Тереза Тур
Мери Поппинс для квартета

Всем, кто любит музыку и спасается ей, посвящается

© Тереза Тур, 2022

ВСЕ СОВПАДЕНИЯ ЯВЛЯЮТСЯ ЛИШЬ СОВПАДЕНИЯМИ)))

ИСТОРИЯ, ПОНЯТНОЕ ДЕЛО, НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ К РЕАЛЬНОСТИ))))))

Глава первая

– Как с вами можно связаться?

– Ой, со мной лучше вообще не связываться.

с просторов Интернета (с)

– Отпуск! Отпуск! Отпуск – это свет и радость!!!

Я шагала с работы, распевая переделку старой пионерской песни. Я пританцовывала, приплясывала, размахивала сумкой. И улыбалась!

И мне было все равно, как это воспринимали прохожие, были ли среди них мои дети, их родители и все остальные, кто мог бы увидеть учителя в радости и расценить это странное и необычное зрелище, как проявление крайней неадекватности.

Да пожалуйста, мне не жалко.

Тяжелый, невозможный год, который, как я иногда думала, глухо рыдая в подушку ночами, просто невозможно вынести, – и он остался позади. И я вышла из всего победительницей.

Развод, который надо пережить, заплатив за это удовольствие частью своей души.

Долги, потому что человек, которого я считала самым близким и родным, с которым я прожила тринадцать лет, подставил меня еще и на деньги. Как? Да очень просто. При разводе и разделе имущества делятся и долги, которые имеются у одного из супругов. Щедро делятся, надо отметить.

Работа в режиме двадцать четыре на семь, потому что помимо школы, я еще набрала как частный репетитор учеников на подготовку к экзаменам… как бы так помягче выразиться? Много.

В общем, год был такой, что наша милейшая школьная психолог, женщина тонкой душевной организации, отловив меня в коридоре, как-то спросила:

– Олеся Владимировна! А как вы отдыхаете?

Я посмотрела на нее с удивлением, поморгала глазоньками, в которые кто-то словно песка насыпал, и ответила:

– Я сплю.

– Вы не поняли моего вопроса. Я спросила про отдых. А сон – это естественная потребность организма.

Я только рассмеялась.

– Это вы не понимаете. Сон – не потребность, сон – это роскошь.

И побежала отлавливать своих восьмиклассников, чтобы они снова не удрали с физры, которая была последним седьмым уроком. Взяли моду! А потом: «Олеся Владимировна, физкультурник к нам придирается-я-я-я-я». И глазоньки такие честные-честные. И страдания такие… страдательные.

Так что бегала по школе я в этом году с присказкой: «Я люблю спать – и спать любит меня, но утро не позволяет нам быть вместе».

Но все это было позади. Поэтому я имела полное моральное право идти по залитому солнцу Питеру, приплясывая и распевая во весь голос:

– Отпуск! Отпуск! Это песни и мечты-ы-ы-ы-ы-ы!!!

А мечты у меня, Олеси Владимировны, учителя русского языка и литературы, были самые что ни на есть простые. Сегодня покататься с дочкой в парке. Я на самокате, она же обещала мне показать, как научилась управляться со скейтбордом. Потом погрузиться в неземную роскошь и блаженство сна. Вволю. Без будильника. А завтра уехать к маме в Вологду.

Вот такие планы на лето. Не сказать, чтобы грандиозные, но весьма и весьма приятные.

Жаль, конечно, что в них нет места поездке на море на своей машине. Мы с дочерью это просто обожали, но… На следующий год, если Бог даст и я дораздам долги, то…

Так. Не пессимиздим! Только позитив. Только работа. Только хардкор.

Страдать и рыдать над загубленной судьбой – это самое простое. А вот выдохнуть, улыбнуться: «Как любопытно вышло!» – и идти по жизни, смеясь, – вот это самое интересное.

Я уже подходила к дому, когда в сумочке загудел телефон.

– Кто говорит? – спросила я у него недовольно. – Слон?

Телефон, понятное дело, не ответил, только продолжил гудеть и сообщать, что номер не определяется.

– Да, – осторожно сказала я.

С некоторых пор я очень не любила общение по телефону непонятно с кем. Потому как люди, которые звонят, чтобы выбить долги, – и не важно, что они не твои, а бывшего мужа, приятными в общении априори быть не могут.

– Добрый день, Олеся Владимировна.

Боже, какой голос. Низкий, бархатный, глубокий. О! Я не знаю, кто это, но карьеру в сексе по телефону мужчина определенно сделал бы фееричную. Причем ему просто надо было бы здороваться. Ну, вот просто обидно будет, если это очередной коллектор – привет от бывшего супруга.

– Добрый, – ответила я ему, вдруг осознав, что пауза затянулась.

– Я – Олег Викторович Томбасов.

И такие интонации величественные, будто мне, по меньшей мере, принц Уильям позвонил. Потом я подумала еще. И сообразила, что да. Практически принц Уильям. Ну, по крайней мере, по соотношению сторон и места в мировом порядке.

– Очень приятно, – соврала я владельцу заводов, газет, пароходов, пренеприятной личности, к которой у меня был ряд претензий.

Это был отец моих частных учеников, которого за два года, пока готовила его детей к экзаменам, я ни разу не наблюдала. Это ж кем надо быть, чтобы практически бросить своих мальчишек, которые и так лишились матери – та погибла несколько лет назад в автомобильной катастрофе! Я вот общалась с почтенной дамой, которую я искренне считала бабушкой мальчиков. Пока в разговоре не поняла, что она – экономка. Она же, кстати, со мной и договаривалась о занятиях, она же и платила.

Брррр. Какой мерзкий тип! И что звоним? Дети сдали экзамен прекрасно. Андрей – на сто баллов из ста, Никита – на девяносто восемь.

– Олеся Владимировна, в течение часа жду вас у себя в офисе, машину я уже отправил.

ЧТО?

Это что он мне только что сказал? Я так взбеленилась, что вынуждена была остановиться. В глаза словно белым острым светом плеснули. Это что ж – каждый суслик непонятно на каком основании мне приказы отдавать будет? И портить день, предназначенный для меня и МОЕГО ребенка? Даже не поинтересовавшись моими планами?

– Олеся Владимировна? С вами все в порядке?

Несколько глубоких вдохов-выдохов. Очень-очень глубоких. В школе и мои ученики, и даже администрация уже были в курсе, что в такие моменты надо бы стать человеками-невидимками, потому что… во избежание…

– Я потороплю шофера, – проговорил голос в трубке, который мне показался гадким.

– Не стоит, – ответила я холодно и вежливо. Все-таки нецензурные вопли я смогла подавить. Надо будет уехать в лес, там стоять под какой-нибудь березой белой и орать благим матом. Иначе меня когда-нибудь просто разорвет от собственной выдержки. – Сожалею, у меня планы на день, отменить я их не могу. Всего доброго.

И я отбила звонок, надеясь, что отец моих учеников – уже бывших – что бы он там ни хотел донести до моего сведения, пусть даже и свою искреннюю благодарность, додумается оставить меня в покое.

Глава вторая

Жаль, что люди не летают.

Можно было б топнуть ногой.

И они б так – ур-ур-ур. И улетели

с просторов Интернета (с)

– Мама! Смотри!

Ох! Моя девочка разогналась под уклон на своей доске – и где были мои мозги, когда я, поддавшись на уговоры, купила ей этот ужас! Она согнула ноги, набирая еще скорость, подпрыгнула, держась за край доски, – и… снова покатила дальше. Теперь уже сильно забирая то влево, то вправо.

– Скорость гашу! – крикнула она мне.

Подъехала, гордая собой до невозможности, остановилась, соскочила с доски. Уставилась на меня. Глаза сияют, мордашка счастливая совершенно, косички растрепались.

Я обняла ее. Мое вредное счастье.

– Ма-а-ам, а мы поедем на море?

Я покачала головой. Сияние в дочкиных глазах померкло – мое сердце защемило. Вот как ни крути, я чувствую себя виноватой перед самым дорогим существом на свете. Все-таки в разводе виноваты двое. Что-то я не так сделала, что наша жизнь пошла под откос…

– У нас же будет когда-нибудь машина снова?

– Обязательно, Машенька. Обязательно!

Поцеловать в макушку. Не сметь плакать! Вот просто – не сметь. Финансовые вопросы решаемы. Надо только работать, много работать. Тщательно все подсчитывать. И подождать. Уже стало легче. Скоро – бог даст, будем роскошествовать. Машинку купим, отложим на отдых. И…

– Ма-а-ам, а что с репетитором по вокалу?

– Александра Юрьевна ищет.

Наша учительница музыки рыскала по знакомым, но ее пока никто не устраивал. Школа вокала сейчас была – кто громче, тот и выиграл. А у дочери не выходило. Так громко, как она хотела… Она мимо петь начинала, если надо было форсировать звук и наращивать его. Красиво не получалось. А те, кто реально мог поставить моей дочери голос на таком уровне, как ей хотелось, стоили… Ох, машина доступнее…

Вот мы и искали.

– Мне надо конкурс выиграть!

Кулачки у моей дочери сжались, глаза заблистали. Но теперь грозным огнем. Кто-то ей что-то гадкое на последнем конкурсе юных исполнителей сказал, так она до сих пор в себя прийти не может. Хорошо еще характер такой бойцовский. Она не сдалась, не забилась в угол, не бросила петь. Она собиралась бороться. И это замечательно. Моя порода. Осталось придумать, как ей помочь.

– Так мы на лето снова едем к бабушке? – задала еще один неудобный вопрос дочь.

Я кивнула.

– Терпеть не могу Вологду.

Ожидаемо.

– А мне там нравится, – улыбнулась я ей.

Дочка посмотрела на меня с жалостью: дескать, что ты, мать, в жизни понимаешь? Потом будешь в сентябре читать сочинения, как надо было лето проводить, – и приплакивать о бездарно проведенных днях.

– Машка! – строго посмотрела я на нее.

Мне тут же продемонстрировали рожицу, символизирующую кота из Шрека.

– Не работает, – честно сообщила я дочери то, что она и так прекрасно знала. – Потому как бесит.

– Ох, мама-мама. Воспитывать тебя некому, – заявила мне строго барышня тринадцати лет – и удалилась.

Снова разгоняться на доске и трепать мне нервы.

Я тихонько села на скамейку. Посмотрела на самокат. И поняла, что сегодня мне удивительно лень подыматься и совершать какие-то лишние телодвижения. Не хочу – и все. Подумала еще. И решила не бороться с собой. Устала я. Останусь здесь на радость комарам, которые тут же решили составить мне компанию.

– Олеся Владимировна, – послышалось за спиной.

Нежно и бархатно. Если не сказать – коньячно. Я подпрыгнула от неожиданности. Резко обернулась.

– Простите, я, кажется, вас напугал.

Позади меня высился мощный мужчина. Серый костюм, белоснежная рубашка. И галстук, серебристый. Мой бог. В парке. В восемь вечера. Удивительно уместно.

– Олег Викторович? – догадалась я.

– Он самый.

Мужчина сделал шаг – и оказался рядом со мной.

– Мама?

Мы увидели, как на скейте летит Машка. Спрыгивает впереди своей доски, бежит ко мне, гася скорость, потом хватает доску.

– Мама, с тобой все в порядке?

– Маш, если ты не будешь меня так пугать – то да. Все в порядке.

– Ой, да брось. Я ж этому трюку училась. На ютубе объясняли, как его делать, правда, хорошо получилось?

– Ты что – впервые его делала?

– Да. Но там ничего сложного.

Я задохнулась. Вот ведь… оторва!

– Мама, а это кто?

И взгляд такой… Недовольный, строгий. Еще бы! Непонятно кто посмел нарушить процесс любования ее подвигами! Я, кстати, была с ребенком совершенно согласна, у нас и так почти нет времени друг на друга.

– Добрый вечер, Маша. – Мужчина, успевший уже усесться на скамейку, поднялся. – Я Олег Викторович. Мои сыновья учились у твоей мамы и прекрасно сдали экзамен.

– Понятно. А зачем вы здесь? У мамы – отпуск.

Ты ж моя умничка! Может, так до этого… бизнесмена дойдет? Хотя, судя по всему, он только себя и слышит.

– Я хотел поблагодарить твою маму. Вот…

Кивок головы – и к нам подходят два амбала в черном, несмотря на достаточно душную погоду. Один из них несет букет цветов.

Как я ни злилась, но красоту ювелирно подобранных пудровых роз, гортензии и орхидей – всегда восхищалась, как флористы умели так сочетать несочетаемое – я оценила. Просто замерла от восторга. Даже предполагаемую непристойную цену этой роскоши стала подсчитывать только на второй минуте любования.

– Вау! – только и сказала дочь. Потом внимательно посмотрела на композицию из цветов, людей в черном и их хозяина и ехидно поинтересовалась: – А сами вы не дарите, потому что…

«Не царское это дело – батюшке-барину гувернантке цветочки дарить! Корона съедет еще», – хотела я продолжить тираду Машки, но сдержалась и только хмыкнула.

Олег Викторович дураком точно не был, сделал шаг, забрал букет из рук охранника. И так злобно зыркнул на своих подчиненных, что те испарились мигом. Я вздохнула, наблюдая, как физически хорошо подготовленные люди мялись за ближайшими кустиками. Вот, поди пойми этих хозяев! И охранять надо, и глаза не мозолить. Мне стало искренне жалко ребят.

– Лучше б… – протянула Маша, но напоролась на мой предупреждающий взгляд и проглотила «деньгами».

На самом деле я всецело ее поддерживала. В той ситуации, в которой мы с ней оказались, цветам и всяческим девочковым штучкам начинаешь предпочитать кусок мяса и пакет любимых яблок. Чтобы есть их вволю, а не считать.

Нет, не то чтобы мы с дочкой голодали в этот год. И даже не сильно себе во всем отказывали. Но вот эта постоянная необходимость все считать, чтобы денег хватило… Невозможность пойти – и сразу купить то, что приглянулось. То, чего захотелось. И мой каждодневный и, что немаловажно, еженощный панический ужас, что случится еще что-то – и денег не хватит, а взять их попросту неоткуда…

– Спасибо вам!

Отец моих учеников (по счастью, бывших) с каким-то плохо передаваемым выражением лица – отвращением, что ли – сунул мне в руки букет.

– Ну что вы, – совершенно от всего сердца сказала я. – Не стоило утруждаться.

Мы с дочерью переглянулись и стали ждать, пока господин нас покинет. Но он отчего-то не торопился. Когда пауза затянулась, он торжественно сказал, перед этим бросив взгляд на часы:

– Олеся Владимировна, мы можем поговорить?

И голос такой… Нет, он по-прежнему красив и сексуален, но ведь откровенно недовольный! Он – чем-то недоволен, ты посмотри, а? Это МЫ. Слышишь, красавец? МЫ с Машкой недовольны, ясно тебе? Поблагодарил? Цветы подарил? Сво-бо-ден!

– Конечно, – вздохнула я.

Видимо, мужчина, пока свою речь подготовленную не проговорит, не угомонится. И здравая идея о том, что он совершенно не в тему, в голову ему прийти попросту не могла. Потому что кроме идеи о собственной значимости там ничего уже не помещается.

Дочь усмехнулась – и отправилась кататься на доске. У тринадцатилетнего ребенка такта оказалось больше – она не устроила скандал, хотя мы договаривались, что этот день будет принадлежать нам двоим. Она так хотела, чтобы я любовалась ее умениями. Мы и так слишком мало друг друга видели в этом безумно-беспощадном году.

Я уселась, обняв букет. Что тебе еще надо? Человеко-бизнесмен, а вместо сердца – кассовый аппарат? Пламенный, не иначе.

– Вы знаете, о вашем существовании я узнал за две недели до экзаменов.

Мне стало смешно. Ну надо же – два года не проявлялся. А тут «узнал о том, что есть репетитор по русскому». У парней, кстати, репетиторов и дополнительных занятий было до тучи. Любопытно, а о математиках и преподавателях английского он тоже не знал? Было еще два физика, один из политехнического, другой – из Большого университета. Потрясающе!

– Дело в том… – продолжил бизнесмен, с недовольством поглядывая на букет, потом на меня, потом на часы. – Понимаете, я противник репетиторов и натаскивания на экзамены.

Вот тут я даже кривиться не стала. Натаскивание на экзамен. Что может быть проще – пойти и сдать. Вот сам пойди и попробуй. Особенно, если Андрею и Никите надо было по сотне максимальных баллов за каждый предмет. Потому как по-другому их в Гарварде никак не ждали. И, кстати, туда нужно было отправить не только результаты ЕГЭ, но и текущие оценки в электронном журнале, рейтинг в школе, участие в российских олимпиадах.

Просто университет, принимая студентов, желал убедиться, что они способны учиться и показывать высокие результаты не от случая к случаю, а постоянно. А еще были эссе, которые американские школьники писали с первого класса и на которые были заточены поступающие в колледж от и до. И к этому мы готовились тоже. Кстати, это была самая большая головная боль. Но мы и с этим справились. А тут папа – против. Оказывается. Сам бы и готовил.

– Я высказался еще в конце девятого класса: хотят поступать – пусть поступают мозгами. Ладно, еще английский…

Тут я рассмеялась. Ну, правда же. Английский – это самое главное, что может только пригодиться человеку. Хотя если поступить в Гарвард…

– Надеюсь, я не задел вашу профессиональную гордость?

– Нет, ну что вы…

– Мои сыновья проявили недюжинную смекалку и изворотливость. У меня за спиной они сговорились с репетиторами. Экономку они перетянули на свою сторону, Инна Львовна – женщина мягкосердечная. А начальника охраны они просто обманули.

Я с удивлением уставилась на мужчину. То есть что получается? Отца я никогда не видела не потому, что мальчики были позаброшены и, бедняжки, лишены родительского внимания и опеки, а потому что…

– Меня водили за нос.

В бархатном голосе была веселая злость, словно бизнесмен так и не смог определиться, гневаться ему на непокорных сыновей или восхищаться их талантами.

Я покачала головой: трогательные отношения в семье, ничего не скажешь.

– Я только не понимаю, – сказала я хмурому мужчине с потрясающе красивым голосом, рядом с которым я сидела на скамейке в засыпающем летнем дне. – Какое отношение все это имеет ко мне?

– Дело в том, что я, как только узнал о вашем существовании, посмотрел записи с камер наблюдения в доме. Настоящие записи, а не те, что подделали мои предприимчивые мальчики.

– И что? – поморщилась я.

Все-таки неприятно было осознавать тот факт, что два года твоей жизни запечатлены на видео. Как шоу за стеклом, где весь вечер на арене репетитор по русскому языку. Мало мне моего восьмого «В»? Гадко.

– Я впечатлен. Вы – профессионал.

– Спасибо.

На злость в моем голосе не обратили внимания. Совсем.

– И хочу предложить вам работу. Мне нужна Мэри Поппинс. Мне необходимо чудо.

Глава третья

Не знакомлюсь, не даю номер телефона,

не соглашаюсь на свидания,

но уважаю ваш выбор.

просторы Интернета (с)

– Да вы издеваетесь! – Я поднялась, положила цветы на скамейку. – Маша, мы уходим.

– Подождите.

Мужчина был спокоен, расслаблен даже.

– У меня не было намерения задеть вас, просто… дело деликатное. И требует действительно волшебных навыков.

– Мне это неинтересно.

Маша подъехала и так резко затормозила на своем скейте, что непременно бы полетела и расшиблась, если б не Олег Викторович. Тот перехватил ее и поддержал, не давая упасть.

– Пустите!

Машка вырвалась и подбежала ко мне.

– Ты не ударилась? – обеспокоенно спросил мужчина.

– Нет. – Дочь смотрела на него исподлобья. Спустя мгновение, собравшись с духом, она добавила: – Вы зачем маму расстраиваете? Она и так устала за этот год.

– Понимаешь, девочка…

– Маша!

– Понимаешь, Маша, мне нужна помощь твоей мамы. И я предложил ей работу на лето. Очень высокооплачиваемую работу. Но она отказывается. Значит…

– Нужно оставить меня в покое! – рявкнула я. – У меня – отпуск!

– Ничего подобного. Надо предложить то, что вас заинтересует.

– Да зачем я вам понадобилась?!

– Вы справились с моими близнецами. И они с уважением и симпатией отзываются о вас. Кстати, о единственном взрослом из их окружения. Значит, вы справитесь с любой ситуацией.

– Послушайте. – Усталость внезапно накатилась на меня. – Я не хочу справляться с ситуациями. Не хочу работы и не хочу предложений. Я хочу просто выспаться. И все.

– Вынужден настаивать. И… скажите, что вы хотите за полчаса вашего времени, которое я потрачу, чтобы обрисовать проблему, с которой я пришел к вам?

– Ни-че-го.

Я подхватила свой самокат, Машка – доску, и мы пошли прочь из парка, злясь на этого господина, что своей бесцеремонностью и дурацкими требованиями испортил нам первый вечер отпуска.

– Ладно, – раздалось у нас за спиной.

Какой настырный!

– Зайдем с другой стороны. Вы же общались достаточно плотно с моей экономкой Инной Львовной.

– Да, – вот тут я стала осторожной.

Женщина была симпатичная, добрая, по-настоящему привязанная к мальчишкам.

– Она очень много лет служит у меня, но… Вы же понимаете – я зол на нее. Она участвовала в обмане. И все-таки она работает на меня, а не на моих сыновей.

– И что вы предлагаете?

– Я ее не увольняю. Даже не наказываю по деньгам. А вы меня выслушаете.

Мы переглянулись с Машкой. Тяжко вздохнули.

– Только выслушать, – уточнила я. – Ни на что не соглашаюсь, просто выслушиваю.

Он устало кивнул. И я поняла вдруг, что и у него этот год был насыщенным. И сон для него был такой же роскошью, как и для меня.

– Могу я рассчитывать на ваше молчание в том случае, если мы не договоримся?

Он устало потер глаза. Удивительно, как только он перестал что-то из себя изображать, в голос вернулось коньячно-бархатное очарование.

– Безусловно.

– Только я не пойду кататься, – решительно сказала дочь. – Я должна знать, во что вы втягиваете маму.

– Все законно. И принесет твоей маме много денег, если она согласится.

– «Если» – хорошее слово, – процитировала дочь мультик про Геркулеса.

– Но пока мы все не обговорили с твоей мамой, я вынужден настаивать на конфиденциальном разговоре.

– Я не болтушка.

– Вынужден настаивать.

Машка поджала губы. Я улыбнулась – и дочь моих ожиданий не обманула.

– Дело в том, что если мама не пошле…

– Маша.

– Прошу прощения. Если мама не…

– Согласится, – подсказала я своей девочке, что разрывалась между «не бортанет» и «не пошлет» и как-то запуталась, как ей поприличнее выразить свои совершенно правильные мысли.

– Короче. Мама все равно мне все расскажет, потому что она не согласится и не откажет, пока не обсудит со мной. Так что можно существенно сэкономить время.

Господин Томбасов усмехнулся. Красивые губы дрогнули.

– Покорен вашей логикой, Маша.

Я улыбнулась: конечно, покорен. Дочь та еще ритор! Моя школа!

Бизнесмен тем временем задумался, что-то просчитывая, вон как складка лоб прорезала. Снова посмотрел на часы. Тезисы беседы он там подсматривал, что ли?

– Ладно, – вздохнул Томбасов тяжко. – В конце концов, никакой секретной информации я вам не сообщу, об этих проблемах в СМИ не трубил только ленивый. Лишние подробности как не спасут, так и не дотопят проект. Пойдемте.

Мы вернулись на скамейку.

– Конечно, было бы удобнее в офисе, – недовольно проговорил он.

Комары радостно запели.

– Нам было бы удобнее просто уехать завтра в отпуск, – отрезала я.

Он тяжело вздохнул, достал телефон, коснулся экрана:

– Посмотрите, пожалуйста.

Четверка молодых симпатичных мужчин. Название «Крещендо» мне ни о чем не говорило. Но, с другой стороны, я и телевизор не смотрю. Один – светленький, с выражением лица… будем считать, что Иванушки-царевича до того, как над ним серьезно поработали Баба-Яга и жизнь. Другой – с проникновенным выражением глаз и капризным изгибом пухлых губ. А ресницы… Фанаткам на зависть. Явно дамский угодник. Третий – с худощавым вытянутым лицом и ехидным прищуром зеленых глаз – явный лидер. И четвертый – чуть поодаль. Симпатичный брюнет с челкой, закрывающей все лицо.

– Это? – спросила я у господина Томбасова, который, как мне показалось, ожидал совсем другой реакции.

– Это вокальная группа, которую я продюсирую.

Я посмотрела на бизнесмена. Вот не представлялся он мне человеком, который мог иметь хоть какое-то отношение к музыке, даже продюсируя попсу.

– Моя покойная жена преподавала в консерватории. Это ее выпуск. Когда у меня пошли деньги, она уговорила вложиться в парней. И… до недавнего времени все шло хорошо. Даже после ее гибели.

Голос звучал ровно. Чересчур ровно. В мое сердце невольно зашевелился червячок сочувствия.

– А потом? – спросила дочь.

– А потом, – тяжело вздохнул бизнесмен, – потом они словили звезду. Выступили в Кремле, поселились на канале «Россия». Пели… много где, в том числе на пафосных мероприятиях. В основном, классику, проект «Опера для всех». Романсы. Вот сейчас готовят программу «Песни из кинофильмов».

– Так что с ними не так? – упрямо спросила я, давя вопрос: «А зачем им учитель русского»?

– Смотрите. Вот видео.

Он еще раз коснулся экрана.

Поплыли чарующие первые такты чего-то восхитительно итальянского. Оркестр, скрипки… Я услышала первые ноты, которые выпевались, чарующее четырехголосье, которое брали так легко, так естественно, словно петь для них было как дышать.

На втором куплете господин Томбасов жестоко выключил запись.

– Зачем? – воскликнула дочь.

– Это то, что было год назад.

– А сейчас? – Машка бесцеремонно протиснулась между нами. Томбасов показал нам следующую фотографию. – Погодите, там бас прическу изменил и похудел радикально? Или?

– Или. Прежний ушел. И вот, что получилось.

Следующее видео. Открытая сцена на каком-то празднике.

– Слушайте.

Та же песня, что-то итальянское, звенящее, но…

Что сказать. Это было… разочарование. Вроде все старались, все пели, но… Магии не было. Ничего не было.

– Слушайте, они же в унисон поют, – возмутилась Маша. – А моя руководительница ругается. Говорит, вышли вчетвером, пойте на четыре голоса. А! Теперь разъехались. Куда тебя понесло? – Она тыкнула пальцем в светленького, который отрастил волосы и стал похож на несчастного и взъерошенного дикообраза. – А тебя и не слышно, – обратилась моя добрая музыкальная девочка к басу с роскошной челкой. – Тебя же эти трое верхними нотами забивают совершенно. Ты чего орешь? – это уже к тому, что с прекрасными ресницами.

Я только морщилась.

– Они убеждаются, что даже гениальные теноры могут развлекаться до тех пор, пока хороший бас все держит, – грустно проговорил бизнесмен. – А сейчас они просто сливают десять лет работы – и до тучи вложенных денег.

Мда…

– В общем, – тяжко вздохнул бизнесмен. – Иван, – он показал на светленького, – когда психует, то голос теряет совершенно. Спазм у него.

– Натура нежная?

– Да как вам сказать…

– Что с остальными?

– Артур. – Господин Томбасов с отвращением потыкал пальцем в невысокого, что с ресницами. – Он недавно развелся. И время от времени гулять изволит.

– С медведями и цыганами?

– Практически. Да и пусть бы, но он же после этого петь не может.

– Изумительно.

– Ну, про этого я и говорить не хочу, – последовал кивок в сторону брюнета с челкой. – Я не понимаю, зачем парни уговорили его взять.

– А что с вот этим? – показала я на длинноволосого и зеленоглазого с ехидным прищуром.

– Моя головная боль. Он бунтует и хочет на волю.

Я проглотила емкую и неприличную характеристику происходящего. А ведь господин бизнесмен прав. Тут нужно чудо, не иначе. Чтобы прилетела Мери Поппинс. В руках – волшебный зонтик с ручкой в виде головы попугая, взмахнула им, как волшебной палочкой, и ка-а-ак врезала по башке. Всем участникам вокальной группы. По очереди. И гоняла их по сцене с воплями: «Только работа, только петь, только хардкор!»

Представила – и усмехнулась. И вдруг меня осенило, что как раз этого Томбасов и хочет!

– Ма-а-а-м… – посмотрела на меня дочь.

И я поняла, что допустила тактический просчет, разрешив ей поучаствовать в беседе. Певцы в беде… Их же надо спасать!

– Будете слушать, что они поназаписывали в студии? Типа рекламное обращение к слушателям. На концерт приглашали, который в июле будет в Твери. Билеты, кстати, продаются отвратно.

– Стоит поберечь нервы?

Он кивнул и вздохнул:

– Проще всего мне было бы просто-напросто закрыть этот балаган. Всех разогнать и не париться. Но… – Он устало потер глаза. – Жена, помяни Бог, не одобрила б. Да и не привык я, что у меня убыточные проекты быть могут.

– Ма-а-а-ам!

– Понимаешь, Маш… – Ввязываться во все это не хотелось еще больше. – Я решительно не понимаю, чем я могу помочь. Там нужен преподаватель вокала.

Бизнесмен фыркнул, дочь тоже. Да понятно, что у данной четверки этого добра по необходимости… Много. Да и сами они этот вокал уже преподавать могут на раз-два-три.

– Психолог? – предположила я.

Теперь тяжелый вздох. Практически обреченный.

– Были.

– Слушайте, но я даже в самой смелой фантазии не могу предположить, зачем им может понадобиться учитель русского языка.

– Вы справились с моими близнецами. Значит, вам под силу что угодно!

И такая железобетонная уверенность в голосе! Была б я тщеславна – вот растеклась бы под ногами этого манипулятора лужицей. И согласилась бы на все. А так я только нахмурилась и злобно проворчала:

– Глупости.

– Работа тяжелая, не спорю. Но я готов щедро платить.

– Что входит в мои должностные обязанности?

– Мне надо, чтобы они продержались год на своем прежнем уровне. Я выйду в плюс, потихоньку сверну проект. И все будут счастливы.

– Я не собираюсь бросать работу на год.

– Хотя бы лето! Мы запишем альбом, несколько видеозаписей, отрепетируем концерты, отработаем выступления. Прилично! А не так, как есть. Сведем с оркестром, запишем минуса. Подготовим выступление в Крокус сити холл – он намечен на конец сентября. И, главное, вы добьетесь того, чтобы они пели, а не убивали друг друга.

– А посадить сорок розовых кустов и познать самое себя вам не нужно? – возмутилась я.

– Если для дела, то да – и это тоже, – очаровательно улыбнулся Томбасов.

– Но у меня отпуск!

Все равно мне эта идея не нравилась.

– Перемена деятельности тот же отдых. К тому же вам оплатят беспокойство более чем щедро.

– Ну, знаете ли!

– База в Подмосковье. Свежий воздух. Отличные условия, питание, бассейн, сауна и тренажерный зал на месте, рядом – озеро и пляж. С конца июля у парней две недели отпуска. И вы отдохнете, я оплачу. Соглашайтесь!

– Но… у меня дочь.

– Думаю, мы найдем, чем ее занять.

Машка закивала решительно и энергично.

– Мне нужен репетитор по вокалу. Их, – дочь кивнула на телефон, – уровня.

Я была просто в шоке от умения моей дочери вести переговоры. Бизнесмен посмотрел на маленькую начинающую акулку шоубизнеса с уважением:

– Договоримся.

– Но у меня кошка!

Я чувствовала, что проигрываю.

– Это же замечательно, – улыбнулся Томбасов. – Берите ее с собой.

Глава четвертая

Хочу стать ежиком, взять палочку,

На нее повесить узелок со всякой всячиной

– и медленно уйти

в туман.

те же просторы того же Интернета (с)

Шесть утра. Звонок в дверь.

Мда, вот совершенно не так я планировала первый день отпуска. Но… дочь улыбалась – и это было самое главное.

– Доброе утро, – поприветствовал нас очередной мужчина в черном, волосы которого были подозрительно мокрыми, как и плечи. – Меня зовут Вадим, я ваш шофер.

Но стоило ему увидеть переноску и Клео, как его улыбка померкла.

– Кошечка, – убито сказал он. – А ваша… ко-шеч-ка… она в машине не… того? Дорога длинная. Машина не дешевая.

Клеопатра, наша аристократка и умница, не говорящая только потому, что с презренными людишками ей беседовать было не о чем, укоризненно посмотрела на меня. «Ты уверена, Олеся, что этот человек достаточно разумен, чтобы его можно было пускать за руль? Раз он способен сказать подобную глупость, то… не знаю. Ребенка доверяем все-таки».

– Прости, Клео! – Машка прижала к себе наше сокровище. – Вадим просто тебя не знает. Он не подумав. Не обижайся.

Кошка кивнула. И с тяжелым вздохом, дескать: «Я вас предупреждала», – прошествовала в переноску.

– Вы готовы? – спросил бедный парень, явно не привыкший к такому табору.

– Да, – я кивнула на вещи.

Доска Машки, мой самокат, два рюкзака, огромный чемодан. Ну, и переноска с кошкой. Наша донская черно-розовая сфинксина возлежала в ней с крайне оскорбленным видом.

– Там дождь как из ведра. У вас зонт есть?

Ну надо же. Я была так погружена в свои мысли, что не услышала дождя, барабанившего по стеклам. Растерянно посмотрела на Машку. Вот у меня зонта не было, несмотря на то, что живу в Питере, где, говорят, без этого аксессуара никак. Не знаю, я обходилась.

– Есть! – радостно закричала Машка, подхватила стул и мгновенно забралась на антресоли.

Тут же что-то загрохотало, свалилось вниз – Вадим успел подхватить глиняную статуэтку, что изображала прижимающуюся друг к другу пару. Обнаженную. На мой взгляд, весьма неприличного вида.

– Осторожнее! – я подскочила к табуретке, готовая подхватить Машку.

– Да нормально все, не парься.

Судя по растерянному взгляду водителя, мой взгляд на «произведение искусства», оказавшееся у него в руках, он вполне разделял. Это мужчина остальных богатств на антресолях не видел. Не объяснять же, что у меня есть эксцентричная родственница, стоюродная тетушка, что время от времени нас с Машкой навещает. И мы стараемся ее не огорчать. И расставляем ее подарки по видным местам к ее приезду. Кстати, она считает, что все эти вещи обладают «удивительной магией» и непременно «принесут мне счастье».

Сверху посыпались бусы, браслеты, еще какая-то белиберда. Клео тяжело вздохнула. Острые черные уши-локаторы дрогнули, лицо (практически человеческое, поэтому никаких морд!) собралось и напряглось. Ее подобная суета утомляла.

– Мам! Нашла. Держи.

На меня спикировал совершенно ужасный, совершенно огромный и противно-красный зонт.

На этом мы уехали.

Ну, ничего. Парень уже на выезде из Питера успокоился. Пассажирами мы были привыкшими к поездкам, искренне любившими машину и соскучившимися по дороге.

Как было славно! Скорость, пустая дорога – июнь, шесть утра – красота просто, опытный водитель, хорошая машина – «мерс» все-таки.

Правда, накрапывал дождь. Небо было все обложено тучами, но дождь в дорогу – это же хорошо!

Одно меня тревожило. Я вспоминала разговор с мамой – он получился неприятным. Мама почему-то с крайним отвращением восприняла идею о том, что на лето я нашла себе подработку, да еще такую. Воспитывать четырех взрослых мужчин, да еще и добиваться от них того, чтобы они работали, а не скандалили… Да еще и в доме, который принадлежит их продюсеру… Это же просто дурной тон! Это разврат какой-то. И что скажет муж?!

Вот тут я взбунтовалась совершенно. Напомнила, что прошел уже год с того момента, как мы развелись. И свернула беседу. Кстати, никакие мои доводы, что по осени я имею все шансы закрыть долги, на маму не подействовали. А между тем, господин Томбасов проявил небизнесменскую щедрость в зарплате и пообещал искусившую меня премию, если летние гастроли и осенний концерт в Крокусе пройдет блестяще.

А Машка просто предвкушала, как будет заниматься вокалом и научится так же мощно наращивать звук, не вереща при этом свинкой, и красиво, без взвизга его сворачивать.

– Вот как-то они это делают! – Вчера я еле-еле загнала ее в кровать, настолько перевозбужденной была дочь. – Значит, и я научусь.

Меня же тревожила невыполнимость поставленной задачи. Это легко сказать: «Чтобы они прекратили скандалить – и просто пели». Думаю, эти четверо – не идиоты и прекрасно сами понимают, что им выгодно, а что – нет. Что им жизненно важно не рассориться с Олегом Викторовичем, тем еще Карабасом, надо признать. Важно петь, раз уж у них получилось пролезть, как я понимаю, на Олимп. Важно не растерять аудиторию, а в идеале нарастить ее.

Но… пустились они во все тяжкие. Что там говорил господин Томбасов? Я снова стала листать файлы, что мне пришли на почту.

– Проказница мартышка, осел, козел да косолапый мишка затеяли играть квартет… – проворчала я.

И снова уставилась в фотографии и биографии.

Светленький еще с нормальной прической, так ему значительно лучше, кстати говоря. Иван он – кто б сомневался. Сам по себе симпатичный мужчина, а не помесь болонки королевы и молодого Есенина как сейчас. И не такой уж мальчик молоденький. На данный момент ему тридцать пять, как и мне. С семи лет в интернате при консерватории. Родители-москвичи. Не понимаю я такого. Карьера, возможности, таланты, но отправить ребенка куда-то в таком возрасте… Не знаю. Тенор-альтино, самый высокий. Дирижер, хормейстер… Красный диплом консерватории. Однако. Так это он им вокальные партии расписывает? Любопытно. Женат. Ребенку два года. Мальчик.

Второй – Артур. Тот же интернат при консерватории, те же семь лет. А ты откуда? Москва. Тоже. Что у нас с ним? Тенор, красный диплом. Тоже дирижер. Какие молодцы. Получается, на карьеру заточены с младых ногтей. Что же тогда у них произошло? Что именно прогнило в датском королевстве?

Одно ясно – что-то все-таки прогнило…

Так, Артур у нас разведен, дочери, как и Машке, тринадцать. Развод – свежий. Чуть меньше года. Добро пожаловать в клуб.

Третий. Я вглядывалась в зеленые ехидные глаза следующего персонажа, Льва! И понимала, что вот от этого как раз и будут если не все проблемы, то бо́льшая часть. Москвич, академическая семья. Дедушка – преподаватель консерватории. Мама и папа – гастролирующие пианисты. Красный диплом. Тот же интернат. А этого с чего? Стажировался в Ла Скала? Милан, однако. И с чего тебя в эстрадники занесло?

Бунт? Жажда наживы?

Любопытно…

Как бы то ни было, четырнадцать лет назад – это им было сколько? Совсем маленькие. Их преподаватель собрала группу. О как! Проходил конкурс правительства города Москва. Выиграли. И теперь на официальных мероприятиях представляют столицу.

Пафос, однако. Молодцы.

Что у нас еще… С басами у них сложные отношения. Первый – их однокурсник. Ничего, кроме упоминания, не сохранилось, но убрали его за пару дней буквально до начала конкурса. Что там произошло? Загулял? Не пожелал? Нашел другую работу? За пару дней ввести нового солиста… Что там они исполняли? Классическое произведение, народное и одно на свой выбор.

Вот так у них появился Сергей. Что у нас про него? Высокий мощный брюнет. Он на семь лет постарше ребят. И, получается… Однокурсник жены Томбасова? Точно. Значит, к нему обратились за помощью. Ему решительно не шли смокинги и костюмы – в них он казался тяжеловеснее, чем вот так, в джинсах и футболке.

В прошлом году, выходит, он просто покидает группу. И Томбасов его отпускает.

Про их нового солиста-басиста в папке было только имя и фотография. Странно. Что-то Томбасов задумал. Еще бы сообщил об этом – вообще было бы хорошо.

Я тяжко вздохнула, потом тихонько рассмеялась. Шофер посмотрел на меня вопросительно. Я покачала головой – все хорошо.

Поймала себя на том, что ко мне тихонько подкрался азарт. Вот зачем, а? Ладно, в школе, когда заходишь к выпускному классу – и видишь из года в год одну и ту же картинку: практически никто не собирается ничего учить. И причины самые разные. Кому-то лень, кто-то убедил себя, что все равно не сдаст, кто-то решил, что оно само сдастся – чего напрягаться лишний раз.

И решаешь для себя что-то и говоришь недобро: «Ну, хо-ро-шо!» И дальше начинается выковыривание мозгов чайной ложечкой. Прежде всего – себе. В этом году никакущему девятому классу, от которого отказались все, мне удалось объяснить, как писать экзаменационное сочинение, сразу в сентябре. Выдала им текст и спросила, что такое доброта. А текст был про кошку, в которую злые люди плеснули кипятком.

Девчонки, наши шебутные, непокорные, хабалистые девчонки, с которыми сладить никто не мог, все как на подбор из крайне неблагополучных семей, едва сдерживали слезы, маты и шипели: «Убивать таких надо!» Мы долго разговаривали. И я выяснила про них одну интересную вещь: насколько они не любили людей, насколько были разочарованы в них, настолько обожали кошек и собак. Бездомных, брошенных. На этой почве мы и нашли общий язык. А после того, как пристроили вместе нескольких кошек… Они и сами сдали отлично, и парней заставили.

А тот текст, с которого начался наш разговор, я скачала для первого занятия совершенно случайно. Или случайностей не бывает?

Так что теперь я испытывала похожий душевный подъем. Во мне зудело желание доказать, что я и с этим вызовом справлюсь.

Смешно. Тщеславно… Охо-хо.

На этой плодотворной мысли я и заснула.

Я ведь все понимала. Чувствовала, что машина останавливается, мне подсовывают подушку. Машка негромко смеется, дождь шуршит за окном, тикают дворники, скрипя по лобовому стеклу. Радио хрипит – помехи. Иногда голос диктора прорывается, но потом снова тонет. Водитель почему-то радио не выключает, несмотря на то что в этой части дороги оно совсем не ловит. Мы снова едем. Дочь пытается покормить водителя, Клео забирается ко мне, утыкается носом. Я все это слышу, только глаз раскрыть не могу. Но мне хорошо и почему-то спокойно, хотя я всегда боюсь заснуть в машине – никогда не сплю даже в качестве пассажира. Но сегодня – странный день.

– Сегодня по Санкт-Петербургу и области дожди, ветрено, но уже завтра ветер переменится и….шшшшшш…

Ветер переменится. Переменится ветер…

– Маш, дай-ка плед. Вот так… И сама что-нибудь накинь – сильный ветер…. Зонт! Возьми его…. Взяла? Аккуратно…

В ветер вплетается бархатный голос, он что-то говорит Машке сначала громко, потом шепотом. Я улыбаюсь. Меня подхватывают на руки, шепчут: «Приехали». И мне становится так хорошо, так приятно, как будто я после длинной, бесконечно длинной дороги попала домой. Я обнимаю мужчину – сильного, мощного, притягательного. Утыкаюсь ему носом в шею, вдыхаю легкий, едва уловимый запах ветра и моря. Слышу довольный смешок над собой. Меня несут. Бережно. И я засыпаю окончательно.

Ночь. В окно смотрит луна. Чужой дом, в котором я оказалась. Странно, но нет тревоги. Я поднимаюсь, открываю все двери подряд. Одна ведет в гардеробную, вторая – в лавандовую ванну, третья – в коридор.

В соседней комнате сладко спит Машка, а Клео караулит ее сон.

«Выспалась? – говорит ее снисходительный взгляд. – Да, замучила ты себя изрядно. Иди, отдыхай, я присмотрю».

Я улыбаюсь кошке и уже собираюсь было идти спать дальше, как вдруг… слышу мужские голоса где-то внизу. Слышу свое имя.

Тихонько иду на них – надо же узнать больше, чем мне сказал господин Томбасов. Осторожно спускаюсь по лестнице, держась за перила, не хватало еще споткнуться. Огромный холл едва-едва подсвечен из-за приоткрытой двери, откуда слышатся голоса.

– Слушай, Олег. Не хочу.

Где я эти низкие чарующие звуки слышала?

– У тебя отпуск был годовой.

О, вот этот язвительный и упрямый голос я знаю. И даже коньячные нотки в нем присутствуют, но больше – усталость. Это у нас господин Томбасов собственной персоной.

– Ну, не так я и отдыхал.

– Сереж, ты, конечно, трудился, аки пчел! Писал передачи про музыку на канале «Культура», поучаствовал в проекте Павла Тура…

– Классная, между прочим, рок-опера получилась. Я, кстати, пел за дракона.

Та-а-ак. Получается, что в гостях у Олега Владимировича прежний бас? И они друг друга называют на «ты». Любопытно…

– И так его озвучил, что все до сих пор считают, что Владимир Зубов запел.

– Нет. К этому он абсолютно бесталанен. А вот стихи он читает – заслушаешься.

– И ты не наотдыхался?

– Олег. – Голос вокалиста стал холоден. – Я просто не хочу.

Повисло молчание. Почему-то господин Томбасов не стал включать свое бесподобное «а деньги?» Он молчал. Молчал и его ночной гость.

– Ты же никогда не жаловался. Никогда не ругался. Никогда ничего не доказывал. Ты просто пел. И получал от этого удовольствие. А потом однажды ушел. Типа – делать сольную карьеру. И просто на все забил. Что случилось, Сергей? Я пытался узнать это тогда, но ты просто молчал. Хочу узнать теперь.

– А черт его знает, что случилось, Олег. Понимаешь, меня позвала тогда, много лет назад, Зоя, сдернув с вполне перспективного проекта. Надо было помочь.

– Но моя покойная жена тебя и не обманула.

– Нет, помяни ее Бог. Много работы, хорошей работы. Много денег. Много поклонниц. Но в какой-то момент я понял, что устал. Что чужой. Что топчусь, как медведь.

Стоп! А вот это уже интересно.

– Я просто пел, пытаясь делать это как можно лучше, старался, но все равно все всем было не так.

– Сергей! Да ты с ума сошел!

Я решила, что услышала достаточно. Тихонько стала отступать к своей комнате – и, конечно же, споткнулась. На первой же ступеньке. Вот ведь – бесшумный ниндзя с прокачанной скрытностью.

– Добрый вечер, Олеся Владимировна, – раздалось с первого этажа.

Глава пятая

– Какие ваши любимые мифические персонажи?

– Сон. Спокойствие. И адекватность.

Никогда Штирлиц не был так близок к провалу! Это ж надо… Меня застукали за подслушиванием. Но, вопреки ожиданию, никто меня ругать или стыдить не стал.

– Вы голодны? – спросил у меня наниматель.

Подумала, прислушалась к себе – и кивнула. Щеки, правда, пылали, словно я действительно сделала что-то из ряда вон. Господин Томбасов отчего-то улыбнулся и приглашающе отступил в сторону от дверного проема:

– Заходите в гостиную, я вам сейчас приборы принесу.

Тут я удивилась по-настоящему. Олег Викторович рассмеялся в голос. То ли настроение у него было хорошее, то ли я его смешила своим видом.

– У нас пока все по-походному, Инна Львовна не приехала еще. Мальчишек собирает. Потом все будет правильно. Обед и ужин в столовой и с посчитанными калориями.

Тут стало смешно мне.

– То есть вы не собирались ее увольнять, а меня просто…

– Ну, мне же надо было успеть включить свое обаяние и уговорить вас.

Я вспомнила, как он «включал» свое обаяние.

– Я льщу себе?

Из комнаты, на пороге которой мы застыли, донеслось:

– Олег, может быть, ты представишь меня гостье?

– Прошу.

Гм… Классическая тяжеловесная роскошь – такой навороченный новодел под старину. Высоченные потолки, камин. Белоснежная лепнина. В одной стороне – круглый стол, заставленный всяческими яствами. Там же стоял запотевший графинчик. Судя по блестящим глазонькам мужиков, уже не первый.

– Добрый вечер, – поприветствовала я бывшего солиста.

Вот кто глубокой ночью в гостях у бизнесмена.

– Добрый, – поднялся он.

Мощный, красивый. И с потрясающей энергетикой. Вот непонятно, какой человек, что за характер, а энергией, которая идет от него, просто хочется напиться. А ведь это он еще петь не начал. Мда, такого потерять…

– Позволь представить тебе Олесю Владимировну – сделал широкий жест рукой бизнесмен, не сочтя нужным следовать этикету и первым представить мне мужчину. Но задумываться об этом как-то не хотелось. – Олеся Владимировна, это… Сергей… Гм… Сереж?

– Юрьевич.

– Очень приятно, Сергей Юрьевич, – улыбнулась я.

– С ума сойти, как официально, – широко улыбнулся певец, склонившись над моей рукой.

Теплые губы коснулись моих пальцев. Олег Викторович отчего-то нахмурился и мрачно произнес:

– Олеся Владимировна у нас учитель. И к такому официозу привыкла.

Какие-то еще слова были у него на губах, но он решительно прогнал их – и пошел к выходу из комнаты, проворчав: «Вас надо покормить».

– Олеся Владимировна, не обижайтесь, но… Вы действительно надеетесь справиться? – сел напротив меня певец.

– Главное, в этом уверен Олег Викторович. И переубедить в обратном его не удалось.

– И не удастся! – донеслось откуда-то.

– Как-то так.

– Очаровательно, – улыбнулся солист. – И какие у вас планы?

– Пока наблюдать.

– И что вы увидели?

– Что вы, допустим, человек, не склонный к скандалам. Вы ненавидите выяснения отношений, вы терпеливы, но вашего терпения хватает на одиннадцать месяцев. Потом вы просто уходите без объяснений. Просто… в туман. Никакого плана на сольную деятельность у вас не было.

– Вы ведьма?

– Я – учитель. А на ютубе чудесные ролики, смотреть их – одно удовольствие. И, главное, все с датами.

– И вы их смотрели?

– Я серьезно отношусь к работе.

– Так что же я не стал терпеть?

– Как я поняла, у вас случился конфликт с… Длинноволосый?

– Лева.

– Именно. Вам никто не говорил ничего грубого. Нет. Я так поняла по движениям и жестам, что вокалистам такого уровня это и не надо. Изменились взгляды. К вам просто начали вставать спиной, когда вы пели. Позволяли себе разговаривать или засмеяться, когда у вас был сольный кусок. Беззвучно, чтобы не портить запись. Но вы спиной это чувствовали. Вы старались. Лучше петь, старательнее интонировать. Скинули вес, чтобы выглядеть легче на сцене. Но становилось все хуже и хуже.

– Олег! – Солист откинулся на спинку стула, глядя на меня с какой-то опаской. – Я беру свои слова. И мнение заодно. Все беру обратно. Это не учитель, это – колдунья.

– Ха! – передо мной появились тарелка, вилка и нож.

Я кивнула. А что они хотят – вот много-много лет назад у меня был конфликт в седьмом классе между мальчишками, что дрались серьезно, с упоением, чудом обошлось без серьезных членовредительств… Вот там мы мозги сломали. Что делать? Как остановить, чтобы никто не покалечился? Как произошло? С чего? Вот с чего вдруг в нормальном классе, подобранном и дружном, такая вот… беда.

Разрешилось все случайно. Я шла домой – и услышала около помойки родные до боли голоса.

– Долговцы поганые!

– Свободовцы уродские.

И много других выразительных эпитетов.

Я кинулась туда, на бегу соображая. Свободовцы и долговцы – это было из игры «Сталкер», которая вышла в том далеком году – самая первая, самая-самая. Мужское население фанатело ей до жути. Массово. И нас это не минуло. А мальчишки в классе разделились. Просто разделились на группировки и привнесли это в настоящую жизнь.

Потом на выпускном они говорили, что реально испугались, когда я влетела на ту помойку. Вид у меня был такой, что я сейчас убью всех, не разделяя на группировки. Причем не расстреляю, как военные. Или не пырну ножом, как в пьяной драке, словно другие сталкеры. Нет. Просто порву. На маленькие-маленькие кусочки.

Как адская гончая.

Я сочла это комплиментом, хотя мальчишка, ляпнув, очень смутился.

И как-то все стихло. Ну, после моей проникновенной речи. Или все-таки побоялись, что на самом деле загрызу?

А что? Я вполне была готова.

Вот тогда догадаться, что в головах у подростков, было сложновато. А тут? Видео полно, интервью, где этого Сережу просто затыкали, тоже имелось. Так что… Догадаться было «сложно». Странно, почему обратила на это внимание лишь я.

– Ты почему мне не сказал? – гневался между тем Олег Викторович.

Сергей только смотрел укоризненно.

– На своих не стучим, – перевела я взгляд.

– Я Леву просто пришибу!

– Не надо, – попросила я. – Даст обратный эффект.

Сергей наигрывал на столе на воображаемых клавишах какую-то воображаемую мелодию. Судя по тому, какая морщина прорезала его лоб, то мелодия явно была тяжелая и не получалась.

– Я чуть петь не перестал, – наконец выдохнул он. – С ума сходил. Поэтому просто ушел.

– Зачем? – прорычал хозяин балагана. – Нет, Сереж, у тебя реально с головой проблемы!

Любопытно… Вот людям за сорок, а проблемы те же, что и у подростков. Сразу сказать, сразу возмутиться. Сразу выяснить отношения! Да даже в нос дать! Не, им, вокалистам, наверное, нельзя. Не жизнь, а самоотречение. Семечки нельзя, холодное – табу. Даже водки вдоволь не выпить, если плотный график, а поешь вживую.

Но вот так молчать несколько месяцев… Особенно, если окрысились свои… Не человек. Дуб. Крепкая порода дерева. На весь головной мозг.

– Возвращайся, Сереж, – проникновенно проговорил Карабас. – Я ударю Леву по самому дорогому, что у него есть!

– Надеюсь, не по его эго, – хмыкнул вокалист. – Он не переживет.

– Нет, ваши эго останутся с вами. Вы с ними поете лучше. Я вдарю по кошельку.

Сергей покачал головой:

– Слушай, я ведь смотрел, как ребята мотались в этом году по стране, по миру. И вдруг понял, что… слишком я стар для этого.

– Не выдумывай! Тебе сорок два только.

– Мне уже за сорок. А этим… По тридцать пять всего.

И они синхронно посмотрели на меня. Я же увлеченно ела рыбку – моя страсть, тем более, настолько хорошо приготовленная. Да, и мне тридцать пять – и что с того? У некоторых вот – и в сорок ума нет. И за сорок.

– Сережа. Ты же скучаешь, – решил с другой стороны зайти хозяин балагана.

Тот молча разлил по рюмкам водку. Вопросительно посмотрел на меня. Я покачала головой.

– Может, вина? – спросил господин Томбасов.

– Спасибо, не хочу.

Он кивнул, сразу признавая за мной право не хотеть. Плюс ему в репутацию – потому как достаточно редко кто из мужчин способен сразу услышать и правильно воспринять женское «нет».

Олег Викторович устало посмотрел на вокалиста, вздохнул и тихо проговорил:

– Выручай, Сережа.

Глава шестая

Чувствую себя так, словно меня убили,

закопали, потом пришли бродячие собаки,

зачем-то раскопали. А потом я поднялась – и пошла

на работу…

(с) Инет

Утром понедельника мы ожидали четверку, не сказать, боевую, стоя с Олегом Викторовичем на крыльце особняка, в котором располагалась репетиционная база группы.

Господин бизнесмен поглядывал на часы с неослабевающим интересом. Вот интересно, может быть, у него там было что-то типа рецепта смысла жизни? Или добычи денег из воздуха? Вот второе вернее.

Очередной костюм нового серого оттенка, галстук теперь в полоску. Мрачен. Недоволен. Или нервничает?

Десять утра ровно. Открываются ворота и впускают на роскошном велосипеде… что-то очень ярко-оранжевое. Бейсболка козырьком назад, солнцезащитные очки в пол-лица, футболка и кроссовки «вырви глаз». И зеленоковатые штаны.

Прелесть какая. Это у нас блондин-тенор пожаловали. Как я понимаю, единственный вовремя. Он глянул на почетную делегацию в моем лице и в суровом лице хозяина балагана и, такое ощущение, хотел развернуться и рвануть что было сил в закат. Но ворота уже закрылись.

– Добрый день, – вежливо поздоровался он с нами.

– Добрый, – ответили мы дуэтом.

Я с улыбкой, потому как по-другому на это чудо смотреть было попросту невозможно. Господин Томбасов же – с сомнением.

Певец тяжело вздохнул, прислонил велосипед к стене. Улыбнулся нам неуверенно, стащил очки, покусал дужку. И потянулся за телефоном.

– Пожалуйста, не надо, – отреагировал на это его движение Карабас Барабас. – Мне хочется сделать сюрприз и представить Олесю Владимировну всем и сразу.

– А Олеся Владимировна?.. – перевел на меня взгляд певец.

– Все, как я и обещал.

Любопытно, что им обещал господин Томбасов, что парня так перекривило. Вот обидно. Меня из отпуска выдернули, все планы нарушили. А певец мне козьи морды корчит. Но что-то мне подсказывало, что это все цветочки.

Мы с интересом смотрели друг на друга. Не знаю, что мужчина пытался рассмотреть во мне, а я наблюдала, опять же, потрясающую энергетику. Если Сергей был скалой – незыблемой, мощной… но вместе с тем какой-то странно-уютной, то этот мальчишка оказался переливающимся на солнце ручейком. И если не всматриваться в серые, бездонные, мудрые глаза, то… мальчишка – и мальчишка. Не скажешь, что мой ровесник.

Черная «бэха» и белый «мерс» появились синхронно. Одинаково блестящие и прекрасные. И так же синхронно остановились, пропуская друг друга. На дорожку, ведущую к уже отъехавшим воротам, разом могла въехать лишь одна машина. Потом одновременно тронулись – и чуть не царапнулись. Я не сдержала тревожного «Ай!»

– Не переживайте, – улыбнулся Иван. – Это у них традиция такая.

Наконец, Артур на «бэхе» и Лев на «мерсе» выстроились – и чинно друг за другом заехали. Вышли, улыбнулись Ивану, настороженно посмотрели на господина Томбасова, недовольно – на меня. Потом снова – уже вопросительно – на Ивана.

Были они одеты нарочито просто. Белые футболки и джинсы. Но вот если на Льве, высоком и вальяжном, все сидело как с иголочки, то Артур выглядел помятым. И белая футболка странно контрастировала с его несвежим лицом.

У-у-у-у… Печаль какая.

– Я попросил Ивана не портить сюрприз, – кивнул им Олег Викторович. – И соблюсти трудовую дисциплину. И, кстати, о ней, родной. Вы опоздали на семь минут.

– Это наша новая экономка? – спросил Лев, срывая очки и одаривая меня взглядом, от которого я – ну, по его мнению – должна была затрепетать. Это как минимум. А лучше упасть в обморок. Я широко улыбнулась и посмотрела прямо в злые зеленые глаза.

– Познакомьтесь, – спокойно ответил бизнесмен. – Это Олеся Владимировна, руководитель проекта «Крещендо».

– До сих пор, – Лев даже побелел от гнева, – мы прекрасно справлялись сами.

Ой, как искрит. Того и гляди вспыхнет.

– До сих пор вы не позволяли себе петь мимо. Так часто.

Голос Томбасова был нарочито безразличен. Похоже, он злит Льва. И делает это с удовольствием и абсолютно намеренно.

– А где Никита? – спросил Артур.

До этого он стоял поодаль и внимательно нас разглядывал. Был он небрит и выглядел измученным и невыспавшимся. Вот у него если и была энергетика какая-то, то не сегодня. Не сегодня.

– Никита уволен. Еще в пятницу.

Я ожидала возмущения, протестующих возгласов, но… все трое просто посмотрели друг на друга, потом – расцепили взгляды. И еще раз. Потом – плавные, словно взмахи птичьих крыльев, движения рук. Это было так красиво, так выразительно… И я поняла, что, даже не сказав ни слова, они уже не только матом охарактеризовали решение господина Томбасова, но и прикопали его самого, предварительно расчленив.

И все это исключительно эстетично.

– Но почему же он не позвонил, не предупредил? – спросил вдруг Иван.

– Потому что он очень хотел ту работу, которую я ему предложил. Но он ее получал только при условии радиомолчания на этих выходных.

– Значит, мы будем петь втроем? – спросил Артур.

А Иван подался вперед, глаза зажглись азартом. И я была готова поклясться чем угодно, что он что-то считал.

Интересно, что?

– Нет, вы будете петь вчетвером, – ответил Олег Владимирович.

– С кем? – вот теперь воскликнули все трое.

И словно в ответ на их вопросы ворота стали открываться. Показался мотоциклист. Весь в черном. Ну реально Дарт Вейдер на отдыхе в Подмосковье! Только плаща не хватает. И световой меч припрятал, чтобы с российской полицией проблем не было.

Судя по тому, как изменились лица тройки исполнителей, приехало что-то им родное и известное.

Вот любопытно, это постановка? Сергей с господином Томбасовым столь удачно подгадали? Или же случайность?

Мотоцикл перестает сыто урчать. Дарт Вейдер снимает шлем. И широко улыбается всем.

– Утро доброе, – рокочет его голос.

– Да вы шутите! – в интонациях Льва слышался гнев, слышалась ярость.

Вот что они с Сергеем могли настолько не поделить?

– Вы дурака проваляли год, – был ответ самого дипломатичного из людей – Томбасова Олега Викторовича. – Он отдохнул. А теперь – вперед. Работать.

– Я не буду…

– Отлично, – хищно улыбнулся господин бизнесмен, глаза которого язвительно заблистали. – Я вас больше не задерживаю. Какую внести сумму за неустойку и срыв концертов, вам сообщит мой адвокат. Самуил Абрамович свяжется с каждым из вас. Да, и сумму за аренду «Крокуса» со штрафами на троих раскидайте. Думаю, это не составит вам труда.

Певцы снова переглянулись. Пообщались.

– А какие еще предложения? – осторожно спросил Артур.

– Год вы работаете, как на заре туманной юности. Самоотверженно, словно герои капиталистического труда. Организовываете всем нам сверхприбыль, закрываете долги по вашему проекту. Сами. Зарабатываете деньги. Много. Все честно делим. И тогда – через год – будем договариваться. Уже без штрафных санкций. Захотите на волю – отпущу.

Снова – глаза в глаза. Руки как крылья… Сергей не с ними, стоит поодаль и смотрит. С жадностью.

– Мы согласны, – ответил Лев.

А я выдохнула с облегчением – услышав, какой тон выбрал Томбасов для беседы, я была уверена, что певцы откажутся.

Бывший солист сделал несколько шагов вперед.

– Здравствуй, Сергей, – холодно проронил Лев.

И в его зеленых глазах расстилается какая-то бесконечная тьма.

– Здравствуй, – с той же интонацией ответил Сергей.

– Привет, – Иван улыбнулся широко и счастливо.

На мгновение смутился, потом снова улыбнулся.

Артур выглядел скорее довольным, чем раздосадованным.

– Работаем, – скомандовал господин Томбасов. – Все вопросы – через Олесю Владимировну. Вадим, поехали.

Бизнесмен удалился, а мы остались, ошарашенно глядя вслед ему.

– А разговор на крыльце был, видимо, чтобы полы не пачкать, если не договоримся, – вздохнул Лев уже не яростно, а как-то обреченно.

– Пошли работать, чего тут стоять?

И Иван первым пошел к двери.

– Вы собираетесь работать, после того как… – попытался завестись Лев, но уже как-то без азарта.

– Томбасов, конечно, тот еще, но… – начал Артур.

– Мы реально пели позорно на последнем концерте. И в записи рекламной разошлись. Это просто не вокал, – Иван огорченно покачал головой.

– Пошли, – принял решение Лев. – Год так год. А там посмотрим.

Сергей, по-видимому, что-то хотел сказать, но… опять же промолчал.

Мы пересекли холл с лестницей, что вела на второй этаж в гостевые комнаты, повернули и оказались в эдаком концертном мини-зале. На небольшой сцене притаился черный красавец-рояль, вокруг были расставлены аппаратура и стойки с микрофонами.

Лев привычно сел за рояль, пальцы легко и ласково пробежались по клавишам. Повелительный кивок – и начались эти бесконечные нудные ми-ми-ми. Но… Я закрыла глаза и поняла, что это – красиво. И даже на уровне распевки – музыка.

– А что вы любите, Олеся Владимировна? – вдруг обратился ко мне Артур.

Кстати, выглядел он по-прежнему погано, но голос уже зазвучал.

– Я? – Я улыбнулась. – Бардов. Рок. Я много чего люблю.

– А что для вас спеть?

Ой, он обаяние включает, ты ж моя прелесть. Как говорит моя подруга: «Не люблю мужиков, которые глазки строят лучше, чем я!»

А этот… тенор… явно в этом деле профи. Вон как сверкает глазами, поганец.

– Так что?

Я задавила в себе грубость: «Вашу концертную программу чисто». Пожалуй, одной выволочки от Томбасова им на сегодня хватит.

Лев что-то наигрывал на рояле, Иван выдал Сергею распечатки с нотами, и они что-то увлеченно обсуждали. Безмолвно, тыкая пальцами в листы и переговариваясь взглядами.

– А нормальную партию можно? – Сергей пытался говорить тихо, но его было хорошо слышно. – Без вот этого «ла-ла» на одной ноте.

– Можно! – Иван, просияв, начал быстро писать по нотной бумаге, что-то напевая.

– Назовите песни, которые первые приходят вам в голову.

Настырный Артур никак не мог угомониться.

– «Аве Мария», «Марш юных нахимовцев», «Вместе весело шагать». И… «Крылатые качели».

– Вы пели в хоре! – радостно завопили все четверо разом.

– Вы меня раскрыли, – улыбнулась я. – По мнению моей мамы, хорошая девочка из хорошей семьи должна окончить музыкальную школу. Без этого никак.

– И вы?..

Лев поднял голову от рояля, не переставая наигрывать. Его лицо закрыто длинной гривой, но от вида длинных сильных пальцев, что нежно касаются клавиш, можно просто захлебнуться слюной. Хорош… Как хорош!

– А? – Я поняла, что у меня спрашивают. – Я? Нет. Я бросила.

– Почему?

– Бунт.

– И вам позволили? – с таким ужасом в голосе сказал Иван, словно ему безжалостно сообщили, что Бузову приняли на хоровое пение в консерваторию.

– Да, – с удивлением посмотрела я на него.

Нет, мы с мамой, конечно, не разговаривали какое-то время, она обижалась. И злилась. Но мое решение приняла.

Снова взгляды.

И я внезапно понимаю, кого они мне напоминают. Они как Клео, только в человеческом и мужском обличии. А с точки зрения эстетического наслаждения не только составят ей конкуренцию, но и выиграют в этой борьбе, прости, Клеопатра. – А вы можете спеть «Крылатые качели»? – улыбаюсь я им.

Ну хотят мужчины показать класс и поразить даму. Вот пусть показывают и поражают. Зачем я буду им мешать?

– Слушайте! – Иван смотрит на своих с детским восторгом. – Что ж мы про «Качели» забыли? И в концертную программу не поставили.

– А ты их в детстве не напелся?

А вот Артур эту песню не любит, вон как скривило. А ты думал? Мало того, что перечислю песни, так еще и назову ту, которую ты любишь или умеешь петь? Ага, сейчас. Зря, что ли, я ваши концертные программы отсматривала?

Кто кровожадный?! Я! Кому коварство второе имя? Мне!

Но ребята сдаваться не привыкли и вызовы, судя по тому, как зашевелились – любили.

Лев оторвался от наигрывания чего-то страдальческого, похоже, собственного сочинения. У Артура заблестели глаза, он словно очнулся. Иван и Сергей, правда, как что-то расписывали на нотных листах, так и продолжили.

– Только мне текст нужен, – не поднимая головы, быстро что-то набрасывая и одними губами напевая, проговорил Иван.

– Не, молодец какой, – возмутился Артур. – Он текста не помнит, можно подумать, мы всю ночь учили.

– Ты их все равно никогда не помнишь, – беззлобно поддел его Иван.

– Да ладно, сейчас все будет. – Лев уже колдовал у ноута в другом конце репетиционного зала.

Зашуршал принтер.

– Готово. Текст. Ноты.

– Ты тональность на две ступени вниз убери, – бросил Иван, взглянув на листы. – Мы взопреем там петь.

– Не по десять лет.

– Ой, где наши десять лет…

– Ага. По два часа утром, по два – вечером. Спевки, репетиции, фортепьяно, ансамбль. Жизнь за станком. Хор мальчиков-зайчиков, – проворчал Артур. – Гастроли, самолеты, гостиницы.

– Можно подумать, ты когда-то хотел по-другому, – тихо проговорил Сергей. – С того самого момента, как первый раз на сцену вышел. И почувствовал зал.

– Ладно. Хватит философии, – скомандовал Лев и обернулся к Ивану. – Ты партии накидай пока.

– Пять минут.

Отложил одни листы, принялся за другие. Сергей прикрыл глаза. И на лице у него расплывалось широкое, безграничное блаженство.

– Ванька у нас гений, – с внезапной искренней теплотой и гордостью проговорил Артур.

– Я думала, вы все тут…

– Как бы мы ни гордились и, порой, ни кичились своими вокальными данными и выучкой, но гений тут один.

– Перестань, ты меня отвлекаешь, – проворчал Иван.

Вот честно, я думала, что Лев возмутится. Но он лишь улыбнулся одними глазами, тепло и мягко. Не думала, что он так умеет. И согласно кивнул. Сел за рояль – и в зале поплыли звуки «Качелей».

Вот так просто. С листа. На две ступени ниже. Какая прелесть.

Лев вдруг поднял голову и внимательно посмотрел мне в глаза:

– Слушайте, а можно мы попросим вас выйти?

– Почему?

– Надо выставлять слушателям что-то готовое. И мы хотим…

– Конечно.

Я поднялась.

– Только можно слушателей у вас будет двое?

– В доме еще кто-то есть?

– Моя дочь. Вот она занимается музыкой серьезно.

– Это ж замечательно.

Я написала на нотном листе свой номер телефона, чтобы они позвонили, как будут готовы, и отправилась на второй этаж посмотреть, как там Машка.

Глава седьмая

Отдалась работе. Думала по любви.

Нет, оказалось, за деньги

(С) Безбрежный Интернет

– Мама-а-а-а-а! – подняла на меня глаза Машка. – Мама-а-а-а… Это-о-о-о-о… Это-о-о-о-о…

Она сидела с кошкой в обнимку на ступеньке лестницы и, похоже, слушала, не шевелясь. Мы с Клео вздохнули: ой, все, мы ее теряем.

– Мама, я хочу у них учиться!

– Попробуем, конечно, только знаешь, дочь, не всегда тот, кто умеет делать что-то сам хорошо, умеет учить. Это разные навыки.

– Я понимаю, но… Мам, какая постановка голоса. Я так тоже хочу.

– Их в интернате учили с семи лет, – вздохнула я. – И с детством, как я понимаю, у них большие проблемы.

– А ты бы меня сдала? – блеснула глазами дочь. – В интернат.

– А ты б захотела? – спросила я у нее и кивнула на дверь, откуда лились знакомые всем звуки.

Короткие жесткие команды в исполнении Льва. Слов пока не было, была музыка. То «ла-ла-ла», то «м-м-м-м», то «а-а-а-а».

– Вот бы их уговорить кусочки репетиций пописать. И на ютуб выложить. Да подписчиков будет миллион!

Дочь с жадностью прислушивалась.

– Да?

– Мам, да за эту кухню люди…

– Так, погоди. Кухня. Пошли, я тебя покормлю.

– Мы с Клео уже ели. Что мы – маленькие, что ли?

– Пошли все равно. Ребята не хотят, чтобы их репетиции черновые слышали.

– Пошли, – недовольно вздохнула дочь, но все-таки поднялась.

Минут через тридцать на кухню заглянул Артур. Клео тут же исчезла, словно накинула на себя специальную кошачью шапку-невидимку.

– Вот вы где.

– Здравствуйте, – широко улыбнулась ему Маша.

– Привет. Ты дочь Олеси Владимировны?

Машка смутилась.

– А у меня тоже дочь…

И в глазах плеснулась такая тоска, что нам с дочерью стало неловко, как будто мы подсмотрели что-то очень личное, совершенно не предназначенное для чужих.

– Мы готовы! – словно очнулся Артур. – Пойдемте слушать.

Машка вскочила, чуть не перевернув стул. Смутилась, жгуче покраснела.

– Ты хочешь учиться петь? – тихо спросил у нее Артур.

– Да!

– Если мама разрешит, я могу давать тебе уроки.

– И на фо́рте петь научите?

– Я постараюсь.

Хор мальчиков-зайчиков выстроился. Позади рояля с недовольным Львом – Сергей. Безмятежный, как на видео того года, когда он ушел. Ой, как нехорошо. На переднем плане, перед роялем, две стойки для теноров.

– Это Маша, – представил мою дочь Артур. – Она учится петь.

Вот я снова ошиблась. Честно говоря, я ждала от них снисходительных взглядов по типу «ой, девочка, куда ж ты лезешь». Но участники вокальной группы «Крещендо» посмотрели на нее спокойно и серьезно.

– Чем можем – поможем, – сказал Лев.

Визг Машки просто оглушил. Я посмотрела на нее с укоризной, парни рассмеялись.

– А какая у мамы песня любимая? – тут же спросил Артур.

– «Кружат ветра», – не задумываясь, выпалила Маша и тут же перевела взгляд на меня – не сболтнула ли она чего-то.

Я закатила глаза и недовольно посмотрела на Артура. У ребенка информацию обо мне выуживать… Нехорошо.

– Простите, – он изумительно покаянно потупил глаза.

Вот просто взять словарь Ожегова – тяжеленный, на хорошей бумаге, и как врезать!

– Нам очень интересно, кого принесло по нашу душу, – серьезно проговорил Лев. – Нам все-таки работать вместе.

– Давайте всю информацию вы будете узнавать у меня.

– Если вы будете выдавать ее, а не утаивать.

Какая у него, у этого самого Льва, улыбка. Особенно когда искренняя, как сейчас. С ума сойти.

– Я предлагаю вечером поужинать вместе. Заказать, кто что любит, и поиграть в интереснейшую игру.

– В «бутылочку»? – ляпнул Артур, посмотрел на Машку – и покраснел. – Что-то я дикий стал. Простите.

Машка фыркнула, типа, открыл Америку. Теперь на дочь посмотрела уже я. Потом – на квартет. Много чего пообещала взглядом. Как я поняла, язык взглядов и жестов они читали просто на ура.

– Так в чем суть игры? – уточнил Сергей.

– Мы задаем друг другу вопросы. Сначала – вы мне по одному. Потом все разом, например, Сергею. Потом Льву, Артуру и Ивану. Порядок установим. Если кто-то не хочет или не может отвечать на вопрос, то спрашивающий может задать другой.

Все четверо переглянулись. Кивнули. Меня вот просто завораживало, как они делали все это вместе. Как будто репетировали.

– А теперь песня, – улыбнулся Лев.

Четверка разошлась по своим микрофонам.

Машка подняла руку.

– Что? – спросил у нее Лев, уже успевший опустить руки на клавиатуру.

– Можно я записывать буду?

Ребенок вытащил телефон.

– Ну, во-первых, репетиции пишутся, мы потом материал отсматриваем и отслушиваем, что понаработали. А во-вторых… – Он взглядом посоветовался с остальными. – Можно, только без разрешения в сеть не выкладывать.

Ребенок закивал.

Раздались переливы нот. Я в наслаждении закрыла глаза.

– В юном месяце апреле в старом парке тает снег…

Вот как в нотах можно было передать полет, надежду, тревогу… И какую-то мольбу? Я не анализировала, кто какую партию из этих четверых вел, я не смотрела, кто как пел, кто дирижировал, как летали пальцы Льва над роялем, как держал основу Сергей, как звенели нежными колокольчиками Иван и Артур.

Я наслаждалась.

И когда стихли последние ноты, то тихо вытерла глаза и сказала:

– Спасибо.

Не знаю отчего, но смутились все четверо. По логике они должны были привыкнуть к подобному.

Дальше они работали, пели, расписывали партии, разучивали вокализы. И, кстати говоря, если бы я не знала, что Сергей не работал с ними год, ни за что не догадалась бы, что он уходил.

Отработали они, на мой взгляд, замечательно, мы с Машкой так и вовсе были в восторге. Потом послушали Машу – ей пришлось распеваться. По этим бесконечным ми-ми-ми то вверх, то вниз.

Ребенок старался, Артур руководил, Лев играл, Иван и Сергей снова шуршали нотными листами.

– Дышать ребенка научите, – посоветовал Иван. – Голос – рабочий, дыхание – никуда.

Время летело. Потом парни с аппетитом поели – каждого ждал упакованный паек. Суп, второе и салат. Все разложено по мисочкам и подписано.

– Вот приедет Инна Львовна – будет нам счастье, – поморщился Артур, с неприязнью глядя на еду.

– Вот с осени зарядим по гастролям – будешь это с наслаждением вспоминать, – отозвался Лев.

Сергей просто сосредоточенно ел, Иван, похоже, был не с нами.

И я как-то задумалась: хорошо это или плохо, что сейчас мы наблюдаем такую идиллию? Словно ничего не произошло. Не было бунта Сергея, не было работы с другим солистом, не было целого года порознь… Ни ультиматума хозяина балагана, ни меня как… кого? Помощницы? Контролера? Дрессировщика?

Они вот реально делали вид, что все как обычно и как надо? Или просто пели с той же цифры, на которой остановились, пока ни о чем не думая и ничего не анализируя?

И, самое главное, как мне себя вести, чтобы им помочь?

К концу обеда я так ничего и не надумала. Решила просто понаблюдать и посмотреть, что будет получаться. Так что, как и Иван, я толком не поняла, что ела.

Мы вернулись в репетиционный зал, я села, приготовилась слушать. Машка унеслась учиться дышать. Я расслабилась и приготовилась наслаждаться.

– Под запись прогоним старый альбом, посмотрим, что отберем на концерт, – скомандовал Лев.

Все кивнули. Микрофоны установили по одной линии, выстроились. Иван, потом Артур, Лев и на другом конце – Сергей.

Я вспомнила, что программа в тот год, когда Сергей ушел, была романсовая. И мысленно тяжко вздохнула. Вот романсы я любила. Но когда их громыхали великолепными голосами – совершенно нет. Посмотрим, что получится…

– Ехали на тройке с бубенцами… – начал Сергей.

И я снова вздохнула. Пожалуй, его голос мне нравился больше всех. Ничего личного, просто именно такой тембр, низкий, глубокий, богатый, я люблю. Но вот тут он стал показывать и красоту, и мощь, и силу, и переливы. И цыганщину.

И к тому же они грохотали, демонстрируя всю красоту голосов. Дело хорошее, но романсы.

Не люблю такое, вот правда. Не надо отчаяние громыхать. Его проживать надо по-другому.

– Если ты еще раз повернешься ко мне спиной, когда я пою, и начнешь смеяться – я развернусь и просто уйду, – тихо проговорил Сергей, внезапно прекратив петь.

Не знаю, как остальные, а я вздрогнула от неожиданности.

Пение оборвалось, сбилось и погасло. Музыка продолжала играть что-то сложно-симфоническое, но разом осиротевшее.

Ну надо же. Ждала-ждала, а взрыв пропустила. Сергей замер у микрофона, Лев стоял к нему спиной. Злой, напряженной спиной.

Иван торопливо щелкнул мышкой – вырубил минусовку. Артур потер глаза и щетинистый подбородок. Теноры переглянулись удивленно и встревоженно. Лев, к которому и была обращена данная тирада, только зло усмехнулся.

А Сергея прорвало.

– Меня позвала Зоя четырнадцать лет назад – проект надо было спасать, все было готово, только Вадик от вас отказался. Я согласился, хотя… и работа имелась, и проект собственный. Ладно, я не жалею. Много лет – и все просто замечательно. Но… Я ушел. Вчера меня позвал Олег. Потому что… проект снова надо спасать. И вот что я вам скажу – я могу это сделать. Но взамен я требую уважения. Потому что… невозможно по стольку часов работать, петь, жить бок о бок – и встречать такое откровенное хамство.

Он обвел всех бешеным взглядом – и замолчал! Ты ж моя умница! Высказался наконец! Выпустил ярость и обиду. Хорошо, потому что иначе нельзя. Просто задушит.

– Уважения, говоришь? – Лев медленно развернулся к нему. Взгляд совершенно бешеный, глаза просто черная пропасть, даже зелень исчезла. – Какого уважения ты хочешь, если решил развалить группу? И упорно, целый год над этим успешно работал? Если действовал только всем во вред?

– Что? Ты придурок конченый.

– Ты хотел уйти из группы, – упрямо повторил Лев.

И я поняла, что он свято в это верит.

– Ты совсем на голову не здоров? Да?! Я… Я – во вред?

– И Ваньку хотел с собой прихватить, чтоб он тебе партии расписывал. Правда же, с ним на бэк-вокале работать не просто комфортно, а вообще божественно.

– Ты совсем спятил? Я что – чемодан с ручкой, чтобы меня «прихватывали»? – возмутился блондин. – И, Лев, я тебе могу сказать, что ни одного подобного разговора со мной Сергей не заводил.

– Ты его покрываешь!

– Зачем?

– Я точно знаю, что он хотел сделать. И работать с ним после этого…

– Ну да, конечно! – зарычал Сергей. – Я и против десяти лет своей жизни пойду, и против вас всех, и против Томбасова, с которым мы друзья… И против памяти Зои. И Ваньку за собой потащу. И всех подставлю.

– Да ты о сольнике договаривался у нас за спинами!

– И что ж его не провел, а? У меня ж год на это был.

– Погодите, мужики! – Артур наигрывал на колене какую-то мелодию. – Жаль, что сразу не поговорили еще год назад. Но… Лев, вот я не в курсе совершенно. А у нас с Ванькой друг от друга секретов нет.

– Да ты весь прошлый год такой был, что ничего не видел вокруг из-за своего развода. Только страдал да бухал.

– А в морду? – тихо-тихо спросил Артур.

– Так правда же.

– Откуда инфа пошла-то? – Иван смотрел расстроенно.

– Да вы вообще вокруг себя ничего не видите!

– Один ты бдишь, – взорвался Сергей. – Сам хрень придумал, сам застрадал, сам группу развалил.

– Да пошел ты!

И Лев выскочил, громко хлопнув дверью.

Глава восьмая

Быть пессимисткой очень удобно.

Или я права. Или удивлена

Мудрейший Интернет

– Мама, а они помирятся?

Мы сидели втроем на террасе, рассматривая золотистый закат, ласкающий липы и дубы, что окружили особняк. Клео подумала – и забралась к Маше поближе, поближе к теплу. Уткнулась мордой в живот и тихонечко муркнула: «Не расстраивайся, не надо!»

После того как Лев выскочил, раздался рев мотора, завизжали колеса.

– Твою ж, – подвел итог репетиции Артур.

– Парни, я правда… – растерянно проговорил Сергей. – Вот правда, чем хотите, клянусь. Я не…

– Может, он подумал, что ты хочешь переметнуться к Туру в его проект с драконами? – предположил Артур. – Тебя же туда звали.

– Ну, спел я за всех драконов, – нахмурился Сергей. – Кстати, сначала предполагалось, что за них будет петь наша группа в полном составе. Я же договорился.

– А я партии расписывал, – вздохнул Иван, – но это же никому не помешало.

– Скажи еще, что ты там и бэк-вокал работал!

– Нет. Я хотел, и Павел Тур предлагал, но Сергей сказал, что не стоит.

– Я боялся Ваньку подставить. Не хотел, чтобы Лева на него окрысился.

– А вот мне сказать? – возмутился Артур.

– Да тебе не до того было, брат.

– Это точно. – Глаза Артура погасли, словно кто-то выключил лампочку.

На этом они и ушли. То ли ловить Льва и приводить его в чувство, то ли… Ох, чует мое сердце, придут они завтра больные и без голосов. На самом деле, алкоголь как семечки противопоказан для хорошего вокала. Хотя, может, нарушение всего и сразу пойдет им на пользу?

Будем надеяться.

Я задремала в кресле-качалке, как вдруг почувствовала, что меня укутывают в плед. Почувствовала тепло рук и бессознательно потянулась к ним, настолько уверенными и сильными они мне показались, а я была так растеряна всем, что происходило вокруг…

– Ма-а-а-а-а, – услышала я голос дочери – и проснулась.

– Добрый вечер, – хрипло, должно быть, со сна поприветствовала я господина Томбасова, наслаждаясь этими случайными прикосновениями.

– Добрый, – откликнулся он точно таким же хриплым голосом, замирая.

– МР-Р-Р-Р-Р? – поинтересовалась у меня царица Клеопатра, поднимаясь на коленях у дочери, выгибая спину и неторопливо выпуская когти сначала на одной лапке, потом на другой.

Хищницу нашу явно возмутило подобное беспардонное нарушение моего жизненного пространства.

Скорее всего, господин Томбасов, как и положено таким бруталам, был человеком беззаветной храбрости, но… увидев нашу кошку, да еще и не в духе, отскочил от меня с каким-то странным звуком. Хотя, может быть, не от меня (это было бы обидно), а от моей защитницы.

– Мр? – нежно спросила у меня победительница и королева.

«Порвем? Или пусть бежит?»

Я улыбнулась. Погладила мою защитницу.

– Ох ты ж. – Мужчина с опаской смотрел на кошку. – Я вот… еще девочке плед принес.

Мда, наша совершенная черно-розовая Клео, нежная и плюшевая снаружи, сталь и огонь внутри, производит на неподготовленного человека… странное впечатление. Это недовольное выражение лица, ушки-военные локаторы, горящие огнем янтарные раскосые глаза. Мы не обижаемся, а Клео с поистине царским достоинством принимает всю убогость человеческого сознания. Только еще больше морщит мордочку и тяжело вздыхает.

– Она хоть не ядовитая? – проворчал бизнесмен, издалека протянув плед Машке. Дочь забрала и закуталась. – Не летает? – продолжил господин Томбасов, рискуя жизнью и явно не понимая, что от жестокой расправы его отделяет только аристократическое воспитание Клеопатры и ее философское отношение к жизни.

Мы обреченно вздохнули все втроем. Мужчина совершенно не осознал, с каким совершенством его свела судьба. Что поделать. Мы не опустим голову перед разочарованиями. Примем все как есть. С гордостью.

– Олеся Владимировна, вы ужинали? – спросил Томбасов.

– Да. А вы?

– И я не голоден. Мы можем поговорить?

– Конечно, – поднялась я.

Ненормированный рабочий день. Я тебя люблю. Наверное.

– Спасибо.

Мы дошли до гостиной, в которой они были вчера с Сергеем, расселись в кресла. Я посмотрела на камин с сожалением. Как было бы прекрасно, если бы можно было его разжечь. Но летом, тем более таким жарким, как сейчас…

– О чем вы задумались? – спросил господин Томбасов, слишком пристально изучая мое лицо.

Я улыбнулась ему, не отводя взгляд. В глазах мужчины заплясали огоньки, словно отблески зажженного камина. Так. Олеся Владимировна-а-а-а. Уймись, не позорься. Куда тебя несет? Уверенный в себе мужчина с четкой аурой успеха и властности. С сильными теплыми руками… Эх.

– Я хотел бы выразить вам огромную благодарность, – тихо сказал Олег Викторович.

Я кивнула. А что – мне не жалко, пусть выражает. Доброе слово и Клео приятно.

– Я посмотрел запись репетиции. Надо разбираться, действительно, откуда у Льва взялась информация подобного толка.

– Диверсия?

Бизнесмен посмотрел на меня с насмешкой:

– Ну, это не госконтракт, чтобы задумывать такую сложную многоходовку. С дезинформацией и диверсиями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.