Вадим Калашник
Свои камни

Самодельная молитва

Ваня положил на траву школьный портфель и принялся расшнуровывать ботинки.

Раколовку он поставил еще утром, еще до школы. Встал по росе, запихнул в клеть задавленного с вечера мышонка и поставил ловушку в тростнике. Не глубоко так поставил, там куда смог дойти, закатав брюки.

Теперь ловушку нужно было вытащить. Ваня поставил ботинки на камень и принялся закатывать штанину.

Речка Вытегра была широкая, мелкая и вообще неправильная. Учительница Вера Георгиева, говорила, что в северном полушарии реки текут либо с юга на север или с севера на юг, а Вытегра текла на восток. Зимой промерзала до дна, и ее словно и не было. Весной разливалась в полную силу, но летом распадалась на мелкие рукава-протоки. Всякий раз по-новому.

На правом берегу стояла деревня Кутевра, на левом Гальпериха. А если пустить с низкого мостика бумажный кораблик, то он приплывет в Дратово. А больше никуда этот кораблик не попадет, потому что застрянет в плотине или сгинет под мельничным колесом колхозной мельницы.

Ваня закатал брюки и смешно зашлепал к заветному месту в тростнике, где под самой поверхностью воды виднелся пробковый поплавок, привязанный к концу веревки. Нащупав веревку, Ваня потянул и в душе порадовался тяжести. Видать глянулся ракам придавленный мышонок.

Раков за пол дня наползло с полторы дюжины. Ваня сложил улов в мешок, а мелочь выпустил. Теперь можно было спокойно возвращаться домой и приниматься за уроки. Ваня подцепил на палку ботинки и зашагал по пыльной дороге в сторону дома.

На пол пути его обогнал грузовик, обдал парнишку пылью и бензиновой вонью. Ваня успел закрыть глаза и отвернуться, но пыль все равно забилась в нос.

– Ух тебя, зараза! – кинул Ваня в след грузовику.

Ваня с минуту отплевывался и утирался. Он понимал, что отчасти сам был виноват, что задумался и не услышал грузовик. Но тот мог бы и погудеть. Но можно было и не идти по пыльной дороге. Ваня отряхивался и ругался. За этим занятием его и застал дед Афанасий.

– Что шумишь, пионер, – окликнул он Ваню привычным ласковым голосом.

– Да носятся всякие, как угорелые, – обижено ответил мальчик. – Ни прохожих не жаль, ни машины. Тьфу.

– Ну будет, будет, – сказал дед, подходя ближе и поднимая оброненный внуком мешок с уловом. – Не сердись на шофера, Господь с ним.

– Вот и наказал бы его за такие лихачества, – успокаиваясь ответил Ваня.

– Ну, Господь сам знает как надо, – сказал дед и потрепал Ваню по голове. – Наше дело злобу не копить.

– Ну все равно обидно, – начал было Ваня. – Несправедливо.

– Что же не справедливого? – удивился дед, заглядывая в мешок. – Вон какой улов нам Бог послал.

– Да причем тут Бог, – бросил Ваня. – Это я сам раколовку сделал, сам поставил.

– Ну так раки могли и не приползти, и не попасться.

– Как не попасться, я им такого мыша подбросил, – рассмеялся Ваня.

Дед Афанасий улыбнулся в ответ, и они пошли через мосток ведущий в Кутевру.

Сразу за мостом дорога поворачивала и шла вдоль реки, но теперь уже по кутевринскому берегу. Колхозное начальство уже второй год грозилось перенести мост ближе. А то деревни друг напротив друга, а мост в версте выше по течению. И кто его там решил построить? Одно слово неправильная река. Говорили, что так сделали, потому что напротив деревень река слишком широко разливается. Так и что, говорили другие. По ней летом в брод перейти можно. Правда никто и никогда из Кутевры в Гальпериху вброд не ходил. Мост же есть.

А вот из Гальперихи в Кутевру пробовали, уполномоченный из района верхом поехал, по темноте, правда, поехал, так с конем и перевернулся. Сам насилу выбрался, коня перепугал, а фуражку свою только у дратовской плотины и догнал. А ругался, смех и грех одном словом. С гальперинскими всегда все не складно. Даром что и школа на их берегу, и правление, а все одно не складно.

Когда Ваня с дедом дошли до околицы жара немного спала. Давешний грузовик торчал на гальперинском берегу у ворот колхозного склада.

Во всей Гальперихе было только одно каменное здание. С высокими окнами и башенками, его то и определил под склад. Здание крепкое. На окнах решетки. Местами крыто железом. Правда крыша странная. Словно не своя, а так, наскоро сколоченная из горбыля крышка, как для бочки. Зато ворота железные.

Дед остановился посмотрел на склад, покачал головой, и они пошли дальше.

Пока Ваня делал уроки, день за окном стал гаснуть. С поля потянулось колхозное стадо. Проехал на велосипеде почтальон Митричь с потертой сумкой. Вернулась мать и принялась хлопотать на кухне.

Дед по приходу сразу запустил Ваниных раков в кадушку, чтобы дожили до ужина, а сам пошел в бывший коровник, теперь приспособленный под сарай. Дед чем-то стучал в глубине сарая, что-то перекладывал, потом уселся на колоду с стал править косу то и дело пробуя ее на палец и прищуриваясь.

В прежние времена Афанасий Чернов имел крепкое хозяйство. Из детей у них с бабкой Аглаей была только дочка Настасья, зато в хозяйстве все ладилось. На империалистическую войну деда не призвали. Грохотала она далеко от этих мест. А все перипетии нового времени обрушились на него, как и на его соседей совершенно внезапно.

Весной восемнадцатого года приехали какие-то люди, по виду из города и объявили новую власть. И поначалу никакой разницы селяне не почувствовали. Работали, как и работали. Даже перезимовали благополучно.

В следующий раз власть приехала и постановила организовать из крестьянских хозяйств колхоз. И собрать излишки продовольствия на нужды новой власти, борющейся за свободу мирового крестьянства и пролетариата.

На поверку оказалось, что особых излишков ни у гальперинских, ни у кутевринских нет. А угонять скотину представители власти не решились потому, что постановили направить весь скот в собственность колхоза. Да и отчитаться на верх о создании колхоза «Имени «Пятой годовщины октября». Они сочли это более полезным нежели пригнать конфискованное стадо. Видимо уже обжигались.

Начали с гальперинских, потому как в их деревне обосновалось правление нового колхоза. Но с гальперинскими вышло не гладко. Несколько семей не пожелали сводить скотину в общее стадо. Тогда коров у них просто забрали, а двоих самых рьяных мужиков с семьями увезли в город.

Дед Афанасий в тот год разжился небывало удачно. В хлеву стояло аж четыре коровы. И местный активисты даже вознамерились записать его в кулаки. Но совершенно внезапно для них дед Афанасий добровольно передал в колхоз всех четырех буренок, а взамен получил должность пастуха. Бог дал Бог взял, рассудил Афанасий. Ссорится с рабоче-крестьянской новой властью, ему, потомственному крестьянину, было совершенно незачем. Жизненный опыт подсказывал ему, что иногда стоит и уступить, нежели уперется. К тому же родился внук Ванька и за коровами жена и дочка ходить уже не поспевали. Настасьин муж, Павел, был на заработках в городе, потому записаться в колхоз дед Афанасий счел верным выходом.

Как начиналась жизнь в колхозе Ваня не помнил. Он родился после, а когда вырос колхоз уже существовал и работал. Один раз правда Митька Нахалов ни с того не с сего обозвал его «кулацкой мордой», за что и получил от Вани по физиономии. Смысла сказанного Ваня тогда не знал, а просто счел такое отношении обидным и расквасил Митьке нос.

Митькина мать тогда приволокла упирающегося Ваньку к деду с требованием наказать драчуна.

Но дед Афанасий, вместо того чтобы наказать Ваньку, вдруг так расстроился, что Ванька сам невольно расплакался. Митькина мать, видя такое дело убралась восвояси.

Почему так случилось Ваня не знал, но ему вдруг стало так тяжело на душе, а с дедом как-то особенно сблизило.

Сколько Ваня себя помнил, дед никогда не ругался, хотя в деревне скандалы между соседями случались. Если деду оказывалось при них присутствовать он никогда не принимал ни чьей стороны, а только печалился и смурнел.

А так всегда был очень добрым. Казалось, ничего в жизни не могло его обидеть или разозлить. От только всякий раз вздыхал, проходя мимо колхозного склада.

Позже уже в школе Ваня узнал, что раньше склад был церковью. Но потом советская власть сама все дала рабочему и крестьянину и теперь в Боге нет надобности. Потому как сам человек всему голова и всему хозяин.

В очередной раз, когда дед вздохнул, проходя мимо колхозного склада, Иван решил поделиться с дедом этим своим новым знанием. Они как раз спускались к реке чтобы отвязать лодку и плыть на нижние луга, где деду надо было пости колхозное стадо.

– Дедушка, – начал Ваня, когда они отплыли от берега и стремнина стала увлекать лодку. – Наука говорит, что с развитием познания законов природы потребность в Боге неизбежно исчезнет.

Ваня сидел на носу и внутренне порадовался тому, какую ученую фразу он сумел произнести.

Но дед никак не прореагировал на это внезапное откровение. Он направлял стремительное движение лодки. Вытегра, будучи неправильной рекой, разливалась летом не несколько рукавов и каждый имел свои особенности. Один несся, другой закручивался, а третий медленно полз, едва качая камыши.

– Нам сегодня Бог совсем не нужен, – продолжил Ванька, вдруг преисполнившись ощущения идеологического превосходства.

– А как же она, наука-то, открыла, что Бога нет? – не отрывая взгляда от бурной воды спросил дед.

– Как это как!? – воскликнул Ваня – Наука, все может постичь на опыте. Ей известны все законы устройства природы.

– Ну так их же Бог устроил, – пряча улыбки ответил дед.

– Все это слова! – утвердительно заявил Ваня. – Наука все может объяснить. И без всякого Бога.

– А если что-то не сможет?

– Тогда, значит этого и вообще нет, – победно воскликнул Ваня, ему вдруг показалось, что он стоит на сцене перед всем пионерским отрядом и делает доклад. – Дайте мне точку опоры, и я сдвину землю, так сказал античный ученый Архимед.

– Ну так и Бог все может, – ответил дел налегая на весло и выводя лодку к берегу. – Если надо и Солнце остановит, и Землю может остановить.

– Так пусть докажет, – рассмеялся было Ваня. – Возьмет и остановит.

Вот тогда и посмотрим.

– Бог не делает этого, потому что нас любит, – сказал дед улыбаясь.

– Это как же получается? – насел Ваня. – Ничего доказать не может, а объясняет это любовью. Хорошо устроился.

В этот момент нос лодки врезался в берег, и Ваня полетел через борт прямо в заросли осоки.

Дед Афанасий сошел на берег, затянул лодку на песок и привязал ее к старому потертому ивовому пню. Потом вынул из осоки барахтающегося Ваньку, отряхнул его и прижал его к груди.

– Бог не останавливает Землю, потому любит нас, – сказал дед, вынимая запутавшийся лист из волос внука. – Он понимает, что, если Земля остановится, мы все упадем.

– А как же тогда наука? – шмыгнул носом Ваня.

– Пусть работает, – ответил дед. – Глядишь и найдет Бога. Или еще что полезное. А нам искать не надо.

– А чего же нам делать? – совершенно растерялся Ваня.

– Смотреть, слушать, – ответил дед, вынимая из лодки узелок с собранной им в ночное снедью. –Любить, верить, просить, надеяться и уповать.

– Чего просить то? – из всех слов Ваня пока понимал только те, которые мог примерить на себя.

– Милости, – ответил дед.

– А это что?

– А это всякий раз, будет по-разному, – дед потрепал внука по голове. – Но всегда во благо.

Дед закинул за спину котомку, взял вязанку дров и пошел к стаду. Ваня семенил за ним со свертком одеял, которые дала им в ночное бабушка.

– Ты, Ваня, только веруй, что Бог есть, – не оборачиваясь, но так, чтобы было слышно внуку говорил дед. – Всякое в жизни случается, а ты уповай. Он нас всех любит. Обращайся к нему за помощью. Только искренне и все получишь. Человек-то, он и в самом деле сам многое может, только без Бога это ему редко на пользу идет. Ни ему, ни другим. Это уже сложно.

– А что говорить? – в небе вспыхивали звезды, и Ваня шел как зачарованный.

– А говори, как есть, – ответил дед. – Как можешь, так и говори. Слова-то особые есть, да я их не запомнил.

– И как же ты говоришь?

Да самодельно как-то, – ответил дед. – Тут главное о любви помнить и просить не столько выгоды себе, а добра другим Господь это ценит. Ладно, Ванька, заболтались мы с тобой. Вон и пришли уже. Тут будем на ночное становится. Вон и Степан с Андреем идут.

Пасти стадо в ночное пришлось потому, что правление решило ударно перестроить разом и коровник, и конюшню.

Коровы расположились ближе к воде, поревели, да и улеглись. Лошадей отогнали в низинку, и они там кивали головами, похрипывали и бродили под звездами. С реки приполз туман, укрыл мирных коровок, так заботливо, что даже крики ночных птиц их не тревожили. А кони бродили в своей низинке, кивали головами и иногда смотрели на звезды.

Потрескивал костер и дымок вертикально поднимался вверх, казалось, к самым звездам. Ваня лежал на одеяле и смотрел в ночное небо. Сначала он отыскивал звезды знакомые по висевшей в классе звездной карте. Но скоро глаз уже различал звезды, которых на карте не было, а потом Ваня уже не видел ничего, кроме звезд. В этот момент ему вдруг захотелось сделать так, как сказал дел, но, чтобы не слышали остальные. Ваня мысленно попросил, по-своему, как умел, но в тот раз ничего не произошло.

Происходить стало потом. И происходить так быстро, что Ваня только диву давался. Еще недавно он ловил раков и ни о чем не думал, а теперь чуть не каждый день в деревню приезжали милиционеры и кого-то увозили. Правда некоторые потом вернулись, но где были не рассказывали, а только исподлобья глядели на остальных. Однажды забрали даже деда Афанасия, но через неделю он вернулся, потому как исконно крестьянское его происхождение никакими доносами перевесить было невозможно.

Что хотели от Афанасия он так и не понял. Человек в васильковой фуражке то грозил ему, то взывал к крестьянской сознательности, то обвинял в пособничестве контрреволюции, то соблазнял невиданными перспективами.

Но дед ничего ему ответить не мог, поскольку никак не мог понять, чего на самом деле хочет от него этот человек. Тот видимо и сам не знал, в чем уличить сельского пастуха. И, продержав его неделю в тюрьме, выпустил на все четыре стороны, хотя и погрозил, «мол ты у нас на примете».

Дед вышел из тюрьмы, решив, что такую непонятную историю с ним мог сотворить только бес. Как мог попросил заступничества у Бога и вернулся домой.

Но там была новая напасть. Бабка Аглая, переживая за деда, слегла и ослепла на один глаз. Прибывший из района на пятый день доктор констатировал застарелую опухоль и велел крепиться.

Они и крепились. Гроб для бабушки дед сколотил сам. На похороны Ваню не пустили, потому как была годовщина Революции и на сборе должны были присутствовать все.

Ваня с удивлением наблюдал за тем, как меняются люди. В школе все время говорили про каких-то врагов народа. Которые всюду развели вредительство и мешают крестьянству и рабочим строить светлое будущее. Что всюду заговоры. Все теперь смотрели друг на друга с опаской, и надо было следить за тем, что говоришь, и за тем, чтобы поменьше людей знало, что ты делаешь. Совсем плохо стало Ване, когда вдруг забрали Арсения Павловича, учителя математики. Ваня не мог понять, как этот пожилой полноватый человек в толстых очках мог вредить крестьянам строить светлое будущее.

Вместо него приехал молодой учитель. Энергичный и улыбчивый. Математику он знал хуже, но зато отлично организовал класс. Чуть не каждую неделю собирал всех после уроков и рассказывал о достижениях советский власти. Об их, пионеров, важной роли в создании нового общества, где будет всем светло, сытно и хорошо.

Даже на каникулах он не прекратил свою работу. Собирал учеников на помощь старшим и во многом благодаря его рвению Ваня и оказался внутри колхозного склада.

Учитель предложил председателю задействовать школьников в очистке склада пред приемом нового урожая.

Класс пришел к складу, сторож отворил широкие кованные двери и пустил делегацию. Склад был пустой, хлеб уже посеяли и на потертом, во многих местах пробитом полу валялись куски мешковины, старое автомобильное колесо, куча старой пересохшей конской упряжи, какие-то куски досок, масляные тряпки.

Учитель распорядился мальчикам выносить старье и складывать за складом в канаве, а девочкам подметать мелкий мусор и складывать в мешки.

Ваня носил доски, перетаскивал с места на место какие-то железяки, видимо выбитые из стен, но не пригодившиеся. Но самое главное, он смотрел на верх. Изнутри склад был выбелен, но на потолке почему-то были нарисованы какие-то люди. Все в длинной одежде, у многих в руках книги с непонятными буквами. Разглядывая их, Ваня остановился.

– Что, Чернов, – окликнул его учитель, – смотришь на пережитки прошлого? И очень зря.

– Да я и не смотрю, – ответил было Иван.

Но учитель вдруг заподозрил неладное и продолжил.

– Это, дорогой ты мой товарищ, пионер Чернов, все глупость и мракобесие, – кладя Ване руку на плечо начал учитель. – Вон видишь тетка стоит, голову наклонила. Так эти самые попы-мракобесы считали, что она сама, без мужа родила целого Бога. Вон он там, на половину замалеванный. Говорят, что он по земле ходил, мертвых мол воскрешал, слепых там разных лечил. А потом его свой же друг предал, и его римляне к кресту прибили. Вон там смотри слева. Как ты считаешь, если бы он был Бог, такое бы можно было с ним сделать?

Ваня пожал плечами.

– Верно товарищ Чернов. – вокруг стали собираться пионеры и тоже поглядывали туда, куда указал учитель. – Так вон те люди, которые с ним ходили и считали его своим учителем и спасителем, потом всем рассказали, что он, три дня будучи мертвым ожил и на небо улетел. И попы в этой церкви народ учили, что и мы так должны.

– А почему он не сбежал от тех, кто его судил? – деловито спросил Ваня, рассказ учителя как-то очень бегло описывал то, что было нарисовано на потолке и стенах.

– А он якобы думал, что тем самым всех людей спасает, – рассмеялся учитель и окинул взглядом всех собравшихся. – Но нам, коммунистам и комсомольцам, не нужны такие милости. Мы сами построим свою жизнь и создадим новое общество.

– Точно, – подхватил кто-то из ребят. – А всяких там колеблющихся и слабохарактерных мы в раз вычистим.

Класс загалдел. Ваня не слушал, он взял очередную доску и понес выкидывать. Теперь он старался работать и не останавливаться, но украдкой посматривал на расписной потолок. Вспоминая слова учителя, он никак не мог сопоставить его с картинками. Да и картинки казались не связанными друг с другом. Ваня никак не мог связать их в одну историю, как бывает на агитационных плакатах. Где сначала буржуи, потом революционные матросы, а потом светлое будущее. Он то и дело ловил уже знакомые лица. Но яснее не становилось.

Наконец, субботник кончился, учитель всех распустил по домам. Правда перед этим он поручил троим ребятам подготовить к понедельнику доклад на тему церковного мракобесия и пережитков поповской жизни. Ваня обрадовался, что его в докладчики не назначили, но вида не показал, к тому же возникла возможность подумать над этой историей.

Однако, в понедельник, никакого доклада не случилось, потому что за день до этого черная тарелка радиоприемника передала обращение Молотова к гражданам Советского Союза.

С первых же дней войны, жизнь в деревне совершенно изменилась. Почти всех мужиков призвали в красную армию. А Ваниным одноклассникам пришлось заменять их на колхозных работах. Ивана приставили на помощь к плотникам в колхозных мастерских.

Первый военный год прошел тяжело. Почти всю наличную скотину свели на мясо, потому что оно стало важнее молока. Все что росло на полях бесконечными караванами тянулось к фронту. А оттуда все летели и летели бумажки, от которых женщины становились черными и молчаливыми.

А на второй год умер дед Афанасий. Гроб деду Ваня сделал сам из остатков горбылей и брусков. На похороны приехала из города Ольга Макаровна, мать Ваниного отца. Мать знала ее плохо, потому как с Павлом они расписаны не были. И хотя Павел Ваню признавал, и даже приезжая привозил подарки, особой тяги к сыну не испытывал. Почти все время он жил в городе и работал на фабрике.

Оказалось, что отец пропал без вести, под Ленинградом.

– Вот что, Настасья, – после поминок сказала матери Ольга Макаровна. – Переезжать вам отсюда надо.

– Куда же это? – удивилась Настасья.

– В город, – решительно ответила Ольга Макаровна. – Ты знаешь, промеж нами всякое случалось, но я в ваши с Пашкой дела не лезла, может и зря, что не лезла. Да только сейчас не время старое поминать. Вон у тебя и Иван подрос. А война поди еще год не кончится. Тогда и ему повестка придет.

– Да как же это переехать? – удивлялась мать. – Тут хозяйство, а у вас, чем жить?

– А так. В городе несколько эвакуированных заводов запустили. Рабочих не хватает. Открыли школу для рабочей молодежи. Кормят, учат, общежитие. Выучится Ванька на токаря или на литейщика, глядишь и бронь получит.

– И то верно, – покосилась на сына Настасья. Почитай последний мужик в роду и остался.

Еще пару дней мать колебалась, по потом поддалась и, выправив к колхозу документы, поехала в город вместе с Иваном.

Ольга Макаровна не обманула. Работа нашлась быстро. Мать устроилась на швейную фабрику, а Ивана взяли разнорабочим на эвакуированный машиностроительный завод. Литейщик из Ивана не вышел, и он пошел учится на токаря. Учились прямо на заводе. То по утрам, то вечерами. Ваню приставили к пожилому усатому мастеру, Петру Гавриловичу. Был он старым рабочим, всю жизнь прожил бобылем, но дело свое знал. А так как Иван успел освоить в колхозе плотницкое дело, то и токарную науку от своего наставника перенял по четвертому разряду.

– Давай, давай, парень выходи в люди, – подтрунивал над ним Петр Гаврилович, глядя как Иван, высунув язык примеряет штангелем очередную деталь.

Бронь Иван не получил, да и не особенно старался, хотя план выполнял на сто пять процентов. Несмотря на это, в конце сорок третьего года Ивану пришла повестка в военкомат.

В те годы все происходило так быстро, что удивляться не было времени. Уже через три дня поезд вез рядового Ивана Чернова на запад мимо разорённых городов, через реки, текущие с севера на юг или с юга на север.

На фронт Иван попал не сразу, а почти до апреля сорок четвертого года, провел в запасном саперном полку, под Воронежем. Суеты хватало и там, и ни о чем кроме военной науки думать было некогда.

Только один раз Ивану приснился дед, каким он помнил его за день до смерти. Дед уже не вставал, но все равно улыбался всем, кто к нему приходил. Ваньку он по долгу держал рядом и требовал рассказывать деревенские новости. В такие минуты Ивану казалось, что дед вот-вот встанет. Но так не произошло.

В самый последний день, дед вдруг снова заговорил с внуком, как тогда в лодке.

– Ты, Иван, всегда помни, – говорил дел крепко держа внука за руку. – Что бы не случилось всегда помни, что Бог тебя любит и всех любит, и ты должен любить. Иначе никак нельзя, без любви все зря, все пустое. а с любовью ничего не страшно. Ты с ней как в танке.

Иван думал, что дед уже заговаривается, но память сама все запомнила.

Именно таким дед и вспомнился Ивану перед отправкой. И всю ночь Иван ворочался, силясь в голове понять, что же это за такая любовь, про которую говорил дед. Вспомнил он и то, как дед говорил обращаться к Богу за помощью. Как можешь, хоть самодельно. Только искренне. И тогда Ваня обратился.

Это было сложно. Слова получались не связные, то через чур простецкие, то наоборот мудреные. И Ваня думал, что обратись кто к нему с такими словами, он бы ничего не понял.

До утра он ворочался, то растягивая свою самодельную молитву до такой степени, что потом сам не мог ее повторить, то сжимая до двух трех слов. Наконец за минуту до подъема, он оставил это дело и сказал просто: «На тебя надеюсь, Господи».

Война катилась на запад так быстро, что саперному полку, где служил ефрейтор Иван Чернов понадобился не один месяц, чтобы догнать действующую армию. Полк то задерживался восстановить разбитый мост, то разминировал какой-нибудь городишко. В одном таком городишке на мине подорвался его друг Сашка, из неведомого, но успевшего стать знакомым города Иркутска. На одном из таких мостов сорвался с фермы его земляк Володька.

А Иван все шел и шел на запад. Стискивал зубы, когда хоронил однополчан. Радовался, когда приходило в полк пополнение и он мог передать свою науку какому-нибудь новичку из неведомого Саратова или Рубцовска. Радовался, когда попадались колонны с угрюмыми пленными. Стискивал зубы, когда щуп знакомо утыкался в металлический корпус очередной немецкой мины или когда лопаткой выравнивал очередной могильных холмик. И твердил: «На тебя надеюсь, Господи». Вскоре он уже не приступал ни к одному делу, не сказав этих слов. Они вдруг стали совершенно необходимы ему. Смысл, который обрела для него эта самодельная молитва постепенно раскрывала ему совершенно другой мир.

Когда полк все же догнал фронт, тот вдруг повернул на юг и двинулся в сторону Праги. По пути все чаще приходилось откладывать щуп и браться за автомат. Немцы попались упорные и зубастые, цеплялись за каждую деревню и городок.

В одном из таких городков на подступах к Праге, когда главные силы немцев были выбиты и, окончательно поняв свою судьбу, дрогнули и побежали, рота, где служил младший сержант Иван Чернов попала в огненный мешок.

На городской площади, где полукольцом высились трех- и пятиэтажные здания, среди сгоревших машин и перевернутых газетных киосков, саперы отстреливались от засевших на верхних этажах автоматчиков. Из окон летели гранаты, площадь то и дело заволакивало дымом, свистели осколки. Пули звонко барабанили по брусчатке, звенели, дробя остатки оконных стекол.

– Держись ребята! – кричал ротный. – Наши уже на подходе.

– Замешкались, сволочи, – старшина Пиренкин рядом с Иваном высовывал из щели дуло автомата и на удачу проводил по окнам. – Не успели драпануть, к союзникам,

Иван выглядывал из-за разбитого грузовика, быстро осматривался и давал длинную очередь по какому-нибудь окну. Бой шел монотонно. Саперы не могли выбить автоматчиков, а те не могли достать саперов.

И вдруг из перекошенной взрывом парадной двери прямо на площадь под огонь кинулось что-то маленькое и громко плачущее. Перебежало площадь, и забилось, под перевернутый прилавок, куда тут же ударила очередь из окна.

Иван не мог различить кто там, но из-под прилавка доносился такой пронзительный и перепуганный плач, что он бросился вперед.

– Чернов, назад, – закричал старшина.

Но Иван, выставив вперед автомат, давал короткие очереди по всем окнам подряд и несся через площадь. У самого прилавка среди перевернутых и растоптанных ящиков, он по звуку нашел того, кто кричал, машинально схватил его в охапку и стреляя во все стороны кинулся к ближайшей парадной.

Вбежав в полумрак подъезда, он еще раз дал впереди себя длинной очередью, оттолкнул оседавшего на пол долговязого немца, споткнулся и скатился за груду какого-то мусора.

Сверху упала граната, но подпрыгнула и упала под лестницу и не взорвалась. Иван дал вверх очередь, пролет отозвался сдавленным стоном.

Где-то вверху грохнул сильный взрыв и на улице разнеслось знакомое «Ура!», а следом пронзительный свист и какое-то диковинное «Полундра!».

Потом снова грохнул взрыв, где-то на верхних этажах и в подъезд ворвалась ревущая толпа солдат и матросов. Через минуту над площадью повисла небывалая тишина.

Только тогда Иван вспомнил о плачущем существе. К его удивлению, это оказалась маленькая обезьянка. Он видел таких на картинках, а теперь обезьянка забилась ему под ватник и тихо поскуливала.

– Ну, ты чего? – рассмеялся Иван. – Ты как сюда попала, дуреха.

Обезьянка перестала скулить и таращила на него огромные глаза. Иван вынул ее из-под ватника и заметил, что зверька посекло осколками. Он вынул из кармана платок и принялся наскоро его перевязывать. С верхних этажей стали спускаться саперы.

– Чисто, товарищ капитан, – донеслось сверху.

– Где Чернов?

– Да тут я, тут, – крикнул Иван, выходя из подъезда на площадь, где уже толпились саперы и подоспевшие им на помощь морские пехотинцы. Посреди площади разворачивались самоходки.

– Гляди-ка, Чернов пленного тащит, – грянул веселый хохот

– Да ладно вам, – отмахнулся Иван, вид у него и в самом деле был смешной.

Обезьянка вцепилась в него маленькими ручками, но, когда кто-то протянул ей сухарь, тут же осмелела.

– Что ржете? – рассмеялся Иван, – Куда ее теперь девать? Откуда она вообще взялась?

– Усыновить, – смеялись в ответ матросы.

– Пакуй бандеролью и шли домой, – подхватил подошедший чумазый танкист.

– Не забудь сухарей положить

– Отставить смех, – раздался голов командира роты, – Полковник.

К смеющейся толпе подкатил виллис, капитан тут же бросился докладывать, следом за ним поспешил старший лейтенант в пехотном ватнике и фуражке с «крабом», все принялись поправлять пилотки и ремни, смех прекратился.

– Кто возглавил атаку? – спросил полковник, выходя из машины

– Младший сержант Чернов, – доложил ротный, указывая на Ивана.

– Так получилось, – замялся Иван, все еще пытаясь совладать с расшалившимся зверьком. – Вот ее спасал.

– Зачем же ты ее спасал? – усмехнулся полковник.

– Да я не разглядел, – стал рассказывать Иван. – Думал мальчонка, ну совсем по-человечески плакала… теперь сам не знаю куда ее.

Из толпы снова прозвучало какое-то шуточное предложение. Полковник рассмеялся, потом повернулся в машине.

– Лейтенант, отметьте младшего сержанта, Чернова. А обезьянку отправьте в зоомагазин, я как раз в трех кварталах проезжал и видел витрины с клетками. Поехали Коля.

Виллис взревел мотором и сорвался с места, следом за ним покатилась колонна грузовиков.

– И верно Ваня, – сказал ротный. – Отнеси ее в магазин, наверняка там есть кто-нибудь. А мы пока тут остаемся, приказали проверить здания.

Иван нашел магазин, про который говорил полковник, почти сразу. В витрине стояли клетки с птицами. Иван вошел внутрь и над головой звякнул колокольчик. Огромный красный попугай над прилавком издал пронзительный призывный крик. В подсобке что-то упало и послышались шаги. Иван машинально выставил вперед автомат.

Но это оказался худощавый очень учтивый человек. По началу он явно перепугался, но увидев обезьянку совершенно переменился. Иван передал зверька хозяину, объяснил что-то на пальцах, посмотрел на пучеглазых золотых рыбок и вышел на улицу.

В городе было совсем мирно и тихо, даже не верилось, что всего в двух кварталах от магазинчика недавно шел бой.

Иван быстрым шагом направился обратно к площади. Там уже снова была какая-то сутолока. Из боковой улицы на площадь вышла помятая толпа пленных немцев. Колонна остановилась, и вожатый вышел вперед

–Эй, славяне, – голосом рыночного зазывалы обратился он к собравшимся. – А есть ли у вас кто из деревни Кутевра?

– А тебе что за дело?

– Землячка никому не надо?

Вожатый подошел к колонне пленных и вытянул за ворот сгорбленного перепачканного человека с нашивкой РОА на рваном кителе.

– Вот этот гад говорит, что он из деревни Кутевра, – закричал конвойный. – Небось сам такое название придумал, знает, что эту погань к стенке ставить будут.

Солдаты сгрудились полукругом глядя на пленного власовца. С этими отщепенцами они по пути встречались не раз.

– А вот не свезло тебе, сволочь, – вышел вперед один из саперов. – Наш Ваня Чернов как раз из такой деревни и есть. Где он там, братцы? Вернулся?

Ивана вытолкали вперед, а конвойный подтащил к нему пленного.

– Узнаешь «землячка»?

Иван окинул пленного взглядом. Черты человека вроде казались ему знакомыми, и светлые коротко стриженые волосы и родимое пятно, над левой бровью. Но кто он Иван вспомнить не мог, и в тот момент вдруг сильно не захотел вспоминать. Не укладывалось у него в голове, что из его родной деревни, или из соседней, мог выйти такой тип.

Ваня подошел ближе поднял его за подбородок, человек опять показался ему знакомым, но в тот момент внутри произошло, что-то огромное и необъяснимое. Пленный весь сжался, он знал, что с такими как он расправляются быстро.

Встреть Иван этого хмыря в бою, он бы не задумываясь пустил ему пулю. Даже если бы тот сам сдался и поднял руки, Иван наверняка не стал бы его брать в плен. Но сделать так сейчас он почему-то не мог. Что-то огромное внутри говорило, что на такой шаг идти нельзя. Эту морду он точно где-то видел, но это ничего не меняло. Сама мысль о том, что этот предатель может быть его земляком вызвала в нем стойкое, непреодолимое отвращение.

– Да нет, – ответил Иван, поворачиваясь к товарищам. – Это не наш, нету у нас в деревне таких,

– Точно? – с сомнением сказал конвойный. – Не путаешь, неужто всех в своей Кутевре знаешь?

– Так у нас деревня, а на город, – твердо ответил Иван. – Такую морду я бы из сотни запомнил. Нет у нас таких, а ну признавайся гад, название небось со страху выдумал?

Иван повернулся к пленному и жестко ткнул его стволом автомата под ребра.

Пленный скорчился, и присел.

– Вишь чего выдумал, у нас в деревне отродясь такой сволочи не было, – сказал Ваня и повернулся к конвойному. – Что ты тут ерундой занимаешься, его пленных вести поставили, а он тут уши развесил слушает всяких власовцев. Нет у нас в деревне предателей.

Ваня вдруг весь вскипел, и на этого власовца, и на этого конвойного, его вдруг взяла такая обида за все происходящее, и за себя самого, что он готов был накидать и пленному, и конвойному. Выходило, что этим своим словечком «землячок», конвойный ровнял Ивана и этого пленного.

– Что за шум? – сквозь строй решительно пролез старший лейтенант в морской фуражке.

Он быстро понял, что происходит и решительно двинулся к конвойному.

– Отставить. Прекратить балаган. Что ты тут устраиваешь самосуд?

– Так как же, – попытался возразить конвойный. – Закон такой, если поймал власовца так земляк и должен его к стенке поставить.

– В армии один закон, выполнять приказы командиров, – резко осадил его моряк. -Тебе велено пленных вести, вот и веди. Нечего тут прилюдные расправы устраивать. Это вот они всех без разбора казнили, потому что звери. А мы люди, бойцы красной армии. А ну проваливай отсюда со своими оборванцами. Под трибунал захотел?

Пока офицер отчитывал конвойного, Ваня пинком загнал пленного обратно в строй. Никакой жалости к этому «землячку» у него не было, был только гнев и презрение. А еще негодование на конвойного, который по глупости, или по злому умыслу, решил вдруг устроить это судилище. Было совершенно мерзко в этот момент. Но что-то большое появившееся внутри Ивана, радовалось о его поступке.

Колонна пленных тронулась и скоро покинула площадь.

– Правильно, сержант, – сказал Ивану стоящий рядом чумазый танкист. – Нечего честным людям об эту пакость руки марать.

– А что ж другие пусть марают? – ответил Иван.

– По закону все должно быть, – ответил танкист. – По-людски. Кому положено, тот пускай и стреляет. Если мы, как они будем, в чем же наша победа?

– Победа! – вдруг раздалось над площадью.

Все подались на крик. Молодой лейтенант в шлемофоне взобрался на самоходку и выстрелил вверх из пистолета.

– Сегодня, Германия капитулировала, – он сорвал с головы шлемофон и подбросил его вверх. – Только что по радио передали. Все ребята кончилась. Ура!

Вся площадь ревела «Ура!» и палила в воздух из автоматов.

Правда для войск, освобождающих Прагу, война продлилась еще три дня, а для Ивана еще три месяца, пока их полк занимался разминированием города и окрестностей. Но это было уже совершенно неважно. Только тем вечером Иван добавил к своей самодельной молитве еще несколько слов. И она стала звучать так: «На тебя надеюсь, Господи. Укажи мне путь верный и спаси всех ближних моих».

Поезд вез Ивана домой, но что будет там делать он пока не знал. Мать окончательно перебралась в город, а дом в Кутевре продала колхозу. Завод, на котором успел поработать Иван, вернулся в Ленинград, а то, что осталось перепрофилировали на производство узкоколейных платформ для лесозаготовок.

С месяц Иван помыкался по отделам кадров, пока в одном из кабинетов ему не посоветовали завербоваться на стройку большого целлюлозного комбината где-то на южном Урале.

И жизнь пошла дальше. Мать вышла замуж. А бригадир плотников Ваня Чернов сначала строил комбинат на южном Урале.

Потом начальник участка Иван Чернов возводил механический завод в Поволжье.

А после этого директор управления механизации Иван Павлович Чернов руководил прокладкой коммуникаций на строительстве космодрома в Казахстане. И даже присутствовал при первом старте пилотируемого космического корабля.

В тот день он смотрел, как над горизонтов вертикально вверх поднялся дымовой столб и, что-то маленькое и блестящее, сорвалось в вершины столба и устремилось ввысь.

Уже позже вечером, когда стемнело, Иван сидел в гостиной своей служебной квартиры, слушал как жена звенит на кухне посудой попутно выговаривая дочке, за то, что та суетится под ногами, и вспоминал то ночное.

Он снова представил, как дым от костра поднимается к звездам, а кони смотрят на них и кивают. Внутри вдруг опять стало расти что-то большое, как тогда много лет назад на площади чешского городка, названия которого он не запомнил. Но это так взволновало его и наполнило такой радостью, что он опять и опять повторял в уме свою самодельную молитву и радовался как снова и снова что-то наполняет его. И ему вдруг опять захотелось пройти по мостику над неправильной речкой Вытегрой. Пройтись по пыльной дороге, посмотреть на старый колхозный склад. Особенно на склад захотелось ему посмотреть.

Прежде чем опять оказаться на мосту над Вытегрой, Ивану Павловичу пришлось еще много построить, и многих научить строить, и многому научиться, и многому и многим порадоваться, и придумать к своей самодельной молитве еще некоторые слова. И даже узнать, как звали того самого, что родился без отца и дал прибить себя гвоздями к кресту, чтобы спасти всех остальных.

И когда он думал о нем, вдруг снова вспоминал ту обезьянку и того пленного. И деда Афанасия, и учителя, который смеялся над женщиной, склонившей голову.

Он ехал и узнавал проносящийся за окном мир, где родился и ничего не мог узнать. Все было новым. Асфальтированная дорога с белыми столбиками, автобусные остановки. Встречные мальчишки на мотоцикле и попутный велосипедист с примотанными к раме удочками. Все это было ему не знакомо, по было настолько родным, что дух захватывало.

Машина выкатилась из леска и мимо промелькнул знак, на котором черными буквами на белом фоне было написано «Кутевра», а под белым знаком висел синий «Гальпериха 2 км». Володя остановил машину, и Иван Павлович вышел, на пыльную обочину. Ленька и Мишка разом высунулись из окна задней дверцы.

– Ну вот я и дома, – сказал Иван, из-под руки осматривая окрестности. –

Ничего не узнаю.

– А сколько же лет-то прошло, а, папа? – спросил Володя.

– Сорок шесть.

Володя присвистнул. Так тут ведь у тебя никаких родных не осталось?

– А так выходит, сынок, что нигде для меня чужих нет. Поехали, глядишь кто меня и узнает.

Но Ивана никто не узнал, нашлось правда трое старушек, которые помнили деда Афанасия и его жену с дочкой.

– Ваньку-то их внука я почти не помню, – пояснила одна старушка. –

Видать тихий был паренек. А дом-то их и сейчас стоит. Там теперь поп с попадьей живут.

– Как это? – удивился Иван.

–А так, – ответила старушка. – Лет пять назад его сюда прислали. Приход восстанавливать. Да только, где там, сколько лет церковь ветшала. Как колхоз переехал, так и бросил все. Хотя в том годи из города кооператор приехал материалов привез. А потом еще полковник приезжал, дом в Гальперихе хотел купить, но с хозяевами не сторговался, расстроился и на церковь целый грузовик кирпича купил. Да они, наверное, сейчас дома и отец Иона, и матушка его.

Иван не сразу узнал дом, в котором родился. Теперь дом был крыт новеньким шифером. Заново проконопачен и сиял новенькими крашенными наличниками.

Оказалось, что старушка ошиблась, дома хозяев не было. Иван потоптался у калитки, потом сел в машину и велел сыну ехать в Гальпериху. Теперь через реку перекинули новый бетонный мост, стиснув капризную Вытегру высокими насыпями. Теперь выше моста образовалась заводь. Дорога за мостом раздваивалась, к церкви было налево.

Здание еще было побито временем, но вдоль стены стояли леса, высились кучи песка, стояло корыто для бетона, рядом сито из кроватной сетки. Двери были те же, какими их помнил Иван.

Внутри тоже стояли леса, но было прохладно и как-то уютно. Не было ни мусора, ни мешков, ни старых колес.

Здание перегораживал деревянный иконостас с узкими воротцами и новенькими изображениями святых. Многих из них Иван, как ни странно, узнал. Они всплыли из того самого последнего мирного субботника.

– А вот это у вас за что? – детский голос вывел Ивана из молчаливого созерцания.

Пред ним стояла девочка лет шести, в легком сарафанчике и косынке.

– Меня Маша зовут, – сообщила девочка удивленному Ивану, и не давая помнится пояснила. – Меня в честь Богородицы назвали, вон она на потолке склонила голову, потому что жалеет весь мир.

– Прямо весь, – улыбнулся Иван.

– А как же иначе? – удивилась Маша и снова вопросительно указала пальцем на орденские плашки на пиджаке Ивана.

– Вот эта, – Иван ткнул пальцем в плашку. – Это «За отвагу», за подбитые танки. А это «Орден Славы».

Иван вдруг замялся на миг удивившись происходящему, потом широко улыбнувшись и добавил.

– «Орден Славы» это за спасение маленькой обезьянки.

– А что с ней случилось? – насторожилась Маша.

– С ней все в порядке, – поспешил успокоить девочку Иван. – А ты значит здесь все знаешь?

– Конечно, – гордо ответила девочка и взяв Ивана за рукав, как маленького повела его по церкви. – Вот иконостас. Через него папа входил в алтарь, но туда сейчас нельзя. А это Иисус Христос.

Маша подвела Ивана к стоящему у стены кресту, где раскинувшим руки был прибит человек человеком.

– А за что его так? – спросил Иван.

– Злые, потому что, и глупые. А он всех нас любит. Только расстраивается сильно, когда мы плохие поступки делаем, ругаемся или слишком много конфет едим.

– А как же он нас после всего этого может любить?

– Конечно любит, вон смотрите как он руки держит, словно всех нас обнять хочет.

Иван поднял глаза и увидел, что Маша совершенно права. Не смотря на гвозди, терновый венок и кровоподтеки Христос на кресте действительно словно старался обнять весь мир.

– А потом, что случилось? – спросил Иван.

– А потом он воскрес, – сообщила Маша и насупилась. – Про это еще такие красивые слова есть, а я их забыла.

– Смертию, смерть попрал, – произнес мужской голос. – И сущим во гробе, живот даровал.

Иван обернулся позади них с Машей стоял видимо молодой еще человек с окладистой бородой в запыленном подряснике.

– Ой, папа, – воскликнула Маша. – А я думала ты на крыше.

– Извините, – сказал священник, обращаясь к Ивану. – Мария у нас такая болтушка. Я отец Иона.

– Иван.

– Вы приезжий, что-то я вас тут раньше не видел,

– Сейчас приезжий, а был местный, – улыбнулся Иван, – Я тут родился. И вот добрался наконец до дома.

Иван окинул взглядом своды церкви, где еще виднелись проплешины в штукатурке и трещины в кладке.

– Наворотили мы вам тут, – с сожалением произнес Иван. – Много вам тут работы.

– Много, – радостно ответил отец Иона. – И слава Богу, что много. Господь труждающихся любит. Главное, чтобы они с любовью к нему и друг к другу трудились. А вы в этой церкви крестились?

– Нет, – ответил Иван, – Я когда родился тут уже склад был…

– Ну это ничего, – улыбнулся священник. – Это, к счастью, никогда не поздно.

– Скажите, – обратился к нему Иван. – А вот вы так сказали про сущих во гробах, это чьи слова?

– Считается, что первой их произнесла одна из жен мироносиц, когда им явился ангел у пустого гроба Господня.

– Выходит она сама эти слова отыскала?

– В какой-то мере да, – склонил голову священник. – Ей было легко, она все видела своими глазами. А первые христиане имели только молитву, которую даровал сам Спаситель. Но потом, по мере становления церкви подвижники создавали свои молитвы, опираясь на свой духовный опыт. Так церковь и строится. Это же прежде всего люди.

– А как же они ее строят?

– Веруют, слушают, уповают, молятся. – ответил отец Иона. – Ищут Бога и приходят к нему. Вот вы пришли. Это ведь не спроста.

– Не спроста, – твердо ответил Иван.

– Тогда добро пожаловать, – сказал отец Иона.

– А я ведь не крещеный, а всю жизнь самодельно молился, так разве можно? – Иван поднял глаза на Спасителя и повторил свою самодельную молитву. – На тебя надеюсь Господи. Укажи мне путь верный и спаси всех ближних моих.

Отец иона слушал и кивал головой.

– Вот так и молюсь всю жизнь, – пояснил Иван. – Дед сказал, что надо верить и искать. И просить, как можешь. Нас ведь этому никогда не учили. Это вот Мария у вас все знает

– А слова у вас, Иван, хорошие, – кивнул отец Иона. – Добрые. А это может и есть самое главное. Время такое.

– Разбросали камни, теперь собираем.

– Это, кстати, сказал Царь Соломон, – заметил отец Иона. – А молитва у вас хорошая и видно крепкая. Но молитвослов я вам все же подарю.

– Отец Иона, – спросил Иван, когда они со священником вышли на улицу. – Я ведь здесь вырос, а как церковь называется не знаю.

– Преображенская, – сказал священник.

– Хорошее слово, – согласился Иван.

– Вы, дядя Ваня, к нам еще приходите, – заговорила Маша, догоняя их со стопкой книжек в руках. – Я вам и про апостолов расскажу и про то, как море расступилось.

– Спасибо, Машенька, – сказал Иван, беря книги. – Куда уж я теперь без тебя? У меня теперь вроде как тоже преображение.

Иван простился с отцом Ионой и пошел туда, где его ждала машина. Он шел легко, так легко как много лет назад он шел с дедом вдоль неправильной речки Вытегры.

– А почему Бог не может остановить землю? – вдруг спросил пятилетний Мишка с заднего сидения, когда они уже ехали домой.

– Потому что мы тогда все упадем, – ответил Иван, а он этого не хочет. Любит нас сильно и не хочет.

Послесловие (от себя)

Все герои и места, описанные в этом тексте вымышленные. Я даже попытался выдумать места (кроме города Праги). И отчасти преуспел, потому как деревень Кутевра и Гальпериха в атласе нет. Но вот с названием реки вышло иначе. Оказывается, река Вытегра есть на самом деле и протекает в вологодской области. Течет она правда, как и положено на север. А это значит, что и все написанное могло где-то произойти в реальности. Надо только верить, уповать и просить.

Аглая

Время самый искусный из всех мастеров, оставляющих свой след на этой Земле. Это смелый резчик с твердой и уверенной рукой. Борозды от резца этого мастера, подолгу остаются в нашей памяти. И этой же легкой рукой время часто срезает с мира то, что мы, может и хотели бы сохранить. И, о чудо, мир никогда от этого не страдает. По истине, прекрасный материал.

Место, где мы купили участок было на самой границе Подмосковья и Смоленщины. Пригорки, по которым скользят тени облаков, грибные перелески с серебристыми зеркалами озер в низинах.

Деревенька стояла в стороне от большой трассы и долгое время обходилась извилистой, но вполне ухоженной грунтовкой. Позже ее сменила асфальтная дорога, и подмосковный дачник активно потянулся в эти заповедные места.

Сама деревенька интересовала дачников мало, но позади нее на выгарках, ещё с восьмидесятых голов стал оживать дачный поселок. Туда и стремились сначала пролетарские «москвичи», а позже и более статные выходцы из зарубежного автомира.

Мы взяли участок непосредственно в деревне. Там и участки больше и место обжитое. Хотя наш участок пустовал уже не один десяток лет, дом был еще крепким. Кроме него был сарай, баня и заросший сад.

Начать пришлось с того, что сделать въезд. Несколько лет назад в деревне отремонтировали центральную улицу и оказалось, что наш участок стоит, так сказать «к лесу передом». Старая хозяйка ходила через калитку возле дома и выбиралась на улицу по узкой дорожке. Ворота ей были без надобности. А вот нам без ворот было никак.

Скажу прямо обживали мы наше поместье долго. Не один год прошел, прежде чем дошли руки до стройки нового дома. По первости ночевали в КУНГе, который достали в соседней войсковой части. Пристроили к нему веранду, соорудили летнюю кухню. Она и сейчас там стоит, практичная вещь получилась. По началу нас вообще интересовал именно дачный отдых. Обычно мы приезжали на выходные и тратить время на что-то большое было прост жалко.

Хотелось тишины, грибов, купания в озере, утренней рыбалки и. вечернего чая на открытой веранде. А, что еще нужно человеку для отдыха? Да и вообще для жизни на Земле?

Потому эта история очень долго не начиналась. В старый дом мы почти не заходили, так, отвели его под склад вывозимых из города вещей. Баню после недолгого осмотра решили пустит на слом. Хозяином дома числился сельсовет, а потому, когда мы его купили, местная администрация, мне показалось, выдохнула с облегчением. Мертвый груз, ветхий фонд на балансе организации, сами понимаете. А прежние хозяева? Бог весть.

– Вот, прямо так все и было, – отец Илларион погладил младшую дочку по голове, поправил одеяло у старшей, положил книгу на полку и вышел.

В кухне уже парил самовар. Матушка, Мария Семеновна ставила на скатерть оставшуюся с обеда четверть яблочного пирога и сахарницу из редкого тонкого китайского фарфора.

Отец Илларион покосился на сахарницу, потом поднял глаза на фотографию на стене, довольно погладил бороду.

– А я ведь от Владимира Константиновича письмо получил, – улыбнулся матушке, отец Иларион. – Машенька, ты помнишь Владимира Константиновича? Он тебе велел кланяться.

– Конечно помню, – ответила Мария Семеновна и перекрестилась – Как не помнить, когда я вас обоих в лазарете два месяца выхаживала? Сейчас он, наверное, уже полковник. А ведь только милостью Божьей вы и живы то остались. Аника ты воин.

Отец Иларион усадил жену рядом и обнял за плечи.

– А все-таки мы тогда, на сопках-то удержались, не посрамили Отечества, – сказал священник и снова покосился на фотографию, вздохнул и продолжил. – Так вот он пишет, что, не ровен час, опять враг на наше Отечество собирается.

– Спаси. Господи, – перепугалась Мария Семеновна. – Что им всем по домам не сидится?

– На все, Машенька, Божья воля, – сказал отец Иларион, наливая жене чай. – А нам ничего не должно боятся. Меня-то уж в действующую армию владыка не отпустит.

– И слава Богу. Хватит с тебя самурайских пуль и маньчжурских сопок. У нас вон и Глаша подросла, и Лена учиться собралась.

– А вот про Елену-то Владимир Константинович тоже не забыл. Говорит, что в Москве у него старый друг в университете преподает. Хорошо бы ей туда. И не далеко.

– Не спокойно мне её отпускать, – посетовала Мария Семеновна.

– А что же беспокоится? Москва рядом, – успокоил жену Отец Иларион. – И на каникулы к нам приезжать станет. А я отцу Луке напишу, они с матушкой приглядят за крестницей. Их то богатыри разлетелись, Антон-то аж «кругом света» пошел. А с нами и Аглая останется. Веселая она у нас. Добрая.

– А мы-то как же?

– А мы тут, – утвердил отец Иларион. – С Богом.

По началу, когда мы только обживались, до сада у нас руки не доходили. Конечно, мы выкосили весь бурьян. Проредили разросшуюся и одичавшую вишню. И только потом, когда дело дошло до устройства въезда, решили разобраться с деревьями. И в этот момент-то и осознали какое тут все громадное.

Липа перед домом в два обхвата. С такой густой кроной, что в ее тени даже холодно. А яблони за годы разрослись так, что намертво сплелись узловатыми ветвями. Но самым необычным деревом, была совершенно не характерная для этого места высоченная туя. Она свечей пробивала яблоневые заросли и, казалось, презрительно смотрит на устроенный вокруг нее беспорядок.

Сегодня эти забавные вечнозеленые свечки многие сажают на дачах, но эта судя по размеру была посажена очень давно. И как она попала в эту глухомань?

Расчистка сада работа сама по себе не простая, а такого запущенного особенно. И вскоре мы поняли почему так долго за нее не принимались. Видимо протестовало подсознание горожан.

Начав с самого утра, к обеду мы завалили спиленными сучьями и сухими ветками пости все свободное место на участке. Громадные кучи древесного мусора возвышались выше человеческого роста. И конца им не было. И не было конца работе.

К вечеру окончательно встал вопрос, что делать со всем этим мусором. Сжигать его мы не решились, стояло очень знойное лето. Вывозить было некуда и не на чем. В конце концов решили изрубить ветки как можно мельче и просто рассыпать на месте будущего огорода, чтобы следующей весной просто запахать их плугом.

Труд вышел поистине Сизифов. С раннего утра мы на двух колодах «в лапшу» рубили ветки, потом грузили их в тачку и свозили на огород перед домом. Часть ссыпали в яму позади сарая,

Сучья потолще откладывали в сторону, а хворост со звонким треском летел в разные стороны. Я так намахался, что и во сне видел, как из-под топора летят щепки. С утра мышцы у меня гудели, а отец лежал в шезлонге с намазанной пчелиным ядом поясницей. Только брат на заре укатил на рыбалку, оно и понятно ему приходилось только возить тачку.

Но наш трудовой подвиг не прошел зря. Осталась только маленькая кучка сучьев и пости чистый яблоневый сад. Сад оказался обширным и как нам сразу показалось когда-то прекрасно организованным. Во всяком случае стал просматриваться порядок рассадки деревьев. Нашлось несколько камней, совершенно не случайно лежащих на своем месте. Пустующие пространства между деревьями тоже сохраняли остатки какого-то прежнего порядка. Это скорее был регулярный парк нежели деревенский сад. Это стало для нас совершенно удивительным открытием.

– Глашенька, принеси еще дров, – сказала Мария Семеновна, отставляя в сторону кочергу. – Только в сарай не ходи, возьми в сенях, под лавкой.

– Хорошо, мама, -ответила Аглая, засовывая босые ноги в обрезанные валенки и накидывая платок.

В сенях было свежо, за окном уже стемнело и сквозь расступившиеся тучи виднелись звезды. Месяц сидел в курчавом облаке игриво выставив свой верхний рожок. Ночь была синяя, от окон шел желтый свет уютный свет и золотил верхушки сугробов.

Старый пес из дома напротив высунулся из будки издал протяжное «гав!» и снова уполз обратно. Послышался скрип снега под сапогами.

Отец Иларион вернулся домой позже обычного, ему заметно не здоровилось. Испросив у матушки чаю, он удалился к себе в комнату.

– Батюшка, что с тобой? – спросила с порога комнаты Мария Семеновна.

– Ой, Машенька, что-то у меня все тело ломит. Не иначе как в трапезной сквозняком протянуло. Вы уж там без меня ужинайте, а то, чего доброго, и вас заражу.

– Может доктора?

– Да какой же теперь доктор? Что зря людей в ночь беспокоить? Утро вечера мудренее. Ты мне подай еще чайку с малиной. Да и ложись сама. Я тут у печи погреюсь. Завтра службы нету, отдохну.

Отец Иларион сел к кресло спиной к печке и вытянул ноги, прихлебывая чай из своей обширной кружки. От тепла, мысли его снова потекли размеренно, но спокойствия не прибавили. Последний год дался ему не легко. Война, поначалу победоносная обернулась чем-то совершенно небывалым. Города наводнили какие-то болтуны, смущающие народ. Появились дезертиры, которых никто не уличал. Для него, как бывшего полкового священника, было совершенно дико, как это можно в столь тяжкий для отечества час раскачивать его изнутри.

Тревожили его и письма от Елены. И последний приезд, и ее разговоры. Тяжело было слушать все эти мудрствования из уст молодой девушки.

Отец Иларион перебирал пальцами по скатерти, думая, где он дал маху. Все ли что должен, все ли что мог, вложил в душу своих дочерей? Да и в души своих прихожан. Этих совершенно искренних русских людей. Живущих простой жизнью. Людей, которых он совершенно искренне любил и в горе, и в радости. Любил, отпевая солдат в окопах и крестя младенцев в деревянной сельской церковке. Причащая на избитом пулями бруствере и исповедуя в тишине, где огонек лампады дрожит перед иконой Богородицы. Слышат ли они его? Каждый раз выходя на проповедь он внимательно вглядывался в лица прихожан. Слышат, понимают ли? Достаточно ли он убедителен? Так он и уснул в кресле. Ворочаясь и покашливая во сне.

За стеной Глаша лежала в своей постели и прислушиваясь к тому, как отец ворочается в своей комнате, а мать то и дело встает его проведать.

Ей вдруг вспомнилось как они плыли по Волге из Астрахани в Нижний Новгород. Лето выдалось теплым, и отец почти все время сидел в кресле на самом носу пузатого пароходика.

Они с Леной бегали с борта на борт смотреть как огромные колеса с шипением и грохотом вспенивают воду и за ними тянется радуга.

Потом Глаша прибежала на переднюю палубу и уселась к отцу на колени.

– Папа, а зачем в мире вода и жидкая, и лед, и в облаках?

– Нам вода нужна чтобы жить, – ответил отец, щурясь из-под соломенной шляпы.

Он никогда не давал коротких или простых ответов, он всегда старался получить еще вопросов.

– Нет, – сказала Глаша принимая игру. – Зачем вода нужна такая разная?

– Чтобы мы, глядя на воду помнили о Божьей любви,

– Это как же?

– Ну смотри, милая, – отец покрепче обнял дочку и надел на нее свою шляпу. Вот лежит лед, а погреет его солнышко он оживает и бежит ручьем. Погреет солнышко еще и вода паром к небу поднимется. Соберется в облако, а потом прольется на мир дождем. И оживет трава и грибы, и ягоды.

– А мы?

– А как же, – усмехнулся отец. – Так и мы. Погреет нас Господь, мы оживем. С Богом поднимемся и оживим мир своими трудами во славу его.

– А если не оживим? – задумалась девочка.

– Как же это, не оживим? – возразил отец. – Обязательно оживим. От света Божьего мы как семя прорастаем. И к небу тянемся и других за собой поднимает.

– Это как?

– А как дождь поливает поле, чтобы зерно взошло. Так и мы добрым словом и делом должны пробуждать к росту своих ближних.

– А как быть, если вода в болото стечет? – спросил невысокий молодой человек сидящий рябом и слушавший разговор священника с дочерью.

– Знаете так бывает, соберется вода в яме под кустами и начнет там тухнуть. Одна грязь и зловоние, – молодой человек продолжил, не дожидаясь ответа. – Как тогда подняться? Так и останется одна грязь.

– А вы, любезнейший, кусты-то раздвиньте, солнце воду из грязи и изымет, – совершенно невозмутимо ответил отец, улыбаясь нежданному собеседнику.

– Эх батюшка, – отмахнулся собеседник. – Как над человеком такие кусты раздвинуть?

– Так это любезнейший совсем просто. На то нам и даны разум, любовь, покаяние, прощение, и жизнь вечная. Как у воды.

– Нет! – ответил собеседник, и погладил подлокотник своего кресла. – Все это философия. Нет ничего этого. Если уж попал в грязь, то, видно, все конец. Какая уж там Божья любовь… Один страх, и бессмысленность, и смерть.