будущее успешным. Осталось посетить себя самого, повлиять нужным образом и отправиться уже в настоящее путешествие во времени в будущее, но только уже в этом параллельном мире. Да, есть одно правило: два одинаковых индивидуума не могут совместно существовать в мире больше двенадцати часов кряду. По их прошествии происходит обратный выброс. То есть, тебя выкидывает назад к себе домой. Что бы такого спонтанного возвращения не произошло, все свои дела с двойником ты должен успеть завершить до этого срока, затем переместиться в будущее и, выдавив оттуда своего изменённого по лучшим стандартам твоей же волей двойника, занять его место в грядущем сходного с твоим до мельчайших подробностей мира. А твой двойник отправляется вместо тебя на твоё прежнее исходное место, в твой родной мир и живёт той жизнью, которой и должен был бы жить, не помня ни о твоём приходе, ни о действиях, направленных на изменения его, а на самом деле, твоего будущего. На двойника программа установки параллельных временных перемещений накладывает матрицу знаний так же, как и на тебя (ты получаешь то, что двойник наработал по заложенной в него тобой программе) – и всё тип-топ. Для этого в арсенале учёных есть многочисленные приёмы технологических воздействий на перемещённую личность двойника. Все получают именно то, что заслуживают: ты – что хотел, а двойник остаётся при том, что ему изначально было уготовано судьбой. Такая рокировка почти незаконна, но власти смотрят на обмен сквозь пальцы. Нет нормативных актов, регулирующих действия отправившихся в параллельное прошлое. Они наверняка появятся позже, ну а пока почему бы не воспользоваться возможностью изменить своё будущее. Заплати и тебе помогут неофициально, конечно, совершить обмен.

Я живу тем, кем хочу и как хочу. Всё помню, всё знаю, наслаждаюсь жизнью. Обратной дороги нет. Всё изменилось, и без посторонней помощи я не могу отправляться в гости к себе в свой изначальный родной дом и видеть себя в версии неудачника. Нет, я сам себе дам такие советы и так подробно всё пошагово распишу, что в будущем стану счастливым миллионером с кучей бабла, тёлок, идеальным телом и здоровьем, как у бугая-производителя. Я всё рассчитал, записал, научился влиять на сознание людей и знал, каким наилучшим образом повлиять на своё детское сознание. Для того, чтобы мои слова оказали необходимое мне психологическое воздействие на двойника, я не только советовался с профессиональными психологами и психиатрами, но и прошёл специальные курсы. Потратил все деньги – и не жалею.

Находясь в приятном мандраже предвкушения и прокручивая у себя в голове, в который раз, свои слова и действия, я смотрел на деревянную дверь школы, обитую рейками, и к горлу подкатывал комок ностальгии. Из состояния задумчивости меня вывел прозвучавший звонок, дребезжа своим железным язычком, возвещающий об окончании очередного урока. Из школы повалили радостные дети. Через минуту детской миграции из школы на улицу, я с замиранием сердца увидел себя.

Идущему с дерматиновым рваным ранцем за плечами мальчику, то есть мне, недавно исполнилось двенадцать лет. Мокрые волосы зачёсаны на пробор. Треугольный край обсыпанной звездочками чёрной рубашки торчит из-под пиджака, пионерский криво повязанный галстук измят. Я маленький до неприличия. Неужели я когда-то был настолько мал? В голове не укладывается. Глаза горят, рот приоткрыт, я иду быстро и расхлябанно. Маленький я прохожу мимо выросшего, взрослого меня. Встаю с лавочки и иду за собой. Перейдя дорогу, мальчик останавливается напротив огороженного спуска в подвал, цепляет тупоносым обшарпанным ботинком камешек и настойчиво, раз за разом терпя неудачи, но не сдаваясь, пытается его перекинуть через искусственный барьер в яму спуска. Я подхожу к нему и отчётливо, спокойно, дружелюбно улыбаясь, говорю:

– Привет!

Мальчик поворачивается, смотрит на меня снизу-вверх и, прикрыв левый глаз, произносит:

– Здравствуйте.

– Смотрю, интересным делом занят.

Мальчик хихикнул.

– Да, брат, камешек обязательно надо туда загнать. Как думаешь?

– Ага.

– Я в детстве тоже любил, пока домой шёл, такими делами заниматься. – Внутри меня всего трясло, но виду я не подавал. Я помолчал, потом спросил: – Хочешь я угадаю, как тебя зовут?

– Как?

– Серёжа, а фамилия, – тут я взял паузу, театрально прикрыл глаза рукой, будто задумался и уверенно объявил, – Карпов!

Я маленький открыл рот и, обалдело улыбаясь, уставился на меня.

– Ты знаешь, я и не то ещё могу. Кино про звёздные войны смотрел?

– Не-а, – заинтересованно ответил мальчик.

– Не смотрел? Ну что же ты! Вот такой фильм! – сказал я, вытянув руку с поднятым вверх большим пальцем.

– А про что он?

Здесь я бил наверняка, знал, что в детстве и особенно в юношестве меня за уши нельзя было вытянуть из кинотеатра, а позднее – из видеосалона. Поэтому я маленький по любому заинтересовался бы рассказом о фильме.

– Слушай, начинается он с того, как на космический корабль принцессы Леи нападает имперский крейсер и…

Дальше я стал подробно рассказывать сюжет фильма, незаметно для ребёнка ведя его в сторону стадиона. Он шёл за мной, как на привязи, и, развесив уши, ловил каждое моё слово о далёкой-далёкой галактике. Таким манером мы пришли на трибуны, сели на одну из деревянных лавочек, служившие тогда общими сидениями для зрителей. Расположились мы на третьем ряду снизу. Мальчик затолкал свой портфель под лавочку и уселся на самом краешке лавки. Я не замолкал ни на минуту, менял тембр голоса и манеру повествования, иногда делая резкие неожиданные переходы – я расслаблял ребёнка, вводил его в некое подобие транса. Через сорок минут мой рассказ подошёл к концу.

– Звезду смерти взорвали, но империя осталась сильна. Люк Скайуокер встал на непростой путь джедая. Его новые друзья и принцесса Лея вместе с ним втянулись в работу по созданию баз сопротивления на разных планетах. В следующей серии их ждали новые приключения… Держи конфетку.

Я протянул ему конфету в яркой обёртке – соблазн, от которого он не мог отказаться. Это было не просто сладкое угощение. Конфетная начинка содержала в себе сильнейший новый психотропный препарат, отлично настраивающий любого человека на внушение, делающий из него на время сеанса послушного раба чужой воли. Подождав, пока маленький я не засунул конфету в рот, я начал разговор, собственно, из-за которого здесь и появился:

– А теперь, Серёжа, слушай меня внимательно, – изменив тон на более серьёзный и жёсткий, проговорил я. – Ты помнишь, что джедаи обладали разными сверхспособностями? Да, так и было! В том числе и способностями предсказывать будущее. Ты слышал сам, я говорю правду. Ты будешь верить всему, что я говорю Серёжа.

Глаза мальчика затянуло тончайшей плёнкой наведённого мной транса, он полностью оказался во власти силы моего внушения.

– Я – это ты в будущем. Я специально пришёл сюда, чтобы рассказать, как тебе себя вести дальше. Тогда ты станешь тем, кем захочешь. Ты станешь счастливым. Тобой будут гордиться. Кивни головой в знак согласия.

Мальчик кивнул, лицо его стало серьёзным и сосредоточенным, а потом расслабилось.

– Во-первых, ты должен хорошо учиться, очень хорошо учиться. Сейчас ты отстаёшь по геометрии, черчению, английскому и русскому языку. Прояви настойчивость, запишись по этим предметам на дополнительные занятия. Занимайся дома. Делай все домашние задания. Все без исключения. Все. Повторяй уроки по нескольку раз, пока не усвоишь их на пять. Подружись с отличниками, учись у них. Ходи на факультативы. Это основа твоего успеха. Основа. Запомни это хорошенько, это сделает тебя счастливым. Во-вторых, запишись в секцию бокса, здесь на стадионе в этом году идёт запись в секцию бокса общества "Трудовые резервы". Ходи на все тренировки, как бы тебе этого ни не хотелось. На все. Запомни: на все. Терпи боль, работай над собой, слушай тренера. Учувствуй во всех спаррингах. Так ты станешь сильным. Через два года начни ходить в качалку. Развивай своё тело и дух. Каждый день ставь перед собой новые задачи. Каждый день. В-третьих, как бы тебе не хотелось, не уходи из школы, закончи её. Получи высшее образование. Твоё высшее образовательное учреждение – это МГУ, факультет экономики, поступай только туда. МГУ. Найми репетиторов, и ты поступишь. МГУ. В шестнадцать лет запишись на курсы по автовождению и скорочтению.

А теперь о ближайших планах: слушай и запоминай и получишь самый быстрый эффект от моих советов. Через полгода, в феврале следующего года ты уже будешь иметь достаточные навыки в боксе. Ты должен спровоцировать драку с Витей Григорьевым из параллельного класса. Сейчас он в авторитете, но на самом деле слабак. Сокрушив его, ты поднимешься в иерархии своих одногодок. Станешь королём.

В девятом классе ты встретишь девушку, её будут звать Катя Викторова, на год младше тебя, она будет учиться в ПТУ. Твои гормоны заставят тебя страдать; став твоей первой женщиной, Катя тебя вскоре бросит. Ничего, кроме депрессии и унижений, эта связь тебе хорошего не принесёт. Из-за неё ты можешь бросить школу. Три ночи с этой Катей этого не стоят. Не стоят. Не гуляй с ней, не спи с ней, даже если она первая захочет этого. Будь груб, отшей её. Через год у тебя будет из кого выбрать. И ты выберешь. Не спеши, тебе понравится.

На своём выпускном вечере не езди вместе со всеми на речном трамвае. Произойдёт авария и несколько человек погибнет. Отговори своих друзей. Не дружи с Мишей Гаврилиным и Сашей Захаровым: они придадут тебя и подставят, из-за них у тебя возникнут проблемы с милицией. Не доверяй своим одноклассникам, ничего им не рассказывай, иначе за тобой закрепиться похабное прозвище. На своих одноклассниц внимания не обращай: с девушками из твоего класса тебе ничего не светит, только опозоришься. Никогда не пей алкоголь, тогда твои кости останутся целы, избежишь восьми переломов и пяти избиений. На новый год 2003 года не ешь консервированные мидии, иначе отравишься и месяц проваляешься дома. Не давай взаймы Владимирову Вове: денег не вернёт. Восстанови связь с Сашей Шабановым: он может стать твоим самым верным другом.

В шестнадцать лет устройся на работу. Сначала курьером, потом продавцом, мерчандайзером. Заведи себе трудовую книжку. На собеседовании говори, что ты не учишься, а хочешь зарабатывать. Все свои деньги переводи в доллары. Скупай золото. В 97 году грянет кризис, рубль рухнет. До этого времени тебе надо приобрести в собственность комнату, а лучше квартиру. Валюта и дальше станет дорожать. В конце девяностых начни вкладывать свои сбережения в акции Газпрома и государственных нефтяных компаний, норильского никеля. До 2008 года покупай акции МТС и компании Билайн. Покупай акции. Я дам тебе список компаний, в которые стоит вложить деньги, когда их стоит вложить и когда их надо оттуда забрать. Береги его, храни его, – с последними словами я даю себе список компаний в виде таблицы, закатанный в пластик.

Сбережения храни в сбербанке и в банках, указанных на обороте списка компаний. Когда тебе поступит предложение занять руководящую должность в 2000 году, сразу соглашайся. Никогда не спорь со своим начальством. Не спорь. Отстаивай свою точку зрения, рекомендуй, советуй, а не спорь.

В 2001 году вложи восемьдесят процентов своих сбережений в фирму по продаже телефонов "Оникс", стань партнёром Кудинова Филиппа. Этот успешный бизнес станет началом твоего процветания. Не женись на Марии Ковалёвой, иначе окажешься в бытовом аду. Женись на дочке маминой подруги тёти Вали – Свете, когда ей исполниться восемнадцать лет. Не опоздай. Бери её в жёны. Она будет тебе хорошей, верной и покладистой женой. Сейчас ей восемь лет, общайся с ней, не теряй контакт, даже если её родители будут против. Она уже сейчас испытывает к тебе симпатию, преврати её в любовь.

Отдыхай только в Европе. Ешь только варёную еду. Не беспокойся ни о чём у тебя всё получится. Не нервничай, ты можешь всё контролировать. Ты будешь всегда умнее всех своих начальников и партнёров. Твой бизнес всегда будет успешен…

Я говорил ещё часа полтора, вкладывая в голову разные нюансы, стили поведения с людьми, тайны будущих событий, имена нужных людей, кто мог бы помочь мне подняться и продвинуться. Многое приходилось объяснять с нуля – некоторые понятия были чужды миру, в котором жил мой двойник, приходилось создавать своеобразные консервы в его памяти, чтобы в нужный момент они сработали, и подтолкнули его к правильным действиям. Советовал – какие и когда можно было сделать ставки на спортивном тотализаторе. Какие товары станут вскоре дефицитом и как на них можно неплохо заработать в условиях развала Советского Союза. И много ещё чего интересного я внушал себе маленькому. Программировал его, на клеточном уровне менял начальные установки. За те два часа, что я провёл с мальчиком, он повзрослел, наверное, года на два и поумнел. Теперь он никогда не будет больше таким доверчивым романтиком, каким был до сегодняшней встречи со мной, то есть с собой. Прощай детство, здравствуй взрослый успех и достаток. Всё, чему его учили родители, в течение ближайших нескольких лет девальвируется, полностью потеряет свою цену. Чтобы стать большим, надо быть быстрым и злым. Делать деньги, забыть слюни рефлексий, стать предпринимателем, хозяином своей судьбы.

– И последнее: ты запомнишь этот день и этот разговор в мельчайших подробностях, они станут для тебя путеводной звездой, ведущей тебя через смутные времена безвременья, и ты и на миллиметр не отклонишься от намеченного пути. Забудешь мои слова ты через двадцать пять лет – 6 июня 2010 года, в полдень.

С этой минуты ты становишься другим человеком, не мальчиком, а мужем! Можешь встать, иди, теперь ты стал больше, чем я. В тебе, как в колыбели, спит младенец будущих успехов. Будешь расти ты и твой успех будет расти вместе с тобой, будут множиться твои победы и успехи. Иди, Серёжа, и не оглядывайся. Помни меня, люби себя, учись у умных, уважай сильных. Иди!!!

И я с силой нажал на его тонкую почти прозрачную шею, толкнув его не только в направлении дома, но и дав ему начальный импульс на дороге по изменению моего будущего мира.

После ухода мальчика я ещё немного подышал воздухом, напоённым ароматом жжёного кофе и направился в сторону летнего кинотеатра. Он находился на территории стадиона, и работать начинал только с мая, а заканчивал демонстрировать фильмы в августе. Сейчас шёл октябрь – и значит внутри огороженной площадки, с его лавками для зрителей, будками киномехаников, подсобными помещениями, кинотеатр был пуст.

Я перелез через ограду забора кинотеатра и, выбив дверь в одной из будок, проник внутрь. Меня встретила затхлая темнота, отдающая старой мочой и прелой сыростью. Идеальное место для перемещения. Закрыв за собой дверь, стоя в полный рост, я видел вертикальную полоску света, прислонившуюся к стене напротив меня. Всё своё внимание сосредоточил на полоске. Медленно досчитал до ста, стал дышать быстро и глубоко, помогая себе диафрагмой, толкая воздух, словно комок холодного студня, заставляя себя заполнить кислородом все свои капилляры, вены и артерии. Гипоксия наоборот.

Полоска света ширилась, росла, изгибалась окутывая меня, засасывая силой, пришедшей издалека, настроенной на мой биоритм, пока меня не вбросило промеж вибраций молекул окружающей действительности, переводя меня в волны, бегущие с другой амплитудой и частотой, отличной от вибрации предметов параллельной вселенной. Не материя, а состояние. Время убыстряло свой бег, открывая моему сознанию огни разграничительных полос шоссе, ведущего в никуда. Я перемещался…

Очнулся я от чувства знобливого холода. Открыв глаза, я увидел нависающий надо мной белый потолок. Хотелось встать, но сделать и небольшое движение конечностями, туловищем я не смог, как ни напрягался. Мне оставалось лишь крутить головой – хотя бы она меня слушалась. Стены комнаты, в которой я лежал, были почему-то закрыты матрасами. Что за йухня? Где я? Может, произошёл сбой?

Подъём головы больше чем на пять сантиметров от подушки вызывал острую боль в районе лобных костей. А ещё нестерпимо болела поясница. Каждое движение глаз сопровождалось ощущением их трения по живому, от насыпанного под мои веки, раскалённого песка. Меня, обёрнутого в мокрые полотнища, привязали ремнями к койке!

Вскоре в палату (а я лежал в палате: ну а где же ещё как ни в ней?) зашла тётка в роговых очках с толстенными линзами, в белом коротком халате, не закрывающем её толстые ноги. Выглядела она злобно: насупленные брови, тонкие искривлённые губы, грубо намазанные помадой дикого розового цвета. Она посмотрела в мои глаза, повернулась к оставленной открытой двери и сказала:

– Переверните пациента.

Вошли два здоровенных увальня в ограничивающих их массивные тела, застиранных до депрессивной серости узких халатах. Санитары. Они подошли ко мне, отвязали ремни и, не распаковывая меня из мокрых простыней, перевернули на живот.

– Эй! Поосторожнее, я ещё живой. Что происходит? Развяжите меня. Давайте, хотя бы просто поговорим. Сестра?

Ответом мне послужило ощущение укола, произведённого прямо через ткань влажного полотна в мою ягодицу.

– Что вы мне вкололи? Скажите, пожалуйста, я прошу вас, скажите!

– Успокойся, не дёргайся, всё как всегда: неделю уже тебе этот препарат колем. Ты же знаешь, – сжалилась и ответила мне сестра тумба.

– Какой препарат? Что за лекарство?

– Сульфазин. Он тебе помогает. Ты уже говорить хотя бы можешь, а неделю назад только рычал.

Меня перевернули обратно на спину и привязали ремнями. Сулфазин? Где я? Неужели в психушке!? На меня накатывала ломка, температура тела, потревоженная введённым раствором серы в масле, стремительно начала расти и, казалось, успела за минуту перевалить за отметку сорок градусов. Заныли мышцы. Тошнота смешалась с головной болью и плескалась где-то в районе груди прогорклым маслом. Я не мог спокойно лежать, малейшее движения моих пальцев вызывало чувство ужасного дискомфорта. Захотелось удавиться, слизистая рта и глотки высохла, закрывать глаза стало невозможным – начиналось головокружение, открытыми держать их оказалось ненамного лучше – свет дневных ламп резал их острыми бритвами, ранил, делал дар зрения нестерпимой мукой.

Мой двойник оказался умнее, чем я предполагал. За то, что я посмел манипулировать его будущим, он подстроил мне ловушку. Осознав тот простой факт, что обмен будет не равноценен, он, действуя по моей программе, как робот, не отклоняясь от неё, а наоборот, строго следуя ей, как истинный христианин следует закону божьему, внешне оставаясь тем, кем я его хотел видеть, внутренне готовил побег. Одному сатане известно, какие меры он принял, но в результате я оказался в психушке, а он, владея приобретёнными с помощью моих установок способностями, оказался в моём мире вольным выбирать себе дороги успеха и процветания. Ему – свобода, мне – вечные муки. Всё честно, всё по-взрослому. Сука!

Я совершил сразу две ошибки. Первая – недооценил самого себя. Ведь мой характер довольно ревнив ко всяким воздействиям извне, пускай, на первый взгляд, и кажущимся полезными, направленными мне на благо. Я не терплю, чтобы мне указывали, а я сам сделал так, чтобы мой двойник запомнил всё то, что случилось в тот день. И вторая моя ошибка – не смог рассчитать все последствия поступков моего обновлённого «я», обладающего новыми желаниями и стремлениями, ведущими кривой дорожкой в психиатрическую лечебницу.

В мой мозг, угнетённый примитивным пирогенным химическим дурманом, проникали, просачивались через мембраны нашего сродства, воспоминания прожитой жизни моего двойника. Она оказалась насыщена сценами домашнего насилия, драками, алчными подставами своих партнёров, осуществлённых этим мною по моей же указке. Я прямо ему ничего такого не указывал, но его поступки стали прямым следствием и логическим развитием моих установок. Распирающее чувство силы, заставляющее того меня вести себя, не считаясь с чужими интересами, обманывая людей и не соблюдая никакие правила, идти по головам, набивая свой кошелёк хрустящими купюрами всевозможных благ. Сделать материю своим богом, забыть о душе – и из-за этого войти в противоречие со своей генетически определённой судьбой и забытой тем осенним днём в самом далёком уголке своей души совестью.

А ещё наркотики, много наркотиков, буйство, а как следствие – душевная болезнь или её отличная имитация, подготовленная под моё появление здесь. О-о, он, мой двойник, имел время всё рассчитать точно, всё понять, настроиться на мои колебания и совершить подмену наоборот. Подозреваю, не последнюю роль в этой афере играли галлюциногены, случайно послужившие ключом тонкой настройки его сознания. Он, моё изменённое «я», совершил прорыв открытия и, заняв моё место, воспользовался всей мощью энергии переноса, направляемой на меня, а доставшейся ему. Он убежал из одной вселенной в другую. Мою вселенную!

Как последние слова послесловия на посмертном монументе, мой затуманенный термическим бредом мозг пронзила игла испуга: а что, если всё это лишь мой шизофренический криз? И я отсюда никуда вообще не выходил, а проклятые врачи навели на мой разум чёрные картины бреда. От этой мысли мне стало так плохо, что и агония плоти отошла на второй план. Мой разум опять понесло как на санках. Как на санках! Кричать не было сил, поэтому я вопил в себя, заключённый в своём теле как в самой прочной, неприступной темнице, из которой уже никогда никуда не сбежать…

А в это время в другой вселенной, находящейся ближе к нам, чем любой предмет в нашей комнате, но фатально недостижимой, живущей рядом, но на ином уровне колебаний, в городской трёхкомнатной квартире веселился беззаботный человек, двойник угрюмого сумасшедшего, терзаемого сомнениями и упущенными возможностями, клон, с удовольствием и облегчением сбросивший оковы пилотной программы. Ранее – бездушный автомат накопления благ и возможностей дальнейшего обогащения, сейчас же – свободный человек. Вокруг него прыгали пьяненькие пышногрудые девицы, орала весёлая музыка и самые близкие друзья поднимали в чаде угара до краёв наполненные рюмки, стаканы, бокалы. А из кухни, по-прежнему, по-старому, даря необременённое алчными заботами счастье перманентного неочевидного выбора, тянуло вольным запахом жженого кофе.

Делирий

Мне всегда интересовало проверять себя на прочность, как старую золотую монету, пробовать реальность на зуб. Но осознал я, Роман Дударев, эту не дающую мне покоя потребность в полной мере довольно поздно. Отучившись в московском ВУЗЕ, я вытащил "счастливый" лотерейный билет ограниченного призыва в армию. В нашем институте функционировала военная кафедра, поэтому в войска я пошёл в погонах младшего лейтенанта сухопутных войск, призыва 1993 года.

В возрасте двадцать один год я был вполне сформировавшейся независимой самостоятельной личностью, чему в немалой степени способствовали мои занятия спортивными единоборствами. Спортом я начал заниматься с раннего детства, уже тогда, ещё неосознанно, подводя себя к краю своих возможностей. Сначала я увлёкся классической борьбой, затем боксом и, наконец, штангой. Но прозрение пришло позднее, тогда, когда я попал на настоящую войну.

В 93-м страна разваливалась на куски, и её духовно кастрированное правительство, судорожно цепляясь за власть, пыталось остановить агонию государствообразующего ядра бывшей империи. Началась первая чеченская кампания. В конце 94 года мою часть перебросили под Грозный. Злонамеренно случился неподготовленный безумный новогодний штурм мятежного города. Постоянно испытываемый страх близкой смерти, реки крови, изуродованные до неузнаваемости труппы наших солдат, грязными руками насилия содрали с меня шкуру гуманистических принципов сосуществования мирного времени. У меня открылся третий глаз. Я осознал себя исследователем, великим экспериментатором. Моя миссия заключалась в изучении вселенной мозга, как отражения изнанки бесконечного космоса.

Уже после третьего боя, окончившегося скоротечной рукопашной схваткой, я совсем по-другому стал воспринимать события. Мне понравилась война, я искренне полюбил это дело. Убийства, охота на людей, парой очень опасных людей, можно сказать, бешенных, лепили меня заново на свой чудный манер. Мой вечный страх никуда не пропал, но теперь я его воспринимал как дар сумасшедших богов. Чувства обострились до предела, никогда ещё раньше я не испытывал такой крайней степени удовлетворения, и чем реальнее оказывалась опасность, тем более живым я себя чувствовал. Парадокс: когда другие зеленели от испуга и плотнее вжимались в землю, я поднимал матерной руганью, пинками своих солдат и шёл в атаку.

Мне, до поры до времени, везло. Первое моё убийство человека мне запомнилось навсегда. Ночью подобравшись к зданию, занятому боевиками, забросали его окна гранатами и, стреляя длинными очередями, не щадя патронов, ворвались внутрь. Основные силы дудаевцев на эту ночь покинули свои позиции, оставив всего несколько бойцов для прикрытия. Упорного сопротивления дозорные нам не оказали. Внутри дома нас встретили три разорванных взрывами гранат трупа и оглушённый, весь посечённый осколками, матёрый бородатый боевик. Он лежал в сером сумраке около окна, истекая кровью. Помещение освещалось далёкими зарницами взрывов, окрашивающими непрекращающимися вспышками в багровый цвет серое покрывало низко плывущих над городом облаков. Обе ноги боевика оказались раздроблены, левая кисть держалась на нитках сухожилий и обрывках кожи, но правая его рука продолжала тянуться к автомату. Прямо сцена из фильма ужасов. Ожившая мертвечина.

Мои молоденькие солдатики заворожённо наблюдали за ним, словно загипнотизированные. Закончиться всё для них могло более чем хреново. Я сделал два шага вперёд, вскинул автомат и нажал на курок. Грохот выстрелов, слава богу, вывел солдат из ступора. Пули, втыкаясь в человека, подбрасывали его вверх, рвали грудь. Две или три пули попали ему в лицо, оно сразу перестало скалиться, превратившись в деформированную маску бывшей жизни.

Говорят, что после первого убитого человека болеешь душевной чумой, маешься. Он, первый твой покойник, неотступно преследует тебя, выматывает колючей проволокой воспалённые чужой кровью нервы. У меня всё было наоборот. Я почувствовал облегчение, необычайный прилив энергии с одновременным неудержимым желанием повторить это ещё раз. Надо отметить, что и раньше в боях я стрелял в людей, видел, как они падали, но со мной рядом в передвигающиеся на поле боя фигурки палили и остальные. Я не чувствовал своего личного участия и ответственности в их смертях. Теперь всё было по-другому, можно сказать, встало на свои места. Да, ту атаку замутил лично я, без приказа высшего начальства. А своим подчинённым наврал о задаче, поставленной перед нами штабом полка. Такие операции проводили обычно спецподразделения, а не обычная пехота. Мое преступное своеволие объяснялось просто: моему эгоистичному «я» требовались всё новые дозы экстремальных ощущений. Ставя эксперименты над собой, я перестал считаться с чужими жизнями. К тому же, победителей не судят, и за свою вопиющую недисциплинированность я получил в награду медаль. Ха ха, хе хе!

Дальше больше: только второе по счёту ранение смогло меня остановить. После первого ранения в ляжку я довольно быстро вернулся в строй, второе же насильно выпихнуло в мирную жизнь. Мы атаковали позиции боевиков под Бамутом, прямо в лоб шли на их никак не замолкающие, захлебывающиеся свирепым лаем пулемёты. Первая пуля обожгла плечо, вторая пробила лёгкое, и последняя, просверлив каску наждачным арматурным прутом, вскользь ковырнула череп, лишив меня сознания.

Очнулся в госпитале. Восстановился я, на удивление врачей, быстро – всего за месяц. Раны затянулись и в дальнейшем не доставляли мне хоть сколько-нибудь значимых неудобств. По ночам шрамы не ныли и при смене погоды не болели. Тем не менее, они послужили основанием комиссовать меня, и по излечении я отправился домой. Провоевал я ровно тринадцать месяцев. Счастливое моё число.

Оказавшись на воле, мой организм требовал продолжения банкета экстремальных открытий и оргий. Так я погрузился в чудесный для меня мир экспериментов над самим собой: теперь всё свободное время посвящал изучению пределов прочности тела и духа. В моей жизни появились наркотики. Зная, насколько они могут оказаться опасными, и вовсе не желая к тридцати годам превратиться в слабоумную, на сто процентов от них зависящую развалину, строго придерживался выдуманных, мной же самим, правил их употребления. Самое главное правило гласило: насколько бы тебе не было хорошо при приёме наркотика, нельзя употреблять его больше пяти раз подряд. Второе правило заключалось в соблюдении перерывов между сеансами наркотерапии. Промежуток должен был составлять не меньше двух месяцев.

По чести сказать, многие вещества мне и второй раз-то принимать не хотелось, а к другим, наоборот, тянуло с неудержимой силой. Постоянно воспитываемая мной сила воли помогала уберечь меня от многих проблем наркотической зависимости. Исключение составляли некоторые отечественные медикаменты, галлюциногены и производные каннабиса: последние мне не очень-то и нравились, так, если расслабиться, между делом, они иногда помогали. Я всегда помнил, что меня, в первую очередь, интересовал не кайф, а познание сути вселенной, игра на её струнах и открытие новых миров, спрятанных в глубине моей души. И для того, чтобы проникнуть вглубь, как и написано в одной умной книге – библии, – мне требовалось совершить акт коитуса с окружающим пространством и временем. Проще говоря, трахнуть мироздание по полной, причём, желательно в извращённой форме.

Начал я с аптечных препаратов. Для того, чтобы не возникало проблем с их приобретением, познакомился с несколькими врачами – в основном, женского пола, – но среди них, прекрасных роз, затесался и один навоз – мужчина хирург, редкий весельчак и затейник в своём роде, о нём более подробно расскажу дальше. Врачихи, надо сказать, – моя слабость. В военном госпитале за месяц я прожил несколько жизней чудесных эротических романов. Белые короткие халатики, запах свежести и винилинового бальзама, страшно меня возбуждали. Женщины медики прекрасно чувствовали к ним моё внимание и с охотой шли на встречу моим желаниям. Проблем познакомиться с работницами больниц у меня не возникало.

Сиднокарб, кодеин, перветин, морфий, промедол, прокопан, кетамин, оксиконтин, были первыми моими химическими любовницами. Как видите препараты разной силы и разной направленности – от психостимуляторов до опиоидных медикаментов. Среди них, первых моих открытий, больше всего мне понравились морфина гидрохлорид и кустарно полученный из препаратов, содержащих кодеин, перветин. Морфий дарил сахарное счастье, а первитин бросал в объятья ярости, делал из тебя незнающий усталости механизм разрушения либо созидания – кому что по вкусу. К тому же, первитин я не колол, а покупал его в виде порошка и употребляя его исключительно орально. Приход от него меня не интересовал, а притягивали исключительно свойства стимулирующего характера.

И всё-таки, нравились они мне постольку-поскольку, особой любви к ним я не испытывал. Изучив их эффекты в достаточной мере, я продолжил дальше свои изыскательные эксперименты. Потом я пробовал барбитураты – они меня откровенно разочаровали, уж лучше обычная водка. Бутират натрия тоже не впечатлил, алкоголь меня вставлял надёжнее и, главное, сильнее, и сакральные истины сияли под его воздействием намного ярче. Бутират повышал настроение настолько, что потом было стыдно за свои дурацкие выходки.

От аптечных наркотиков я переключился на полностью нелегальные – такие, как амфетамин, кокаин, крэк, экстези. Кокаин дарил надежду на лучшее завтра, стимулировал твои интеллектуальные способности, придавал патологическую уверенность в себе, приближал к образу несуществующего бога. Амфетамин для меня стал гончим псом, с ним можно смело отбоксировать сто один раунд на ринге, потом сплясать джигу и протрахаться с тремя красотками до самого утра.

Крэк – бедный приятель кокаина, чистильщик мозга, по воздействию более сильный, но и держащий под плитой кайфа в три раза меньше по времени.

Экстези – наркотик для допроса пленных солдат, под ним ты мог испытать доверие и к Джеку Потрошителю и рассказывать все свои тайны, интимные подробности личной жизни, совершенно посторонним людям. Под ним ты становился этаким безалаберно общительным живчиком.

Отдельным списком шли галлюциногены – фенциклидин, псилоцибин, лсд и тот же отечественный кетамин, отчасти прокопан. Их я искренне любил и уважал за безграничное расширение сознания, положительное изменение личности. Причём некоторые из них, после однократного употребления, могли действовать на меня неделю, а то и больше. Такие длительные сроки воздействия хотя и не являлись нормой, но встречались относительно часто среди любителей пообщаться с богом напрямую, без посредников. Они открывали двери, которые оставались распахнутыми и после окончания действия наркотика.

Наркотики я глотал, курил, вдыхал, колол, вмазывал. Пробовал все уровни их воздействия, искал откровений и находил.

Являясь законченным фанатом физической силы, постоянно совершенствовал и её. Мой вес при росте метр девяносто приближался к ста десяти килограммам хорошо натренированного прокаченного агрессией филе. Мои кулаки требовали непрерывных действий. Постоянным местом моих вылазок в мир современных гладиаторов стал бойцовский клуб, организующий каждую неделю подпольные бои без правил. Участвуя в схватках, для меня главной целью были даже не победы, от которых я, естественно, испытывал сильные ощущения подъёма и величия, в большей мере меня интересовал сам процесс и, если я видел, что победить мне сегодня не суждено, вёл бой так, чтобы нанести моему противнику как можно больше болезненных повреждений. За это меня в клубе не любили и боялись.

Последний свой бой я проиграл, о чём ни капли не сожалею. Против меня вышел настоящий монстр. Бои проходили всегда в разных местах – в глухих закоулках парков, в недостроенных домах или на заброшенных стройках. В этот раз таким местом оказался подвал. Плохо освещённое помещение без окон, душное и пыльное. Члены клуба образовали живое ограждение, рассредоточившись в цепочку линий по стенам подвала.

В закутке перед основным залом я переоделся в свою любимую спортивную форму – обычные тренировочные штаны, кроссовки марки "Пума" и чёрную футболку с аппликацией в виде красного черепа с перекрещенными костями и кривой надписью снизу – "Палачи". Выйдя из серой темноты в казавшийся заполненным туманной дымкой мерзкого жёлтого оттенка зал, сразу увидел своего противника. Он меня уже какое-то время ждал и, судя по его раскрасневшейся физиономии, ожидание у него вызывало отнюдь не радужные чувства. Даже меня, привыкшего к разнообразным, как психическим, так физическим отклонениям, его вид впечатлял: огромный мужичина на десять сантиметров выше меня. Не то чтобы жирный, – хотя его живот торчал из-под майки алкоголички белым ноздреватым шаром, и складок лишнего жира хватало и на ляжках, и на плечах, – а по-настоящему здоровый кабан. Широкие плечи, длинные мосластые руки с надутыми чёрной кровью кулаками размером с пол моей головы. Ноги словно столетние дубы выпирали мясом, создавая впечатление несокрушимой неподвижности. Морда этого новичка, а он точно был новичок, раньше я его в клубе не видел, заслуживает отдельного описания. Совсем не обрюзгшая, как обычно бывает у толстяков, а вся из себя широкая, скуластая, нос прямой, очень короткий, словно обрубленный, глаза опутаны сеткой кровеносных сосудов, навыкате, того и гляди выпрыгнут из своих гнёзд и, напитанные тестостероновой яростью, полетят тяжёлыми мушкетными пулями во врага, то есть – в меня. Кожа на щеках по виду дублённая, облитая румянцем лихорадки. Губы изящные, словно женские, только крупнее, синевато лиловые, искривлённые гневом, открывающие белые хищные зубы акулы. Вес мужика точно зашкаливал за сто пятьдесят килограммов, а скорее всего, приближался ко всем двумстам. И вся эта махина мяса после отмашки начала схватки дёрнулась на меня.

С той впечатляющей скоростью, с какой мой противник нёс своё тело, мне стало ясно – он находится не иначе как под стимуляторами. Ко всем вышеперечисленным прелестям добавлялся чудесный фактор фармакологической поддержки. Супер! Меня возбуждал тот факт, что соперник, бывший чуть ли не в два раза больше меня, изначально получал ощутимое преимущество.

Подлетев ко мне, свинозавр поступил умно – не стал лезть в ближний бой, а принялся расстреливать меня ударами рук с расстояния. Я уклонялся, как мог, ставил блоки, но удары его кулаков, задевающие меня пока вскользь, ощущались мной словно столкновениями головы с боевым молотом. Пару раз я попытался его достать – мои руки пролетали в нескольких сантиметрах от его широкого лица, коротковаты они оказались для такого фактурного, высокого противника.

Свинозавр оттеснил меня в угол, количество наносимых им ударов выросло раза в два. Долго мне так не продержаться. Я решил пойти на хитрость. Обозначил две боковые закладушки, одна из которых попала в цель, и попытался пройти ему в ноги. Когда я ударился в его гранитные колени, понял, что, и напрягшись изо всех сил, не смогу завалить эту тушу. Всё на что меня хватило – это отодвинуть кабана от себя и, освободившись, выйти из угла. Он мгновенно развернулся за мной, а я на автомате отвесил ему лоу-кик. Смачный хлопок и место соприкосновения моей голени с его ляжкой густо покраснело. Ага! Вот то необходимое мне оружие в битве с этим монстром. Как только он подходил ко мне на достаточно близкое расстояние, я проводил обманную комбинацию, ставил блок и – бах! – бил лоу в колено или бедро, благо защищаться от них пузан не умел вообще.

Постепенно мощная левая нижняя конечность гиганта стала отсыхать, отказывать, он её слегка приволакивал – и не успевал за моими передвижениями. Мне по-прежнему доставалось: каждый его удар потрясал меня до печёнок, кости гудели, как трубы отопления, но у меня появился шанс, а ради такой победы можно и потерпеть. Гигант злился и, оказывается, тоже искал выход.

Ему удалось меня подловить, когда я от души заложил круговой лоу. Он вычислил момент и, не дожидаясь пока моя нога встретиться с его, сделал шаг навстречу, наклонился и своими длинными руками обхватил меня за талию. Я почувствовал себя детской игрушкой в руках злого великана: меня оторвало от пола и втемяшило макушкой в низкий бетонный потолок подвала, а затем бросило вниз. Я, выкинув в сторону руку, подстраховался, но всё равно сознание на секунду покинуло меня.

Очухавшись, я обнаружил, что мою грудь придавливает тяжесть бульдозера. На мне верхом сидел мой противник и наносил разнообразные удары по моей голове – разящие прямые кинжалы, размашистые боковые бомбы. Мой кровоточащий нос, и без того измучанный ударами, шибануло запахом терпкой кислятины пота. Через тонкую ткань своей футболки я своими грудными мышцами чувствовал смятые половые органы пузана. Ощущения не из приятных, скажу я вам. Защитный блок моих предплечий не помогал, его прошивало насквозь, моё лицо превращалось в манную кашу с малиновым вареньем. Скоро манка исчезла, осталось лишь варенье. Лицо онемело, один глаз закрылся полностью, второй залило кровью. Последним, что мне удалось расслышать, стали звуки отбойного молотка – бам бам бам бам…

Пришёл в себя я окончательно, как мне сказали ребята, через десять минут. Мне помогли обмыть раны, дали снежок (такой пакет с жидкостью: при нажатии она охлаждалась, отлично заменяя лёд). Болело всё, трудно было вдыхать, смотреть, не говоря уже о том, чтобы говорить или ходить. Но ничего не попишешь, я немного отдышался в предбаннике и под звуки продолжающихся боёв в соседней комнате потопал прямо в травмпункт – досматривать мордобой ни желания, ни сил не осталось. Там мне наложили одиннадцать швов на рану на макушке, полученную при столкновении с потолком, и семь швов на рассечение правой надбровной дуги. Плюс к этому у меня диагностировали трещину в носу и сотрясение мозга. Ушибы, ссадины я в расчёт не беру.

После того боя я ещё неделю ссал кровью, хе хе. Считаю, мне повезло: окончиться всё могло намного хуже, в этом бою разница в весе и стимуляторы сыграли определяющую роль в моём поражении. Но я не жалуюсь, по большому счёту, мне на это начхать. К тому же выяснилось, что я всё же хорошо потрепал моего противника и своими постоянными лоу-киками сломал ему бедренную кость левой ноги. В горячке боя, находясь под обезболивающим воздействием препаратов, он этого не почувствовал, но на следующее собрание клуба пришёл в гипсе. Я остался доволен.

Когда после боя вернулся к себе домой, позволил себе расслабиться, полакомившись запретным плодом, сделал себе укол кетамина. После инъекции погрузился в наведённый, медикаментом и пережитыми накануне событиями мир мрака и насилия, где действовал как настоящий король, хозяин окружающего его бушующего ада.

Быть сильным мне, помимо тяжёлых изматывающих тренировок, помогали особые методы подготовки. Например, я увлекался запрещённым и потенциально опасным методом кровяного допинга. Недаром я познакомился с хирургом Владимиром Слоником. Выяснив его тягу к халявному сексу, я подгонял ему знакомых, относительно юных проституток, а за это он раз в год проводил мне небольшую операцию с кровью. Из меня выкачивали триста граммов крови, консервировали её на месяц, а по его прошествии – вливали в меня обратно. Организм, потерявший столько важной для его нормального функционирования субстанции, реагировал на её потерю ускоренным воспроизводством, компенсацией, – это раз. Второе, порция дополнительного количества крови, вкаченной в меня через месяц, делала меня ещё более сильным, выносливым, и делала она это намного лучше и быстрее чем все на свете анаболические стероиды. Простенько и со вкусом. В боях и уличных драках, которые я любил больше, чем первые, за полное отсутствие правил, эти лишние граммы крови изрядно помогали.

Я любил путешествовать и однажды побывал ранней весной на севере, когда олени начинали отращивать новые рога. Там меня угостили свежей оленьей кровью. Она вставляла не хуже амфетаминов. Агрессия, выносливость, повышение потенции и все пироги. Ух, моя сила росла в геометрической прогрессии. После первого опыта я крепко подсел, стал настоящим кровопийцей и два раза в год стабильно посещал оленья стойбища. В течение десяти дней пил из зверушек кровь. По стакану в день. Такого заряда красной бодрости мне хватало на полгода. Приезжал я обратно в город посвежевшим и по-хорошему злым. Искал драк везде, где только мог. Дрался один на один, один против двух, один против толпы. После таких брутальных зарубов возвращаясь домой мне нравилось пускать в себя дозу кетамина. На фоне пережитого он выстраивал для меня мрачный мир, наполненный кровью, увечьями, ультранасилием. В этих ярких, казавшихся мне реальнее жизни фантазиях плескался, как рыба в воде, кайфовал и наслаждался откровениями своей больной психики. По окончании действия медикамента галлюцинации не меркли, подобно снам, а надолго застревали в памяти, бережно сохраняемые и обсасываемые со всех сторон разумом, а потом, выпустив в сознание весь свой ядовитый сок, опускались осенними и листьями в подвал подсознания на вечное, бережное хранение.

Я рос над собой, не упуская ни малейшей возможности открыть для себя новое. – "В жизни нужно попробовать всё. Она коротка, а смерть близка», – так рассуждал я. В бога, как в единое вселенское существо, сидящее на троне мироздания, благое и всё знающее, понимающее, я не верил. Война быстро лишила меня этих абсурдных иллюзий раннего детства человечества. Для меня были ближе представления о других мирах, похожих на сырые погреба, в которых чешуйчато тёрлись и копошились во мраке глистоподобные демоны, для которых мы, люди, могли быть только пищей.

Мистика демонов, по крайней мере, прислонялась вплотную к жизни и пока не противоречила никаким новейшим научным данным. Тем не менее, я охотно изучал духовные практики востока, особенно те, где просветление достигалось путём разнообразных медитаций. К ним меня тянуло. Изучив порядка десятка их разных видов, остановился на самой простейшей из них – трансцендентной медитации. С целю получения от неё наилучших результатов лазил по пещерам, поднимался высоко в горы, уходил далеко в пустыни, леса и там медитировал, оставаясь в одиночестве, срывая с себя синтетические покровы цивилизации, отказываясь от внешнего, погружаясь во внутреннее.

А ещё я любил преодолевать свои страхи, испытывать свою выносливость, силу. Для этого прыгал с парашюта, посещал анатомический театр, заставлял партнёров на тренировках душить меня до потери сознания. Прыгал в прорубь в январе, ходил по углям. Меня кусали пауки и змеи, которые всегда вызывали у меня омерзение. Я мучился от их яда, терпел и лечился от последствий, но цели свои достигал. А как апогей я пришёл на собачьи бои, да не просто так за посмотреть, а в качестве одного из псов. С детства, с того случая, когда меня укусил сторожевой соседский пёс прямо в голову, собак я боялся до дрожи в коленках.

На тайное событие драки человека и пса пришла уйма охочего до кровавых зрелищ народа. Мне было незачем светить свою физиономию народу, поэтому выступать мне пришлось в резиновой маске. Маска изображала одного из кровожадных богов южной Америки – Ах-Пуча. Торс я предварительно оголил, штаны надел плотные, сшитые из брезентовой ткани, на ногах у меня красовались тяжёлые военные ботинки.

Настроившись с помощью боевой медитации, впустил в себя беса войны, наполнившись адреналином и чистой яростью, зашёл в вольер (такой деревянный ящик без крыши и с утоптанной землёй вместо дна), ограждения которого доставали мне до середины груди. Представление происходило под открытым небом ранней весной за городом, в ста километрах от столицы.

Высокое мартовское небо манило своей глубокой синевой. Маленькое солнце разогревалось перед предстоящим ему летним забегом, но в отсутствии естественных экранов туч, дарило обман предварительных тёплых ласк. Дышалось свежо, свободно. Я так ясно видел всё вокруг – мелкие детали дальних предметов различались мной с поразительной точностью. Лица окружающих собачий загон зрителей наплывали на меня, словно отделяемые непонятной силой от самих людей, масками и парили над землёй, целясь в меня мимикой ожидаемого насилия. Вот слева гладко выбритое лицо, кажущиеся вылепленным из мороженного серого теста, надвигалось из лысой головы, презрительно улыбаясь, а справа трясло обвисшими щеками лицо пятидесятилетнего мужчины, а вот из-за других, в тени чужих спин угасало бледным отсветом свечи неподвижное лицо, будто напоённое внутренней мукой. Лица чёрные и красные, бородатые и выбритые до синевы напирали, шушукались между собой, грозили. Так на меня подействовала лошадиная доза адреналина, в одночасье впрыснутая по команде испуганного угрожающей жизни ситуацией мозга в мои кровеносные сосуды. Уже только от этого я получал удовольствие армейского ножа, входящего по рукоять в податливую плоть врага. Такие сильные ощущения мне были знакомы ещё с войны. Я и не подозревал, что так сильно по ним соскучился, даже уличные драки не таили в себе такие поразительно сильные впечатления.

Дверка напротив меня открылась, и из неё появился мой соперник – пёс из породы бойцовых – стаффордширский терьер. Не такой уж большой, но плотно сбитый, мускулистый, короткошёрстый, шоколадно-коричневый, гладкий. Без лишнего лая и угрожающих гримас собака потрусила прямо ко мне. С каждым шагом она набирала ход. У меня оставалось мало времени, и ещё – меньше шансов остаться целым.

Пёс прыгнул, целя вытянутыми лапами в мою голень и вытягивая свою шею с головой, уже раззявившей пасть в направлении моих гениталий. Я сделал шаг в сторону, согнулся крючком и вытянул вперёд руки. Выбора у меня не осталось, чем-то приходилось жертвовать. Пёс ловко, пружинисто развернулся и, увидев около своего носа маячившую цель в виде моей руки, снова подпрыгнул, захлопнув свою пасть в смертельном захвате на моём левом предплечье. Боль острая, прожигающая, проникающая вглубь к самым чувствительным крупным нервам схватила крепким параличом. Пока Стаффорд до конца не успел сжать капкан своих челюстей и не стал мотать своей лобастой головой, потроша и уродуя конечность, выворачивая сустав, прокусывая всё больше мускул, повреждая связки, я пропихнул руку ему поглубже в пасть, в глотку так, чтобы он не мог её до конца закрыть, так, чтобы ему стало нечем дышать. Правой рукой я вцепился ему в холку и ногами, коленями бил по упругому собачьему пузу, рёбрам. Рёбра трещали, пёс хрюкал и кашлял, моя левая рука сама собой, без особого нажима с моей стороны, обслюнявленным кровоточащим куском мяса вывалилась наружу.

Главное – не терять инициативу. Я навалился всем весом на тело четвероного хищника, нащупал пальцами горло и так надавил, что хрящи захрустели. Собака выворачивалась и в какой-то момент, – я не шучу, – приподняла меня от земли и потащила. Я грудью прибивал Стаффорда обратно. Он вертелся и изворачивался, умудряясь и из такого невыгодного положения кусать и царапать, но я своих пальцев с горла так и не убрал.

Через пять минут всё закончилось. Пес, вывалив сизый язык, хрипел, кашлял в унисон с часто поднимающейся в агонии грудной клеткой. Он издыхал. Я вышел победителем из битвы с животным, обученным убивать. Удовольствие от осознания удачно окончившегося эксперимента пьянило, обезболивало укусы. Мне и здесь повезло: повреждения руки оказались несущественными – пострадали мягкие ткани. Остальные три укуса порвали лишь верхний слой кожи.

На этой акции я неплохо заработал. Но главным результатом для меня стало единение с духом природы через убийство. Мои качества, как бойца и убийцы, прошли полный абгрейд.

Особой отдушиной для меня всегда был секс, в котором мои способности изобретательного исследователя проявлялись особенно выпукло. Я испробовал все виды секса: и с половозрелым молодняком, и с относительно пожилыми милфами-нимфоманками. Но больше всего меня возбуждал извращённый секс с унижениями и пытками, на которые мои партнёрши соглашались добровольно. Махровый садизм и сладкий мазохизм открывали мне всё новые и новые окна в чёрные души падших людей. Читать в их душах, как в книгах, стало для меня познавательным опытом, занимательным развлечением.

Каждой второй моей девушке нравилась жёсткая порка ягодиц и половых органов, скручивание груди до состояния налившегося лиловой краснотой синяка. Многим нравились перетягивания верёвками и жгутами грудей, прокалывание иглами и крючками, похожими на рыболовные, сосков и половых губ. Подпаливания и прижигания сигаретными окурками интимных мест доставляли особые удовольствия конченым любительницам боли. При моих экзекуциях они визжали от сладостной муки, исходили любовным соком и вечно неудовлетворенным томлением их развратной плоти. Встречались и пары мазохистов. В одном случае я сначала забавлялся с женой, на глазах связанного мужа куколда, а неделю спустя пытал мужа на глазах подвешенной к потолку жены. Иногда с таких субъектов я брал плату, что придавало особую пикантность и сильнее будоражило во мне зверя.

Запал мне в душу случай, произошедший со мной три года назад в Санкт-Петербурге. Там на специализированном сайте я познакомился с совсем юной восемнадцатилетней извращенкой. Она получала удовольствие только от грубых побоев, и чем сильнее её били, тем ей больше нравились. Тоненькая с виду девочка, с чистым взглядом васильковых глаз наивной дурочки, светло-русая, с кожей загорелой и гладкой, исключительной фигурой и с нежным лицом, уже покрытым тонкими нитями белых шрамов. В это трудно поверить, но шрамики совершенно не портили её и только в моменты наибольшего напряжения начинали мягко светиться розовым цветом.

Все повреждения её кожи, как она мне рассказала, исчезали с удивительной быстротой, а переломы срастались максимум за две недели. Удивительно, ненормально, но факт. К тому же такая ураганная регенерация была мне знакома не понаслышке. Сначала мне было трудно переступить через себя и начать с ней работать в полную силу, и только похабно понукаемый её звеневшим серебром колокольчика громким голосом, я начал её избивать по-настоящему, как своего личного, непримиримого врага. В результате, когда я остановился, у неё были сломаны три ребра, нос и правая половина лица заплыла одной сплошной чёрной гематомой. Остальные кровоподтеки, расползавшиеся по всему её телу, не считаю, а девушка, как и хотела, испытала всепоглощающей её каскадный оргазм. Она долга лежала в углу, содрогаясь в сжимаемых её тело судорогах полового удовлетворения. После того, как она пришла в себя, я сразу отвёз её в больницу – и больше мы никогда не виделись. Скорее всего, при её ненормальной тяге к тяжёлым увечьям, её уже нет в живых, а жаль, она меня как-то по-особенному трогала.

Иногда мне казалось, что все люди вокруг сексуально больные и неизлечимые фрики. Конечно, это далеко не так. Эти иллюзорные представления обуславливались моим окружением, состоящим из озабоченных психопатов, извращенцев, шлюх и просто откровенных шизофреников. Мне с ними общаться гораздо интереснее, чем с обычными пресными человечками. От этих отбросов эволюции никогда не знаешь, чего ждать, они в каждую секунду общения опасны. Так можно и до следующего утра не дожить. То самое, что мне нужно.

Себя я тоже не жалел. Иногда я менялся ролями со своими жертвами. Девочки, обтянутые искусственной кожей, скрывающей под ней многочисленные ссадины, порезы и ожоги, с мстительным удовольствием подвешивали меня на крюках, били, пропускали через меня ток. Но последнее слово всегда оставалось за мной. Мольбы о пощаде смешивались со стонами удовольствия от причиняемой им мной разнообразной, сладковато-горькой на вкус, мучительной боли.

У меня в коллекции было и несколько нормальных женщин, придерживающихся вполне традиционных взглядов в интимных вопросах. Мной они использовались как пресный контраст, оттеняющий острое блюдо, заставляющий наслаждаться любимой едой по-новому, с большей силой. Их ограниченные рамками культурных приличий головы и не подозревали, каким дерьмом я занимаюсь на досуге.

Я исследователь всего предельного, граничащего с откровенной уголовщиной, применял все доступные мне методы изучения окружающего меня пространства, внутреннего мира бесплотного духа и материальных потребностей возбуждённого мяса.

Сегодня меня ждало нечто особенное. Вещество, запрещённое во всех странах мира, и уже давно не производящееся официально ни одним фармакологическим гигантом, слывущее вершиной всех наркотических веществ, их некоронованным королём. Сверхтяжёлое штурмовое орудие гигантского калибра, с лёгкостью пробивающее защитные щиты любого организма. С ним надо вести себя наиболее осторожно. Поэтому я решил заранее: шырнусь всего один раз и на этом поставлю жирную точку. Героин. Белый порошок в прозрачном пакетике уже давно ждал своего звёздного часа, и вот он настал. Не менее важным, чем сам наркотик, стал выстраиваемый, шаг за шагом, ритуал его употребления. От этого зависело качество кайфа на тончайших уровнях его восприятия, которые меня и всегда и интересовали.

Шторы на окнах плотно закрыты, с улицы не просачивается и слабого отблеска света уличных фонарей. Стеклопакеты глушат все звуки. В моей квартире замерла тишина. Верхний свет выключен, светит висящей на стене ночник в виде матово-белой ракушки, расплёскивая золотой ласкающий свет по стенам моей комнаты.

Сижу за столом, обозреваю в очередной раз правильно и выверенно расставленные мной предметы культовой церемонии внутривенного вливания. Стол, покрытый оранжевой шершавой клеёнкой, кажется добрым и летним артефактом.

По левую мою руку лежало чистое белое махровое полотенце, сложенное в четыре раза. На полотенце блестел сталью настоящий шприц. Не тот одноразовый кал, продающиеся в каждой аптеке, а шедевр технической мысли. Ничего лишнего, только гениальная функциональность. Железная головка, верхнее кольцо и поршень делающие его весомым, приятно отягощающим своей значимостью ладонь пользователя. И, конечно, настоящее стекло, защищающее всегда чуточку мистическое содержимое, пускай оно и представляло собой, например, банальный анальгин, и служащее направляющим путём для движения стального поршня. И игла, острое жало, жадное до кровавых процедур внутри тел её пациентов. Никакого дешёвого пластика, боже упаси. Достал я это чудо через того же старого знакомого хирурга, любителя молоденьких шлюшек.

Перед использованием шприц долго кипятил, промывал – и вот он готов стать передаточным сосудом для вещества, травмирующего нервные клетки любого мозга нестерпимым удовольствием. По правую руку от меня стояла армейская горелка, сделанная будто из шоколадной фольги. В её центр мной уже положена таблетка сухого спирта, а сверху на держателях закреплена алюминиевая детская кастрюлька без крышки. Прямо передо мной, свернувшись в упругий клубок, спит чёрной гадюкой ребристый резиновый жгут.

Отмеряю десертной ложечкой дозу, засыпаю её в кастрюльку, добавляю растворитель – дистиллированную воду. Немного мешаю получившуюся смесь. Ложка скребёт по дну, издавая шепчущий многообещающий металлический шорох. Таблетку поджигаю охотничьей спичкой. Просто чиркаю о коробок: разгорается яркий, фырчащий, как сопло у маленькой ракеты, желтоватый огонёк. Горящую спичку кладу прямо на сухой спирт. Через три секунды появляется прозрачное синее пламя -так горит спирт. Растворитель начинает пускать пузыри, пыль героина тает рафинадом, на выходе придавая раствору черноватый оттенок жидкой сажи.

Ещё чуть-чуть, снимаю кастрюльку и ставлю её на деревянный кружок подставки. Кладу в неё кусочек ваты, он быстро пропитывается горячей влагой и замирает, услужливо ожидая свою госпожу иглу. Бережно, словно спящего ребёнка, беру в руки шприц, поршень довожу до самого низа. Опускаю иглу в раствор. Её остриё одевается в остекленевшую ватку, словно в парик восемнадцатого века. Осторожно набираю прекрасный яд, используя вату, как фильтр. Мне везёт, пузырьков воздуха почти нет, для подстраховки, спустив небольшую, коротенькую струйку жидкости, откладываю беременный кайфом шприц обратно на полотенце. Помогая себе зубами, сильно затягиваю жгут на руке немного выше локтевого изгиба. Активно работаю рукой, сжимая и разжимая кулак, нагоняю кровь, стучу по внутренней стороне предплечья. Чёрными дождевыми червями вздуваются мои вены.

Беру шприц и с наслаждением, граничащим с безумием, колю себе в вену. Иголка входит глубоко, исчезая во мне почти вся целиком. Боль изыскана, как утренний стакан дорогого портвейна. Немного подтягиваю поршень на себя, алым туманом мягко струится кровь, растворяя героин ещё лучше, делая смесь ещё ядрёней и активней. Вместе с выдохом ввожу себе наркотик в вену, весь целиком, мучаясь жадностью, не оставляю и капли в стеклянном цилиндре. Вытаскиваю из-под кожи иглу, но не успеваю донести шприц до стола, меня накрывает приход. Шприц падает на ковёр, жгут остаётся перетягивать руку, а из проколотой дырки на вене выползает жирная капля густой тёмной крови.

Моё «я» растворилось в ошарашивающем удовольствии. Каждая клетка моего организма испытывает долгий всё никак непреходящий и не спадающий во времени оргазм. Меня, как на качелях, бросает из сиропа малинового света приятных ощущений в кровавую чернуху желудка самого насилия, где среди бурлящих гневом отвратительных демонов я становлюсь не жертвой, а неприкасаемым повелителем откровенных желаний. Удовлетворение бесконечной похоти без участия тела в экстазе полового акта.

Когда меня немного отпускает, и я могу отчётливо различать окружающие предметы, голову распирает не испытанное доселе чувство всесилия, я словно стал невесомым и парю над полом. Страх, тревоги и волнения оставили меня. Хорошо, тепло. И вдруг – отчаянная храбрость, мощь энергии, зовут на подвиг, и в то же время я остаюсь заторможен и расслаблен. Полностью расслаблен, умиротворён. Я знаю, что прилива энергии быть не должно, но, видно, мой опытный организм, испробовавший не один десяток разных наркотиков, особенный. Героин даёт мне парадоксальную реакцию – желание двигаться! На таком контрасте я мог бы сейчас один пойти в атаку на позиции противника, вооружённого крупнокалиберными пулемётами. И пули, попавшие в моё тело, не остановили бы меня. Я бы добежал, доскакал, дополз до окопа, где прятались мои враги, и стал бы рвать их голыми руками. Не объяснимо – откуда у меня вдруг взялось столько агрессии? Её-то уж точно не должно было быть. Что со мной? И это даже лучше, чем всё, что я раньше слышал о героине. Божественно.

Сняв жгут, одним движением забрасываю его на шкаф. Меня распирает жажда деятельности. Или желание покоя? Разобраться трудно. Одевшись, всё же решаю пойти прогуляться по летнему парку. Мой костюм состоит из футболки с коротким рукавом и шорт. На улице стемнело. В этом году июнь выдался прохладным, особенно это чувствовалось по ночам, но сегодня прохлады я не ощущал вовсе и вполне комфортно себя чувствовал в своих до предела лёгких одеждах. Такие прогулки под запрещёнными препаратами, с недавних пор, стали для меня нормой. Исключение составляли галлюциногены. Изменённое состояние психики, получаемое от них, предпочитал переживать дома, иначе уж слишком бы бросалось в глаза моё странное поведение на улице. Особенно мне нравилось гулять под амфетаминами и перветином.

Шёл я медленно, как будто нехотя. Аллея, по которой я прогуливался, освещалась фонарями, сделанными под старину, со спрятанными под спутанными кронами деревьев головами кастрюль, сияющими оранжевыми квадратами сквозь налитые жизнью зелёные листья, выделяя их мельчайшие прожилки, меняя зелень на золотую желтизну. Энергия копилась во мне, и я переваривал её изнутри, превращая в покой, похожий на смерть. А со стороны могло казаться, что я просто немного выпил. Меня стало слегка подташнивать.

Нет, всё-таки мне эти ощущения не нравились, слишком лишними, бесполезными, фальшивыми они были. Могущество и всесилие только манили за собой несбывшимися надеждами, не даваясь по-настоящему в руки, на поверку оказываясь обманными огнями болотной трясины. Опиумные наркотики мне вообще не нравились, но уж если выбирать среди них, мой выбор, однозначно, падал на морфий. Его эффекты, схожие с героиновыми, только менее сильные, представлялись более естественными из-за отсутствия той искусственной пластмассовости и резкости присущей опиоидному королю. С морфином дышалось вольно, наполняя грудь раз за разом медовым цветочным ароматом. Казалось, ты мог питаться одним воздухом, и слюни приобретали насыщенный аппетитом вкус, такой, что с ними можно было наслаждаться, играть своими ощущениями достаточно долго. А героин просто врал, усыпляя покоем и отрешённостью. Этим он походил на опиум, только обходился, увы, без красочных сновидений.

Наверно, мои ожидания чего-то особенного сыграли со мной злую шутку и мозг, настроившись на чудесные впечатления, определённые волны, выдал бонусом к своему обычному хмурому набору ощущений не свойственные героину эффекты, такие, как ярость и преувеличенный тонус мышц и мыслей. С течением времени преимущества бонуса сходили на нет, и начинали преобладать классические свойства наркотика, угнетающего высшую нервную деятельность. Психический тормоз. После крайнего чувства божественной эйфории меня посетило сильнейшее разочарование, и оно было тем сильнее, чем выглядел, казался, сильнее первичный кайф.

Свет, идущий от ламп фонарей, освещающих парк, бил прямо в землю, рикошетом отскакивая от неё и создавая нижнюю подсветку наплывающей из придорожных канав газовой дымке. Парк постепенно преображался в алчно жаждущий страшного колдовства мистический лес. В таком месте могла прятаться любая лютая нечисть. Потусторонние охотники ждали только удобного случая, чтобы утащить тебя в чужую преисподнюю, живущую на краю проклятой вселенной. Стрелки моих командирских часов вплотную подбирались к полночи. Всё, пора возвращаться домой, пока окончательно не потерялся. Проваливаться с головой в незнакомые фантазии я сегодня был не готов.

На следующее утро встал рано. Сварил себе наикрепчайшего кофе. Есть не хотелось, но я пересилил себя, можно сказать, изнасиловал и приготовил высококалорийный завтрак.

Жуя совершенно безвкусный, после вчерашнего эксперимента, бутерброд с «Краковской колбасой», размышлял. В последнее время, в поисках новых знаний, я увлёкся тоталитарными сектами и курсами личностного роста. Для меня эти вещи – детища одного деструктивного порядка. Психика неподготовленного человека под их напористым воздействием быстро покрывалась волдырями нервных психозов. Для меня же они служили веером возможностей, лекарством от неприкаянности. В мирной жизни я явно был лишний, выброшенный за борт артефакт прошедшей войны. В каждой секте я без особого труда находил людей с оригинальными воззрениями, в основном, к сожалению, бредового толка, но встречались прямо-таки гениальные построения, мастерски объясняющие суть вещей. Теперь, когда мои главные эксперименты с наркотиками окончены и всё, что мне нужно от них, получено и запротоколировано в глубинах моей памяти, я мог приступить к осуществлению плана, давно разработанного и лелеемого мной. Доктор Володя со смешной фамилией Слоник должен был мне помочь с его осуществлением.

Посещая собрания секты преподобной Минервы Афонской (сама секта была псевдо хлыстовского толка, такого рода духовные артели получили широкое распространение до революции, потом исчезли, а сегодня опять стали возрождаться), я познакомился с одним очень интересным, начитанным человеком, доктором физико-математических наук – Степаном Барковиным, мужчиной сорока лет, интеллигентного вида, всегда гладко выбритого, хорошо одетого, с ярко серыми глазами, глубоко запавшими в темные ямы больших глазниц. Как-то зимой, в январе, после одного наиболее памятного мне бдения, закончившегося общим экстазом невиданной мощи, так случилось, что к метро мы шли с ним вместе – и только вдвоём. Собрания происходили по четвергам, вечером, начинались в 20 часов и могли продолжаться до двенадцати ночи. Напоминали они церковные службы с искусственно нагнетаемой атмосферой массовой истерии, и обычно завершались свальным грехом, то есть – групповой оргией.

Я молчал, вымотанный на собрании до крайней степени выжатого лимона. Признаться, со мной такое происходило редко и только на этих бдениях. Глава секты тридцатипятилетняя красивая баба, по псевдониму Минерва, судя по всему, страдающая психическим расстройством в просторечии называемым бешенством матки, обладала столь дивной психической мощью внушения, при помощи которого умело вводила тебя в транс, растормаживала подсознательные сексуальные желания, что высасывала из своих адептов все соки. К концу бдения она выглядела свежей и помолодевшей, остальные, обессилив в нечеловеческом числе оргазмов, валялись разгорячёнными кусками красной дохлятины на полу хореографического зала в доме культуры, где проходили наши подпольные встречи.

Поэтому после бдений мне обычно было не до разговоров. Вот Степан и стал инициатором общения: видно ему, в отличие от меня, хотелось поговорить.

– Наша матушка – энергетический вампир. Мне это сегодня стало ясно окончательно, – сказал он.

– Да, скорее всего. Ну и что с того? – довольно вяло отреагировал я. Подумаешь – вампир. Меня не удивишь.

– Думаю, она всех нас собрала с одной целью – насыщения себя любимой. Остальное – прикрытие просто.

– А тебе не по фиг? Или тебе плохо на бдениях?

– Да нет, хорошо и даже очень. Только не удовлетворение желаний плоти для меня главное, а поиски выхода для мятущегося во тьме материи духа.

Мне стало интересно, я посмотрел на своего спутника более внимательно. Наши мироощущения в чём-то были схожи. А как известно, люди тянуться к себе подобным.

– И какой, Степан, ты вывод делаешь?

– Завязывать с этим блудом надо. Вот увидишь, она кого-нибудь до смерти залюбит в ближайшее время. С каждым разом аппетит у неё возрастает. Матушка почти перестала себя контролировать. Видел, сегодня парень один сознание потерял, под холодной водой отмокал пять минут.

– Что делать будешь? Где выход искать продолжишь для своего мятежного духа? – я позволил себе скривить на губах подобие ухмылки.

Он вздохнул, выпустил из себя облачко пара и с грустью во взоре посмотрел в звёздное московское небо. Сегодня все облака убежали за город, и наступила одна из тех немногочисленных ночей в году, когда можно рассматривать звёзды без помех в виде дымных туч, источаемых нашими промышленными предприятиями. Воздух морозен и свеж, а звёзды видно настолько ясно, что можно различать их далёкие, манящие своей безграничной свободой цвета.

– Поеду на Кавказ, там дольмены есть. Надеюсь, они помогут понять смысл моего существования здесь.

– Дольмены? Никогда не слышал.

Он искоса посмотрел на меня, не веря в мою искренность, но и не обнаружив на моём лице следов иронии, начал рассказывать:

– Дольмены – это такие каменные будки, артефакты, оставленные нам исчезнувшей цивилизацией. Официальная наука определяет их гробницами, древними захоронениями, коими по многим причинам они являться никак не могут. Предположительно – сооружения культового порядка. В них через единственное круглое отверстие забирался шаман, его запирали специальной каменной пробкой и оставляли там от одного до нескольких дней. За время религиозного транса там шаман испытывал духовное перерождение, катарсис. Выходил он из дольмена совсем другим человеком или существом. Если, конечно, выходил. Очень часто, когда вынимали пробку, внутри дольмена находили труп шамана, а иногда и вовсе никого не находили. Это при том, что самому вытолкать пробку шаману голыми руками было не под силу. Её так глубоко забивали в отверстие прохода, что обратно вынимали при помощи железных ломов. Не каждый подготовленный шаман решался идти на такой риск, отправляясь в опасное путешествие по неизведанным мирам. Есть версия: дольмены открывают двери людям туда, куда они действительно хотят попасть, а могут забросить и в противоположную сторону, если ты им не понравишься. Говорят, они почти живые. Выжившие, обретшие в состоянии катарсиса откровение, могли предсказывать далёкое будущее, лечить неизлечимые болезни, убивать на расстоянии.

– Ты в это во всё действительно веришь? Степан, ты же математик. Должен быть рациональным человеком, мыслить логически. Ну, ладно, секты там, промывка мозгов, но это ведь настоящая научная ересь. Живые камни дольменов? Чушь.

– Что делать, Рома, верить во что-то ведь надо. Без веры человек – пустая скорлупа. От тоски в ней черви с жуками завестись могут. В начале 20-го века и полёты в космос ересью считали. Там посмотрим, – сказал он с тоской, опять посмотрев в небо на далёкие звёзды.

Мы подошли к входу в метро. На платформе попрощались и разъехались в разные стороны. Больше мы никогда не виделись. Поехал он на Кавказ или нет – осталось для меня невыясненным. Во всяком случае, бдения он посещать перестал. А секту, действительно, скоро прикрыли из-за произошедшего через неделю несчастного случая. Одна прихожанка задохнулась под чрезмерно распалившимся жирным боровом. Минерва пошла под следствие как организатор тоталитарной секты. Совпадение? Как знать, как знать.

Теперь, спустя почти четыре года, я тоже был готов отправиться в путешествие к дольменам. Заранее уже выбрал местность, где наблюдалось их наибольшее скопление, проложил маршрут. Изготовил пробку, сварив её из железных листов. Сделал её с ручками, так чтобы можно было её без чужой помощи вставлять и вытаскивать. Запасся необходимым инструментом. Не доставало мне только одного. За этим одним я обратился к Слонику. Набрав его номер, долго слушал и считал гудки, на двадцать первом он снял трубку:

– Алё.

– Володя, привет.

– Ага, добрый день, Рома.

– Как жизнь чемпиона по кромсанию, отрезанию, зашиванию протекает?

– Ничего, пациентов хватает, пока ещё никто от меня не сбежал. Ха ха ха!

– Радостно слышать. У меня к тебе дело, точнее – деловое предложение.

– Всегда рад услужить, Рома.

Радостно ответил мне Слоник, наверное, в предвкушение оплаты своей услуги живой плотью. Я ему всегда щедро платил – и он к этому привык, а к этому действительно можно легко привыкнуть. К тайным удовольствиям привыкаешь быстро. Он крепко сидел на моём порнокрючке. Как пелось в одном детском фильме: "На дурака не нужен нож, ему покажешь медный грош – и делай с ним, что хошь». – Впрочем, Слоник, никогда дураком не был, да и интересовали его отнюдь не деньги. Всё в мире относительно: у одного этого добра столько, что с души воротит, а у другого нет и достать негде, и за удовлетворение своих желаний он на многие мерзости согласен будет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.